Лоуренс Блок

Шпион в тигровой шкуре

Глава первая

Наш самолет вылетел из аэропорта имени Кеннеди в 8:25 вечером невероятно паскудного вторника крайне пакостного августа. В течение последних двух недель люди, которые по долгу службы должны хоть что-то кумекать в погодных делах, упорно прогнозировали ливневые дожди с последующим спадом жары. Но ливень все откладывался и откладывался, а жара стояла несусветная, так что впору было заподозрить работников городского бюро погоды в командной игре на метеорологической рулетке, где сколько ни удваивай ставки на «Дождь» и «Прохладно», выигрыш все равно выпадает на «Жару» и «Ясно». Если бы так продолжалось еще дня три, эти бедолаги рисковали продуть все свои фишки. Потому-то мы и решили дунуть из Нью-Йорка.

То есть не в буквальном смысле дунуть. Улететь. Правда, после того, как мы расположились в огромном «Боинге-727», пристегнулись ремнями безопасности и выслушали иллюстрированную живыми картинами проповедь о правилах пользования спасательными жилетами и кислородными масками, оказалось, что наш самолет вовсе и не собирается лететь из Нью-Йорка в Монреаль. Скорее создавалось впечатление, что мы туда поедем.

Мы колесили по рулежной дорожке взад-вперед, наматывая милю за милей, а наш лайнер и не думал отрываться от земли. Минна сжала мое запястье. Я взглянул на нее: она обиженно надула губки.

— Ты обещал, что мы полетим, — с упреком заявила девочка.

— Обязательно полетим. Потерпи.

— Это и вправду самолет?

— Конечно!

— Что-то не похоже!

Минна летала только один раз в жизни — на русском экспериментальном истребителе-бомбардировщике, который мы угнали с ракетной базы в Эстонии. В тот раз мы взлетели вертикально, и я прекрасно понимал, что наш променад по взлетной полосе Минна воспринимает как форменное надувательство. Но я уверял ее, что наш 727-ой — самый настоящий самолет и что очень скоро он будет вести себя как и подобает летательному аппарату. Вряд ли она мне поверила.

Поездив по летному полю еще минут пятнадцать, командир корабля виноватым голосом обратился по бортовому радио к пассажирам. Я уж решил: ну, сейчас он нам сообщит, что на борту обнаружена бомба или что Монреаль не принимает до конца лета. Но он довольно флегматично, как мне показалось, известил пассажиров, что перед нами дожидаются разрешения на вылет еще шесть бортов и скоро нам дадут отмашку, а напоследок поблагодарил всех за терпение.

Минна произнесла по-литовски нечто совершенно невозможное в детских устах.

— Следи за языком! — одернул я ее.

— Но меня же никто тут не понимает, Ивен!

— В том-то и дело! — Я похлопал ее по ладошке. — Пока мы не въехали в Канаду, говори только по-английски. Не забудь: ты американская гражданка, родилась в Нью-Йорке, тебя зовут Минна Таннер. И говоришь ты только на английском языке.

— Ладно. А летчик…

— На приличном английском языке!

— …здоровский!

Она вовсе не американская гражданка, и родилась не в Нью-Йорке, и зовут ее не Минна Таннер. И я даже толком не знаю, сколькими языками владеет эта девочка. Минна свободно изъясняется на литовском, латышском, английском и пуэрториканском варианте испанского. А еще она нахваталась массу слов и выражений на десятках других языков — из книг и пластинок, а также от случайных гостей квартиры, где я обитаю, а она царствует. Минна — единственный живой потомок Миндаугаса, или Миндовга, который в свою очередь семь столетий тому назад был первым и последним королем независимой Литвы.

Когда мы познакомились, эта девочка жила в унылой подвальной комнатушке в Литовской Советской Социалистической Республике, под присмотром двух полоумных тетушек, упрямо дожидавшихся дня, когда Минну провозгласят королевой Литвы. Я увез ее оттуда, и теперь она корчит из себя королеву в моей отнюдь не унылой манхеттенской квартире на Западной 107-й улице. Иногда я угрожаю отослать ее в школу или отдать на воспитание милой паре бездетных пенсионеров, с которыми она будет жить в миленьком домике в миленьком пригородном поселке. Конечно, мы оба понимаем, что до этого никогда не дойдет: ведь нам с ней так весело! А с тех пор, как бабушка Китти Базерян научила Минну варить кофе по-армянски, эта литовская девчушка стала неотъемлемым частью моей повседневной жизни.

— И сколько мы будем торчать в этом самолете, Ивен?

— Полет длится час. Если мы, конечно, когда-нибудь взлетим.

— И тогда мы окажемся в Монреале?

— Да. А наш багаж в Буэнос-Айресе.

— Почему в Буэнос-Айресе?

— Потому что я не доверяю авиакомпаниям. Шутка. Когда самолет приземлится, мы окажемся в Монреале. Точно.

— А мы сможем вечером сходить на «Экспо»[2]?

— Будет уже очень поздно.

— Я не устала, Ивен.

— Когда мы доберемся до отеля, ты наверняка устанешь.

— Не устану. Я вообще почти никогда не устаю, Ивен. Как и тебе, мне нужно спать только самую чуточку. Или вообще не спать.

Я бросил на нее сердитый взгляд. Минна в среднем спит по десять часов в сутки, что вообще-то является нормой для здорового ребенка ее возраста. Я же не сплю вообще: я навсегда утратил способность ко сну после того, как осколок северокорейского снаряда произвел случайную трепанацию моего черепа и удалил маленькую штуковину, называемую сонным центром. С того самого злосчастного дня я и не сплю. Моя пенсия по инвалидности составляет сто двенадцать долларов в месяц, из которой мне не приходится тратить ни цента на новую пижаму.

— Если бы сегодня вечером мы сходили на «Экспо», — осторожно начала Минна, — я бы завтра поспала побольше. Мне бы не хотелось, чтобы ты из-за меня откладывал посещение выставки. Я могу сегодня лечь попозже, зато завтра поспать подольше.

— Очень разумное и великодушное решение.

— Ну что ты!

— В прошлую субботу, помнится, ты проявила такой же альтруизм, когда вызвалась сопровождать Соню в детский зоосад.

— Она мечтала сходить в детский зоосад, Ивен! Ведь взрослых туда не пускают без сопровождения детей! Мне просто захотелось сделать ей приятное…

Минна ломала комедию с детским зоосадом со всеми женщинами, которые временно поселялись у меня в квартире.

— Ну если хочешь, мы могли бы сходить на «Экспо» сегодня вечером.

— Просто я не хочу быть тебе в тягость! Ой, кажется, это и вправду самолет!

И ведь верно. Наконец нам дали добро на взлет, гигантская алюминиевая сигара с ревом понеслась по взлетной полосе и прыгнула в небо. Я откинулся на спинку кресла, а Минна прижалась личиком к иллюминатору, наблюдая, как стремительно падает вниз земля.

Оказавшись в родной стихии, лайнер продемонстрировал свои лучшие качества. Я заказал виски, а Минна — стакан молока. Когда мы отставили пустые стаканы на откидной столик, в динамиках снова раздался голос командира корабля. Он напомнил о необходимости пристегнуть ремни безопасности и сообщил, что мы готовимся совершить посадку в монреальском аэропорту Дюваль. А мы и не отстегивались — так что его напоминание нас не касалось. Посадку он произвел бережно. Самолет вырулил на стоянку, и мы покинули салон.

Устремившись за толпой пассажиров в здание аэровокзала, мы встали в очередь за багажом. На движущуюся по кругу резиновую ленту посыпались сумки и чемоданы. Я проморгал наш чемодан, когда он проехал мимо в первый раз, и дождался, когда он вынырнет из багажного отделения во второй раз. Потом мы встали в другую очередь, к столику, за которым стоял сотрудник аэропорта и, обращаясь к пассажирам нью-йоркского рейса с сильным французским акцентом, направлял канадцев налево, а американцев направо. Мы, понятное дело, отправились направо. Там нас ждали еще три очереди, и я выбрал самый короткий хвост.

Наши паспорта лежали у меня во внутреннем кармане пиджака. Чтобы въехать в Канаду из Штатов или вернуться из Канады обратно в Штаты, паспорт не требуется, но когда я покупал билеты, клерк посоветовал мне на всякий случай прихватить документы, подтверждающие наше гражданство. Да и я сам не люблю путешествовать без паспорта.

Мой паспорт был искусной подделкой, но эта синяя книжица уже столько раз проходила паспортный контроль на границах разных стран, что я уже больше не беспокоился. Некоторое время назад, после того как чешские власти конфисковали мой настоящий паспорт, этот фальшак изготовил для меня в Афинах милый старичок-армянин. В нем имелись все необходимые записи, в том числе и номер настоящего паспорта, так что проблем с ним у меня не возникало. Паспорт же Минны был самым что ни на есть натуральным изделием. Чтобы получить его, нам нужно было только запастись выданным в Нью-Йорке свидетельством о рождении, каковое мне и сварганил в моем присутствии один хорватский националист на Норфолк-стрит — причем совершенно бесплатно. Дело в том, что как-то я оказал парню одну неоценимую услугу.

— Твое имя Минна Таннер. Ты родилась в Нью-Йорке, — напомнил я.

— Да знаю, знаю!

— Я твой папа.

— Знаю!

Очередь продвигалась, и скоро мы оказались у цели. У таможенного инспектора были волнистые черные волосы и тонкий нос. Он улыбнулся и спросил наши имена.

— Ивен Майкл Таннер, — сказал я.

— Минна Таннер, — представилась наследница литовского престола.

— Вы граждане Соединенных Штатов?

— Да.

— Да.

— Вы родились…

— Да! — бодро заявила Минна.

Я невольно вздрогнул, а таможенник с улыбкой уточнил:

— Где вы родились?

— В Нью-Йорке.

— В Нью-Йорке.

— Так, — кивнул таможенник. — Цель вашего приезда в Монреаль, мистер…

— Таннер. Посмотреть выставку.

— Посмотреть выставку. Как долго вы предполагаете тут пробыть?

— Около недели.

— Около недели. Так… — Он хотел еще что-то добавить, а потом осекся, на мгновение нахмурился и уставился на меня с таким видом, точно впервые увидел. — Ивен Таннер. Ивен Таннер. Простите, мистер Таннер, у вас есть какое-нибудь удостоверение личности?

Тон его посуровел, и французский акцент стал более явным. Я отдал ему оба наших паспорта. Он полистал их, внимательно рассмотрел мою фотографию и фотографию Минны, снова полистал, беззвучно присвистнул и встал из-за стола.

— Извините, я на минутку, — с этими словами таможенник исчез.

Минна бросила на меня удивленный взгляд.

— Что-то не так?

— Похоже на то.

— А что?

— Не знаю.

— Ему не понравились наши паспорта?

— Понятия не имею!

— Ты же говорил, что въехать в Канаду — пара пустяков! Что это совсем не похоже на то, когда едешь из одной страны в другую.

— Говорил.

— Тогда я ничего не понимаю.

— И я не понимаю.

— Куда ушел этот дядька?

Я пожал плечами. Возможно, они получили ориентировку на какого-то беглого преступника с похожей фамилией. Может быть, какой-то шутник по имени Айвен Маннер стырил триста тысяч долларов из Крексфекспекского национального банка. Мне в голову не приходило никакого объяснения, что бы могло возбудить подозрения у этого канадца.

Наконец таможенник вернулся, но не один, а в компании пожилого господина с проседью на висках и небольшими усиками.

— Пройдемте со мной, пожалуйста, — сказал пожилой.

— Пройдите с ним, пожалуйста, — эхом отозвался молодой.

Мы повиновались. Пожилой повел нас по длинному коридору и скоро мы оказались в небольшой комнатушке с вооруженным охранником перед дверью. Минна вцепилась мне в руку и, похоже, проглотила язык от страха.

В комнатушке обнаружился единственный стул — грубое изделие из кое-как обструганного дерева — перед массивным письменным столом. Господин с проседью опустился на стул, а мы остались стоять перед столом, глядя на него сверху вниз. Он разложил перед собой наши паспорта и кипу каких-то бумаг, которыми сразу зашуршал.

— Я что-то не понимаю, — подал я голос. — В чем дело?

— Ивен Таннер, — произнес он с расстановкой.

— Да.

— Ивен Майкл Таннер из Нью-Йорка.

— Да. Я не…

Он прищурился.

— Может быть, вы соблаговолите мне объяснить, мистер Таннер, почему вы так настойчиво добиваетесь отделения провинции Квебек от Канады?

— Ах это…

— Именно! — Он потряс в воздухе пачкой бумаг. — Вы не канадец. Вы не француз. Вы никогда не жили в Квебеке. У вас тут нет родственников. И тем не менее вы, насколько я понимаю, являетесь членом самой радикальной сепаратистской организации в нашей стране — Национального движения Квебека. Почему, позвольте спросить?

— Потому что различия в языке и культуре обуславливают различия в национальной принадлежности, — услыхал я свой голос. — Потому что Квебек всегда был французским и останется французским, даже невзирая на победу «Торонто мейпл лифз» над «Монреаль канадиенс». Потому что два века британского колониального владычества на могут изменить тот непреложный факт, что французская Канада и британская Канада не имеют ничего общего. Потому что дом, разъединенный изнутри, не устоит[3]. Потому что…

— Прошу вас, мистер Таннер! — Он сжал пальцами свои седые виски. — Прошу вас!

Я не собирался держать эту речь. У меня и в мыслях не было ничего подобного. Просто как-то само собой вырвалось…

— Я не требую, мистер Таннер, чтобы вы излагали мне свою политическую философию. В наши дни любой желающий может ознакомиться с этой экстремистской чепухой. Любой желающий может прочитать километры подобной чуши в сепаратистских газетенках. Слыхал я все эти доводы и давно убедился, что все это по большей части полная ерунда. Я поражаюсь, как можно кормить этой лживой жвачкой настоящих франкоканадцев, хотя нельзя пройти мимо того факта, что какой-то микроскопической части франкоканадского населения эта жвачка и впрямь по вкусу. Но в любом обществе есть свои городские сумасшедшие. — Он покачал головой, всем своим видом сокрушаясь по поводу существования этих городских сумасшедших. — Но вы-то не канадец и не француз. Повторяю: вам-то что за дело? Почему вы лезете в движение, с которым вам не по пути?

— Я сочувствую их идеалам.

— Идеалам, которые к вам не имеют никакого отношения?

Спорить с ним было бессмысленно. Ты или причисляешь себя к скудной армии политических маргиналов, или считаешь их всех городскими сумасшедшими, ты или сочувствуешь борьбе за безнадежное дело, или сокрушаешься по поводу его безнадежности. Третьего не дано. Можно было бы поведать этому тупоголовому чиновнику, что еще я состою в Лиге за восстановление Киликийской Армении, в Панэллинском обществе дружбы, в Ирландском республиканском братстве, в Македонской революционной организации, и в Обществе плоскоземцев — я бы мог много чего ему порассказать о себе, но какой смысл усугублять его скорбь? Вот это уж точно дело безнадежное, а мне в жизни безнадежных дел и так хватало.

— Зачем вы приехали в Монреаль, мистер Таннер?

— Осмотреть «Экспо».

— Вы же не думаете, что я вам поверю!

— Пожалуй, что нет.

— Не соблаговолите ли сказать мне правду?

— Уже сказал. Но вы правы: я не думаю, что вы мне поверите.

Он свирепо отъехал на стуле назад и, вскочив на ноги, прошелся к дальней стене комнатушки, сцепив руки за спиной. Я поглядел на Минну. Вид у нее был далеко не радостный.

— Мистер Таннер!

— Да?

— Вы планируете организовать в Монреале уличные беспорядки? Новые террористические акции?

— Я планирую осмотреть всемирную выставку. И более ничего.

— Мы удостоены великой чести: как вам должно быть известно, ее величество английская королева собирается нанести визит в нашу страну. Скажите, ваша поездка имеет какое-то отношение к этому событию?

— Я даже не знаком с упомянутой дамой!

Его пальцы собрались в кулаки. Он зажмурился и словно одеревенел на мгновение. В это самое мгновение у меня затеплилась надежда, что его сейчас хватит удар. Но он быстро успокоился и вернулся к своему стулу.

— Я не намерен терять с вами время, — заявил он. — Это ваше НДК — просто сборище шутов, они абсолютно безвредны. Эти горлопаны не заслуживают нашего внимания. С вашей стороны было глупо пытаться проникнуть в Канаду — и гадко, что вы, выполняя свою миссию, взяли с собой ребенка. Разумеется, вы можете вернуться в Соединенные Штаты первым же рейсом. В этой стране вы — persona non grata. Был бы вам весьма признателен, если бы вы озаботились американскими проблемами, а канадские проблемы оставили канадцам. — Он сверился с одним из документов. — Ближайший рейс в Штаты через час двадцать минут. Вы с дочкой можете улететь этим рейсом. Больше вы никогда не сможете въехать в Канаду. Вам ясно?

— Значит, мы не сможем сходить на «Экспо», Ивен? — жалобно протянула Минна.

— Так решил этот джентльмен.

Джентльмен перегнулся через стол и улыбнулся Минне. Имея дело с детишками, самые отъявленные мерзавцы всегда стараются казаться добренькими дядями.

— Я бы с радостью сам сводил тебя на выставку, но твоему папе нельзя находиться в нашей стране.

— А твоя мама, — произнесла Минна по-армянски, — вшивая шлюха, которая путается с самыми погаными ублюдками в самых грязных подворотнях!

Он бросил на меня удивленный взгляд.

— Это что еще за язык?

— Французский!

Нас продержали в этой комнатушке до того момента, как началась посадка на наш рейс, а когда Минне захотелось в туалет, ее отвела туда тетка в полицейской форме. Нас под охраной завели в самолет и только здесь мне вернули наши паспорта. На этот раз самолет недолго ждал своей очереди на взлетной полосе. Обратный полет в Нью-Йорк был таким же приятно скучным, как и полет в Монреаль. Я выпил два стакана виски, а Минна — свою порцию молока, после чего мы приземлились в аэропорту имени Кеннеди. Был почти час ночи. Минна спала на ходу, а я был готов заложить бомбу под здание канадского посольства.

Мне довелось нелегально въезжать почти во все страны мира. Я пересекал государственные границы пешком, в кибитках, в багажниках, в общем, всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Я тайно въезжал в балканские страны и в республики Советского Союза. Я пересек демилитаризованную зону между Северным и Южным Вьетнамом в кабине советского танка.

И не смог въехать в Канаду.

Глава вторая

Канада…

Да, честно сказать, не больно-то хотелось туда ехать. Ничего против Канады я не имею, я несколько раз был в Монреале и мне там понравилось, но в мире полно городов, куда более симпатичных. Всемирная выставка «Экспо-1967» планировалась стать грандиозным событием для Канады, я рад, что она открылась, но моя радость по поводу того, что солнышко висит в небе, вовсе не подвигает меня мечтать о путешествии в космос. Я был на последней Всемирной выставке в Нью-Йорке. Весь день я провел в длиннющих очередях и вернулся домой с твердым ощущением, что любая страна мира может устраивать какие угодно выставки, но только мне на них делать нечего!

Минна заводила разговор про монреальскую «Экспо» примерно в том самом тоне, в котором она обычно обсуждала походы в детский зоосад в Центральном парке. Я убедил ее, что мы не поедем, и она сдалась. Начало лета было многообещающим. В моей квартире поселилась украинская девушка Соня. Как обычно, шесть дней в неделю мне приходилось пропускать через себя нескончаемый поток корреспонденции. Мне предстояло прочитать ворох книг, рекламных брошюр и журналов, усовершенствовать свои познания в языке банту с помощью учебного курса в пластинках, принять участие в работе разнообразных конференций и дискуссионных клубов, а также, исключительно в меркантильных интересах, написать очередную диссертацию. На улице стояла чудовищная жара, но у меня в квартире есть кондиционер, а прогноз погоды каждое утро обещал отступление жары.

А потом все полетело к черту.

Сначала полетел кондиционер. Жара, как я уже упоминал, день от дня крепчала, а метеожулики продолжали беззастенчиво лгать, и мой кондиционер просто-напросто не выдержал. Он уснул вечным сном. Только дня через два пришел мастер взглянуть на сдохший прибор, взял с меня десятку за вызов на дом и через десять минут объявил, что аппарат ремонту не подлежит.

Кондиционер оказался устаревшей конструкции, что было еще полбеды. Полной катастрофой было то, что этому ископаемому оказалось невозможно найти замену. Пик августовской жары — не самое подходящее время для приобретения кондиционера. Самое подходящее время для этого, как я догадываюсь, февраль, когда ни у кого не возникает даже мысли о подобной покупке. Я обзвонил все магазины города и натер на кончиках пальцев мозоли, листая нью-йоркские «желтые страницы». Самое лучшее предложение, которое я получил, — доставка искомого электробытового прибора в трехнедельный срок.

После того, как сдох кондиционер, Соня съехала, хотя я не уверен, что между его смертью и ее отъездом существовала определенная причинно-следственная связь. Когда столбик уличного термометра подскакивал с тридцати семи до тридцати девяти, физические преимущества ее присутствия все равно мало ощущались, хотя мне очень жаль, что наши отношения прервались весьма нелепым образом. Она бросила в яичницу слишком много укропа, я высказался на сей счет не слишком дипломатично, и дело кончилось криком. В иных, нормальных обстоятельствах мы бы просто расцеловались и помирились в койке, но при такой жаре подобный исход был просто невозможен. Легче оказалось продолжить ссору. Она швырнула яичницу в меня, потом подбежала к холодильнику, вынула оттуда оставшиеся яйца и начала метать их во что ни попадя. Одно яйцо попало в проигрыватель, что обнаружилось только на следующий день: пока я прослушивал пластинку аудиокурса бантусского языка, яйцо там испеклось.

Но и вне квартиры дела обстояли не лучше. Город медленно, но верно превращался в ад кромешный. В Бруклине, в микрорайоне Бедфорд-Стайвезант, вспыхнули уличные беспорядки, продолжавшиеся три дня. Какой-то брокер спятил от жары и поверг Уолл-Стрит в шок, затеяв стрельбу из пневматического пистолета. Полицейские избили каких-то хиппи в парке у Томкинс-сквер. Таксисты грозили забастовкой. Социальные работники грозили забастовкой. Мусорщики тоже грозили забастовкой.

Я литрами поглощал холодный чай и пытался сосредоточиться на докторской диссертации о последствиях Тильзитского мирного договора для внешней политики стран Центральной Европы. Меня крайне заинтересовала эта тема, и я не без удовольствия штудировал исторические источники. Когда я на семьдесят пять процентов был уже готов к написанию текста, мне позвонил Роджер Кэрмоди и сказал, что диссертация ему ни к чему, потому что он провалился на устных экзаменах и решил плюнуть на все и пойти в армию.

Я предварительно оценил эту диссертацию в 1750 долларов, что по-моему вполне приемлемо для такой серьезной работы. Половину этой суммы я получил с него в счет задатка, и теперь, когда моя работа пошла насмарку, можно было удержать эти деньги в качестве неустойки, но Роджер Кэрмоди — классный мужик, и из-за всей этой затеи с написанием для него диссертации за деньги я чувствовал себя последним дураком. Поэтому я просто вернул ему задаток, после чего почувствовал себя еще большим дураком. Когда-нибудь надо будет все же закончить эту чертову диссертацию, найти для нее покупателя и получить-таки свою упущенную выгоду. Между тем остаток на моем банковском счете оставлял желать лучшего.

Уж коли не везет, так не везет: как говорится, беда не приходит одна. Выяснилось, что в Македонии девушка по имени Анналия, мать моего сына Тодора, ожидает нового ребенка. Но больше никаких подробностей я не смог узнать. Мои европейские друзья, которые поддерживают тесные связи с македонцами, тоже ничего не сумели выяснить. А тут еще другие мои друзья уехали в Африку оказать помощь сепаратистскому движению в одной из недавно обретших независимость стран и бесследно исчезли. Никто из наших общих знакомых понятия не имел, что с ними стряслось, и поскольку в последний раз их видели на территории, населенной племенами каннибалов, вполне вероятно, что их там попросту съели.

А потом я получил от моего идиота-домовладельца уведомление о выселении.

Разумеется, грозное письмо пришло ко мне по ошибке. Мой домовладелец нанял новую секретаршу, и либо она была патологически глупа, либо он был патологически неспособен обучить ее стандартным бюрократическим процедурам, потому что она разослала уведомления о выселении всем жителям полудюжины доходных домов, находящихся в его собственности. В моем случае, все кончилось телефонным звонком с извинениями, но с прочими своими квартиросъемщиками ему не так повезло. Они и впрямь задолжали ему квартплату и давно уже привыкли к подобным уведомлениям, поэтому на сей раз они попросту съехали. Раз — и все как по команде сгинули, так что этот старый болван остался на бобах: мало того что треть его квартир опустели, так он еще и навсегда лишился возможности получить долги по квартплате.

Наверное, он уволил ту девчонку. Наверное, она пришла домой и наорала на мать или швырнула туфлей в своего котенка. Наверное, котенок в испуге сбежал на улицу и оцарапал какого-нибудь прохожего. Вот такое стояло в тот год лето в Нью-Йорке, и каждый последующий день был хуже предыдущего.

Наконец я понял, что жара и не думает спадать. Я перестал слушать прогнозы погоды и прислушался к своему внутреннему голосу, который мне сказал: жара будет продолжаться до тех пор, пока ты не купишь новый кондиционер. Уж в чем — в чем, а в этом можно было не сомневаться. Все летело к чертям. Цивилизация рушилась. Я сидел запершись у себя в квартире, читал книгу пророка Иеремии и ожидал конца света.

Ну и, само собой, получил послание от Шефа.

Пора мне рассказать вам про Шефа. Я не слишком много о нем знаю, но ведь никто не знает и больше. Он возглавляет одно из суперсекретных правительственных агентств. Я не знаю его официального названия, как, между прочим, не знаю настоящего имени Шефа. Насколько я могу судить, его контора занимается операциями, в которых задействованы агенты-одиночки, действующие сугубо по личной инициативе и под глубоким прикрытием. Если Центральное разведывательное управление, к примеру, использует разветвленные агентурные сети, то люди Шефа даже не знакомы друг с другом. Они не составляют официальных рапортов, им даже запрещено вступать в контакт с центром, так что они в основном планируют и осуществляют свои операции самостоятельно.

Шеф считает, что я один из его агентов.

Может быть, так оно и есть. Трудно сказать. Однажды он вырвал меня из застенков ЦРУ в мрачных подземельях Вашингтона и с тех пор он время от времени вызывает меня и дает новые задания. Лучше бы он этого не делал! Но Шеф твердо убежден, что я один из его лучших оперативников, и мне до сих пор не удавалось его в этом разубедить. Кроме того должен добавить еще кое о чем в этой связи. То есть чтобы вы поняли, что моя жизнь не сахар. Я нахожусь под практически постоянным наблюдением ЦРУ, которое уверено, что я чей-то — неважно чей — секретный агент, и ФБР, которое уверено, что я — особо опасный подрывной элемент, подпадающий под шесть категорий неблагонадежности. Знаете, когда твой телефон круглосуточно прослушивают, а твои письма регулярно читают, единственным успокоением остается мысль, что хотя бы одно государственное учреждение считает (справедливо или ошибочно, это другой вопрос) тебя своим.

Сообщение от Шефа я получил с утренней почтой в четверг накануне нашего с Минной неудачного полета в Монреаль. По-видимому, он счел, что раз фэбээровские цензоры читают мою корреспонденцию, то избежать их недреманного ока может письмо, опущенное непосредственно в мой почтовый ящик. Во всяком случае, принеся домой ворох писем, я обнаружил среди них конверт со своим именем и фамилией, но без марки и без обратного адреса… В конверт была вложена фирменный коробок спичек в виде картонной книжечки из какого-то бара «Гекторз-лаундж» в Хелене, штат Монтана. Я открыл клапан и заглянул внутрь, надеясь найти там какую-то записку. Не нашел.

Но я понял, что это весточка от Шефа. Ни один член многочисленных экстремистских движений, в которых я состою, никогда бы не додумался до чего-нибудь столь же хитроумного. Я вертел картонку со спичками в руках. Ведь это же послание мне — но что оно гласит? Картонка не давала ответа.

Я вышел из дома и по дикой жаре поплелся к аптечному универсаму на Бродвее. Войдя в телефонную будку, я набрал код Хелены в штате Монтана — 406, если вам интересно. Потом набрал семь цифр телефона «Гекторз лаундж». На другом конце провода послышались гудки, потом к линии подключилась телефонистка, поинтересовалась, какой номер я набираю, и сообщила, что в Хелене, штата Монтана, не существует ни такого телефонного номера, ни бара «Гекторз лаундж».

Я выпил кока-колы у прилавка. Если кому-то взбредет в голову причинить мне зло, подумал я, достаточно просто озадачить меня до смерти. Достаточно просто оставлять мне в почтовом ящике загадочные, абсолютно бессмысленные послания, и я с ног собьюсь, названивая по несуществующим телефонным номерам или иным образом выставляя себя полным идиотом. А может быть, подумал я, надо опустить картонные спички в воду? Я попросил у бармена стакан воды, бросил туда картонку со спичками и стал ждать, старательно избегая его изумленного взгляда. Произошло то, что и должно было произойти: картон размок, и красноватая сера сошла с кончиков спичек.

Я вернулся в телефонную будку, набрал код Вашингтона 202 и затем семь цифр. Я позвонил в министерство здравоохранения и образования, попал на какого-то чиновника, которому не смог объяснить, что мне нужно, а я и сам не знал, что, и отнял у него, да и у себя кучу времени, пока наконец не выяснил, что он никогда не слыхал о «Гекторз лаундж»…

Тогда я стал листать телефонную книгу и быстро наткнулся на бар «Гекторз лаундж», расположенный на Манхеттене, на Шестой авеню в районе Сороковых улиц. Вот только его номер не совпадал с тем, который фигурировал на спичечной картонке. Я семь раз крутанул диск, но мне никто не ответил.

Тогда я набрал номер из спичечной картонки, но без междугородного кода. Оказалось, в том и состояла задумка Шефа. Может быть, мне сразу так и следовало поступить, не знаю. Может быть, так бы поступил любой другой на моем месте. Может быть, для того и надо было все так усложнить, чтобы любой дурак смог найти способ облапошить конкурирующую контору.

Итак, я набрал номер, и на первом же звонке трубку сняла женщина.

— Да?

Я спросил, правильно ли набрал номер «Гекторз лаундж».

— Правильно, — ответила она.

— Могу я поговорить с Гектором?

— А кто его спрашивает?

— Хелена, — сказал я.

Она продиктовала мне адрес — квартира на втором этаже в заброшенном фабричном корпусе на Ганзвурт-стрит, в трущобах Вест-Виллидж. Я доехал на метро до Шеридан-сквер и долго там проплутал, пока не нашел искомое здание. В помещении на втором этаже стоял тяжелый запах сырой кожи, повсюду валялись тюки со шкурами. Стояла адская жарища. Древний вентилятор на стальной треноге с тарахтением гнал мне в лицо душный воздух.

Все мои прежние встречи с Шефом проходили в комфортабельных номерах шикарных отелей. А сегодня, именно в такой вот день, он умудрился выбрать одно и немногих в Нью-Йорке помещений (не считая моей душной квартиры) без кондиционера. Он сидел в кожаном кресле, при моем появлении вскочил на ноги и резво пересек бывший цех, чтобы пожать мне руку. Его серый с искрой костюм весь уже покрылся темными пятнами от пота, и вид у него был несчастный. Ну, а что же вы хотите…

— Э-э, Таннер, — виновато обратился он ко мне. — Я прошу прощения за духоту и за весь этот бардак.

Шеф снова упал в единственное в этом помещении кресло. Он неопределенно мотнул головой на тюк со шкурами, куда я и уселся. Он достал бутылку и пару стаканов.

— Скотч?

— И побольше льда!

— Боюсь, льда нет.

Мы потягивали теплый виски и болтали о том о сем. Я поинтересовался, не слыхал ли он чего о моих друзьях, пропавших в Африке. А он ответил, что по его сведениям, их съели. Я уже и сам пришел к аналогичному выводу, но мне просто хотелось узнать кое-какие поточнее об их гибели. Можно свыкнуться с трагической гибелью друзей пускай даже при столь варварских обстоятельствах, но пребывать в полном неведении об их судьбе — это невыносимо. Лучше уж ужасный факт, нежели ужасная неизвестность.

— Куба, — вдруг ни с того ни с его произнес Шеф. — Ты поддерживаешь контакты с кубинцами, Таннер?

— Нельзя сказать, чтобы очень…

— С общиной кубинских беженцев… Я это имею в виду.

— А как же!

Да половина Флориды принадлежит той или иной общине кубинских беженцев, и у меня есть добрые знакомые во всех этих группах. Моя любимая — это пиратская бригада в Карибском море, чьи катера топят направляющиеся в Гавану корабли. Фидель смотрит на их деятельность сквозь пальцы, но правительство США сильно усложняет им жизнь, и как мне кажется, их поддерживают самые разные силы в регионе.

— Да, — кивнул я, — у меня есть знакомые, поддерживающие контакты с этими группами.

— Я так и думал. Ты, кажется, был связан с какой-то легальной «крышей», не так ли? «За честную игру с Фиделем» — так она вроде бы называлась.

— «За честную игру с Кубой».

— А ну да, она самая!

— Это организация не была в полном смысле слова легальной «крышей», — возразил я, — ее поддерживало кубинское правительство, конечно, но в свое время это был не просто пропагандистский рупор режима Кастро. Первую скрипку там играли леваки, это точно. В эту организацию входили люди, сильно обеспокоенные тем, что Соединенные Штаты вмешиваются во внутренние дела Кубы.

— Ммм…

— На что у них были все основания, конечно. Помните заварушку в заливе Свиней?[4]

— А что там было?

Он бросил на меня неопределенный взгляд, но что именно этот взгляд выражал, я так и не понял, потом глубоко вздохнул и протянул мне бутылку виски. Но я истекал потом и был не в состоянии пить что-либо безо льда, тем более виски. Тогда он плеснул себе в стакан и залпом выпил.

— Так на чем мы остановились?

— На Кубе.

— Ах да. Как ты сам понимаешь, не наша зона ответственности. За этим уголком Западного полушария обычно приглядывают цээрушные бойскауты.

— Все еще присматривают?

— Да, даже сейчас. Человеку свойственно ошибаться — такова их официальная линия. И они, естественно, ее придерживаются, сам понимаешь. Похоже, бойскауты просто пытаются улучшить свой показатели на том направлении.

— Это будет нетрудно.

— Совсем не трудно. — Он поставил пустой стакан, уронил пухлые ручки на колени и сцепил пальцы. Я ждал, что он сейчас прикажет мне отправляться в Гавану, переодевшись рубщиком сахарного тростника, прокрасться в спальню к Фиделю и сбрить ему бороду во сне. Гаване в августе — это то еще удовольствие! Навскидку могу сказать, что это единственный на земле город помимо Нью-Йорка, где в августе еще жарче. Плохо, если я получу задание настолько же опасное, насколько глупое и аморальное. Я ожидал получить от Шефа именно такое вот задание — с бытовыми неудобствами в придачу.

— Я отправлю тебя, Таннер, на охоту вслепую.

— Да?

— Я как только услыхал об этом задании, чуть было не отфутболил его обратно. Чуть было не сказал, чтобы его перекинули бойскаутам. У них штаты и так раздуты, так что они могут себе позволить роскошь угробить десяток-другой людей, они могут давать своим людям всякие дурацкие поручения, потому что ведь их личный состав по большому счету ни на что другое и не годен. Представляешь, Таннер, чуть было не спихнул задание на сторону! Но потом вспомнил про тебя!

Я не стал говорить ему всего того, что я о нем в эту минуту подумал.

— Мне пришло в голову, что ты-то как раз с этим делом и справишься. Если это дело вообще стоит усилий, не говоря уж о том, стоит оно свеч или нет. Но учитывая твой опыт, твои обширные контакты, знание языков и особые таланты, я подумал: чем черт не шутит, а вдруг это дело в твоем вкусе!

— Понятно, — солгал я.

— Можешь отказаться, если хочешь.

— Даже так?

— Да.

Он опять вздохнул, поднял было бутылку с намерением наполнить стакан, но потом отставил ее. Я никогда не видел Шефа поддатым, но с другой стороны, я никогда не видел его и без бутылки. Возможно, он вообще не просыхает, вот только со стороны это не заметно. Я набрал полные легкие воздуху и стал придумывать разные оправдания для своего отказа ехать в Гавану. Но в голову ничего путного не лезло. Наверное, меня отвлекал сильный запах необработанной кожи. Мне всегда нравилось, как пахнет кожа.

— Я хочу отправить тебя в…

— Гавану? — вырвалось у меня.

— Почему в Гавану? — Он смутился. — Да нет, какая Гавана! На кой черт тебе ехать в Гавану? Я хочу отправить тебя Монреаль.

— Меня интересует кубинский павильон, — продолжал Шеф. — Ты ведь в курсе, что в этом году в Монреале проводится Всемирная выставка. «Экспо-1967» — так она называется. «Человек и его мир» — это тема выставки. Сильно облегчает задачу для участников выставки, не правда ли? Я даже не могу придумать ничего такого, что бы не соответствовало теме «Человек и его мир». Даже Салли Рэнд[5] и та подходит, а? Так вот, Куба входит в число стран-участниц. Тема их павильона — революция или «человек и его революция», уж не знаю точно. Как я слышал, от этой кубинской экспозиции все в шоке. Все страны выставили миленькие экспозиции ремесел и народных промыслов, достижений промышленности и сельского хозяйства, а посетителей кубинского павильона встречают агитационные плакаты и автоматы, в общем самая что ни на есть махровая пропаганда. Посетители, значит, глазеют на эти устрашающие плакаты, потом заходят в кафешку, где им предлагают стаканчик рому и гаванскую сигарку. Вот чем они там торгуют — ромом, сигарами и революцией.

— И что, их пропаганда пользуется успехом?.

— Возможно, не очень. Подозреваю, что туда в основном заглядывают семейные группы, осматривают всю эту фигню и говорят: «Что ж, мило, а теперь пойдемте-ка покатаемся на монорельсовой дороге!» Трудно измерить степень эффективности такой тонкой материи, как агитпроп.

Я был несколько озадачен. Я все еще никак не мог свыкнуться с мыслью, что он посылает меня не в Гавану, а в Монреаль. Монреаль, рассуждал я, расположен в четырехстах милях к северу от Нью-Йорка. К северу! То есть в Монреале будет явно прохладнее. И Минна мне уже всю плешь проела, упрашивая ее туда свозить. В Монреале нет уличных беспорядков на расовой почве, нет забастовок таксистов, нет забастовок мусорщиков, и моего домовладельца там тоже нет, и…

— Разрешите мне кое-что уточнить, — начал я. — Вы же не хотите, чтобы я взорвал кубинский павильон?

— Господи, да нет, конечно!

— Или устроил около него пикет или что-нибудь в этом духе?

— Нет.

— Тогда что? То есть, я хочу сказать, что Гавана тратит три четверти своего бюджета на проведение разного рода пропагандистских кампаний по дискредитации Америки. Этот павильон, по всей видимости, — один из наименее удачных примеров кубинской пропаганды, поскольку девяносто пять процентов людей, на которых она нацелена, — это американцы или канадцы. Я не совсем…

— Кубинская пропаганда тут не при чем, Таннер.

— Тогда что же?

Шеф на мгновение зажмурился и, снова открыв глаза, тихо сказал:

— Хотел бы я сам знать, что, черт побери! — Он откашлялся. — По правде сказать, в последнее время у меня что-то с головой… А все из-за этой проклятой жары. Тут у вас в Нью-Йорке жарища такая же, как в Вашингтоне.

— А в Вашингтоне так же мерзко?

— Хуже, гораздо хуже. — Он снова откашлялся. — Кубинский павильон. В последнее время мы стали получать довольно странные рапорты по поводу этого павильона. Похоже, кубинцы используют этот павильон как плацдарм для какой-то секретной операции. Есть информация, что они собираются использовать этот павильон как «окно» для своих агентов, которые под видом американских туристов въедут в Штаты. По другой информации, они планируют усилить свое влияние в негритянских и пуэрториканских гетто с тем, чтобы спровоцировать в наших городах серьезные уличные беспорядки. Звучит слишком уж неправдоподобно, как, по-твоему? С другой стороны, ты же помнишь, зачинщиков недавних расовых волнений искали где угодно, хотя, на мой взгляд, за ними стоял один человек — Фидель. Словом, смысл вот в чем: все эти бредовые рапорты давно следует отправить в мусорную корзинку. Дело на сегодняшний день обстоит следующим образом: мы получили слишком много мусора. Но просто отмахнуться от этой ерунды тоже нельзя. Кубинцы что-то замышляют под крышей своего монреальского павильона, и мы не знаем, что именно, но нам очень хочется это узнать, — он опять смежил веки. — Я понятно излагаю?

— Да, сэр.

— Я спрашиваю исключительно потому, что и мне самому очень трудно отнестись к данному факту с той долей серьезности, какой он, вероятно, заслуживает. Теперь ты понимаешь, Таннер, к чему сводится твое задание? Я хочу, чтобы ты заглянул в кубинский павильон. Сходи туда, посмотри, послушай, понюхай там все, постарайся разобраться, что там у них происходит… Возможно, тебе удастся наладить там контакт с кем-нибудь из их сотрудников, втереться в доверие, ну, сам понимаешь… Ты же говоришь по-испански…

— Это вряд ли поможет!

— Но и не помешает. Твои политические связи тоже пригодятся. Ты мог бы попытаться… черт, не хочу учить тебя уму-разуму, ты ведь, бог свидетель, в таких делах большой мастер. Уж если кто и способен отделить факт от фикции — так это ты, Таннер. Но в то же время мне бы не хотелось заставлять тебя зря терять время на дело, которое не стоит выеденного яйца. Может быть, у тебя сейчас есть на примете что-то более интересное? Что-нибудь по-настоящему многообещающее?

А вот и повод увильнуть от задания! Шеф чуть ли не намекнул мне, что я могу отказаться.

— В данный момент ничего, сэр.

— А в ближайшее время ничего не может всплыть?

— Да нет.

— Гмм. Ну тогда, может, попробуешь?

Какая мне разница, что происходит в кубинском павильоне? Никакой. Хочется ли мне съездить осмотреть монреальскую выставку? Нет. Хочется ли мне свалить из расплавленного жарой Нью-Йорка? Еще как!

— Попробую! — твердо сказал я.

Он настоял, чтобы я взял у него деньги на авиабилеты, с усмешкой заметив, что после выполнения заданий я никогда не предъявляю ему ресторанных чеков и билетов для возмещения моих расходов. На это я сказал, что обычно стараюсь сам возмещать свои расходы во время заданий, а он опять усмехнулся и пробурчал что-то насчет того, как же удобно иметь состоятельных оперативников, действующих по собственной инициативе.

— Вряд ли эта поездка принесет тебе лично какую-то выгоду, Таннер, — ведь ты всего-навсего летишь в Канаду.

Я сообщил Шефу, что возьму с собой в Монреаль свою дочурку. Он похвалил меня, заметив, что Минна послужит для меня хорошим прикрытием. И дал мне еще денег на детский билет. Честно говоря, мне в голову даже не приходила мысль использовать Минну как прикрытие. Я просто подумал, что ей не помешает выбраться из раскаленной печки под названием Нью-Йорк, да еще и побывать на этой дурацкой выставке.

Я оставил Шефа наедине с вонючей кожей. На 42-й улице я купил авиабилеты на ближайший рейс до Монреаля — на вечер вторника. Все более ранние были уже выкуплены. Клерк авиакассы посоветовал мне захватить с собой в Монреаль удостоверение личности. У меня уже имелся паспорт Минны: мне хватило ума озаботиться его оформлением задолго до того момента, когда он мог бы ей реально понадобиться. Любой, у кого в ящике письменного стола не лежит заготовленный на всякий случай паспорт, — просто болван. Потому что никто не гарантирован от того, что в один прекрасный день у него вдруг не возникнет острейшей необходимости по-быстрому слинять из страны.

Я поймал такси и вернулся домой. В машине работал кондиционер, и мне не хотелось оттуда вылезать. Я поднялся пешком на четвертый этаж. Теплый воздух имеет свойство подниматься снизу вверх, и чем выше я взбирался по лестнице, тем жарче становилось. Я вошел в квартиру и обнаружил Минну около радиоприемника с пачкой ксерокопий приказов командования Латвийской армии в изгнании.

— Ты бы лучше освежила в памяти французский. Во вторник вечером мы летим в Монреаль.

— В Монреаль!

— Если, конечно, у тебя нет других планов…

— О, Ивен! Мы едем на «Экспо»?

— Мы едем на «Экспо».

Но теперь, похоже, наша поездка сорвалась.

Глава третья

Мы приземлились в аэропорту имени Кеннеди, и я на руках вынес Минну из самолета. Один из пассажиров, глядя на нее, скорчил умильную улыбку. Минна спала и, к счастью, не видела его рожу.

— Какая симпатяшка! — сказал он. — Наверно, она замерзла?

— Наверно.

— Наверно, утомилась на выставке? Детям там раздолье! Видели ли бы вы моих чертенят. Долго там пробыли?

— Не очень, — смиренно ответил я.

Минна проснулась, когда я уже стоял в зале выдачи багажа. Она спросонья не сразу поняла, где мы, и я сказал, что в Нью-Йорке. Это известие заставило ее погрузиться в задумчивое молчание. А потом Минна спросила, впервые за все время, почему нас не пустили на выставку. Потом что они дураки, объяснил я, и не захотели пускать нас в Канаду.

— Мы совершили что-то нехорошее?

— Нет.

— Это потому, что я тебе не настоящая дочка?

— Нет. Дело во мне.

— Не пойму.

— Не важно, — я подхватил чемодан, который вроде бы в полете малость потяжелел. — Ты устала?

— Сколько времени?

— Почти час ночи.

— «Экспо» уже закрылась до утра?

— Скорее всего, да.

Она обдумала мой ответ.

— Куда мы теперь?

— А ты куда хочешь?

— В туалет.

Я подождал Минну под дверью дамской комнаты. Она вышла с глубокомысленным выражением на лице.

— Полагаю, нам надо поехать домой, — изрекла девочка.

— Нет.

— Нет?

— Мы поедем в Канаду.

— Но они же нас не пускают.

— Ну и черт с ними! — огрызнулся я. — Мы сейчас найдем тут поблизости мотель и… Минна, ты сможешь поспать в самолете?

— Я не хочу спать.

— А, ну коне-ечно! — Я подвел ее к креслу в зале ожидания и попросил подождать меня здесь, а сам пошел к стойке авиакомпании «Америкэн эйрлайнз». Там мне сказали, что мы уже опоздали на последний сегодня рейс до Буффало, а первый утренний самолет вылетает в 4:55. Я купил на этот рейс два билета «туда», сдал чемодан и вернулся к Минне. Она уже уснула.

Пока она спала, я успел выпить кофе и прочитать «Нью-Йорк таймс». Когда объявили посадку на наш рейс, я взял Минну в охапку и внес на борт самолета. Она открыла глазки только после взлета, сразу выпрямилась в кресле и начала без остановки лопотать по-литовски — какие-то стишки про лошадей и поросят. Я спросил, о чем это она, но Минна не ответила, закрыла глаза и снова уснула. Окончательно она проснулась только в аэропорту Буффало. Солнце стояло высоко, и в утреннем воздухе уже скопилась вязкая влажность.

Авиакомпания и на этот раз умудрилась не потерять наш багаж. Я выудил чемодан из груды вещей на резиновом транспортере. Мы позавтракали в здании аэровокзала, а потом я просто сидел и дожидался момента, когда можно будет начать обзвон знакомых, не рискуя их разбудить. Первые два звонка были неудачными: люди переехали. Четыре последующих тоже оказались безрезультатными: эти уже уехали на работу. Практически исчерпав список знакомых в Буффало, я остановился на самом малообещающем фигуранте моей телефонной книжки, набрал его номер, и трубку снял мужчина, который, судя по голосу, последние месяцев восемь не знал ни дня трезвости.

— Мистер Пжижешевский? — осторожно спросил я.

— Ну…

— Мистер Ежи Пжижешевский?

— Ну, это мистер Пжижешевский. Ктойта?

— Мистер Пжижешевский, это Ивен Таннер, — представился я. — Вряд ли мы с вами знакомы, но я старый друг ваш…

— Пока, друг! — и он повесил трубку.

Я несколько секунд глядел на онемевшую трубку, потом скормил автомату еще одну десятицентовую монетку и снова набрал тот же номер. На этот раз мистер Пжижешевский был чуть более словоохотлив. Он сообщил мне, что я проклятая сволочь и что ему хочется спать.

Тогда я произнес по-польски:

— Ежи, дружище, мой старинный приятель Тадеуш Орлович посоветовал связаться с вами, если мне понадобится помощь в Буффало. Ежи, я нахожусь здесь по заданию руководства движения, и позвонил вам, потому что…

— Матка бозка, ты поляк?

— Да, я…

— Ты знаешь Тадика?

— Он мой хороший друг. Я…

— Ну надо же! — Он расхохотался в трубку так громко, что мне пришлось оторвать ее от уха, чтобы не оглохнуть. — И как там поживает наш алконавт-бабник? Будь я проклят! Тадик Орлович! А я был уверен, он давно окочурился!

— Нет еще. Он…

— Я не видел Тадика… хрен его знает сколько лет. Он что, вернулся на родину?

— Мы с ним виделись в прошлом году в Кракове.

— Да ты чо? Он все так же бухает по-черному? И все так же бегает за каждой юбкой?

Я тихо застонал.

— Все так же.

— Годы идут, а старина Тадик не меняется!

— Не меняется.

— Ну надо же! Как, ты говоришь, тебя зовут?

— Таннер. Ивен Таннер.

— Ага. Ну и чо тебе надо?

— Нам надо бы встретиться. Это не телефонный разговор.

— Да ты чо?

Я снова застонал. В городе Буффало, подумал я, проживает около ста тысяч американцев польского происхождения, а в пригородах — и того больше. Поразительно, что в этом море поляков у «Общества за свободную Польшу» не нашлось более надежного бойца, чем этот. У ОСП около дюжины активистов в Буффало и окрестностях, но всех тех, чьи имена мне были известны, в это утро не оказалось дома.

Я подумал: а может, плюнуть на него и попытаться найти здесь еще кого-нибудь или просто действовать в одиночку на свой страх и риск. У меня возникло стойкое предчувствие, что пан Ежи Пжижешевский провалит любое возложенное на него дело.

И тем не менее он был приятелем Тадеуша, который — тут Ежи был на сто процентов прав — и впрямь обожал водку и женщин и совмещал в своей душе патриотический пыл борца за освобождение Польши с неприкрытым презрением к простым полякам. Тадеуш спас меня в Кракове от неминуемого ареста и казни и помог попасть в Литву, так что чем черт не шутит, а вдруг его приятель Ежи сумеет выполнить куда менее опасную и трудоемкую миссию по переправке меня в Канаду…

B конце концов вот что я ему сказал:

— Мне нужна твоя помощь. Можно мне подъехать к тебе домой?

— Ты в городе?

— Да.

— Ну конечно, приезжай. Знаешь, как доехать? Ты где? На автобусной остановке? Ты на машине?

— Я смогу добраться, — отрезал я. — Дай адрес.

Он обитал в небольшом коттедже в симпатичном пригородном поселке Чиктовага недалеко от аэропорта, и таксист без труда нашел нужный мне дом. Когда мы подкатили, Ежи ждал нас на крыльце. На нем были коричневые армейские ботинки, штаны цвета хаки и яркая желто-зеленая фуфайка с надписью "Боулинг-клуб «Синяя кегля» на спине, «Хлебобулочные изделия Клейнмана» на груди и «Джерри Пресс» на нагрудном кармашке. Он сидел в алюминиевом шезлонге, обтянутом желто-зеленой парусиной, держа в руке банку пива. По виду весил он килограммов сто двадцать, не меньше.

— Ты бы заранее меня предупредил, я бы тебя в аэропорту встретил. Хрен ли было тратиться на такси! Пива хочешь?

— Не откажусь.

— А девчонке что дать попить?

Минна сказала, что сойдет и пиво, а я возразил, что не сойдет, и спросил, нет ли у него молока. Нет. Тогда мы сошлись на кока-коле. Ежи Пжижешевский — или, на американский лад, Джерри Пресс — высосал четыре банки, пока я уговорил одну. Я заверил его, что он внесет неоценимый вклад в борьбу за независимость Польши, если переправит меня и Минну через канадскую границу.

— Чой-то я не просекаю, — озадаченно протянул он. — Тебе надо в Канаду?

— Верно.

— И куда ты собрался? В Торонто?

— Да. — Правдивая информация только усложнила бы все дело.

— Так что тебе мешает просто взять и поехать? — Ежи нахмурился. — Если тебе приспичило съездить в Канаду, ты просто едешь в Канаду. Садишься в машину и едешь. А если нет машины, ну, тогда садишься на автобус, или на поезд, или если у тебя времени в обрез, на самолет…

— Мы уже пытались, — ввернул я.

— И?

— Нас опознали. И депортировали.

— Депортировали?

— Да.

— Кроме шуток? Прямо так и депортировали? Из Канады?

— Да. И…

— Ты чо, коммунист или попутчик…

— Нет, конечно. Мы…

— Ну надо же! Из Канады депортировали! Матка бозка! И куда же они вас депортировали? В Италию?

Эта беседа начала меня утомлять. Преданность Ежи делу освобождения Польши носила преимущественно теоретический характер. Точно так же, как скучающие в казармах солдаты не становятся боевыми генералами, попивающие пиво боровы в фирменных фуфайках боулинг-клуба не в состоянии стать легендарными подпольщиками. Он был готов поднимать тосты за свободную Польшу за польских свадьбах, когда все прочие тосты уже провозглашены, чего, впрочем, на польских свадьбах никогда, наверное, не случалось. Да и само это освобождение Польши было тем общим делом, ради которого можно было проводить митинги и собирать пожертвования и чему баллотирующиеся от Чиктоваги кандидаты на выборах в конгресс клялись посвятить все свои силы, — словом, это было нечто такое, что все как один поддерживали, но во имя чего никто не собирался предпринять что-либо действительно полезное.

Вот и Ежи-Джерри возил в своем грузовичке свежевыпеченный хлеб, подстригал травку на своем газоне, пил свое пиво — и уж в этом деле был мастак! — но в отличие от большинства своих соплеменников он, надо отдать ему должное, водил дружбу с поистине пламенным революционером по имени Тадеуш. Вот только когда дело дошло до необходимости поднять свой жирный зад и предпринять какие-никакие действия, когда надо было срочно оказать необходимую помощь товарищу по революционной борьбе, тут его телом и душой овладела странная заторможенность.

Я никак не мог ему втолковать, что от него требуется. И лишь благодаря вмешательству Минны мы наконец сумели растормошить его размоченные в пиве мозги.

— Если мы как можно скорее не попадем в Канаду, — прошептала девочка, — они схватят нас прямо тут!

— Схватят здесь?

— За нами хвост, — пояснил я. — Если нас возьмут в Буффало…

— Хвост?

— Ну…

— Йезус Мария! — прошептал Ежи и с опаской бросил взгляд через плечо. Не знаю, почему: у себя за спиной он смог увидеть только дверь собственного дома. — Я не хочу ни во что такое вляпаться…

— Я просто не знаю, к кому обратиться. Ты наша последняя соломинка!

Он опять оглянулся через плечо. Я подумал, что это у него, наверное, такой нервный тик.

— Мне через пару часов надо ехать в пекарню. Если клиенты не получат вовремя свежие булки, на меня покатят бочку… Ты себе представить не можешь, какой шум поднимется!

Вот он, верный сын своего народа, преисполненный патриотического духа!

— Думаю, мы могли бы подождать тебя в доме, пока ты развезешь свой хлеб…

— Йезус Мария, только этого не хватало! Если тебя и девчонку арестуют у меня в доме… А мне еще пятнадцать лет выплачивать за него кредит! Неприятности мне не нужны! Послушай, я могу перевезти вас через мост Мира в Форт-Эри или на Кристал-Бич. А там вы сядете на автобус...

— Отлично! Вот как мы переправимся через канадскую границу!

Пан Ежи довез нас туда на своем почти новеньком «додже»-универсале. Перед поездкой он вытащил из багажника запаску, положил туда наш чемодан, а сверху набросал купальные принадлежности и полотенца.

— Скажем пограничникам, что едем на Кристал-Бич купаться. На целый день. Ясно? Чтоб они не заметили чемодана. Вы поняли?

Мы поняли.

— Они спросят, где вы родились. Скажите: в Буффало. Я всегда говорю, что в Буффало. Вообще-то я родился в Лодзи, но не буду же я говорить, что в Лодзи, если меня спросят. Не буду же я им показывать сертификат о натурализации, да? Я всегда отвечаю: в Буффало. Я нормально говорю по-английски. И вы так же скажите. Вы где родились? Отвечайте: в Буффало, в Буффало. Можете сказать: в Нью-Йорке. Это тоже можно. Но лучше: в Буффало. Я обычно говорю: в Буффало. Но роли не играет.

Он провез нас через весь центр города к мосту Мира, где начиналась западная окраина. Мы переехали по мосту через Ниагару, и канадские пограничники спросили у нас про место рождения. Ежи трясся так, словно страдал болезнью Паркинсона. Мы все дружно отрапортовали, что родились в Буффало, и нам явно поверили. Ежи заявил, что мы едем на Кристал-Бич и вернемся ближе к вечеру. Погранцы даже не заглянули к нам в багажник, и мы благополучно въехали в Канаду.

— Вот и Форт Эри, — сказал Ежи. — Думаю, вы можете оттуда доехать на автобусе до Торонто. Центр города — прямо. Если мы не найдем автобусную станцию, то тогда…

И тут у «доджа» лопнула задняя шина.

Запаска, естественно, осталась у него в гараже в Буффало. Кстати, когда он вынул запаску и вместо нее закинул в багажник наш чемодан, я уже тогда начал кое-что подозревать и только понадеялся, что шина не лопнет раньше, чем мы переедем мост.

— Жди здесь, — бросил я. — Пойду куплю запаску на ближайшей бензоколонке и помогу тебе заменить колесо. Размер шины можешь сказать?

— Не могу! — Он с упрямой решимостью затряс огромной башкой. — Ты иди, иди. Бери свой чемодан и иди вперед. И девочку не забудь. Я сам справлюсь с чертовой машиной.

Но…

— Послухай, я тебя прошу, вылазьте вы оба из моей машины и больше никогда не появляйтесь в моем доме. Деньги — это всегда пожалста, пожертвования — да ради Бога, но я же могу потерять работу! А неприятности мне не нужны. Берите свой чемодан и идите прямо по этой улице — она выведет вас к автобусной станции.

Он выглядел смешно и жалко, этот польский патриот, но это была его машина и у него возникли проблемы, но теперь, когда мы благополучно перешли границу, меня его проблемы не волновали.

Я протянул ему руку:

— Ты настоящий товарищ и преданный активист движения, — с жаром произнес я по-польски.

— Ты с ума сошел, говори по-английски!

— И Польша тебе благодарна! — закончил я по-английски. Я взял чемодан в правую руку, левой подхватил Минну за ладошку и мы оставили пана Ежи стоять посреди дороги.

Центральная часть Форт-Эри оказалась не такой уж большой, и мы без труда нашли автобусную станцию. Она располагалась на главной улице. Мы провели три часа в ожидании автобуса на Торонто, где можно было сделать пересадку на монреальский автобус. Я купил билеты и уселся на лавке рядом с Минной.

— И зачем мы только с ним связались? — задала она резонный вопрос.

— Он перевез нас через границу.

— А что, мы не могли пройти по мосту пешком?

— Может, и могли. Но я тогда просто подумал, что он нам сумеет помочь.

— Очень уж он нервный какой-то, тебе не показалось, Ивен?

— Показалось. А ты молодец — здорово придумала, будто за нами гонятся!

— Спасибо. Я не знала, правильно ли поступаю, но мне просто было забавно смотреть, как он нервничает, и я подумала, а может стоит заставить его еще больше понервничать…

Явно нервность Ежи оказалась заразительной. Теперь нам уже ничего не угрожало, но у меня всякий раз все сжималось внутри, когда в здание автовокзала входил полицейский. Я обложился ворохом утренних газет, как американских, так и канадских, отчасти чтобы убить время, а отчасти чтобы спрятаться от любопытных взглядов. Минна, слава Богу, закрыла свои голубые глазки и уснула.

Глава четвертая

Наш отель был не совсем отелем. Даже самые искушенные в мире специалисты по муниципальному планированию не смогли бы подготовить Монреаль к размещению орд визитеров Всемирной выставки, но предприимчивые горожане с честью встретили невиданный наплыв туристов, сдавая им в своих квартирах чуланы, ванные комнаты и платяные шкафы по умопомрачительным ценам. Нам еще сравнительно повезло, когда мы, продвигаясь по Сент-Кэтрин-стрит от центра города к восточным окраинам, нашли в старом французском квартале, в доме, скорее всего, меченном знаком диавола, довольно просторную комнату с двуспальной кроватью. За эту ночлежку с нас содрали двадцать два доллара в сутки. Комната была ужасающая и цена устрашающая, но к тому моменту, когда мы в ней очутились, я был вынужден сдаться под действием фактора времени (далеко за полночь) и физического состояния Минны (усталость на грани истерики). Мы сняли эту каморку, я заплатил за две ночи вперед, и Минна, не дойдя до кровати, провалилась в сон. Я уложил ее и укрыл одеялом, а сам отправился поглазеть на ночной Монреаль.

Автобусная поездка в Монреаль через Торонто оказалась, как я и предполагал, жутко утомительной. Как правило, я стараюсь не проводить в одном автобусе больше часа. Но это путешествие, особенно если учесть предшествующие ему три авиаперелета и моторизованный марш-бросок в компании Ежи Пжижешевского, оказалось наименее приятным из всех, пережитых мною ранее. Дороги в Канаде вообще-то неплохие, чего нельзя сказать про автобусные рессоры. Единственное преимущество торонтского автобуса состояло в том, что он доставил нас прямехонько в Монреаль, хотя я и не был на сто процентов уверен, что это давало нам какое-то преимущество.

Выйдя из нашего с позволения сказать отеля, я повернул налево и зашагал к центру города. Над Монреалем сгустилась ночь, но рю Сент-Катрин ярко освещалась уличными фонарями, а тротуары были запружены пешеходами. В атмосфере этого города ощущалось нечто ирреальное, и я поначалу не мог понять, что, но потом, пройдя несколько кварталов, догадался. Все тут выглядело очень по-американски — и супермаркеты, и парковки, и магазины с такими прямо скажем экзотическими названиями, как «Вулвортс» или «Рексолл драгз»[6], но при этом абсолютно все надписи были на французском языке. Такое несоответствие придавало городскому пейзажу сходство с картинками-загадками из детских книжек на тему «Найдите в рисунке десять ошибок» и делало этот пейзаж не менее абсурдным, чем парад букингемских «мясоедов» перед Эйфелевой башней[7].

Официально, разумеется, Монреаль считается двуязычным. Как, между прочим, и вся Канада, но за пределами провинции Квебек французский язык используют разве что в государственных документах. А здесь в Монреале, где франкоканадцы составляют по официальной статистике 65% городского населения — цифра очевидно занижена! — искрометная галльская речь явно доминировала. Некоторые вывески были только на французском, некоторые дублировались на английском, но в целом французский тут бесспорно считался главенствующим языком.

Я брел по улицам, и мои уши постепенно привыкали к звучанию иностранного языка. Квебекский французский отнюдь не является изуродованным вариантом языка Гюго и Наполеона, как может подумать коренной парижанин. Уроженец Корнуолла и его английский компатриот из Нортумберленда могут столкнуться с куда более серьезными трудностями при взаимном общении, чем монреалец и житель материковой Франции. Конечно, квебекцев отличает своеобразный акцент, как и характерные особенности интонаций и ритма речи, но всякий владеющий французским и обладающий чутким ухом, очень быстро сумеет привыкнуть к квебекскому говору.

Я вслушивался в звучащую вокруг меня речь и заставлял себя думать по-французски — если вы не умеете мыслить на иностранном языке, значит, вы еще не в полной мере им овладели! — и вдруг, когда я зашел в ночную забегаловку перехватить сэндвич с копченым мясом, а потом заскочил в соседний бар выпить бокал вина, произошла странная вещь.

Я вдруг обнаружил, что мне отнюдь не безразлична идея квебекской автономии.

Честно говоря, я давным-давно и думать забыл про эту идеологическую доктрину, пока тот болван в монреальском аэропорту не напомнил мне про нее. Некоторые политические движения становятся притчей во языцех только потому, что создают вокруг себя больше шума, чем другие. А Национальное движение Квебека в последнее время что-то приутихло. Несколько лет назад, когда его активисты закладывали бомбы в почтовые ящики, я был куда более последовательным их сторонником. (Если вы не находите своеобразной красоты во взорванных почтовых ящиках, то значит вы существо абсолютно бездуховное!). Но потом они утихомирились, да и в Нью-Йорке об НДК не было ни слуху ни духу, так что даже если мой интерес к ним и не совсем угас, то во всяком случае градус моего идеологического ража заметно понизился.

Но тут произошла чудесная метаморфоза. Я осушил бокал красного, молча провозгласив тост за Quebec Libre[8]. Потом повторил заказ и стал с любопытством разглядывать своих единомышленников, заполнивших этот монреальский бар. Двести лет британского ига ничуть не повлияли на их привычки. За эти два века сменилось не одно поколение, но мои ночные собутыльники не только не забыли французского языка, они даже выглядели как французы. Несомненно: Канадская Конфедерация должна быть расчленена! Несомненно: эти люди заслуживают свободы! Несомненно…

Я вышел из бара, так и не заказав третьего бокала. И, наверное, правильно сделал. Зажигательные призывы к гражданам Квебека уже роились в моем мозгу, так что после третьего бокала красного сухого эти лозунги заплясали бы и у меня на языке. А ведь мне не было позволено находиться в этой проклятой стране, и цель моего нынешнего пребывания здесь ни имела никакого отношения к героической борьбе за освобождение Квебека, так что я меньше всего хотел привлечь к себе внимание монреальской общественности.

Чем ближе я подходил к центральной части города, тем с большим успехом я мог противостоять песням сладкоголосых сирен. В самом сердце делового квартала пленительная аура французской культуры ощущалась в наименьшей степени. Все постройки тут были новехонькими, в современном стиле, и самым старым домам можно было дать лет пять от силы. Узкие параллелепипеды небоскребов из стали и стекла убегали в небо, кинотеатры и стриптиз-клубы, рестораны и бары скорее напоминали Бродвей, чем бульвар Капуцинов. Я съел очередной сэндвич с копченым мясом — это что-то вроде пастрами — и выпил бессчетное количество чашечек кофе.

По крайней мере тут было прохладно, куда прохладнее, чем в Нью-Йорке. Монреаль по-прежнему не вызывал у меня никаких нежных чувств, но я по-прежнему не мог поверить, что их хваленая Всемирная выставка стоит мессы, и мне даже думать не хотел о предстоящей разведывательной миссии в кубинском павильоне. Но с другой стороны, в Монреале не наблюдалось ни уличных беспорядков, ни убийственной загрязненности воздуха, и меня от моего домовладельца — как и от целого Нью-Йорка — отделяли четыреста миль. И, хвала Господу, тут было прохладно!

Хотелось надеяться, что температура такой и останется. Потому что наш так называемый гостиничный номер не был оборудован кондиционером.

Когда я вернулся в «отель», солнце уже взошло, но Минна еще не проснулась. Она целиком завладела двуспальной кроватью, расположившись на ней наискосок. Мне пришлось ее подвинуть, чтобы вытянуться рядом. Она даже не шевельнулась во сне. Я лежал на спине, закрыв глаза, и мысленно выполнял курс йоговских упражнений на расслабление отдельных групп мышц, а потом попытался отключить мозг, стараясь не думать ни о чем, что куда труднее, чем кажется. Так я пролежал минут двадцать. Когда я, зевнув, потянулся и встал с кровати, мое тело уже не ощущало усталости. Я взял новую смену белья и поднялся по лестнице в ванную комнату. Душа я там не обнаружил — только чумазую выщербленную ванну. Сначала я ее тщательно вымыл, потом наполнил водой и приступил к омовению тела.

Вернувшись в наш «номер», я разбудил Минну и отправил умываться. Она вернулась через десять минут, торопясь попасть на выставку до закрытия. Но я уверил ее, что выставка сегодня еще даже не открывалась.

Мы позавтракали и, поймав такси, отправились на выставку. «Экспо» занимала два островка на реке Святого Лаврентия. Мы приобрели недельный билет-"вездеход", на входе нам его проштамповали, после чего мы прошли через турникет и сели на так называемый «Экспо-экспресс», который и повез нас непосредственно к выставочным павильонам. Этот поезд был полностью автоматическим и народу в него набилось, как в вагон нью-йоркского метро в час пик.

Минна, прижав личико к оконному стеклу, то и дело восхищенно ойкала. Мы миновали Хабитат — новый концептуальный проект городской застройки, представляющий собой хаотично нагроможденные друг на дружку небольшие железобетонные кубы. Добравшись до середины реки, экспресс сделал остановку на острове Иль-де-Сент-Элен, потом переполз на остров Иль-де-Нотр-Дам, где мы и вышли из вагончика.

На Нотр-Даме размещалось большинство национальных павильонов, в том числе и кубинский. Я установил сей факт, сверившись с картой выставки, которую приобрел за доллар у турникета на входе. Сойдя с поезда, мы спустились вниз по длинной деревянной лесенке и присели отдохнуть на скамейку. Пока я изучал карту, Минна глазела по сторонам и тыкала пальчиком в павильоны. Рассмотрев карту вдоль и поперек, я выбросил ее за ненадобностью в урну. Что-либо понять из нее оказалось невозможно. Территория выставки была поделена на четыре сектора, каждому из которых соответствовала отдельная карта-раскладушка со множеством мелких чисел, обозначавших каждый объект, но при этом легенда, где расшифровывались эти числа, находилась на обратной стороне других карт, и все было настолько запутано, что я так и не смог понять, где находились мы, не говоря уж о каких-то конкретных павильонах. Избавившись от карты-головоломки, я попытался самолично произвести рекогносцировку местности, но так и не сумел определить, где мы находимся и где этот чертов павильон Кубы. Хотя теперь это уже не имело значения.

Колоссальные масштабы «Экспо» меня просто потрясли — к такому я не был готов. Вокруг, тесня друг друга, беспорядочно громоздились гигантские ярко раскрашенные постройки, состязающиеся в архитектурных излишествах: треугольники и сферы, дворцы и шатры, большинство которых очень точно передавали заявленную тему выставки, подчеркивая полную несовместимость «человека» и «его мира». Колоссальные павильоны напоминали застывших в доисторическом пейзаже динозавров. А внизу, у их подножия, копошились более мелкие обитатели речного островка, не столь внушительные с виду, но куда лучше приспособленные к борьбе за выживание — бутики и сувенирные лавчонки, киоски с хот-догами и прохладительными напитками, где весело журчали долларовые ручейки, в то время как выставочные исполины принимали посетителей бесплатно.

Над головой с жужжанием носились синие вагончики монорельсовой дороги, в небе порхали вертолеты, прогулочные катера бороздили воды каналов. Мимо нас проехал велорикша: сидящий сзади возница яростно крутил педали, а его пассажирка, престарелая дама, развалилась в кресле и обмахивалась сложенной картой «Экспо». Умница — она, похоже, нашла применение этой бесполезной штуке.

Людей вокруг была тьма-тьмущая. Посетители выставки или терпеливо выстаивали длинные очереди к самым большим павильонам или нервной трусцой перебегали от одной достопримечательности к другой. Все они покупали хот-доги и гамбургеры, лимонад, и сигареты, картонные пропеллеры на палочке, бумажные колпаки с именами (очевидно, их счастливых обладателей), вымпелы и прочую дребедень, которую никто в здравом уме и трезвой памяти никогда бы не стал покупать. Люди щеголяли в футболках и полотняных слаксах, шортах-бермудах, купальниках и мини-юбках. В руках у них были фотоаппараты, зонтики, фотоаппараты, младенцы, фотоаппараты, пластиковые пакеты и фотоаппараты... Наверное, Господь любит посетителей выставок — иначе бы он не создал их легион. В среднем монреальскую выставку посещало четверть миллиона человек в день, и по крайней мере столько же продефилировало перед нашей скамейкой менее чем за десять минут.

— А тут прохладно, — сказал я.

— Но на солнце становится жарковато, — возразила Минна.

— Но все же тут прохладнее, чем в Нью-Йорке.

— Да, прохладнее.

— Уже хорошо.

— Правда тут красиво, Ивен!

— Пожалуй, да.

Она слезла со скамейки и в восторге всплеснула ручками.

— Я так рада, что мы все-таки попали сюда! С чего начнем осмотр? Не хочешь прокатиться на монорельсовой дороге? В какой павильон пойдем сначала? Я хочу пить!

Я выполнил все ее желания. Мы покатались на монорельсовой дороге и на катере, который назывался «гидрокатом». Мы посетили столько павильонов, что ни один из нас не смог потом точно все их перечислить, пропустив те, у которых собрались особенно длинные очереди — конечно, там были самые интересные экспозиции; мы осмотрели тьму экспонатов, большинство из которых прославляли грандиозные экономические достижения и могучий индустриальный потенциал той или иной страны. Достижения и потенциал порой и впрямь поражали. Я увидел по крайней мере два десятка образцов лучших в мире кофейных зерен, которые, как уверяли сопроводительные таблички, произрастали только и исключительно в данной стране, при том, что все кофейные зерна в двадцати павильонах выглядели совершенно одинаково (возможно, это объясняется каким-то моим скрытым дефектом зрения). Как и изделия из полированного дерева. В каждом из африканских павильонов мы увидели не меньше двух десятков сортов полированной древесины — к неописуемому восторгу Минны.

К полудню жара в Монреале была под стать нью-йоркской. Мы пообедали в павильоне Алжира — симпатичном здании с вымощенным глазурованной плиткой полом и тканными коврами на стенах. Ресторанчик располагался в застекленном патио. Мы заказали кускус с ягнятиной — объедение, хоть и дороговато.

В павильоне Ямайки мы отведали банановых чипсов — с виду это были самые обыкновенные картофельные чипсы, а на вкус — как чипсы с беконом. В павильоне Уганды я выпил чашку угандийского кофе («угандийский кофе — лучший в мире!»), который ничем не отличался от самого обычного кофе. Выйдя из павильона Маврикия, мы увидели, как из «гидроката» выпал мальчишка. Спасатель прыгнул вслед за ним и затащил обратно на катер.

Около трех пополудни мы наконец набрели на павильон Кубы.

Думаю, мы несколько раз прошли мимо него, просто не заметив. Перед входом в павильон вытянулась короткая очередь. Мы встали в хвост и стали ждать. Служитель в униформе запускал посетителей группками человек по двадцать. Наконец настал и наш черед.

Кубинская экспозиция сильно отличалась от всех прочих на выставке. Это сразу бросалось в глаза. В то время как народы мира хвастались своими успехами в азартной игре в догонялки с западной цивилизацией, кубинцы хвастались тем, что до основания разрушили существовавшие ранее социальные устои. Стены павильона украшали увеличенные фотографии, изображавшие сцены кубинской революции: расстрельные команды с автоматами Калашникова, марширующих рубщиков сахарного тростника с мачете. Но простых «барбудос» затмевал вездесущий образ лично товарища Фиделя, смахивающий одновременно на проповедующего Христа и стервятника. Иллюминированная карта мира на одной из стен зримо изображала триумфальное шествие мировой революции по странам и континентам со времени окончания второй мировой войны до наших дней. Еще одна стена была испещрена революционными лозунгами и цитатами из речей Фиделя. В целом экспозиция производила, прямо скажем, незабываемое впечатление.

Но что особенно способствовало созданию в павильоне Кубы ауры какого-то сюрреалистического безумия, так это переходившие из зала в зал толпы посетителей. В основном это были преуспевающие представители современной американской буржуазии — в цветастых шортах-бермудах и с неизменными фотоаппаратами, они бродили по павильону, глазея на фотографическую летопись кубинской революции, тыкая пальцами, кивая, улыбаясь, комментируя, фотографируя, в общем реагируя на оголтелую кубинскую пропаганду с точно таким же видом, с каким они реагировали на угандийский кофе, ямайские банановые чипсы и греческие статуи, глотая и переваривая увиденное, при этом не сбавляя шаг и оставаясь абсолютно равнодушными к увиденному.

У меня внезапно возникло странное ощущение, что группки посетителей выходят из последнего зала кубинского павильона и оказываются во внутреннем дворике, там их встречает взвод кубинских «барбудос» в комбинезонах цвета хаки и ведет к кирпичной стенке. Женщины тут же начинают жаловаться на уставшие ноги, детишки канючить и просить хот-дог, а мужчины щелкать затворами своих фотоаппаратов, а в это время бородатые герои кубинской революции спокойно установят пулемет и длинной очередью покосят их всех. А потом во внутренний дворик заведут следующую группу из двадцати человек, потом еще одну и…

Я встряхнул головой, чтобы отогнать идиотские мысли. Шеф, решил я, послал меня на самую опасную охоту в истории человечества. Павильон Кубы был гнездом подрывной пропаганды — это уж точно. И тот, кто спланировал эту экспозицию, счел бы себя оскорбленным, если бы о его детище отозвались как-то иначе. Кубинский павильон славил кубинскую революцию, но сколь бы глубокое эмоциональное воздействие эта экспозиция ни оказывала на посетителей, с таким же успехом можно было бы проповедовать аэродинамику страусам.

Судя по дошедшим до Шефа слухам, кубинский павильон служил «крышей» для какой-то весьма секретной спецоперации. Но каким образом — я понять, убей Бог, не мог. В этом было не больше смысла, чем в использовании борделя в качестве «крыши» для подпольной торговли порнографическими открытками. Народу тут всегда полно, служителей не видно... Да этот павильон едва ли стал бы менее подходящим местом для секретного планирования диверсионных операций, имей он стеклянные стены.

Я задумчиво ходил по залам, и в какой-то момент ручка Минны незаметно выскользнула из моей ладони. Я остановился как вкопанный и стал озираться по сторонам, ища ее в толпе. Я пропустил несколько групп посетителей, надеясь, что Минна просто отстала, но она так и не появилась. Тогда я решил, что она убежала вперед, пока я читал на стене очередной образчик цветистой революционной пропаганды. Ну что ж, Минна не виновата, что ей стало скучно. Я двинулся за толпой к выходу и вышел на солнцепек.

Девочки нигде не было.

Я несколько раз позвал ее и пару раз обошел вокруг павильона. Все тщетно. Я бросился против течения толпы туристов, вбежал в павильон, но и там ее не нашел. Минут пять я потратил на поиски служителя и, найдя его, спросил, не видел ли он маленькую девочку с белокурыми волосами.

— No hablo ingles[9], — ответил тот хмуро.

Не поверив ему, я повторил вопрос на испанском. Он равнодушно пожал плечами и поспешил удалиться. Выбежав наружу, я проинспектировал все тележки с хот-догами и все сувенирные киоски справа от павильона. Минны нигде не было. Я опять вернулся к павильону и устремился прямиком к ресторану, надеясь, что она могла увязаться туда с группой голодных посетителей. Официант меня не впустил, мотивируя отказ отсутствием свободных столиков. Я посвятил его в суть дела, но он фальшиво улыбнулся и заверил меня, что за весь день не видел тут никакой белокурой девочки. Я оттолкнул его и, бросившись в зал, стал искать Минну. Не нашел.

Выйдя за территорию павильона, я снова встал в очередь. Пришлось ждать минут пятнадцать, прежде чем охранник впустил меня внутрь. Я прошел весь маршрут с начала и до конца, ища Минну повсюду. Но там не оказалось ни служебного коридорчика, куда она могла бы случайно забрести, ни укромного уголка, где могла бы от меня спрятаться. Я опять вышел из павильона и трижды обошел его вокруг. Мои поиски не дали никакого результата.

Минна пропала.

Глава пятая

По-моему, пилот вертолета был сильно под мухой. Его взгляд с трудом фокусировался на одной точке, и он то и дело оглядывался через плечо вместо того, чтобы устремить орлиный взгляд вперед и следить за курсом. Дополнительным свидетельством пристрастия к алкоголю служил его испещренный сеточкой багровых капилляров нос, как и тяжелый перегар канадского виски, испускаемый им при каждом выдохе. Все это могло бы меня сильно обеспокоить, если бы я уже не был сильно обеспокоен внезапной пропажей малютки Минны.

— Обычно я делаю с пассажирами полный облет территории, — вещал пилот, — пролетаем над всеми павильонами, над монорельсом, над рекой, чтоб клиент получил полное представление о масштабах экспозиции.

— Не надо делать полный облет, просто летай кругами.

— Голова может закружиться! — предупредил он.

— Концентрическими кругами давай. Она вошла в этот чертов павильон, но там ее нет. Может, вышла... Давай-давай кружи, она должна быть где-то тут.

— Голова! — он обернулся ко мне и покрутил пальцем у виска. — Голова может закружиться!

Я пропустил его замечание мимо ушей. Лучше бы он не заикался про головокружение. Когда вертолет летит по прямой, и то вестибулярный аппарат начинает шалить, а тут, когда мы начали нарезать круги в воздухе, у меня сразу к горлу подкатила волна тошноты. Я не отрываясь глядел на землю и дивился, как такое может быть: внизу колыхалось море людей, но Минны среди них не видно.

Эта девчушка вообще-то обладает удивительной способностью никогда не теряться и во всяком случае, если эта способность вдруг ее подведет, быстро отыскиваться. Но теперь, болтаясь между небом и землей в жутко жужжащей «вертушке», я размышлял, не лучше ли мне продолжать поиски, стоя обеими ногами на твердой земле. А всё эти идиоты кубинцы, из-за которых я утратил самообладание. Ну конечно, Минна заблудилась. Она обязательно вернется, никуда не денется — надо просто сесть и подождать! Но грозное стаккато тяжелой поступи вооруженных революционеров, сотрясавшей павильон Кубы, явно оказало пагубное воздействие на мою психику. Даже спокойно все это проанализировав, я не мог отделаться от ощущения, что произошло нечто ужасное.

— Может, ее отвели в бюро находок? — предположил пилот.

— Это где?

— У главного входа. Туда сдают потерянные очки, зонтики, бинокли — и потерявшихся детишек. Мелюзги там всегда полно. Можешь туда сходить и забрать любую понравившуюся тебе малышку.

Я бросил на него пристальный взгляд — удостовериться, что парень пошутил.

— Чего там только нет! — продолжал пилот. — Каждое утро, представляешь, мусорщики идут в «Ля Ронду» — это парк аттракционов, где молодняк целый день тусуется, ну и оттуда тоннами выгребают расстегнутые бюстгальтеры, порванные трусики… Да, все в нашем мире перевернулось — взрослые ведут себя как дети, а дети как взрослые. Тут у кого хочешь голова пойдет кругом…

Мы вдруг резко накренились: по-моему, разговаривая со мной, он жестикулировал вертолетом — так, как склонные к малоподвижному образу жизни люди размахивают руками во время беседы. Я сжал руками живот, старясь успокоить взбунтовавшиеся кишки.

— На днях двух сопляков катал, мальчишку и девчонку, обоим — лет по шестнадцать, ни днем больше. Ты себе представить не можешь, что они вытворяли на заднем сиденье! Я только голову слегка повернул: хоть одним глазком взглянуть, чем это они там занимаются… — С этими словами он повернулся и вытянул шею, и в этот миг вертолет потерял управление и со свистом понесся прямехонько в стену британского павильона. — Только одним глазком на них взглянул, ну и решил малость их встряхнуть, ну, чтоб они позабавились, понимаешь? А они уже далеко продвинулись в этом деле, уже конец близок. Ну ты же знаешь ребятню, у них все раз-два и готово… — И этот придурок, обернувшись, вперил мечтательный взгляд в заднюю стенку кабины, предаваясь сладким воспоминаниям, а павильон Великобритании темной громадой неумолимо надвигался на наше лобовое стекло. — А я ведь только штурвал крутанул слегка — ты бы видел, как они там запрыгали! Смех!

И он, чтобы дать мне полное представление, слегка крутанул штурвал — вертолет тут же завалился на правый борт и, едва не задев крышу британского павильона, резко ушел вбок. Меня вытошнило на пол, но я был даже рад этому обстоятельству: лучше уж сблевать, чем умереть.

— Пожалуй, нам пора на посадку, — пробормотал я.

— А черт! Что-то я переборщил… Ты блеванул? Экий я неловкий.

— Ты можешь меня высадить у бюро находок?

— А может, еще один кружок сделаем по-быстрому? У тебя еще осталось немного времени.

— Не надо.

Минна оказалась в числе тех редких детей, которых никто не привел в бюро находок. Небольшой сборный павильончик кишмя кишел плачущими навзрыд мальчишками и девчонками дошкольного и младшего школьного возраста. Посреди этого бедлама выделялась молодая веснушчатая блондинка, которая, судя по ее взгляду, была готова с минуты на минуту пережить нервный срыв и впасть в дикую ярость. Я бы не отказался от удовольствия понаблюдать за ней в таком состоянии. Но в моем присутствии она сохраняла безмятежное спокойствие — как океан перед цунами: кому-то она утирала платочком нос, кого-то гладила по головке, ухитряясь одновременно усовестить капризную плаксу и обезвредить малолетнего вандала. Не будь я так расстроен пропажей Минны, я бы, наверное, влюбился в эту блондинку.

— Не сомневаюсь: ваша дочь найдется, — безапелляционно заявила она. — Все потерявшиеся дети рано или поздно находятся, уверяю вас.

— Только что она была рядом, а в следующую минуту бесследно исчезла! — пожаловался я.

— Все они так теряются!

— Да?

— И чаще всего они появляются тут раньше своих родителей. И знаете, что самое удивительное? Родители часами не замечают пропажу детей!

По-моему, в этом нет ничего удивительного.

— Ведь существуют же службы приходящих нянь, почему бы не прибегнуть к их помощи? — продолжала белокурая надсмотрщица за пропавшими детьми. — Ну допустим, есть родители, которым жалко оставлять дома детишек, вот они и таскают их за собой повсюду. Но что странно: стоит их детям потеряться, они словно спешат воспользоваться внезапной свободой! Как вы думаете, такое возможно?

— Возможно.

— Вы один из немногих, кто пришел к нам раньше, чем сюда доставили вашу дочь! Такое случается не слишком часто.

— Знаете, я прилетел сюда на вертолете.

— Неужели? Боже ты мой! Вы прямо-таки образцовый отец! — Она разняла двух потенциальных убийц, вздохнула и убрала упавшую на глаза челку. — Вы не делали объявления по радио? Надо бы…

— Куда мне обратиться?

— Вон в ту палатку. Вряд ли это объявление прозвучит достаточно громко, но ведь никогда заранее не знаешь, что принесет желаемый результат, а что нет… Бетти, перестань! Сейчас же перестань!

Я отправился в палаточную радиорубку и попросил их сделать объявление для Минны Таннер, которую ее отец просит немедленно прийти в бюро находок. На протяжении последующих двух часов они повторили это объявление раз десять, и за это время я выяснил, что блондинку в бюро находок зовут Майра Тийл и что родом она из Гамильтона, провинция Онтарио, разведена, без детей. Я подумал, что она еще очень не скоро захочет заиметь собственных спиногрызов.

На протяжении всех этих двух часов я испытывал смутную тревогу, хотя внешне ничем не проявлял беспокойства. Тревога — это вообще-то такое пассивное состояние, в котором можно пребывать сколь угодно долго, если с ним свыкнуться (то же самое можно сказать о ритме современном жизни), но вот беспокойство — процесс настолько активный, что любого, кто уверяет, будто более всего в жизни он обеспокоен угрозой атомной войны, или загрязнением окружающей среды, или деградацией человечества, можно обвинить если не во лжи, то по меньшей мере в семантической халатности. Нельзя жить, постоянно беспокоясь об атомной бомбе. Вы либо смиряетесь с тревожным фактом ее наличия, либо накрываетесь белой простыней и медленно ползете на кладбище.

Черт… Я убил два часа, не особенно-то беспокоясь за Минну и безуспешно пытаясь дозваться до нее с помощью радио, прежде чем сделал два очевидных вывода — что, во-первых, Минна вряд ли сама придет в бюро находок и что, во-вторых, Майра Тийл слишком взвинчена, чтобы благосклонно принять мое приглашение на ужин или нечто большее. Да и я находился примерно в таком же состоянии.

Зная характер Минны, я понимал, что она скорее возьмет инициативу в свои ручки, чем послушно побежит по протоптанной дорожке. Так что наиболее вероятное место, куда она может пойти, решил я, это наш «отель». При том, что у меня было твердое намерение отправиться на ее поиски, у нее-то вряд ли возникнет подобное же поползновение. Скорее напротив: будучи в высшей степени прагматичным ребенком, она должна побыстрее вернуться в наш «номер» и — терпеливо или нет, уж не знаю, — дожидаться там моего возвращения.

Я вышел за ворота выставки и по указательным стрелкам направился к остановке автобуса №168, который должен был доставить меня в центральную часть Монреаля. Народу в автобусе оказалось меньше, чем в «Экспо-экспрессе», и его меньше трясло, чем прогулочный вертолет. Я вышел на бульваре Дорчестер, пересел на другой автобус и остаток пути до «отеля» протопал пешком.

Я шел словно на автопилоте, не слишком задумываясь о последовательности и смысле своих действий и не обращая внимания на происходящее вокруг меня. Прежде чем предпринять что-то иное, я должен был продолжить поиски Минны в «отеле». И все, что мне предстояло сделать впоследствии, зависело от того, обнаружу я ее там или нет. При том, что масса других вещей настоятельно требовала моего внимания — и кубинский павильон, и дальнейшие шаги по выполнению моей секретной миссии, и даже способ моего неминуемого возвращения в Соединенные Штаты. Но было бессмысленно обременять свой мозг этими заботами до тех пор, пока я не вернулся в «отель» и не нашел (или не нашел) там Минну. Вот об этом я и не думал, а поскольку времени на постороннюю чепуху у меня тоже не было, я отключил мозг, чтобы не думать вообще ни о чем. Точно загипнотизированный, я шагал, ехал на автобусе, шагал, нашел «отель», поднялся по лестнице, постучал в дверь нашей комнаты, открыл ее и — не увидел Минны.

Тогда я спустился вниз, чтобы спросить у домохозяйки, не возвращалась ли моя дочка, но домохозяйка куда-то ушла. Я выбежал на улицу и стал озираться по сторонам, но, не заметив ни одного знакомого лица, вернулся в комнату и стал ждать. Я проголодался и в течение нескольких минут измерял степень своего голода и вероятности возвращения Минны в мое отсутствие. Прошло несколько минут, прежде чем у меня возникло решение написать ей записку — когда я отключаю мозг, то не сразу могу его опять включить, — но так или иначе, эта мысль пришла мне в голову, и я уже начал писать записку, как в дверь постучали.

Я вскочил, как ошпаренный, бросился к двери и рывком ее распахнул. Я устремил взгляд туда, где должна бы находиться белокурая макушка Минны, но увидел здоровенную металлическую пряжку ремня. Мой взгляд пополз вверх, долго скользил по красной рубахе, добрался до квадратной челюсти, потом до орлиного носа и пары голубых глаз и наконец остановился на широкополой шляпе.

— Мистер Таннер?

— Что с ней случилось? Где она?

— Мистер Таннер, я Уильям Роуленд, сержант канадской…

— Она жива?

— …королевской конной полиции. Я…

— Где Минна?!!

— Боюсь, мне это неизвестно, сэр. Я…

— Неизвестно?

— Нет. Я…

— У меня пропала дочка…

— Да, сэр, я знаю.

— Где она? У вас есть какие-то сведения о ней?

— Никаких.

— Тогда… зачем вы пришли?

— Боюсь, сэр, чтобы вас арестовать.

— Нелегальный въезд в страну, — бубнил он. — Подозреваю, это единственное обвинение, которое вам могут предъявить, мистер Таннер. Они, правда, любят шить подрывную деятельность и участие в заговоре — особенно если имеют дело с иностранцами. Но думаю, кроме нелегального въезда в страну вам ничего больше не пришьют.

— А как насчет осквернения государственной символики?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей.

— Вам придется пройти с нами, сэр.

— С вами?

— Мой напарник ждет внизу на улице.

— Господи! Но моя дочь…

— Да, сэр. Вы имеете в виду Минну?

— Она потерялась.

— Я уверен, что мы сумеем установить ее местонахождение, сэр.

— Каким образом?

— Все пропавшие дети находятся, не так ли, сэр? Будьте добры, пройдите со мной, сэр…

Я повернулся к нему спиной. Прямо перед мной было окно и мне ничего не стоило в два прыжка достичь подоконника, выбить стекло и… дожидаться этого конного полицейского лежа внизу на асфальте с переломанной ногой. Ничего не скажешь, глупый вариант. Уж если они взялись поймать человека, им это всегда удается, а уж коли они решили поймать именно меня, с моей стороны было бы разумно в момент задержания сохранить здоровье, да и саму жизнь.

И я поплелся за ним по лестнице. На улице прохаживался еще один канадец в форме конного полицейского, а рядом переминались с ноги на ногу два гнедых красавца-жеребца. Второй полицейский ростом ничуть не уступал сержанту Роуленду, чьи уши оказались вровень с лошадиными.

— Таннер? — поинтересовался второй.

Я кивнул. Поздно было отнекиваться.

— Ну считай, нам повезло, что скажешь? — обратился он к Роуленду.

— Он был там один, я полагаю?

— В комнате больше никого.

— Жалко. Но по крайней мере мы хоть этого сцапали. Чтобы поймать лису, знаешь ли, надо для начала найти лисью нору. Интересно, скольких еще вонючих террористов мы заловим в этом клоповнике?

— Мы поселились в этом доме по той только причине, что тут нашлась свободная комната, — попытался я развеять их радость.

Но они не обратили внимания на мое объяснение.

— Может, стоит выставить здесь наружку? — предположил сержант Роуленд. — Надо бы подать им мысль, когда вернемся в отделение.

— Надо бы.

— Как вы меня нашли? — не унимался я.

Оба вытаращили глаза.

— Вы же наследили, как слон в пустыне! — бросил второй полицейский.

— Где? На выставке?

— На выставке, где же еще! Два часа радио верещало, что Ивен Таннер разыскивает Минну Таннер… Вы что ж думали, мы тут глухие?

Я и сам тогда подумал, а стоит ли упоминать мою фамилию в радиообращении к Минне, но почему-то не усмотрел в этом ничего опасного. У сотрудников иммиграционной и таможенных служб любой страны мира, естественно, имеются длинные списки нежелательных элементов, и когда они начинают сверяться с ними, моя фамилия непременно там оказывается. Но монреальская «Экспо», даже при том, что каждому посетителю там выдают малюсенький пропуск, казалась мне абсолютно надежным местом.

— К тому же с самого утра по всему полицейским участкам были разосланы ваши фотографии и полный перечень всех ваших подвигов.

— Что?

— Нелегальный въезд в страну! — пояснил Роуленд. — Вы пересекли границу на участке между Буффало и Форт-Эри. Ну, из Форт-Эри информация поступила на телетайпы уже к середине вчерашнего дня. А в нашей базе нашлась и ваша фотография. По ней я, правда, вас бы вряд ли опознал на улице, но вот с этим радиообращением на выставке вы прокололись…

Все-таки этот Ежи Пжижешевский подложил нам свинью. Мне как-то не пришло в голову, насколько опрометчиво было оставлять поляка-шофера в машине с лопнувшей шиной. Очевидно, пересечение границы в обратном направлении оказалась для него неразрешимой задачей, и он с ней не справился, как и его несчастное колесо с дорогой.

— Мы следили за вами от самой выставки, — продолжал сержант Роуленд. — Слава богу, что у автобуса много остановок на маршруте, а то бы мы отстали, — и он ласково потрепал лошадь по гриве. — Старичок Кавалер сегодня размял ноги на славу.

— Вы ехали за мной от «Экспо» верхом? — спросил я.

— Ну да!

— Понятно. — Я посмотрел на них, на их лошадей, потом на небо. Мне стало жарко. Да тут не лучше, чем в Нью-Йорке, подумал я. А может и еще жарче. Не надо было нам с Минной уезжать. Останься мы в Нью-Йорке, Минна бы не потерялась, а меня бы не арестовали…

— Нелегальный въезд, — повторил я.

Сержант Роуленд кивнул.

— И что со мной сделают?

— Депортируют, скорее всего. Как считаешь, Том?

— Иногда, бывает, могут впаять и тюремный срок. Но это если есть обвинение в совершении противоправных действий на территории Канады. А в вашем случае это маловероятно, я думаю. За нелегальный въезд вас просто депортируют — особенно если учесть, что полиция Буффало подозревает вас в совершении более серьезных преступлений.

— Каких же?

— Похищение человека, вроде бы. Так, кажется, Том?

— Похищение человека, склонение жертвы похищения к нелегальному перемещению вас через государственную границу и уж не помню, что там еще… — Он злорадно улыбнулся. — Так что можете не беспокоиться, мистер Таннер, в Канаде вас долго не задержат! Ровно на столько, сколько потребуется для оформления всех бумаг, уж поверьте, а потом вас тут же сдадут с рук на руки штатникам.

— Конечно, сначала вас допросят. Контакты в Монреале и все такое… Уж не знаю точно что, но думаю, им захочется поподробнее узнать о ваших друзьях-террористах и об их планах в Канаде. А потом вы быстро окажетесь в американской тюрьме.

Если мне суждено когда-либо выйти из тюрьмы, что в данную минуту представлялось крайне сомнительным, я с этим жирным польским боровом Ежи Пжижешевским обязательно что-нибудь сотворю. Что-нибудь с летальным исходом.

— А как с девочкой? — просил я.

— С какой девочкой?

— С моей дочкой Минной.

— Ах, ну да.

— Мне надо ее найти. Поймите: она пропала. Вот только что была здесь, а потом раз — и нет!

— Она, конечно, также находится в стране нелегально…

— Ну и черт с ним! — взорвался я. — Мне надо ее найти!

— Думаю, скоро объявится ваша дочка. Как считаешь, Уилл?

— Обычно пропавшие детишки находятся, — кивнул Роуленд.

— Это чудесно, — заметил я, — но…

— Уверяю вас, делом о пропаже ребенка у нас займутся как только мы доставим вас в отделение. Том, ты поезжай впереди на Кавалере, а мы с мистером Таннером следом за тобой на Принце Гарри.

— Вот это Кавалер, а Принц Гарри — та лошадь, — поправил его я.

— Ну надо же, вы правы, сэр! Так, вы, сэр, сядете впереди, поближе к его шее, а я как сяду в седло, подам вам руку и помогу взобраться — ведь со стременами, я думаю, вам не сладить…

— Шутите, офицер? — возмутился я.

Но он не шутил. В жизни мне приходилось как-то ездить верхом и, если приспичит, я бы мог проделать это еще раз, но лучше не надо. Ничего не имею против осликов, ничего не имею против повозки, запряженной лошадью, или мулом, или каким угодно копытным, но когда я трясусь у лошади на спине, мне всегда кажется, что я сам становлюсь лошадью или во всяком случае седлом. Сержант Роуленд протянул мне руку, и я свалился, пребольно ударившись задом, Принцу Гарри на спину и свесил ноги вдоль его боков. Том ловко оседлал Кавалера, после чего Роуленд уселся позади меня на Принца Гарри. Кавалер затрусил первым, а мы на Принце Гарри устремились за ним. К этому моменту вокруг нас, как вы можете догадаться, собралась изрядная толпа зевак. Наверное, кое-кто из местных просек, что тут происходит, и из задних рядов раздались выкрики: «Quebec Libre!», а один смельчак набрался наглости и запустил в беднягу Кавалера куриным яйцом. Большинство же зевак либо не симпатизировали мне, либо предпочли скрыть свои политические пристрастия. В общем же наблюдать за поведением толпы было занятно: их ликование, можно сказать, носило явно аполитичный характер: зеваки с энтузиазмом приветствовали и конных полицейских, и меня, и обоих поджарых, хотя и несколько неуместно выглядящих на монреальской улице, скакунов.

— Не больно-то у вас большой опыт верховой езды, а, сэр? Да вы не сидите сиднем, понимаете, вы лучше подпрыгивайте в такт его бегу…

— Так он же трясется как в белой горячке… — пожаловался я.

— Да, аллюр у него неплохой. И вы подпрыгивайте в такт…

Я стал кое-как подпрыгивать, хотя удовольствия мне это не доставляло. Мы рысили к западу по рю Сент-Кэтрин, неотвратимо приближаясь к центру города. Я поинтересовался, куда именно мы направляемся, и Роуленд назвал адрес, который мне ни о чем не говорил: названия этой улицы я раньше никогда не слыхал. Да и какая собственно разница, подумал я. Сколько бы неудобств ни доставляла мне эта верховая прогулка, в ближайшие дни, недели, а может быть и месяцы моя жизнь будет протекать с еще меньшими удобствами.

К обвинению в похищении человека я не мог отнестись серьезно. Конечно же, пан Ежи рано или поздно снимет это дурацкое обвинение. Но и без него ситуация была весьма критическая. Меня ожидали те еще удовольствия…

А исчезновение Минны, размышлял я, таило в себе куда большую опасность, чем я мог сразу предположить. А что если кубинцы расстреляли ее во внутреннем дворике у стены? А что если аргентинские гаучо похитили ее, чтобы продать в рабство? А что если тайные агенты Литовской Советской Социалистической Республики признали в ней законную наследницу литовского престола? А что если в израильском павильоне нашлись умники, решившие использовать кровь этой невинной христианской малютки при выпечке кошерного кулича? А что если…

Черт! Я ведь сам согласился отправиться в Монреаль и разнюхать ситуацию в кубинском павильоне, хотя Шеф и намекал мне на возможность отбояриться от этого задания, а теперь получается, что его просто невозможно выполнить! Все пошло сикось-накось, и как только меня бросят в застенки, которые канадская королевская конная полиция приготовила для американских похитителей людей, я вообще выпущу ситуацию из-под контроля, и тогда все вообще полетит к чертям собачьим, и я уже ничего не смогу исправить…

Бывают в жизни ситуации, когда мыслительный процесс вянет на корню, и человек разумный неумолимо превращается в безмозглое животное, которое способно лишь рефлекторно или инстинктивно реагировать на внешние раздражители. Посему, хотя меня так и подмывает сказать, что я тщательно спланировал все то, что потом произошло, я, будучи человеком честным, не могу опуститься до такой наглой лжи. Просто так вот случилось…

Мы приближались к перекрестку рю де Сент-Катрин и рю де ля Что-то-там. Нам горел зеленый. Том на Кавалере уже миновал перекресток, а мы, то есть Роуленд и я верхом на Принце Гарри, только приступили к маневру. Я обхватил коня за шею и чувствовал себя как последний идиот. Сержант Роуленд одну руку положил мне на плечо, а второй придерживал поводья, Принц же Гарри, в свою очередь, припустил, как я теперь полагаю, резвой рысью.

В общем, я перехватил поводья, дернул и резко их отпустил, после чего клещом впился Роуленду в руку — в районе локтя и предплечья. Правда, выпрямиться я не сумел, а Принц Гарри, ощутив, что поводья ослабли, внезапно сильно рванул вперед, и я, получив столь необходимое мне ускорение, совершил серию лихорадочных телодвижений: точно в эпилептическом припадке задергал плечами и головой, одновременно вскинув руки вверх, отчего сержант КККП Уильям Роуленд вначале перелетел через мою голову, затем через голову Принца Гарри и уж напоследок впечатал свою собственную голову в мостовую.

Я отпрянул назад, чтобы занять освободившееся седло. Это у меня получилось, прямо скажем, не больно элегантно: я упустил из виду, что у седла имеется лука, но в конце концов я все-таки очутился в искомом месте и правой рукой сжал поводья. По правде сказать, я точно не знаю, в какой именно руке всаднику следует держать поводья, ну да это неважно. Потом я попытался поймать мысками ботинок болтающиеся стремена, но безуспешно. Тогда я просто натянул поводья, повернув голову Принца Гарри вправо, вонзил пятки ему под ребра, и благородный конь дернул по рю де ла Что-то-там таким галопом, точно кто-то ему шепнул на ухо, что за углом его ждет-не дождется объятая любовным томлением кобыла.

Ни жив ни мертв, я кое-как держался в седле. Ей-богу, если бы я спланировал этот смертельный номер заранее, мне следовало бы адресовать Всевышнему благодарственную молитву, но об этом я как-то не подумал.

Глава шестая

К числу несомненных достоинств лошади относится то, что она не в большей мере склонна задавать вопросы, чем автомобиль, и, подобно автомобилю, так же послушно перемещается в нужном вам направлении. Принц Гарри проявил себя молодцом. Не обращая внимания ни на изумленные восклицания пешеходов, ни на отчаянные крики «Тпру!» сержанта Роуленда, ни даже на несколько просвистевших над нашими головами пуль, он прижал уши и понесся вскачь так резво, точно на карту была поставлена его лошадиная жизнь. И моя тоже.

Вполне вероятно, что моему скакуну просто захотелось продемонстрировать свои завидные ходовые качества. Едва ли служба в конной полиции давала была сопряжена с частыми скачками по центральной части Монреаля. Тем не менее Принц Гарри вел себя так, будто всю жизнь провел на ипподроме. Его не напугали ни крики, ни выстрелы, ни легковушки и грузовики, и даже неуклюже скрючившийся в седле идиот не мог сбить его с уверенного галопа. Мы проскакали добрых три квартала, когда я снова натянул поводья. Теперь я вновь обрел способность разумно мыслить, ну и, понятное дело, все испортил: мне захотелось направить Принца Гарри влево, а я случайно дернул за правый повод — мы и понеслись направо. И в конце концов финишировали на улице с односторонним движением, хотя, слава богу, никто нас не оштрафовал.

Я осмотрелся по сторонам. Том, все еще верхом, гнался за нами, но мы, похоже, сильно от него оторвались: Кавалеру оказалось не под силу тягаться с Принцем Гарри. Я услышал вой сирен вдалеке, но даже если к погоне подключились полицейские машины, я их что-то не заметил.

Если бы мы только смогли ускользнуть от полицейской облавы, тогда бы у меня появился стопроцентный шанс спасти свою свободу и жизнь. Я ведь точно знал, где искать убежище. Коль скоро вся Канада ополчилась на меня за мои связи с Национальным движением Квебека, единственное надежное укрытие мне могли бы предоставить только активисты НДК. Мне были известны многие имена и явки и если бы только я мог добраться хоть до одного адреса, я был бы спасен.

Если бы… Если бы у Принца Гарри были крылья, мы могли бы полететь. А пока что все полицейские машины мчались сюда, точно свора гончих. Судя по истошному вою сирен, они приближались сразу по всем азимутам, и шансов скрыться в каком-нибудь террористическом подполье у меня было не больше, чем магической силы обратить Принца Гарри в Пегаса.

Но вот светофор перед нами загорелся красным глазом, раздался пронзительный визг тормозов, и все приготовились к массовому ДТП с ужасными последствиями. И я предпринял единственно возможное в этих обстоятельствах действие — зажмурился.

Зато Принц Гарри в полной мере выказал свое скаковое мастерство. Наверняка среди его предков был некий жеребец, в конце девятнадцатого века выигрывавший все гран-при в Эпсоме, ибо в его жилах несомненно текла кровь опытного участника старого английского дерби. С развевающейся гривой и прижатыми к затылку ушами, он с неподражаемой грацией оторвался от земли и гулко впечатал передние копыта в крышу «форда»-седана, а задними копытами проделал две симметричные дыры в лобовом стекле «бьюика»-кабриолета. И стоило ему почувствовать землю под ногами, как он вновь грациозно взмыл ввысь. Здорово он придумал с этими подскоками, потому как после первого приземления мы очутились прямехонько в самом центре перекрестка, окруженные с четырех сторон мчащимися на нас автомобилями. Но Принц Гарри не задумываясь прыгнул опять, воспарив над головной машиной и аккуратно миновав следующие за ней, и мы ускакали прочь.

Впервые в жизни я постиг наконец глубинный смысл финальных кадров вестернов, где Джон Уэйн благодарно целует своего каурого. В ту секунду я тоже был готов расцеловать Принца Гарри. Он не только спас нас, но еще и отмочил головокружительный финт, сбивший с толку наших врагов. Я не удержался и бросил взгляд через плечо на оставленный позади жуткий пейзаж автомобильного побоища. Зрелище было, доложу я вам, то еще: одна машина в лепешку, вторая — в гармошку, третья… В общем, я настолько был потрясен этой батальной сценой, что чуть не упал с коня. Принц Гарри лично повредил два автомобиля, но помимо этого он до смерти перепугал водителей еще нескольких десятков машин, в результате чего все они столкнулись и образовали гигантскую груду металлолома посреди перекрестка. Теперь полицейским было явно не до нас. Во-первых, им, чтобы продолжить погоню, пришлось бы объезжать место массовой аварии по прилегающим улицам, а во-вторых, им надо было срочно вмешаться в отнюдь двуязычную перепалку автовладельцев, чтобы предотвратить уличный бунт на этнической почве.

Я сидел в седле, плотно прижавшись к шее Принца Гарри, как заправский жокей. Уж не знаю, что жокеи нашептывают своим скакунам, но я прошептал только: «Хорошая лошадка» — что прозвучало как-то кисло. Если уж обращаться к Принцу Гарри, подумал я, то надо бы цитировать Фальстафа. И я стал декламировать: «Двоих мерзавцев мне пришлось пустить в расход!» Это уж точно, двоих! — и продолжал: — «Говорю тебе, Гарри, если ты думаешь, что я брешу, можешь плюнуть мне в глаза и назвать меня глупой лошадью»[10]

В старом Французском квартале Монреаля жилые дома располагаются двумя рядами. То есть особнячки теснятся один за другим вдоль улицы, а также один позади другого. С первого взгляда на эти двойные шеренги домов становится понятно, как далеко мы продвинулись за последние триста лет в нашем развитии. Ведь теперь точно такие же курятники именуются «муниципальным жильем для малообеспеченных».

Стоило нам оторваться от погони, как Принц Гарри сразу стал для меня скорее обузой, чем оружием. Мне нужно было срочно раствориться в городской среде, но ведь трудновато соблюдать маскировку, сидя верхом на сбежавшей лошади. Я натянул поводья — на сей раз плавно, — и Принц Гарри перешел на шаг, а потом и вовсе остановился. Я спешился. На тротуаре играли два мальчугана. Заприметив коня, они с восторгом на него уставились. Я передал одному из них поводья и наказал позаботиться о лошадке. Он поинтересовался, нельзя ли эту лошадь оставить себе, на что я посоветовал ему спросить разрешения у мамы. Если она не станет возражать, то и я не буду.

В последующий час или около того я предпринял все, что в моих силах, для радикального изменения внешности некоего Ивена М. Таннера, находящегося в розыске. За пригоршню долларов франкоговорящий алкаш согласился поменять свои лохмотья на мою новенькую одежду. К счастью, он оказался моего роста и моей комплекции, так что его штаны, рубаха и пиджачишко сидели на мне так же мешковато, как и на нем. У меня все тело зачесалось еще прежде, чем я напялил нас себя это тряпье. Он ни в какую не соглашался отдать свою блинообразную кепчонку, да и у меня, по правде сказать, не было желания пачкать об нее волосы, но все же пришлось добавить ему еще пару монет, и вонючий блин перекочевал с его макушки на мою. И стоило мне нахлобучить сей головной убор, как я тотчас почувствовал себя в полной безопасности. Я изучил свое отражение в зеркальной витрине магазина и убедился, что совсем на себя не похож. Во всяком случае, судя по исходящей от меня вони, я сильно отличался от Ивена Таннера, да и от любого представителя homo sapiens.

Не помешала бы недельная щетина, подумал я. И попытался добиться аналогичного эффекта, вымазав щеки и лоб придорожной грязью, но нужного результата не получил. Может, я использовал не ту грязь? Но по крайней мере я добился того, что мои лицо и руки по уровню чумазости сравнялись с моей одеждой.

Наверное, все дело было все-таки в одежде. Не то чтобы я выглядел и испускал зловонное дыхание как уличный алкаш, но облачившись в эту потрепанную вонючую одежонку, я стал буквально ощущать себя алкашом. Наверное, старик Станиславский знал, что говорил про искусство перевоплощения. Памятуя о его заветах, я даже изобразил походку как у алкаша: медленно ковыляя по тротуару зигзагами, спотыкаясь на каждом шагу и размахивая руками, точно боясь поскользнуться. По пути мне несколько раз пришлось узнавать у прохожих дорогу, и я невнятно выговаривал свои вопросы заплетающимся языком, в точности как пьяный, и хотя мой французский был лишен специфического квебекского акцента, каша во рту скрывала сей недостаток. Ни у кого из добропорядочных монреальцев не возникало желания хоть на лишнюю секунду продлить общение со мной — а все из-за источаемого мной зловония — и ни у кого вроде бы не возникло ни малейшего подозрения, что под маской отвратного бродяги скрывается опасный диверсант.

Солнце уж клонилось к закату, когда я наконец добрел до старого города. Я благополучно нашел рю де Пуассон[11] (надо сказать, ни одной вывески рыбного магазина я там что-то не заметил) и дом, куда я посылал письма Эмилю Лантенаку. Я не знал, живет он в этом явочном доме или нет. Эмиль — один из лидеров НДК, с которым я когда-то познакомился и, можно сказать, поладил.

Его дом располагался не на самой рю де Пуассон, а в глубине квартала, на приличном расстоянии от улицы. Ловя на себе недовольные взгляды, я миновал три стоящих друг за другом дома, прежде чем подошел к нужному. В этом районе, хоть и старой застройки, обитали представители зажиточного среднего класса и, шагая по аккуратно вымощенным тропинкам мимо ухоженных зеленых лужаек, я чувствовал себя ожившим персонажем учебного диафильма о венерических заболеваниях. Там бывают кадры с изображением страшных уродов и надписью внизу «Этот мужчина поражен сифилисом».

Наконец я нашел дом Эмиля и спустился по лестнице вниз ко входу в подвал. Застекленная дверь была покрыта толстым слоем сажи. Я невольно уловил сходство этой двери с собой.

Заметив кнопку звонка, я нажал на нее, но так и не понял, работает ли звонок. Во всяком случае, ни колокольного боя, ни дребезжащего зуммера я не услышал. Тогда я громко постучал. Опять ничего. Я снова постучал — на этот раз погромче. Никакого эффекта. Я приложил ухо к закопченному стеклу в надежде услышать хоть какие-то звуки в темном подвале. И ничего не услышал. Я постучал в последний раз и навострил слух.

Ни звука. Ни шороха.

Кончиком пальца я выковырял попавшую в ушную раковину сажу. Я знал в Монреале другие явки, где мог бы попытаться найти убежище, но с таким трудом добравшись до дома Эмиля, я отнюдь не испытывал желания снова оказаться на улице и мозолить глаза любопытным прохожим. К тому же у меня возникло ощущение, что я малость переборщил, выбирая себе защитную окраску. У меня был настолько отталкивающий вид, что я рисковал загреметь в каталажку за бродяжничество.

Если Эмиль все еще пользуется этим подвалом как явкой, рассуждал я, то рано или поздно он непременно здесь объявится. А если эта квартирка пустует, то по крайней мере я смогу в ней временно укрыться и дожидаться, когда ко мне кто-нибудь придет на помощь — или не придет. Я еще раз приложил ухо к двери и прислушался и снова ничего не услышал, а потом воровато оглянулся — так на моем месте поступил бы любой взломщик, собирающийся совершить незаконное проникновение в частное жилище. Никто за мной не наблюдал.

Я подергал дверь. Она оказалась заперта. Я надавил посильнее, но не смог просто так выбить замок. Тогда я снял пиджак и башмак, обернул башмак пиджаком и разбил стекло. После чего, просунув руку сквозь ощетинившиеся осколки, отомкнул дверной замок изнутри, открыл дверь и запрыгнул внутрь, все еще сжимая в руке обернутый пиджаком башмак. Я плотно закрыл за собой дверь и замер во мраке.

Звон разбитого стекла, похоже, не привлек внимания соседей. Я стоял, молча, в одном башмаке, сжимая второй башмак в руке, чувствуя себя как Шалтай-Болтай, сидевший на стене и свалившийся во сне. В кромешной тьме подвала, как пишут в старинных повестях, не было видно ни зги. Я пошарил по стене рукой в поисках выключателя, но ничего не нащупал. Двинувшись прочь от двери, я осторожно сделал шаг, потом еще один, и тут кто-то обхватил меня сзади за плечи и толкнул вперед.

Я споткнулся. Но меня подхватила другая пара рук.

— Како… — начал я, и чья-то ладонь зажала мне рот. Я попытался вырваться. Напрасно: мало того, что мои руки были заломлены за спину, так еще кто-то снизу ухватил меня за лодыжки. Я обмяк, перестал сопротивляться и позволил им повалить меня на пол.

Я ничего не мог разобрать в кромешной тьме. Вдруг вспыхнул яркий свет, но легче мне не стало. Слепящий луч прожектора бил мне прямо в глаза.

— От него воняет как из помойки, — произнес кто-то по-французски.

— Ну и кто это такой? Простой бомж?

— Возможно.

— Ннннннннн, — загнусавил я носом.

— Да вышвырни ты его к черту!

— Для начала дай ему по башке. Ну и вонь! Надо его поскорее отсюда выкинуть.

— Ннннннннн!

Темный силуэт на мгновение вырос между мной и прожектором. Над моей головой взмыла короткая кожаная дубинка. И тут я по-собачьи впился зубами в руку, зажимавшую мне рот.

— Этот гад меня укусил!

— Врежь ему! Вышиби ему мозги!

— Эмиль, Эмиль, ради всего святого!

Дубинка замерла на полпути к моей макушке.

— Mon Dieu![12] — воскликнул знакомый голос. — Не может быть…

— Ради Бога, Эмиль, и во славу Квебека!

— Ивен!? Это ты?

— Это я…

— Ты знаешь этого подонка, Лантенак? — встрял в наш диалог другой голос.

— Болван! Это же Ивен Таннер, наш товарищ, за которым казаки гоняются по всему Монреалю!

— В таком вонючем тряпье?

Я заморгал, ослепленный ярким светом. Эмиль тихо сказал что-то — и прожектор потух, зато под потолком загорелась лампочка. Я обвел взглядом похожую на пещеру подвальную комнатушку и увидел вокруг себя множество незнакомых лиц. Справа от меня стоял тощий как скелет великан и потирал укушенную ладонь.

— Извините, что был вынужден вас укусить! — повинился я.

— У тебя зубы как у гадюки!

— Надеюсь, рана неопасная?

— …Как у кобры!!!

Эмиль осмотрел руку.

— Кожу он тебе не прокусил, Клод? Нет, ну значит, жить будешь, — и добавил, обращаясь ко мне. — Дай-ка я на тебя взгляну, Ивен! Неужели это и впрямь ты, а? Так хочется тебя обнять, брат, но…

— ..для начала мне нужно принять душ и сменить одежду?

— Вообще-то хорошо бы. Но я все равно рад тебя видеть! Как же ты нас нашел? И как додумался искать нас тут? Наверное, наша конспирация оказалась ни к черту! А я ведь догадывался…

— Адрес…

— А, ну конечно, тебе же известен адрес этой дыры! — Он вздохнул. — То, что ты появился тут в самый ответственный момент, — это просто поразительно! Мы слышали про твою попытку перейти канадскую границу, когда тебя завернули в аэропорту. Потом узнали про твой нелегальный въезд чрез мост Мира, ну а потом пошли слухи, будто тебя арестовала полиция…

— Я от них ушел!

— И об этом мы слышали, но ведь никогда не знаешь, что в слухах правда, а что ложь. Но теперь все это уже не имеет значения, ведь так? Главное, что ты здесь, с нами! — Он понизил голос. — Причем в самый удачный момент, дружище! Мы тебя подключим!

Намечается очередная пропагандистская кампания, подумал я. Или митинг, или демонстрация. А может быть, еще что-то похлеще. В прошлый раз они закладывали бомбы в почтовые ящики. Интересно, какую мишень они выбрали в этом году?

Эмиль сделал шаг назад и повернулся к товарищам по борьбе.

— Это Клод! — представил он мне великана-скелета. — В его руку ты вонзил свои драконьи зубы! Но я уверен он найдет в себе силы простить тебя, и ты не будешь держать на него зла за то, что он так грубо с тобой обошелся. Пойми, Ивен, мы же не знали, кто влез к нам в подвал. Первое, о чем мы подумали, — легавый! Они не дают нам покоя с самого первого дня работы «Экспо».

— Могу себе представить!

— С другими товарищами ты не знаком? Это Пьер Мартэн, не сомневаюсь, ты читал его статьи… Это Жак Бертон, а рядом с ним — его брат Жан. И еще Люси Жерар и Кароль Фидо, и Луи.

Эмиль, чье лицо изрезали морщины, а волосы посеребрила седина, оказался самым старым членом этой боевой группы. Правда, и выглядел он значительно старше своих сорока пяти. Остальные же годились ему в сыновья и дочки: многим боевикам было слегка за двадцать. И все они были одеты, я бы сказал, весьма консервативно для своего юного возраста. Я украдкой обвел их взглядом: все парни — в пиджаках и галстуках (за исключением Клода, который предпочел водолазку), девушки Люси и Кароль — в чистеньких аккуратненьких костюмчиках. На мой вкус, обе ничем не примечательные.

Чего я бы не сказал о третьей девушке.

— А это, — продолжал Эмиль, глядя на нее, — наша Жанна д'Арк, ангел милости и ангел смерти в одном лице. Арлетта Сазерак.

Если те две девчонки напоминали продавщиц из парижского магазина, то Арлетта выглядела как богиня любви из трущоб Марселя. Ее узкие бедра туго обтягивали черные джинсы, а торс был укутан зеленым велюровым свитером с двумя холмами в надлежащих местах. В ее личике было что-то мальчишеское, а темно-каштановые волосы коротко подстрижены, как у форварда юношеской команды по футболу. Стриженную головку прикрывал сдвинутый набекрень беретик из тигровой шкуры. Зеленые береты заставляют вспомнить об американских морпехах в джунглях Вьетнама. Береты из тигровой шкуры могут навести только на мысли о тиграх, но Арлетта, думаю, всегда бы ассоциировалась с семейством тигриных, что бы на ней ни было надето.

— Ну а это, — продолжал Эмиль, оборачиваясь ко мне, — как вы все уже знаете, наш добрый товарищ, сын могучей нации, нашего южного соседа. Точно так же как Лафайетт триста лет назад помог славному генералу Вашингтону сбросить британское иго[13], наш друг Ивен Таннер поможет нам избавиться от нынешнего ига угнетателей. Он друг Франции и друг Квебека и наш общий друг.

— Эмиль, полиция… — заикнулся я.

— С нами ты в полной безопасности, — поспешил он заверить меня. — Полиции мы не боимся, сколь бы они нас ни стращали. Ты останешься с нами, мы тебя надежно спрячем, а когда наступит час решающей битвы, ты выступишь вместе с нами!

Я подумал о Минне. Лучше бы они помогли мне ее найти, но сейчас было не время затрагивать эту тему. По убеждению Эмиля, я тайно проник в Монреаль к нему на подмогу. Я, хоть у меня была иная трактовка смысла моего пребывания в Монреале, решил временно поплясать под дудку Эмиля.

— Товарищ Таннер будет действовать в связке с нами, — вещал Эмиль, — На этой неделе мы нанесем свой удар. На этой неделе олицетворение британской деспотии имеет наглость посетить нашу страну с визитом. На этой неделе ходячий символ угнетения будет топтать нашу землю. Она приедет на празднование столетия так называемой канадской «независимости». Но это не она, а мы будем праздновать! Праздновать начало конца трехвекового рабства!

— Погоди, — перебил я, — ты имеешь в виду королеву…

— Именно ее! — усмехнулся Эмиль. — Лиз, Бетти, Бетси, Бесс… В английском так много вариантов одного и того же женского имени! — В его глазах заплясали злые искорки. — Она намеревается приплыть в город по реке Святого Лаврентия и почтить своим посещением всемирную выставку. Но прежде чем она покинет борт своего судна, Национальное Движение Квебека похитит ее и объявит за нее выкуп — а этим выкупом будет полная и безусловная автономия Квебека!

Наверное, в эту секунду у меня отнялся язык. Над моим ухом раздался возглас: «Фигня!» Я обернулся. Голос подал Клод.

— Я уже говорил и снова повторяю, — прорычал он, — похищение — это детская шалость. У нас есть динамит, у нас есть пластит. Ее катамаран будет плыть по Святому Лаврентию медленно, как груженная песком баржа, — ну так и взорвем на хрен эту английскую суку!

Под низким потолком подвала прошелестела волна ропота. Я взглянул на Эмиля, который сначала бросил взгляд на Клода, потом на меня. Его напряженное лицо разгладилось, и на губах заиграла улыбка.

— Как видишь, Ивен, у нас пока остаются разногласия по поводу стратегии. Но мы сумеем эти разногласия преодолеть. К тому же теперь они не столь уж и важны! — Он обхватил морщинистыми руками потрепанные рукава моего пиджачишки. — Ведь ты здесь, Ивен. Ты с нами. А это самое главное!

Глава седьмая

Я сидел в ванне, в которой смог уместиться, только согнув колени. Ванна стояла на когтистых лапах, и было такое впечатление, что если я смогу произнести нужное заклинание, она тут же превратится в свирепого зверя. Я тщательно мыл тело овальным куском мыла с сандаловым ароматом. Пользоваться таким мылом, конечно, больше пристало женщине, но в моем случае любой аромат был куда предпочтительнее пропитавшей мое тело вони.

Из-за дубовой двери раздался голосок Арлетты.

— Горячей воды достаточно, Ивен?

— Да.

— Мне пришлось выбросить твою одежду на помойку. Я не могу держать ее у себя в квартире. Ты не сердишься?

— Нет. А… башмаки?

— Башмаки я не выбросила.

— Хорошо.

— Когда вымоешься, можешь подобрать новую одежду в кладовке. Я схожу купить тебе газет. Тебе нужны все городские газеты?

— Если можно.

— Ивен?

— А?

— Англоязычные тоже?

— Да, пожалуйста.

— Мне будет неприятно покупать англоязычные. Может быть, ты обойдешься только франкоязычными?

— Боюсь, что не обойдусь. Мне нужно собрать как можно больше информации, Арлетта.

— Но наши франкоязычные газеты очень хорошие!

— Я это знаю.

— В них можно найти любую информацию, которую печатают остальные...

— И тем не менее…

Ее печальный вздох едва проник сквозь дубовую дверь ванной комнаты.

— Ну ладно. Сделаю, как ты просишь Au revoir[14].

— Au revoir.

Я старательно намылился, погрузился в воду и стал отмокать. Я мог бы пролежать в этой ванне целую вечность, но мне хотелось к приходу Арлетты успеть одеться. Поэтому я вылез, спустил воду и завернулся в большую синюю простыню.

Квартира Арлетты, располагавшаяся в нескольких кварталах от конспиративного подвала Эмиля, состояла из большой комнаты со стеклянным потолком, кухоньки и санузла, которым я только что воспользовался. Мебель, вероятно, принадлежала Арлетте или ее домохозяину, но ее предыдущим владельцем, скорее всего, была Армия спасения[15]. Единственным намеком на элегантную роскошь, резко контрастирующим со спартанской обстановкой, была наброшенная на широкую кровать тигровая шкура. Это был не капроновый плед, раскрашенный «под тигра», и даже не синтетический мех, а самая настоящая шкура тигра, идеально гармонирующая с беретом Арлетты. Мне сразу захотелось завернуться в эту тигровую шкуру и, подойдя к зеркалу, поглядеть, как я в ней выгляжу. Но я не стал этого делать.

В воздухе висел терпкий аромат сигарет «Голуаз». Я обнаружил на кровати приготовленные для меня чистые трусы и носки. А в кладовке — целый склад мужской одежды, в основном моего размера. Я выбрал темно-бордовую рубашку и темно-серые габардиновые брюки. Облачившись во все это, я уже завязывал шнурки, когда вернулась Арлетта, сгибаясь под тяжестью вороха газет.

— Вот тут все! — торжествующе объявила она. — Даже англоязычные.

— Спасибо!

— Я недавно вела себя недостойно. Но ты пойми, власти используют данные о тиражах англоязычной печати в своих корыстных политических интересах. Многие наши бизнесмены вынуждены покупать англоязычные газеты, чтобы быть в курсе деловых новостей, поэтому спекулируя данными статистики газетной индустрии, власти облыжно заявляют, будто англоговорящее меньшинство Монреаля якобы более образовано, чем франкоговорящие. Но мы не желаем лить воду на их мельницу, вот почему мы и стараемся не покупать англоязычных газет.

— Я понимаю.

— Ну купила я несколько ихних газеток, так ведь от этого большого вреда не будет, правда? Обычно я себе так говорю, когда иногда их покупаю … А ты неплохо выглядишь в чистой одежде, Ивен! Как же неприятно ты выглядел в тех вонючих лохмотьях! — Она приблизилась ко мне и принюхалась. — А сейчас ты изумительно пахнешь! Ты попользовался моими духами?

— Это мыло.

— А ну конечно! — Она закурила. — Сделаю кофе. Располагайся вон в том кресле, оно удобное. Нет, там света маловато. Слушай, а может быть, тебе будет удобнее на кровати?

И я растянулся на тигровой шкуре, обложившись кипой газет. Я просмотрел их все подряд и понял, что Арлетте и впрямь не было нужды покупать англоязычные выпуски, да и франкоязычные тоже. При всем обилии разнообразной городской информации монреальские репортеры, похоже, не успели пронюхать о невинных уличных шалостях Принца Гарри, поэтому все посвященные мне заметки описывали лишь мою безуспешную попытку попасть в Канаду через пограничный контроль в аэропорту Дюваль и мой нелегальный въезд в страну через Форт-Эри. В ряде газет, правда, содержались некоторые подробности. Большинство репортеров сходились во мнении, что я вломился в дом Ежи Пжижешевского, простого развозчика хлеба из Буффало (при этом все репортеры перевирали фамилию этого ублюдка кому как вздумается). Под дулом моего пистолет бедняга был вынужден перевезти нас через пограничный мост Мира, а потом в Форт-Эри я сбежал, предварительно ударив его по голове рукояткой пистолета и проколов шину, чтобы не дать ему броситься за мной вдогонку.

Надо думать, дело было так: Ежи-Джерри менял колесо, а тут к нему подвалил легавый, этот боров наложил в штаны и с перепугу сочинил для отмазки фантастическую байку. Чем явно не облегчил мою участь.

В газетах не было ни намека на самое главное — нынешнее местонахождение Минны. Мне уже приходила в голову мысль, что, возможно, еще на выставке девочку сцапал ретивый легавый в надежде, что ее исчезновение вынудит меня раскрыть себя. И если все произошло именно так, как я предположил, то теперь, когда Минна находится у них в руках, а я — нет, они наверняка используют ее как наживку…

— Кофе готов, Ивен!

Она сварила крепкий кофе, добавив цикорий для пикантности вкуса и влив изрядно коньяку для поднятия моего духа. Я сидел на тигровой шкуре и потягивал коньячно-цикориевый кофе, а Арлетта приползла и легла рядом, поджав ноги. Он пила кофе и курила очередную «голуазину». Мне нравился аромат дыма, хотя я и не понимал, как можно курить такую гадость.

Арлетта спросила, пригодились ли мне газеты. Я, покривив душой, сказал, что пригодились и что мы сумеем получить больше информации из утренних газет и из радионовостей. На тумбочке у кровати стоял приемник с радиобудильником. Она его включила, и мы застали конец битловской песни. Кажется, это была «Пенни-лейн». Арлетта сказала, что теперь новостей не будет целый час. Будильник показывал четверть одиннадцатого.

— Надеюсь, убивать королеву не придется, — со вздохом заметила она.

Я уж и думать про это забыл!

— Разве она плохая женщина, Ивен?

— Да нет, — ответил я, — Вообще-то она хорошая королева. При том, конечно, что она узурпаторша.

— Правда?

Я кивнул.

— Хоть они и называют себя династией Виндзоров, от этого ничего не меняется. Была гановерская династия, когда в тысяча семьсот четырнадцатом году Георг Первый взошел на трон. И кем бы себя ни именовала Бетти Сакс-Кобург, это вовсе не отменяет легитимность притязаний Стюартов на британский трон.

— А эти Стюарты еще существуют?

— Да. Французы многие годы поддерживали претендентов из династии Стюартов. И сегодня есть живой потомок Стюартов, претендующий на трон, кстати, баварский кронпринц, — я тяжело вздохнул. — Но, боюсь, он мало работает над этой проблемой.

— А французы поддерживают его притязания?

— Нет. Только якобинская лига.

— А ты член якобинской лиги?

— Естественно.

— Так, — она нахмурила бровки. — Так может быть обновленная Франция когда-нибудь поддержит принца… Как его зовут?

— Руперт.

— …принца Руперта. А?

— Может быть, — согласился я. — Но пока что Бетти Сакс-Кобург — лучшая королева, которую англичане могут себе позволить. Поэтому если с ней что-то случится, будет плохо.

— Но ведь ее только похитят, Ивен!

— Ммм…

— Это нужно для целей нашей борьбы. Ты, конечно же, поддерживаешь наш план?

— Кто-то что-то сказал про убийство.

— А, это Клод… Он…

— Динамит. Я слышал, как он произнес это слово. И еще — пластит.

— Клод — экстремист! — А кто из нас не экстремист, подумал я. — Нам не понадобится делать ничего подобного, Ивен. Лично я выступаю только за похищение. Оно привлечет к нам повышенное внимание общественности всей страны. Как ты думаешь?

— Вне всякого сомнения. Но…

— Более того, внимание общественности всех мировых держав будет приковано к НДК!

— Как и внимание правоохранительных органов всех мировых держав! — Я выпрямился, глядя в ее сияющие карие глаза. — Арлетта, вы не можете требовать от Англии предоставить Квебеку независимость. Англия никакого отношения к Квебеку не имеет. Если народ Канады желает распустить Канадскую Конфедерацию, то этот вопрос надо решать народу Канады. Но я не думаю, что это произойдет, поскольку финансово-промышленные круги канадских провинций тесно переплетены общими интересами, хотя такая возможность существует в некоем отдаленном будущем, и я готов сражаться ради этой отдаленной цели. Но откровенно говоря, я не пойму, каким образом похищение британской королевы сможет приблизить эту цель.

— Это привлечет к нам общественно внимание.

— Если вы добиваетесь именно этого, то можно переплыть Ниагару в бочке.

— Пардон?

— Да ничего. Послушай, а если ваше требование о выкупе не будет выполнено, тогда что?

Она кокетливо передернула плечиками.

— Тогда мы сожжем мосты…

— Точнее — взорвем…

— Ах, Ивен… — Ее головка склонилась на мое плечо. — Но сейчас-то нам не стоит этим забивать голову, да? Самое главное, что ты здесь, что ты к нам примкнул. И ты поможешь Эмилю преодолеть влияние Клода. Члены движения обязательно прислушаются к твоему мнению…

— Только не Клод. Он меня терпеть не может.

— Ну да, ты ж укусил его!

— В том-то и дело.

— И он очень импульсивен. И жесток. Клод уверяет, что он, как и все мы, террорист и патриот, но иногда мне кажется, что террор для него куда важнее патриотизма. Пойду-ка сварю нам еще кофе.

Я растянулся на тигровой шкуре в ожидании Арлетты. Я смотрел, как она уходила: полушария попки туго перекатывались под черными джинсами в обтяжку, — и как пришла: ее груди провокационно подпрыгивали под велюровым свитерком в обтяжку. И тут я вспомнил, как все не сговариваясь вдруг решили, что я должен скрываться именно у Арлетты. Как будто для них это была стандартная, давно отработанная процедура, как будто любого нелегала, случайно забредшего в подвал к Эмилю в поисках тайного убежища, автоматически передавали на материнское попечение добрейшей Арлетты.

Но поначалу я совсем не удивился, оказавшись здесь. Я просто предположил, что квартира Арлетты максимально соответствует требованиям жесткой конспирации и достаточного жизненного пространства. Но только теперь я сообразил, что какой бы надежной ни была конспирация, по части жизненного пространства тут наблюдался явный дефицит. В этой квартире имелась только одна жилая комната, в которой стояла только одна кровать, и хотя я никогда не сплю и спальное место мне вообще не так уж и нужно, об этом ведь никто из моих канадских друзей не знал, и они приняли как само собой разумеющийся факт, что я буду делить ложе с Арлеттой и…

— Твой кофе, Ивен!

Я взял свою чашку, потом чашку Арлетты и дождался, пока она уляжется. Девушка умостилась на тигровой шкуре, и наши тела встретились.

— Тигр… — пробормотал я.

— Благородное животное, правда?

— О да!

Ее ручка стала гладить тигровую шкуру так нежно, что я невольно позавидовал благородному животному.

— Отважный, бесстрашный зверь, — продолжала она. — О чем ты думаешь, глядя на эту тигровую шкуру?

— О бензоколонках, — честно ответил я[16].

Он бросила на меня удивленный взгляд. Есть у меня дурацкая черта — иногда ляпну что-нибудь этакое, от чего впору сквозь землю провалиться… Я постарался выкарабкаться из ямы, в которую сам себя уронил.

— А еще о засахаренных кукурузных хлопьях, и…ммм... о мужском тонике для волос. Сила тигра в этой коробке! Тигр у вас под капотом… Ну и так далее. Помнишь? Ррррррррр…

— Да, бензин, сухой завтрак и тоник для волос.

— И еще о тебе, Арлетта!

В комнате повеяло освежающей вечерней прохладой, особенно приятной после изнуряющей дневной жары. Вот что мне понравилось в Монреале — вечера там прохладные. Итак, было прохладно и приятно, я подумал об украинской девушке Соне и о том, как непростительно мало времени мы уделяли друг другу после того, как гигнулся мой кондиционер. И понял, что прошло уже очень-очень много времени с тех пор, как сдох мой кондиционер и как следом за ним умерло то нечто, что было между мной и Соней.

Очень-очень много времени прошло. Ну и отлично!

И я взглянул на Арлетту. Так, мы вдвоем, подумал я. Мы вдвоем, в ее квартире и — подумать только! — в ее кровати, и члены НДК почему-то заранее знали, что я окажусь именно здесь, именно в объятьях Арлетты и….

— Квебекская Жанна д'Арк, — вырвалось у меня.

— О нет, Ивен!

— Но так тебя назвал Эмиль.

— Эмиль пошутил. А может быть, он имел в виду, что я похожа на святую Жанну, потому что я тоже страстная патриотка. — Она жарко притянула меня к себе. — А знаешь, ведь это так и есть! Сердце в моей груди бьется с патриотическим накалом.

— Могу поверить

— Вот здесь, — она прижала палец к надлежащему месту.

— Угу.

— Почувствуй сам, как оно бьется, Ивен!

Я приложил ладонь к ее грудине.

— Чувствую, — подтвердил я, — чувствую!

— Да не тут, глупышка! Сердце слева, под грудью.

— Ах, ну да… Ну вот… Теперь чувствую.

— Ивен!

— Да…

— После ванны ты так приятно пахнешь! Мне нравится этот аромат…

— Это твое сандаловое мыло.

— Да. А я так же пахну?

От нее исходил аромат крепкого табака и сладких духов, ну и еще, да, верно, сандалового мыла. А во вкусе ее губ и языка смешались кофе, цикорий и коньяк. Она шевельнула рукой и прошептала:

— Как приятно!

— Арлетта! — прохрипел я.

И тут мы как с цепи сорвались. Арлетта с треском стянула с бедер тугие черные джинсы, а я сбросил брюки и рубаху, которые некий благодарный квартирант оставил после своего ухода, и она повторяла задыхаясь:

— О! О! О!

А я повторял уж не помню что, если вообще что-то произносил. Это было потрясающе, хотя земля и не задвигалась под нами, но такое случается — если случается — разве что только в испанских спальных мешках[17].

— Я не Жанна д'Арк, — прошептала она.

— Елена Троянская. Клеопатра. Ева.

Она игриво замурчала.

— Но не Жанна и не Орлеанская дева. Потому что, ты же сам видишь, я не девственница.

— Это уж точно.

— Но иногда я тоже слышу голоса свыше…

— Да ну? И что же они говорят?

Арлетта обеими руками обхватила, так сказать, меня и легонько сжала:

— Они говорят: «Давай еще разик! Давай еще разик!»

Ну, если голоса свыше требуют, приходится подчиняться.

Глава восьмая

Когда на следующее утро Арлетта проснулась, я уже сварганил завтрак: поджарил яичницу-болтушку с острыми сосисками, сделал тосты с маслом, сварил кофе. Все мои кулинарные усилия, кроме последнего, оказались напрасными в том, что касалось Орлеанской псевдо-девы. Выйдя на кухню, она пробурчала что-то невнятное, налила себе кофе в чашку, пригубила, поморщилась, щедро разбавила кофе коньяком и, держа чашку в руке, забилась в уголок.

По утрам редко кто может похвастаться отличным настроением. Если честно, мне уже трудновато припомнить, каков я бываю сразу после пробуждения, но я точно помню, что в течение первых восемнадцати лет своей жизни я вставал каждое утро с постели и вряд ли этот процесс доставлял мне большое удовольствие. Самый акт внезапного выныривания из океана фантазий, именуемых сновидениями, и запрыгивания в океан других фантазий, именуемых реальностью, есть не что иное как травма рождения, повторяемая с суточным интервалом в течение всей жизни индивида.

Если бы мне нужно было выбрать только один разумный довод, среди всех прочих, в пользу моей перманентной бессонницы, то я бы сказал: отсутствие мучительной необходимости утреннего пробуждения.

У Арлетты такая необходимость была — и для нее весьма мучительная. Я постарался не обращать на нее внимания полчаса, в течение которых она постепенно приходила в себя. Тут дело вовсе не просто в элементарной вежливости, а в сугубо личной корысти. Смотреть на нее без содрогания было нельзя. Ее всклокоченная стрижка, такая миленькая всего-то несколько часов назад, теперь больше смахивала на причесон Медузы-Горгоны: растрепанные прядки торчали во все стороны точно засохшие земляные червяки. Цвет ее лица вызывал опасение, что она подхватила желтуху. Глаза опухли. И вообще весь ее облик заставлял вспомнить фильмы ужасов про ходячих мертвецов.

Процесс возрождения у нее занял где-то полчаса. Это напоминало сцену смерти красавицы — как, скажем, финальный кадр «Дамы с камелиями»[18], снятую на замедленной скорости, а затем воспроизведенную в режиме медленной перемотки. Мешки вокруг глаз разгладились, злобная гримаса на губах растаяла, тело распрямилось — и окончательно ожившая девушка вернулась из царства мертвых. Теперь она окончательно взяла себя в руки, что позволило ей удалиться в ванную и вернуться оттуда в облике той милой Арлетты, которую я узнал и полюбил (и любил, и любил!) накануне.

— Ивен, солнце мое, какое прекрасное утро! — проворковала она.

Утро и впрямь было прекрасное — ясное и теплое.

— Арлетта, ты тоже прекрасна!

— По утрам я сама себе отвратительна. Ты приготовил такой чудный завтрак, а я даже не притронулась!

— Я съел твою порцию.

— Ну и молодец! Удивительно, как это у тебя не пропал аппетит рядом с таким пугалом?

— В моих глазах ты всегда красавица, Арлетта!

— Ну ты и врун! Ты выспался, Ивен?

— Давненько мне не спалось так сладко.

— Ну да, мы ведь так вчера утомились… — Он хихикнула и сразу посерьезнела. — У тебя же пропала дочка! Нам надо действовать, ты же сам об этом говорил!

Вчера вечером, где-то между вторым и третьим актом нашей пьесы, я рассказал Арлетте про Минну, так она прямо-таки задохнулась от негодования и стала шумно выражать беспокойство за судьбу девочки. Она захотела срочно что-то предпринять для спасения Минны, но я уговорил ее потерпеть до утра, мотивируя это тем, что мы бессильны сделать что-либо для блага Минны, и к тому же у нас есть чем заняться, не выходя из квартиры. А потом мы и думать забыли о Минне, посвятив себя более неотложному делу…

— Я имел в виду покупку утренних газет.

— Тебе на стоит появляться на улице. Я сама схожу куплю.

— Хорошо.

Арлетта снова скупила все монреальские газеты, и англоязычные и франкоязычные, и я снова их все изучил. Одну совершенно изумительную статейку обо мне Арлетта потребовала вырезать и сохранить на память. Оказывается, меня объявили в общенациональный розыск, причем по размаху этой поисковой операции ничего подобного не было за всю современную историю Монреаля со времен «мясника Франсуа», в 1911 году искромсавшего опасной бритвой семерых мальчиков. У меня, правда, камень с души свалился, когда я прочитал, что Ивен Таннер все-таки никого не искромсал. Вместе с тем в автомобильной катастрофе, причиной которой стал Принц Гарри, более десяти человек получили ранения, но из них, правда, двое сразу же были отпущены домой, и их состояние не вызывало у врачей опасений.

Так же медики не опасались и за здоровье сержанта канадской королевской конной полиции Уильяма Роуленда, хотя вновь оседлать своего коня ему придется еще нескоро. Роуленд действительно сильно ударился головой при падении с лошади, но, как можно предположить, широкополая шляпа сослужила сержанту добрую службу, потому-то он и остался жив. Он заработал трещину черепа, но чтобы выбить канадского конного полицейского из седла, требуется рана посерьезнее…

О Принце Гарри городская пресса умалчивала. Я счел это тоже хорошей новостью. Оставалось надеяться, что тот мальчуган должным образом будет ухаживать за моим спасителем-жеребцом.

Что же касается моей персоны, то каждая газета сочла своим долгом пустить в меня ядовитую стрелу. Складывалось впечатление, что простой экстрадицией в Штаты я не отделаюсь. Канадские власти заимели на меня зуб, и не осталось ни одного ведомства, у которого бы ко мне не нашлось своих претензий. Мне грозили обвинения во всех мыслимых преступлениях, от подрывной деятельности и антиобщественного поведения до сопротивления сотруднику полиции, отягченного нападением с применением опасного для жизни орудия (имелся в виду Принц Гарри, что ли?), бегством с места преступления, ездой на красный свет и иных нарушений правил дорожного движения. Так что к тому моменту, когда придет время отсидки по первоначальному обвинению в похищении человека, я уже проведу за решеткой в общей сложности лет сто пятьдесят.

В общем, все указывало на то, что лучше мне им в лапы не попадаться. Было также ясно, что полиции не удалось найти Минну и ее местонахождение им неизвестно. Да они, похоже, и не шибко стремились это узнать. Почти во всех газетах упоминалась девочка, именуемая то моей дочкой, то «несовершеннолетней подругой» — полагаю, они планировали добавить к списку моих преступлений еще и растление малолетних. Общее же мнение журналистского сообщества Монреаля сводилось к тому, что Минна нашла приют у террористов, с которыми я был связан, а одна бульварная газетенка — между прочим, франкоязычная — намекала на то, что я, вероятно, убил малышку и выбросил труп в океан.

Я отложил эту газетенку и взглянул на Арлетту. Она терпеливо сидела рядом и ждала, когда я закончу чтение.

— Ну что?

— У них ее нет.

— А у кого она?

Я встал, прошелся по комнате как тигр в клетке и снова вернулся к Арлетте.

— Я вот все думаю об этих чертовых кубинцах, только ума не приложу, какой у них мог быть мотив…

— Я тоже не понимаю. Все-таки Минна не английская королева!

Минна была будущая литовская королева, но я не стал посвящать Арлетту в эту тайну. А еще Минна моя добрая подружка и названная дочка, но и об этом я умолчал. Мне не хватило духу признаться Арлетте также и в том, что я американский секретный агент, точно так же как мне не хватило духу признаться Шефу, что я им не являюсь. Впрочем, один факт уж точно не подлежал сомнению: Минна — не английская королева.

— Давай оставим в стороне мотивы… — пробурчал я. — У меня такое интуитивное ощущение, что в павильоне Кубы творится что-то неладное… Если бы Минна просто там заблудилась, ее бы уж давно нашли. Но даже если с ней случилось что-то… ммм… нехорошее (о чем я даже подумать не решался!), то ведь и это уже давно бы всплыло наружу! Думаю, ее все-таки похитили, и единственное место, где похищение могло состояться, — это кубинский дурдом... — Я опять прошелся по комнате как пленный тигр. — Что-то там происходит… Вчера я обошел весь павильон два раза, но так и не мог понять, что… Но что-то там нечисто — это точно! Если бы еще разок туда попасть…

— Это невозможно, Ивен! Тебя узнают!

— А я переоденусь.

— Твои фотографии на каждом углу! Даже если ты натянешь на голову бумажный пакет, тебя узнают. Вот что… Я сама туда пойду.

— Ты?

— Ну конечно. Меня разыскивает полиция? Я могу у кого-то вызвать подозрения? Я уже была в том павильоне? Нет, нет и еще раз нет. Так почему же я не могу туда пойти?

— Ты не знаешь, что искать.

— А ты бы там что искал?

— Ну… ммм…

— Вот видишь! — Она победно выбросила вверх ручки. — Ты и сам толком не знаешь, что там искать. Так что я пойду. Решено.

— Тебе надо быть предельно осторожной.

— В чем?

— Ну, не предпринимай ничего... необычного.

Она заговорщики улыбнулась.

— Иногда, глупышка, я люблю делать очень необычные вещи…

— Знаю!

— Или, может быть, для тебя нет ничего необычного в том, если девушка…

— Да знаю, знаю!

Арлетта подошла ко мне вплотную. Ее рука впилась мне в предплечье. Трудно было поверить, что совсем недавно эта девушка, встав с кровати, всем своим видом напоминала живой труп. Впрочем, большинство представителей рода человеческого, особенно женского пола, выглядят куда лучше, ложась в кровать, нежели вставая с кровати.

— Через час приедет Эмиль, — сообщила она.

— Какая досада!

— А ты разве забыл? Он хотел встретиться с тобой, чтобы обсудить план мероприятий по встрече королевы. — Ее глаза заблестели. — Уверена, Ивен, ты сумеешь предложить план получше. Для нас это очень важно!

— Понимаю.

— Как только он приедет, я сразу уйду. Или лучше я отправлюсь еще до его прихода… На выставку, в кубинский павильон. Эй, ты по-моему не догоняешь…

— Я? Я готов за тобой хоть на край света!

— Чего-чего? Ладно, проехали, ненаглядный мой. Если Эмиль сюда придет, так он тут просидит не меньше часа. Если бы я и впрямь была Жанной д'Арк, я бы провела этот час в молитвах, умоляя Создателя направить меня верной стезей. Знал бы ты, как я боготворила Деву Марию, когда сама была девицей. Я молилась ей, мечтала стать ее образом и подобием. — Арлетта печально покачала головой. — Но когда мне исполнилось пятнадцать, один мальчишка потрогал меня вот здесь… Можешь себе представить! — Еще как мог! — Это на меня так странно подействовало. С тех пор мне кажется, что я такая жуткая женщина! Просто исчадие ада какое-то, ты не согласен?

— Просто сатанинское отродье.

— Нет правда! — Она снова покачала головой. — После того случая я недостойна даже свечку поставить перед образом Святой Жанны. Ну как я могла? Мне так стыдно. Это просто… Ивен, не надо так меня трогать!

— Почему?

— Потому что это на меня опять как-нибудь странно подействует.

— И отлично. На меня это тоже странно действует…

— Еще бы! После этого ты в состоянии слопать две порции яичницы!

— А по-твоему, пусть бы лучше вторая порция пропала зря?

— Нет, и пусть не пропадает зря то, что мы сейчас испытываем… Давай разденемся, а?

Незадолго перед приходом Эмиля (вскоре после того, как мы закончили начатое) Арлетта заявила:

— Вот что я тебе скажу про Орлеанскую деву, Ивен…

— Что?

— В каком-то смысле я даже святее Жанны. Ты скажешь, это кощунство?

— Да ничего я не говорю…

— Но ведь это правда. При том, что я вот такая… ненасытная, я сохраняю страстную преданность своей родине, своему народу. А если бы Жанне было дано познать эту усладу, она бы начхала на Францию, уж поверь мне!

Эмиль привез с собой товарищей по оружию — братьев Бертонов, Жана и Жака. Оба были с меня ростом, черноволосые, длинноносые, с четко очерченными скулами. Я поначалу затруднился определить по их акценту, откуда они родом, но потом узнал, что из Алжира. Хотя было им лет по двадцать пять, они уже успели славно повоевать на стороне ОАС, предприняв с французскими ветеранами второй мировой войны отчаянную попытку удержать Алжир под пятой Франции. Прежде чем де Голлю удалось добиться мирного развода двух стран, казалось, что остается только один способ решить алжирский вопрос — ликвидировать в одночасье либо восемь миллионов арабов, либо миллион французских колонов. Жан и Жак попытались воплотить в жизнь первый вариант.

Жан, который был на два года старше Жака, уничтожил массу людей, подбрасывая мины-ловушки на рынках. Жак совершил налет на мусульманскую больницу и расстрелял там прикованных к койке арабов из пулемета «Стен». Эти ребята не больно-то жаловали Женевскую конвенцию, от них, впрочем, не отставали и бойцы Фронта национального освобождения Алжира. Когда же Шарль Великолепный начал потихоньку охлаждать эту горячую точку, Жан и Жак попытались охладить самого генерала — и потерпели фиаско.

Тогда-то им пришлось срочно сматываться из Алжира, но и дорога во Францию им тоже была заказана. Сначала они поехали в Израиль: хотя они не были евреями, им импонировала возможность продолжать убивать арабов. Оасовский опыт, однако, не позволил им овладеть навыком точно распознавать арабов-врагов и «своих» арабов, граждан Израиля, поэтому они были вскоре вынуждены отправиться на поиски нового пристанища. Сейчас они бросили якорь в Монреале, и я мог только гадать, в какую еще страну занесет их судьба.

— Я привел на нашу встречу Жана и Жака, — говорил Эмиль, — не только потому, что оба обладают недюжинным опытом и интеллектом… — При этих словах братья просияли. — Но еще и потому, что они наиболее трезвомыслящие и миролюбивые члены нашего движения.

Братья переглянулись.

— Они осознают различие между осмысленным политическим действием и бессмысленным кровопролитием. А вот такие, как Клод…

— Клод — кретин! — отрезал Жан.

— Чокнутый! — подтвердил Жак.

— Было бы непростительной глупостью убивать королеву… — заявил Жан.

—…до того, как мы сформулируем наши требования, — вступил Жак.

— Вот если они будут отвергнуты, тогда другое дело!

— Тогда ее, разумеется, надо убить. Она будет предана суду, признана виновной и казнена.

— Есть разница между политическим убийством и казнью!

— Разница между тщательно спланированным террором и безумием.

Я взглянул на морщинистое лицо Эмиля: оно не выражало той степени тревоги, какую я ожидал на нем прочесть. Если уж эти умники считались умеренными членами его движения, я бы поостерегся иметь дело с представителями экстремистского крыла.

— Нельзя отправиться в долгое путешествие, не сделав хотя бы первого шага, — изрек Эмиль.

— Даже если направление выбрано неправильно? — поддел я его.

Он вздохнул.

— Все мы приходим к истинам постепенно, шаг за шагом, мой друг! Шаг за шагом. Бессмысленно стремиться заранее распланировать весь маршрут в мельчайших деталях. Окружающий пейзаж может измениться, не так ли? — Он сунул в рот трубку и несколько раз затянулся. — Мы имеем только общее представление о светлом будущем. Но недостаточно только иметь представление о будущем. Надо еще делать шаги по направлению к нему!

— Совершенно справедливо! Но…

— Никаких «но»! Надо делать шаги. Надо выбрать свой маршрут движения, почувствовать его, и когда окажешься на развилке… — Или на разножке, промелькнула у меня мысль. — … всегда надо безошибочно выбрать правый путь. Если четкое представление о будущем освещает тебе дорогу как путеводная звезда, если нога твоя тверда…

— Послушай, если с головы миссис Баттенберг упадет хоть одна волосина, они превратят весь Квебек в Сталинград… — начал я.

— Что еще за миссис Баттенберг? О ком ты…

— Это фамилия английской королевы по мужу. Но потом он ее сменил. Ладно, черт с ними с обоими. У меня что-то голова разболелась…

— Ты чересчур много думаешь, — с упреком произнес он. — Сейчас не время пустых размышлений, мой друг. Надо составить план действий.

Я по достоинству оценил сие заявление, встретив его минутой молчания, после чего мы и впрямь с самым серьезным видом приступили к выработке абсолютно сумасшедшего плана похищения миссис Баттенберг. Один из оасовских ветеранов достал сложенную гармошкой карту Монреаля, и мы, расстелив ее на полу, склонились над ней, дабы изучить предполагаемый маршрут венценосного катамарана по реке Святого Лаврентия и попутно отметить естественные преграды на его пути, а также выбрать место будущей засады, принимая во внимание все привходящие факторы и обстоятельства, за исключением разве что лунных приливов и расположения зодиакальных созвездий на небосклоне.

Это занятие меня даже увлекло.

Черт побери, а почему бы и нет? Это была совершенно идиотская игра, но, как заметил по другому поводу один джентльмен, других игр у меня для вас нет. Если уж мы вознамерились похитить английскую королеву, самое меньшее, что я мог сделать, так это гарантировать осуществление этой спецоперации, коль скоро она неотвратима, с максимальной эффективностью. Если уж мне ничего другого не оставалось, я мог бы постараться обеспечить все условия для того, чтобы королева стала жертвой банального похищения с целью выкупа, а не насильственного увоза с целью растления и последующей продажи в публичный дом. Кроме того, я мог бы поспособствовать ее скорейшему освобождению...

А ведь если подумать, разве нет некоего особого обаяния, некоей особой красоты в дерзком замысле похищения венценосной государыни Объединенного Королевства? Я мог бы перекинуться с ней парой слов, это уж точно. И не только о судьбе Квебека, но и о прочих интересующих меня вещах. Например, о возможности ее отречения в пользу кронпринца Руперта. Или о восстановлении целостности Ирландии путем передачи ей шести северных графств. Или...

Но Эмиль оказался чертовски прав. Времени на пустые размышления не осталось. Надо было составлять план!

Когда Эмиль и братишки Бертоны ушли, я сварил кофе и, обследовав содержимое холодильника и кухонных полок Арлетты, скоро пришел к неутешительному выводу, что девица радикально решила проблему утилизации пищевых отходов: она попросту сметала все до последней крошки. В конце концов я отказался от попыток обнаружить хоть что-то вареное или тушеное и взялся поимпровизировать на тему плова с луком и изюмом. У Арлетты не оказалось нужных специй — я люблю добавлять в плов щепотку кориандра, — но в кулинарии, как и в международном шпионаже частенько приходится работать с подручными материалами. Я сытно поел, выпил кофе, послушал радио. Ясное солнечное утро сменилось нестерпимо жарким полуднем. Я умирал от духоты, потел, раздевался, бежал в душ, одевался, снова потел и т.д.

А потом вернулась Арлетта: румянец на щеках, веселые огоньки в глазах — она впорхнула в квартиру точно на крыльях. Вынужденное безделье взаперти выжало из меня куда больше жизненных соков, чем ее путешествие на другой конец города.

— Ах, Ивен! — воскликнула она, с яростной нежностью целуя меня. — Какое огромное здание! Я трижды прошла через весь павильон Кубы от начала до конца. Если бы только члены нашей организации и сочувствующие могли бы туда попасть! Это просто потрясающе! Я испытала такое вдохновение от их экспозиции!

— Значит, идеи социалистической революции тебе близки?

— При чем тут социализм? Плевать я на него хотела! Разве это так важно? Их павильон поражает вовсе не идеологическим содержанием революционного пафоса, а самим азартом революции. И какое драматическое воплощение они для этого нашли! Как кричат, перебивая друг друга, революционные лозунги: ты буквально своими ушами слышишь треск пулеметных очередей и гулкие разрывы снарядов. Это чистое вдохновение, Ивен!

— Когда человек испытывает революционный порыв, любая революция становится для него вдохновением.

— Вот именно! — Она закурила «голуазину». — Только в третье посещение я смогла отвлечься от мощного эмоционального воздействия кубинской экспозиции. Я словно перенеслась в иной мир и с трудом могла сосредоточиться на цели своего посещения. Но в третий раз мощный импульс эмоционального воздействия пропал. Я смогла спокойно, без всякого волнения, там все осмотреть… Мне кажется…

— Что?

— Твои подозрения относительно кубинцев вполне оправданы.

— И чем же они там занимаются?

— Не знаю.

— Но чем-то занимаются?

— Безусловно! — Она затянулась сигаретой. — Не могу точно объяснить, почему я так чувствую, но ощущение у меня создалось твердое. И то как себя ведут охранники, и то, как они шныряют глазами туда-сюда, да и в самом их облике есть что-то… Во всем!. — она неопределенно взмахнула руками. — Вся атмосфера, вся аура этого здания… Кажется, что там то ли двойной пол, то ли двойные стены, то ли двойной потолок. Ой, что-то я раскудахталась…

— Нет-нет. Я понимаю, о чем ты…

— Но реально я там ничего такого не увидела. Ты понимаешь? — Она покачала головой. — И честно сказать, ничего не нашла. Ох, Ивен, я так беспокоюсь о твоей девочке. Бедняжка! Не хотела бы я потеряться в этом павильоне! Я чувствую, я ощущаю: что-то там не так. Жуткое место!

Я отвернулся и подошел к окну. Оно выходило в переулочек. Я уставился в глухую стену дома напротив. В последнее время, подумал я, что-то я очень часто упираюсь в глухие стены. Будь проклята королевская канадская конная полиция! Будь проклята канадская иммиграционная служба. А уж как будь проклята бессмертная душа Ежи Пжижешевского, я и передать не могу! Минна черт знает где, и мне по-хорошему надо бы ее искать, а вместо этого я торчу у Арлетты и смотрю, как мир весело катится ко всем чертям. Да и ко всему прочему жарко стало в этой квартирке, чертовски жарко. Если бы я хотел сидеть и бездельничать, мог бы преспокойно жариться в своей манхеттенской квартире.

— Ты виделся с Эмилем, Ивен?

— Да.

— И как, программу мероприятий выработали?

Я вкратце посвятил ее в план засады. Она слушала меня, с замиранием сердца ловя каждое слово, а мне было на все наплевать, потому что ее сердце принадлежало будущей спецоперации, а мое нет. Когда я умолк, в комнате повисла тишина. Теперь Арлетта отвернулась и стала смотреть в окно, а я подошел к кровати и растянулся на тигровой шкуре. Арлетта подошла и прилегла рядом. Но я ее не поцеловал.

— Бедненький Ивен!

— Именно там Минна и пропала — тут сомнений никаких. В чертовом павильоне, прославляющем кубинскую революцию.

— Ненаглядный мой!

— И вовсе она не потерялась и не заблудилась. Ее похитили. Вот только интересно…

— Что?

Я привстал на локте.

— Ну, ладно, допустим, им просто нравится похищать людей. Допустим. И выставочный павильон для этого идеальное место. Там всегда полно народу. Они могут выбрать из бесконечного потока посетителей тех, кто вроде бы пришел один, без сопровождающих, и кого, вероятно, никто не хватится. Но…

— Что?

— Но зачем им это нужно? Черт… — Я спрыгнул с тигровой шкуры на пол. — Вот если бы мы вдвоем туда пошли… Нет, это исключено.

— А зачем нам туда вдвоем?

— Один бы встал у входа, другой — у выхода. Один бы считал, сколько человек входит в кубинский павильон, а другой — сколько выходит. Если входит больше, чем выходит, то…

— Теперь понятно!

— Но это очень рискованно. Чтобы прийти к какому-то определенному выводу, нам придется провести возле павильона несколько часов. Даже отвлекаясь от того, что я в розыске, вряд ли можно проторчать несколько часов на одном месте и не привлечь к себе внимание охраны.

— Трудно, — согласилась она.

— Два человека могут долго простоять на одном месте, не вызывая никаких подозрений, только если это их стояние чем-то оправдано. Ну например, они могут продавать мороженое с лотка. Или сувениры. Но наверняка выдача лицензий на торговлю в разнос строго контролируется администрацией выставки. К тому же у мороженщика всегда полно работы, чтобы еще и следить за числом входящих и выходящих. Что же нам делать…

— Придумала!

— Что?

— Братишки!

— Жан и Жак? — ухмыльнулся я. — Почему-то я от твоей идеи не в восторге. Они наверняка захотят ввязаться в рукопашную и взять павильон штурмом. Вполне возможно, им это удастся, но я не думаю, что…

— Не эти, другие. Сет и Рэндольф.

— Что— то я их не припомню.

— А ты с ними не встречался. Они не из нашего движения. Они американцы, как и ты. И…

— Не стоит впутывать в это дело американцев, Арлетта!

— Но они совсем не такие! Они... как это вы говорите… закусили...

— Как?

— Пардон! Закосили от армии.

— А, так они призывники-уклонисты?

— Ну да! — Ее мордашка приняла мечтательное выражение. — Они такие романтики! Такие молодые и оба ужасно милые!

— Я так понимаю, Арлетта, ты с ними достаточно близко знакома, а?

— Ну да! — ответила юная революционерка и невольно покосилась на кровать под тигровой шкурой.

— Сразу с обоими?

— Они же мои друзья. Настоящие друзья!

— Жанна д'Арк!

— О, но ведь люблю-то я только тебя, Ивен! — Она схватила меня за руку. — Я им позвоню. Они не подведут, я точно знаю. Они могут часами стоять на одном месте, и никто в их сторону даже не посмотрит. Они даже лучше мороженщиков!

— Это почему?

— Скоро увидишь.

Она позвонила куда-то и попросила братишек немедленно приехать и захватить с собой плакаты. Я не понял, о чем идет речь. Они появились и впрямь очень скоро — и я все сразу понял

У Сета, того, что чуть повыше, были задумчивые глаза и кустистая рыжая борода. У Рэндольфа патлы свисали до плеч, а под носом топорщились длинные усы. Оба пришли с плакатами-"сэндвичами", прикрывавшими им грудь и спину. Плакат Рэндольфа вопрошал: ЛИНДОН ДЖОНСОН, ОТВЕЧАЙ: СКОЛЬКО ДЕТОК ТЫ СОЖРАЛ? Плакат Сета гласил: ДЯДЯ СЭМ, ЯПОНА МАМА, ВЕРНИ РЕБЯТ ИЗ ОКОПОВ ВЬЕТНАМА.

— Теперь твоя задумка понятна, — похвалил я Арлетту. — Совсем не бросается в глаза. На них точно никто внимания не обратит.

Глава девятая

Около девяти вечера Сет и Рэндольф опять появились в квартире Арлетты, на этот раз уже без плакатов-"сэндвичей". Они принесли бутерброды с копченым мясом на всех и здоровенную бутылку эльзасского вина. Между укусами и глотками мы вели беседу, и к моменту, когда не осталось ни бутербродов, ни вина, я выслушал их подробный отчет.

Кубинцы-таки занимались похищением людей!

Братишки, правда, не смогли объяснить — а я так и не сумел догадаться, — зачем они это делают, но факт оставался фактом: более чем за четыре часа восемь человек из числа вошедших в павильон Кубы оттуда не вышли. Оба уклониста запаслись калькуляторами, и подсчет начали вести одновременно, так что в своих конечных выводах они были уверены на сто процентов. Они понятия не имели, естественно, кто такие были эти пропавшие посетители, какого пола, возраста или национальной принадлежности. Но одно было точно известно: в павильон Кубы вошло на восемь человек больше, чем из него вышло. Как раз это мне и нужно было выяснить. Значит, пропажа Минны не была случайностью. Кубинцы похищали людей!

И, как можно предположить, прятали их где-то внутри своего павильона.

— Вы славно поработали, — похвалил я обоих братишек. — Я вам очень благодарен.

— Всегда пожалста, — ответил Сет.

— Мы туда и так все время ходим, — сообщил Рэндольф. — С этими плакатами. Там можно стоять хоть до посинения — никто даже не подойдет и не взглянет. Никто даже башку не повернет прочесть, что там у нас написано. Даже обидно. Торчим там как бутафория. Как гипсовые скульптуры в парке.

— И никто с вами не вступает в дискуссии?

— Ну иногда кто-нибудь шепнет: «Так держать, малыш!» или что-то в таком духе. А иногда к нам выходят чмыри в галстуках и просят отойти подальше от их павильона, чтобы не мешать посетителям. Наверное, им просто не хочется напрягать отношения с Вашингтоном. Зато у павильона Кубы никаких проблем не возникает. У кубинцев же со Штатами никаких отношений нет.

— И они в общем согласны с нашей позицией по вьетнамской войне, — добавил Сет.

Я предположил, что братишки, наверное, подвергаются нападкам со стороны американских туристов, но они дружно развеяли мои опасения.

— Кое-кто с нами согласен, хотя вслух обычно такие вещи не говорят. Наверное, процентам восьмидесяти вообще все по барабану. Кондиционер жужжит, телик работает — а больше им ни до чего нет дела.

— Апатичное большинство, — разъяснил Рэндольф.

— Ну да, — подтвердил Сет. — А вот тем, кто готов нас на кол посадить, им приходится попридержать язык. Догадываешься, почему? Потому что они ведь думают, что мы канадцы, а если они покатят на нас бочку, то может разразиться международный скандал, и на следующей ежегодной конференции «Ротари-клуба» их могут вышибить за поведение, несовместимое с членством в клубе. А некоторые, из так называемых истинных патриотов, те совсем шизеют, когда нас видят. Ты бы поглядел на них — это просто умора! Подходят с явным намерением то ли базар затеять, то ли бенц учинить, а сами все разглядывают наши лица, пытаются угадать, канадцы мы или американцы, и вообще кто мы такие. Больше всего их бесят мои волосы и Рэндина борода.

Сет и Рэндольф не ограничивались только политическим дефиле на монреальской всемирной выставке. Каждый из них по несколько часов в неделю работал в офисе пацифистской организации на Франт-стрит, рассылая агитационные письма, вычитывая гранки статей для антивоенного журнальчика и принимая участие в иных акциях против войны в целом и во Вьетнаме в частности. Большую часть времени они посвящали агитации среди американских студентов, призывая их уклоняться от воинского призыва и бежать в Канаду.

— Куда ни кинь, всюду клин, — признался Сет. — Понимаешь, в Штатах у нас выбор невелик: либо мы идем в армию убивать коммуняк Христа ради, либо садимся на пять лет в Ливенуортскую тюрягу за свои принципы. А тут мы хоть с пользой проводим время. Самопожертвование — это, знаешь ли, радость для мазохистов. — Он пожал плечами. — Хотя я вот часто думаю: а на хрена все это вообще нужно? Ну вот, рассылаешь ты эти журнальчики с антивоенными статейками, а ведь они трогают только тех, кто и так с тобой согласен. То есть, я хочу сказать, если люди не хотят думать, то какой тогда на фиг вообще от всего этого прок?

— Если бы все перестали думать, — изрек я, — никто бы утром не вставал с постели. Никто и никогда.

Когда братишки ушли, я заставил Арлетту лечь поспать хотя бы пару часиков. Она утверждала, что, мол, ни капельки не устала и принялась читать мне длинную лекцию о взаимоотношениях между американским антивоенным движением и Национальным Движением Квебека. Вряд ли такие взаимоотношения имели место, но квебекские террористы были готовы заключать временные альянсы с самыми разнообразными силами. Несколько лет назад кое-кто из них стал участником заговора чернокожих экстремистов с целью взорвать Статую Свободы, которая, как известно, была передана Францией в дар американскому народу, поэтому не удивительно, что Арлетте удалось наладить связь с американскими дезертирами. Как и большинство ее политических альянсов, сей славный союз был заключен и освящен на кровати, в которой она доказала свою любовь к обоим по очереди или одновременно — но этот аспект тройственного союза она так и не прояснила, а я не стал спрашивать в надежде, что мне о таких нюансах и не нужно знать.

Ведь с этим, как она меня уверяла, уже давно покончено и их союз распался. Потому что она однолюбка, и теперь я ее мужчина, а прошлое пусть останется в прошлом, и в конце концов я ведь уже в курсе, что она далеко не дева — ни Орлеанская, ни Монреальская. Так что мне не следовало держать на нее зла, но с другой стороны, я не мог заставить себя проникнуться к ней и чересчур бурным положительным чувством, поэтому я просто лежал с ней рядом, не претендуя на более близкий контакт.

Она трещала без умолку, а потом вдруг резко осеклась на середине фразы, даже не дойдя до запятой, и захрапела — или, если вам так приятнее, громко засопела. А я лег на пол и пролежал так минут двадцать, дав возможность мышцам спины расслабиться. В чем не было острой необходимости, потому что мое тело и так было настолько расслаблено, что я уж боялся, как бы кости не начали плавиться. Но ведь надо было как-то убить время.

Потом я убивал время питьем кофе, чтением и раздумьями. Где-то на восточной окраине Монреаля Всемирная выставка готовилась к завершению очередного дня работы. Я стал думать, что бы могли кубинцы учудить с теми восемью или десятью людьми, которых они ежедневно выкрадывали из толпы. Или похищенных было больше? Сет и Рэндольф насчитали восемь человек только за несколько часов. Но при скорости похищения по десять человек в день, получается, что в месяц число их жертв составляет триста человек, то есть около двух тысяч за весь период проведения выставки.

Да кто же эти несчастные? И что кубинцы намерены с ними сделать? И где они их собираются складировать, кто-нибудь может мне сказать?

Я не стал будить Арлетту. Как не собирался нарушать мирный сон персонала Всемирной выставки. Могу сказать, что к полуночи город утих, а к двум часам ночи, когда закрылся парк аттракционов «Ля Ронда», окончательно вымер. Наверняка именно в эти предутренние часы бригады мусорщиков выходят вершить свой скорбный труд по уборке территории, и было логично предположить, что количество и численность этих бригад очень невелико, так что вряд ли они могут представлять какую-то опасность для ночного диверсанта.

Посему в половине третьего я растолкал Арлетту, чье пробуждение среди ночи было зрелищем ничуть не более приятным, чем на рассвете, но я влил в нее чашку кофе и проводил в ванную, откуда она вышла возрожденная к новой жизни, любви и подвигам.

Время мы выбрали подходящее. И все детали предстоящего рейда проработали довольно тщательно. Она собрала нам завтрак в тот же пакет, в котором братишки принесли накануне бутерброды и куда я положил отвертку, стамеску и несколько обрезков тонкого пластика.

Погода нам благоприятствовала. Густые облака очень кстати закрывали луну и звезды. Улицы были практически пустынны. Машина Арлетты, маленькая «реношка» (naturellement[19]), стояла в гараже за углом. Она пригнала «рено», я загрузился внутрь, и мы поехали.

Тайна исчезновения Минны, а может быть и сама Минна, находилась за семью замками в кубинском павильоне.

Пришла пора отпереть эти замки.

Глава десятая

— Может, лучше выключить фонарь? — прошептала Арлетта. — Мы уже совсем близко. Лучше не привлекать внимания.

— Но лодка без огней сразу привлечет внимание! — возразил я.

— Наверное, ты прав.

— К тому же плыть в кромешной тьме небезопасно. Вот заглушу мотор — тогда попробуем подплыть при потушенном фонаре. А сейчас еще рано.

Я вел наше суденышко по одной из проток реки Святого Лаврентия, стараясь держаться курсом на Иль-де-Нотр-Дам. Арлетта восседала на корме, светя фонарем через мое плечо на черную воду впереди. Небо все еще было заволочено облаками. Мы плыли в кромешной ночной мгле, и только позади нас мерцали огоньки монреальского даунтауна.

Эта небольшая лодочка была как раз то что нужно — плоскодонка с небольшим навесным мотором. На дне валялись еще и весла, что тоже хорошо. Мотор тарахтел чуть слышно, но ведь звук на воде разносится далеко, а мне хотелось, чтобы последний отрезок нашего пути мы прошли как можно более тише.

С помощью одного телефонного звонка некоему неназванному другу Арлетте удалось заполучить эту лодку. Нам оставили ее в условленном месте, куда мы должны были ее потом пригнать. Без этой лодки нам бы пришлось туго: ни один вид транспорта на выставке в столь поздний час не функционировал, и хотя к территории «Экспо» вело несколько улиц и мостов, мы едва ли смогли бы передвигаться по ним незамеченными.

Мы плыли вперед, и вот наконец я стал различать вдалеке темные остовы павильонов. Они освещались, но не ярко. Я заглушил мотор и попросил Арлетту выключить фонарь. Она спросила, не надо ли затушить сигарету. Мне этот ее вопрос показался чересчур мелодраматичным, но было бы жестоко разбивать ее тонкое ощущение театральности нашей ночной вылазки. И я просто сказал, что следует соблюдать полную светомаскировку. Она торопливо швырнула сигарету через борт.

На веслах мы шли не так резво, как с мотором, но нам повезло: лодку подгоняло течение. Что самое удивительное — я не сбился с курса. Я уверенно лавировал в узких протоках, бесшумно опускал в воду весла, и в конечном счете мы приплыли туда, куда и хотели. У меня с собой не было карты «Экспо», потому-то я и не заблудился.

Мы пришвартовались. Я привязал конец к бетонному столбу, бросил весла на дно лодки и встал в самом центре (наверное, для этой точки на судне есть специальный термин, но с меня довольно и знаний о конце, веслах и корме) и огляделся. Никого. Тишина. Я выпрыгнул на берег — хотя трудно назвать берегом заасфальтированный кусок почвы — и нагнулся взять у Арлетты из рук пакет с едой и фонарь. Я помог ей выйти из лодки, и мы побежали по непривычно пустым аллеям к кубинскому павильону. Странно было видеть оживленные в дневное время павильоны пустыми, без длинных очередей. У меня даже возникло желание вломиться куда-нибудь и спокойно осмотреть экспонаты.

Разбросанные там и сям фонари освещали нам дорогу, но наши фигуры в их тусклом свете, наверное, различить было трудно. Временами из тьмы доносились звуки человеческой деятельности. Урчали поливальные машины, и мусорщики гремели баками, подготавливая их для приема завтрашней порции отходов.

Главный вход в павильон Кубы был освещен слишком ярко. Мы прошмыгнули вдоль стены к выходу. Посветив фонарем, я нашел дверь и приступил к вскрытию замка с помощью принесенных инструментов. Я сдвинул личинку, а затем, держа дверь нараспашку, попросил Арлетту засунуть кусок пластика в замок так, чтобы застопорить личинку. Дверь открывалась наружу, но снаружи никакой ручки не было, поэтому мне пришлось ногтями поддеть край дверной панели и постепенно, мало-помалу, тянуть дверь на себя. Получилось не сразу, но в конце концов мои усилия увенчались успехом, и мы проникли внутрь.

Я почти был уверен, что в ту же секунду, как только мы окажемся в павильоне, нас схватят. Волей-неволей я вспомнил события в подвале Эмиля. Я ожидал получить удар по голове, или ощутить под ребрами ствол пистолета, или быть ослепленным лучом прожектора. Но мои страхи не оправдались. Мы с минуту молча простояли на одном месте, а потом осторожно двинулись прочь от двери. Я шарил лучом фонаря по стенам и по полу. Ни одна живая душа, похоже, не бродила тут во тьме — за исключением нас двоих.

— Надо сохранять полную тишину! — прошептал я. — Если кубинцы похищают людей, где-то они их должны прятать, а значит, тут должны дежурить охранники. Тут наверняка есть потайная комната. Наверное, когда кубинцы проектировали свой павильон, они уже все заранее знали и все продумали, и у строителей было достаточно времени, чтобы отгородить потайные помещения, которые сразу и не найдешь.

— И где же мы будем искать?

— Понятия не имею. Шшш!

Я на цыпочках сделал круг. Искать в этом здании было легче легкого: огромные, полупустые экспозиционные залы, стены тонкие. Но если тут что-то и спрятано, то найти это невероятно сложно. Мы обыскали весь первый этаж, поднялись по лестнице на второй, все там осмотрели, опять спустились на первый и остановились, беспомощно глядя друг на друга.

— Ивен!

— Что?

— Может, в ресторане…

Ресторан находился в отдельно стоящей пристройке. Я подумал-подумал и отрицательно помотал головой.

— Нет. Не совпало количество людей, вошедших в павильон и вышедших из павильона. То есть похищенные должны быть тут.

— Но где? Тут же просто нет места для потайной комнаты. Смотри: крыша — из сплошного стекла, стены…

— А черт! — зашипел я. — Ну конечно же!

— Что?

— Подвал.

— Тут есть подвал? А я и не…

— И я не знал. Но тут обязательно должен быть подвал! Если последовательно отбрасывать все нереальные варианты, придешь к самому реальному. Так считается… — Мой шепот стал слишком громким, и я замолчал. — Потайной подвал. Его было бы несложно сделать в таком громадном павильоне. Надо проверить все швы в полу…

— Да ты посмотри на этот пол, Ивен!

Я посмотрел и все мои логические построения полетели к чертям собачьим. Пол был выложен плиткой: через каждые двадцать пять сантиметров темнели межплиточные швы, и любой из них мог маскировать крышку потайного люка в потайной погреб. Но все равно мы для очистки совести осмотрели весь пол. И — ничего!

— Ну тогда должен быть рычаг, который открывает дверь в подвал, — продолжал я строить догадки. — Какая-то кнопка, ручка, выключатель, в общем, что-то, с помощью чего можно открыть вход в подземелье.

— Разумно.

— Значит, надо искать выключатель.

Мы приступили к делу: опять исходили все здание, на этот раз действуя куда более спешно, но смогли обнаружить лишь порочность моей гипотезы. Никакого выключателя мы не нашли. Если, конечно, он не скрывался за какой-нибудь секретной панелью или не приводился в действие с пульта дистанционного управления. Или не находился в самом подвале. Предположим, им надо открыть вход в подвал — сверху подается условный сигнал охраннику внизу, а тот там нажимает кнопку…

Это возможно. Да все что угодно возможно.

— Бесполезно, — сказал я злобно. — Мы все везде осмотрели.

— Да, везде. Вот только те дурацкие выключатели у входа…

Я хлопнул себя — и ощутимо — по лбу. Арлетта с недоумением воззрилась на меня. Я сжал кулак и снова ударил себя в то же самое место.

— О господи, — прошептала она: наконец до нее дошло. — Это один из тех выключателей…

— Вероятно.

— Но какой из них? Их там столько…

Мы побежали к панели с выключателями, которую заметили около входной двери в павильон, рядом с автоматическим компостером для выставочных билетов-"вездеходов". Выключателей я насчитал семь. На втором этаже было две осветительных установки, а на первом этаже — три. Итого пять выключателей. И еще кондиционер. Это шесть. Ну и наконец — если моя догадка верна — седьмой выключатель открывал электрозамок двери в подвал.

Но какой из семи?

Я выключил фонарь. Он был совершенно бесполезен для разглядывания семи одинаковых выключателей без опознавательных бирок. Но меня жутко не вдохновляла перспектива нажимать — пускай даже на долю секунды — все семь рычажков подряд, чтобы узнать, какой что включает. Я же не собирался врубать основное освещение в павильоне. Что я, дурак?

— Она, быть может, сейчас томится там внизу, — зашептала Арлетта, — а мы тут теряем время…

— Но мы не можем туда попасть!

— Это несправедливо!

У меня промелькнула шальная мысль: а не вывернуть ли все лампочки из гнезд? Но даже и это, как бы ни безумна была моя затея, делу не помогло бы. Как я догадывался, один из выключателей вполне мог бы запустить на полную громкость магнитофонную запись речей Фиделя Кастро или цветной мультик, в котором Микки Маус рассказывает историю революций в мире за последние пять миллионов лет…

— Так что же нам делать? — не отставала от меня Арлетта.

— Я думаю!

— О чем?

— Просто думаю. Включу-ка я один — а там будет видно.

— Прямо сейчас?

— Ну я могу подождать, пока ты помолишься.

Она на полном серьезе кивнула.

— Отличная идея! — и с этими словами преклонила колени и зашептала «Отче наш». А когда закончила, поднялась с колен и сказала. — Спасибо, что напомнил, Ивен.

Святая Жанна в Потайном Подземелье… Я сделал глубокий вдох и, протянув руку к шеренге включателей, щелкнул первым. На мгновенье весь второй этаж залило светом, но я успел тут же нажать выключатель вниз.

Арлетта шумно задышала. Ее ногти впились мне в запястье.

— А ты не думаешь….

— …что кто-то заметил? Думаю. Но вряд ли они поняли, где именно зажегся свет и почему, если вообще обратили на это внимание.

— Но если ты снова включишь…

— Я подожду немного. Чтобы тот, кто заметил свет, успел отвлечься.

Когда я щелкнул вторым выключателем, зажегся свет на первом этаже. После чего пришлось ждать еще минут пять. С третьей попытки я включил динамик, но лишь на долю секунды, так что вряд ли его гулкий треск успел разнестись на большое расстояние — как и гудение кондиционера, заработавшего от четвертого выключателя. Пятый рычажок включил подсветки на первом этаже.

— Теплее! — с энтузиазмом заметила Арлетта.

Впору было умилиться ее простодушному оптимизму. У меня же после того, как пять из семи выключателей были опробованы, возникло подозрение, что мы опять сделали неверный выбор: либо никакого подвала тут нет, либо с помощью этих проклятых выключателей никакую потайную дверь не откроешь. Во всяком случае, оставшиеся две попытки должны были ответить на вопрос: пан или пропал. Я щелкнул шестым — и опять где-то вспыхнуло море огней, которые я поспешил выключить. И тут мы с Арлеттой выжидательно уставились друг на друга.

— Вряд ли твоя молитва была услышана.

— Нельзя ожидать чуда, Ивен.

Она стояла вплотную ко мне, положив головку на мое плечо, сжимая в одной руке бумажный пакет и фонарь — в другой. Я обнял ее за талию, а указательный палец свободной руки приложил к белому рычажку последнего по счету выключателя.

— Может, ты снова помолишься, — предложил я.

— О, Ивен…

— Поехали! — прошептал я, нажимая пластмассовый хоботок.

И вдруг пол разверзся под нашими ногами.

Это мало походило на падение Алисы в кроличью нору. Алисе, если помните, показалось, что она падает целую вечность и за это время в ее головке закрутился вихрь сумбурных мыслей. С нами же все произошло иначе. Вот я стою и отпускаю ехидные шуточки в лицо неприятелю, точь-в-точь как бравый солдат в английских фильмах про войну, а через мгновение я уже валяюсь, задрав ноги и руки, в кромешной тьме. Ничего общего с тем, как Алиса «падала вниз, снова вниз и еще вниз», а просто моментальное перемещение с раскаленной сковородки прямехонько в адское пламя.

Но самое удивительное, как я уже сейчас понимаю, заключалось в том, что все произошло практически беззвучно. Наверное, они по десять раз на дню смазывали маслом замки и петли люка, ведущего в подвал. Люк отворился бесшумно, и мы бесшумно провалились в тартары. А пол был устлан чем-то мягким, видимо чтобы обезопасить от травм тех, кто проваливался сюда в течение выставочного дня, потому как никакой лестницы в подвал не было и в помине. Итак, мы рухнули на мягкий пол, провалившись в возникшую в полу широкую щель, наше недолгое падение происходило при полной тишине, и упали мы, не издав ни звука, а теперь сидели, не в силах вымолвить ни слова. Я не стал вопить просто потому, что мне это в голову не пришло. А вот Арлетта, конечно, могла бы ахнуть, или охнуть, или разреветься, но она ничего такого не сделала. Она просто упала в обморок — реакция не менее театральная, чем все вышеперечисленные, но по крайней мере для нас обоих наиболее безопасная.

Разумеется, поначалу я не понял, что она в обмороке. Поначалу я решил, что она умерла, и стал шарить вокруг в поисках фонаря, чтобы ее осмотреть, но фонарь оказался нашей единственной потерей. Хорошо хоть фонарь, а не Арлетта, подумал я, взяв ее за запястье и нащупав слабый пульс.

Я сел и попытался привести в порядок мысли. Потом нащупал бумажный пакет и начал перебирать его содержимое. Нащупал в полиэтиленовом пакетике пачку сигарет, а рядом — коробок спичек. Я чиркнул одной — и трепещущий язычок пламени осветил подземное узилище.

Я правильно выразился: это было самое настоящее узилище. Никого тут, естественно, не было. Иначе нам бы не сдобровать. Но даже и в отсутствие людей, назначение этой подземной темницы было предельно ясным. Ни на потолке, ни на стенах я не заметил ни одной лампочки — только оплывшие свечи. В центре стоял стул — очевидно, для охранника. Мрачные стены, пол и потолок были выложены из голого камня, со стен свисали цепи.

Ну да, именно что цепи! С каменных стен свисали цепи с тяжелыми стальными кольцами на концах, в которые заковывают руки и ноги узников.

Все это было похоже на декорации для садомазохистского ужастика про испанскую инквизицию. Не хватало только раскаленных щипцов, прутьев, хлыстов и голых девиц, извивающихся и вопящих от боли, да негодяев в черных капюшонах, радостно забивающих их до смерти. А ведь ничего не сделал — только щелкнул включателем, и бац — оказался в апартаментах маркиза де Сада!

Догорающая спичка обожгла мне кончик пальца. Я затушил ее и чиркнул другой спичкой. Лежащая рядом Арлетта шевельнулась и открыла глаза.

Из ее горла донесся жуткий свистящий шепот:

— Мы умерли…

— Арлетта…

— Мы в аду!

— Арлетта!

— Мы умерли, не исповедавшись! И вот мы в аду!

— Ты права в последнем пункте, — согласился я. — Но мы не умерли. На данный момент, во всяком случае. Мы в подвале павильона Кубы.

— Ты врешь!

— Нет, не вру. Я…

— Мы умерли.

— Черт побери, да нет же!

— Это ад.

— Не в буквальном смысле.

Она встала на ноги и бесцельно прошлась по жуткому подземелью. Спичка погасала, и оказавшись в кромешном мраке, Арлетта вскрикнула. Я зажег очередную спичку и увидел, как она дотронулась до цепей с кольцами и задохнулась от ужаса.

— Это для узников, — пояснил я. — С их помощью они усмиряют своих узников.

— Муки адовы… — прошептала Арлетта, отшатнувшись.

— Нет!

— Хлысты и цепи! — Она стянула с себя блузку.

— Арлетта…

— Жуткие страдания и боль! — Она выскользнула из джинсов.

— Боже мой, да что с тобой!

— Терзание плоти, — стонала она, сбрасывая мокасины и освобождаясь от колготок. — Причини мне боль, причини мне боль, о ненаглядный мой, возьми меня, овладей мной!

Та еще Жанна д'Арк, доложу я вам…

— Никакой это не ад, — услышал я ее голос.

— А я что тебе говорил?

— Было так хорошо… Просто райское наслаждение! — Она потянулась и вздохнула. — Извини меня, Ивен. Сама не знаю, что на меня нашло.

— А я, кажется, знаю.

— Еще бы!

Я зажег спичку и дал ей прикурить, а потом, прикрыв пламя ладонью, зажег огарок свечи. Слабое пламя тускло осветило нижнюю часть подземелья, оставив потолок во мраке.

— Этот подвал — просто жуть! — задумчиво произнесла Арлетта. — Но меня он почему-то возбуждает.

— Я заметил.

— Мы такие отчаянные, такие…

— Просто как тигры в клетке! — предположил я.

— Ну да! — Она схватила меня за локоть. — Ты же меня понял? Как тигры в клетке.

— Кто завернется в тигровую шкуру, — продекламировал я. — тому море по колено…

— Пардон?

— Старая поговорка. Но не помню, как она точно звучит.

Я начал было цитировать старый грузинский стишок про отважного витязя, который убил свирепого тигра и содрал с него шкуру… Но из моего перевода на французский Арлетта ни черта не поняла.

— Если рыцарь тигра одолеет… — В ее глазах заблестели искорки. — Одолеет, овладеет…

Я понял, что пора сменить тему.

— Наверно, они каждый вечер очищают этот подвал от добычи, — предположил я. — В течение дня сюда попадают все те, кого они хотят похитить, а после закрытия выставки их увозят.

— Куда?

— Не знаю. Минна наверняка была здесь. В этом жутком подземелье. Если бы я раньше смог найти этот подвал…

— Но как, Ивен, как?

— Ну конечно, никак. Они, видимо, увезли ее отсюда сразу. То есть вчера поздно вечером, — я обернулся и заглянул Арлетте прямо в глаза. — Что-то я не понимаю. Невозможно за один день похитить десяток людей так, чтобы этого никто не заметил. Ну не бывает так: пропал человек и — никто даже не почесался. Нет, я этого не понимаю…

— Что будем делать?

— Пока не знаю.

— Если мы тут останемся…

— Нет! — Я вынул из бумажного пакета завернутый бутерброд, сел на пол и впился зубами в хлеб. Но аппетита у меня не было никакого, и я снова завернул бутерброд в вощеную обертку и отправил обратно в пакет. Арлетта докурила, затушила окурок о подошву мокасина и сунула в пакет, где лежали слесарные инструменты и бутерброды.

— Может быть, мне тут спрятаться, — предложила Арлетта.

— Каким образом?

— Сама не знаю. Здесь так голо, уныло. Может, ты прикуешь меня к стене и оставишь тут, а когда утром придут охранники, они решат, что просто забыли меня здесь.

— Вряд ли это сработает…

— Вряд ли. Но все-таки…

Я обдумал ситуацию. Минна, вместе с остальными пленниками, попала в подземном узилище. Сейчас ее тут нет. Таким образом, рассуждал я, либо ее с товарищами по несчастью перевезли в другое место, либо их похитители…

Но об этом мне и думать не хотелось. Просто немыслимо, уверял я себя, что кубинцы их всех убили. Но столь же немыслимой была мысль, что кому-то вообще удалось похитить Минну. Я стал нервно мерить шагами подземелье — взад-вперед, взад-вперед, пытаясь причесать свои взлохмаченные мысли.

— Ивен, уже поздно.

— Знаю.

— Если мы отсюда не уйдем, то…

— Я знаю.

— Скоро рассветет, а на свету нас…

— Да знаю я, черт побери!

Можно продолжать вести за ними слежку, подумал я. В этом нам помогут Сет и Рэнди. Можно было бы оставить около павильона наблюдателя и посмотреть, что произойдет завтра вечером, когда выставка закроется.

Но еще лучше — поставить в павильоне жучки. Пускай Национальное Движение Квебека и состоит из полудурков и отморозков, но они обладают мощным технологическим ресурсом, которым я мог бы воспользоваться. Будет не слишком сложно вернуться сюда и спрятать в стене пару микрофонов. По крайне мере это хоть поможет приоткрыть завесу тайны, окутывающей кубинское предприятие. Если мы сумеем подслушать, что творится в подземелье в дневное время, когда оно битком набито пленниками и охранниками, станет более или менее понятно, какая сила нам противостоит.

Пока что ясности не было никакой.

— Ивен…

— Ты права, — перебил я ее. — Нужно отсюда выбираться.

— Если, конечно, мы что-то выиграем, оставаясь тут…

— Нет, уходим!

Надо было замести все следы нашего присутствия. Я добавил разбитый фонарь к коллекции ненужных вещей в бумажном пакете и через зияющую в потолке щель прицельно зашвырнул его в павильон. Собрав с пола горелые спички, задул свечу. Потом встал на корточки прямо под щелью, так чтобы Арлетта смогла вскарабкаться мне на плечи. После чего выпрямился, а она ухватилась руками за края щели и подтянулась наверх.

Я пережил несколько ужасных моментов, когда мне показалось, что я останусь в этом подземелье навсегда. Я не смог подпрыгнуть достаточно высоко, чтобы ухватиться пальцами за край щели. А Арлетте не хватило силенок вытянуть меня наверх, за руки. Я упорно продолжал подпрыгивать, делая безуспешные попытки выбраться, и Арлетта уже была на грани истерики.

Наконец я додумался воспользоваться единственным стулом. Встав на него, я снова подпрыгнул и на этот раз дотянулся до края щели. Но удержаться не смог и рухнул на стул, едва его не опрокинув. Потом сделал еще одну попытку и теперь смог схватиться за край и повис на пальцах. Арлетта изо всех сил старалась мне помочь. Но в последний момент мои пальцы вспотели и заскользили, но к этому моменту я уже успел забросить одну ногу через край щели и буквально вытолкнул свое туловище на вымощенный плиткой пол. Первые несколько секунд я не мог шевельнуться, и Арлетта тревожно спросила, что со мной, а я ответил, что все в порядке.

— А как же кубинцы оттуда выбираются, Ивен?

Я ответил, что не имею ни малейшего понятия. Может, сверху им сбрасывают веревочную лестницу, а может быть, они пользуются стремянкой, которую потом достают из подвала и уносят.

— Не важно, — сказал я, — вернемся сюда завтра ночью и оставим пару жучков. Уверен: кто-нибудь из движения сумет нам помочь.

— Клод. Если захочет. Ну или другие…

— Хорошо, — я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. — По крайней мере, теперь мы имеем полное представление о тайнике. И больше не будем работать вслепую. — Я взглянул на часы. — Мы пробыли в подвале очень долго Пора сматываться.

— А стул, Ивен? Они же заметят, что он сдвинут.

— Возможно.

— А вернуть его на прежнее место никак нельзя?

— Мне ничего не приходит в голову. Может быть, они не обратят внимания. Да ладно, черт с ним!

— Я могла бы спуститься и переставить его. А ты поможешь мне вылезти обратно…

— Но тогда мы опять вернемся в исходную позицию.

— Верно.

Никаких дел в павильоне у нас больше не было, и я нажал на выключатель, чтобы закрыть люк в полу. Люк закрылся так же бесшумно, как и открылся. Я встал на корточки и попытался разглядеть швы между плитками. Но даже теперь, зная местоположение люка, я не смог ничего обнаружить. Эта потайная дверь в подвал была верхом кубинского инженерного искусства.

Но к чему все эти усилия?

— Пошли! — Я взял Арлетту за руку. — Я понимаю, тебе очень трудно покинуть столь завлекательное место…

— Тут веет злым духом, сатанинским духом…

На этот раз мне не пришлось поработать взломщиком. Дверной замок требовался только для того, чтобы никто не мог попасть в павильон снаружи. Изнутри же дверь легко открывалась ручкой. Высунувшись в щелочку, я осмотрелся и прислушался: послышался приближающийся звук мотора, и я юркнул обратно в павильон. Мы подождали, затаив дыхание, пока урчание движка не растаяло в ночи. Потом я снова высунулся наружу и опять огляделся и прислушался. Невдалеке отчетливо виднелась береговая линия, до которой, казалось, было рукой подать. Мы прыгнули во тьму и поспешили к нашей моторке. В одной руке у меня был зажат бумажный пакет, в другой — локоть Арлетты. Мы быстро шагали, уже не пугаясь, как раньше, ночных теней и не опасаясь, что нас обнаружат.

Куда же они увозят пленников? Я тщетно бился над этой загадкой и наконец решил, что отгадка зависит от мотива похищений. Если кубинцы планировали получить за заложников выкуп, то не было смысла тайно вывозить их из страны. Самое разумное — спрятать их в каком-нибудь сельском доме на территории Канады. Если же у похитителей была какая-то иная задумка в отношении заложников, то тогда они постарались бы как можно быстрее вывезти этих несчастных из Канады на Кубу.

Второй вариант показался мне более логичным. Невозможно осуществить многодневную операцию по захвату нескольких десятков заложников, и при этом провернуть все совершенно незаметно. Исходя из этой посылки, глупо потратить кучу денег на операцию по массовому похищению людей с расчетом на будущую финансовую выгоду. Затраты на строительство павильона, затраты на подготовку этого дьявольского плана…

Конечно, в их планы, возможно, входит масштабный обмен. Они ведь однажды, было дело, уже обменяли заключенных на наркотики. А что если они предъявят какие-то условия правительству Соединенных Штатов? "Если вы хотите вернуть этих людей, тогда убирайтесь с Гуантанамо[20]" — что-нибудь в этом духе.

Я был поглощен своими мысли и, крепко держа Арлетту за руку, шагал вперед. После того, как мы умудрились благополучно проникнуть внутрь кубинского павильона и выйти оттуда незамеченными, меня уже не беспокоила перспектива засветиться на территории безлюдной выставки.

Наверное, так бывает с опытными домушниками и медвежатниками. Когда после многих лет практики вырабатывается привычка беззвучно шастать по ночному городу, рано или поздно утрачиваешь естественное чувство страха. То же самое произошло и с нами. Все наши мысли заняты были только одним: как бы побыстрее добраться до моторки и вернуться в домой. Больше ни о чем мы и не помышляли. С моей точки зрения, все опасности вообще уже были позади.

Но я ошибся.

Впереди справа, ярдах в ста от нас, я увидел мужчину. Он бежал прямо на нас. Я схватил Арлетту в охапку и прижал ладонь к ее губам, чтобы приглушить вырвавшийся крик. Мы резко свернули с аллеи и упали ничком в траву.

Мужчина остановился как вкопанный. Из ночной мглы вырисовались три тени. Кто-то закричал, но я не смог различить слов.

— Ивен!

— Шшшшш!

Во тьме блеснуло что-то металлическое. В кустах послышалась какая-то возня, а затем прогремело несколько выстрелов подряд. Остановившийся на бегу мужчина коротко вскрикнул и обхватил грудь обеими руками. Потом он упал на колени и медленно рухнул на землю.

Снова зашуршали кусты. К упавшему подбежал другой мужчина, присел над ним, что-то поднял, выпрямился и побежал. К нему из тьмы присоединились еще двое. Они обогнули труп и побежали по аллее в нашу сторону. Я крепко прижал к себе Арлетту. Ночь надежно укрывала нас. Троица убийц пронеслась в нескольких шагах от нас, не останавливаясь. Они умчались по аллее, а мы продолжали лежать не шевелясь до тех пор, пока в ночи не угас топот их ног.

Когда все стихло, Арлетта завозилась. Я крепко стиснул ей плечо и приложил палец к ее губам, призывая не шуметь. Она повиновалась. Минут пять, которые показались часами, мы лежали неподвижно. В ночной тиши выстрелы прозвучали чересчур громко, так что вряд ли их никто не услышал.

А если кто и услышал, то мне меньше всего хотелось сейчас с кем-либо встречаться и вступать в объяснения.

Но никто не появился. Я взглянул на часы и решил, что никто уже и не придет. Тогда я встал с газона, за мной поднялась и Арлетта.

— Кто это… — начала она.

— Не знаю. Давай посмотрим…

Высокий, худощавый и несомненно мертвый мужчина лежал, раскинув руки и ноги, на пластиковом газоне перед входом в павильон «Человек и его дом». Его кровь обильно оросила искусственную траву, так что у ее производителей появился реальный шанс завтра же доказать всему свету, на самом ли деле их продукция, как уверяет реклама, легко моющаяся или не очень. На всякий случай я пощупал у него пульс. Пульса не было.

Я обыскал карманы и ничего там не обнаружил. Тогда я поднял лежащий в траве рядом с трупом револьвер убийцы, понюхал ствол и отбросил. Мне стало интересно: этот убитый, уж не кубинец ли? Но на кубинца он совсем не был похож. Может быть, его убили кубинские секретные агенты? А какое он имеет отношение — если имеет — к кубинской спецоперации?

— Ты его знаешь, Ивен?

— Нет.

— А кто его убил?

— Тоже без понятия, — я вдруг почувствовал легкое головокружение, и мне пришлось закрыть глаза и несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы привести себя в норму. Да, теперь мы вляпались по самые уши! Мы поневоле стали играть в кошки-мышки с людьми, которые лучше нас знают правила этой опасной игры.

— Думаю, пора уносить отсюда ноги, — сказал я.

— Я тоже так думаю.

Теперь мы продолжили наш путь с превеликой осторожностью. Мы шли молча, вслушиваясь в каждый ночной шорох. Шагая по аллее к каналу, мы уже не обманывались надеждой, что кроме нас на территории выставки нет ни души.

И все-таки мы не вполне были готовы к неожиданностям. Когда мы уже дошли до самой кромки воды, я увидел нашу моторку там, где ее оставил, но рядом с ней стояла другая, значительно более крупная лодка. Не просто лодка, а катер. Пустой.

Арлетта впилась пальцами в мой локоть. И тут из тени вынырнула мужская фигура с пистолетом в руке. Незнакомец криво ухмылялся. Он продолжал ухмыляться, нацелив ствол прямо на меня, в левую сторону груди, там, где сердце.

А потом произнес по-французски, с сильным акцентом:

— Еще не отлита пуля, которая меня убьет.

Глава одиннадцатая

Еще не отлита пуля, которая меня убьет.

Как интересно! Я бы и сам не отказался от подобного заявления, если бы не опасался, что, раз произнесенное, оно вскоре выявит свою полную несостоятельность. Потому что у меня как раз было твердое ощущение, что пуля, которая меня убьет, давно уже отлита и в настоящий момент преспокойно лежала в стволе нацеленного мне в сердце пистолета.

— Еще не отлита пуля, которая меня убьет! — повторил незнакомец не без злорадства. Я взглянул на ствол и постарался трезво оценить свои шансы. Можно было попытаться выбить пистолет из рук у незнакомца и вышибить ему мозги. Я уже приготовился к прыжку, как вдруг заметил, что его указательный палец прижат к спусковому крючку. А, так он не просто навел на меня ствол — он еще и собирается выстрелить!

— Еще не отлита и не будет отлита никогда та пуля, которая способна убить великую идею! Еще не отлита пуля, способная убить Францию!

Эти слова прозвучали с тем же акцентом и с тем же самым бессмысленным пафосом. Только произнесены они были не мужчиной с пистолетом, а Арлеттой. В ее голосе звенела упрямая убежденность, а ее рука крепко сжимала мой локоть.

— И посему я клянусь собой, — продолжала она, — своей честью, жизнью и душой, свергнуть иго Бурбонов и восстановить славу империи…

— Довольно, — заговорил незнакомец с пистолетом, — этого довольно. — Он опустил пистолет и сунул его в карман. — Вы скоро поймете, что мне, как и вам, эти пароли ни к чему. Но в наше трудное время приходится проявлять максимальную осторожность. — Он зловеще улыбнулся. — Разумеется, я слышал выстрелы. Я как раз подплывал на катере — и сразу же прибежал сюда. Я же не знал, кто остался в живых…. Если бы убили вас, то ваши преследователи стали бы охотиться за мной. Верно?

— Конечно.

— Деньги у вас с собой?

— Да, — ответил я, не понимая, какие такие деньги он имеет в виду, и кто это такой, и что ему сказала Арлетта, и что мы трое тут вообще делаем. — Да, деньги у нас с собой.

— Очень хорошо. Тогда это вам.

Он протянул мне тонкий черный «дипломат». Я вцепился в кожаную ручку и провел ладонью по его поверхности. На ощупь кожа была гладкая и мягкая.

— Так, а мне… вот этот бумажный пакет, я так понимаю?

— Верно понимаете, — согласился я и передал ему пакет с недоеденными бутербродами и набором взломщика-любителя.

Он любовно погладил пакет, повернулся и забросил пакет в свой катер. Потом снова обернулся к нам.

— Передай боссу, что если рынок на наш товар отреагирует хорошо, мы сможем обеспечить доставку в более ускоренном режиме. Ты не забудешь ему это сказать?

— Ни в коем случае.

— Сам-то я только курьер. Я передаю сообщения, как мне их говорят, слово в слово. И посылки как получаю — так сразу передаю их кому надо. Без обид?

— Абсолютно.

— Ну и лады! — Он опять улыбнулся, по-волчьи оскалив зубы, запрыгнул в катер и повернул ключ в замке зажигания. Могучие моторы пробудились к жизни и катер с урчанием устремился в восточном направлении.

Не проронив ни слова, мы с Арлеттой забрались в нашу лодку. Я склонился над крохотным навесным мотором и дернул за тросик.

— Не боишься, что будет сильный шум? — с тревогой спросила Арлетта.

— Черт с ним! Нам надо поскорее отсюда сваливать.

Мотор завелся, я развернул лодку, и мы поплыли тем же маршрутом, каким прибыли сюда. Слава богу, тот большой катер взял прямо противоположный курс. Мне хотелось удалиться от него как можно дальше — и побыстрее. У меня не было ни малейшего желания снова увидеть незнакомца с волчьей улыбкой.

— Ивен!

— Что?

— Этот «дипломат»…

— И что?

— Ты не знаешь, что там внутри?

— Нет.

— Я тоже. Как ты думаешь, зачем ему наши бутерброды?

— Может, он проголодался?

Она обиженно надула губы и умолкла. Я почти вслепую направлял наше суденышко в кромешной тьме. У меня было такое чувство, что мы снимаемся в кино, чей сценарий написан по мотивам картины Сальвадора Дали. Кого убили на выставке? Кто его убил и почему? Откуда взялся незнакомец с «дипломатом» и зачем он мне его отдал? О чем он говорил и что значит эта фигня про пулю, которая еще не отлита? А Арлетта…

— Ты знала отзыв, — пробормотал я.

— Пардон?

— Ты знала отзыв на его пароль!

— Какой пароль?

— Про пулю, которая его убьет.

— Ивен, ты нервничаешь?

— Нервничаю. Но дело не в этом. Послушай, он же направил на нас пистолет! То есть, точнее, на меня. И сказал что-то про пулю…

— «Еще не отлита пуля, которая меня убьет!»

— Вот-вот.

— По-твоему, это пароль?

— По-моему, да. И ты дала ему отзыв. А ты разве не знала, что это пароль?

— Нет.

— Тогда какого хрена…

— Это цитата из Наполеона.

Я задумался. А ведь она права — это и впрямь слова Наполеона, произнесенные им в 1814 году в Монтрё. Фразочка из того разряда крылатых изречений, которые военачальники так любят произносить публично, особенно если сидят в штабной палатке в нескольких милях позади линии фронта.

Итак, это сказал Наполеон. Чудно. И тот придурок с пушкой, возможно, настолько тронулся умом, что вообразил себя Наполеоном. Но…

— Ты же ему ответила!

— Ну и что?

— Как что? Или ты Жозефина?

Она нахмурилась.

— Ивен, ты, наверное, переутомился. Ты сегодня всю ночь не сомкнул глаз. И вчера ты тоже, по-моему, очень мало спал. Как только вернемся домой…

— Но ты же ему ответила!

— Да.

— И что ты ему сказала?

— Я продолжила клятву.

— Клятву? Какую клятву?

— Клятву бонапартистов.

— Да ну!

— Мне показалось, он ждет отклика, вот я и…

— А, ну конечно!

— Вот я и продолжила клятву. — Она запнулась. — Можно тебя попросить: не рассказывай другим… Дело в том, что я бонапартистка. Я не считаю, что это несовместимо с идеалами движения за освобождение Квебека, хотя есть среди нас и такие, кто со мной не согласен. Но разве не должна Французская Канада и Франция объединиться под знаменем сильного лидера, единовластного лидера, потомка великого Наполеона, который сумеет вновь возродить славу и величие империи и саму французскую империю и который…

— Ясно, — сказал я.

— Пардон?

— Тот человек говорил по-французски с необычным акцентом.

— Да.

— Это корсиканский акцент?

Арлетта задумалась.

— Очень может быть. Точно не знаю.

— Скорее всего так. Как будто итальянец говорит по-французски. Это корсиканский акцент.

— Ведь Наполеон был корсиканец.

— Правильно.

— Значит, тот человек был бонапартист, Ивен! Это же так просто! Кто бы мог подумать, что наше дело имеет немало сторонников в западном полушарии.

Я покачал головой.

— Вряд ли тот парень — бонапартист.

— Ну а кто же еще! Ты же сам сказал, что он корсиканец, и еще он процитировал клятву Наполеона, самое начало клятвы…

— А я думаю, что он использовал клятву в качестве пароля. Стандартный пароль для корсиканцев, я думаю.

— Тогда выходит…

— Корсиканец приезжает в Монреаль, чтобы обменять содержимое «дипломата» на деньги.

— Но мы же отдали ему бутерброды и слесарные инструменты! — воскликнула Арлетта. — И мои сигареты. Черт, я хочу курить!

— Придется потерпеть. Он не знал, что мы отдали ему бутерброды и инструменты. Он думал, что в том пакете деньги.

— Понимаю.

Не знаю, в самом ли деле она понимала, но я-то точно все понял. Корсиканец приплыл на встречу с кем-то, кто вез для него деньги. Курьера с деньгами подстерегли и убили, и его кровь залила пластиковый газон перед павильоном «Человек и его дом». Убийцы забрали деньги, а мы с Арлеттой случайно столкнулись с корсиканцем.

Мы отдали ему завтрак. А он нам взамен… Что?

И тут у меня возникла блестящая догадка.

Его выращивают на огромных плантациях в Турции, где поденщики зарабатывают пятнадцать-двадцать центов в день. Потом снятый урожай тайно переправляют во Францию, где люди из Union Corse, то есть корсиканской мафии, тщательно очищают его в подпольных лабораториях. Потом его доставляют в Канаду, и здесь франкоканадцы покупают его оптом, расфасовывают и переправляют в Нью-Йорк, Филадельфию, Чикаго и Детройт.

Так, приехали…

Мне удалось-таки доплыть до того места, где нам следовало оставить моторку. Я привязал лодку к столбику, и мы с Арлеттой благополучно вернулись в ее квартирку. Когда мы вошли, за окном уже забрезжил рассвет. Арлетта жадно вскрыла пачку «Голуаза» и закурила. Я сел на кровать и, щелкнув замками, открыл «дипломат». Внутри лежали три жестяных тубы. Мне удалось вскрыть одну — в ней был насыпан белый порошок. Я послюнил кончик пальца, сунул его в белый порошок и полизал.

Так, ну приехали…

— Что там, Ивен?

Я завинтил крышку, положил тубу обратно в чемоданчик и молча уставился на «товар». Корсиканской мафии это явно не понравится, подумал я. Как и тем ребятам-посредникам, кому этот «товар» предназначался. Как и конечным потребителями, у которых рано или поздно начнется ломка со всеми ее неприглядными эмоциональными и физиологическими последствиями.

— Ивен!

— Это героин, — спокойно произнес я. — Тут килограмма три, наверное. Такого количества героина хватит, чтобы заторчало все западное полушарие.

Она обрушила на меня шквал вопросов. Ее интересовало, зачем это нам, и чье это, и что я намерен с этим делать. Я не знал, как ответить на последний вопрос, и у меня не было сил отвечать на прочие. Я тупо сидел с дипломатом на коленях, смотрел на тубы с героином и размышлял о конных полицейских, кубинцах, франкоканадцах и корсиканцах, гадая — правда, без особого интереса, — кто из них первым меня убьет.

Арлетта докурила, быстро разделась и забралась в кровать. Она была удивлена и, быть может, чуточку обижена, услышав, что я не хочу заниматься с ней любовью. Это было выше ее понимания. Я посидел рядышком с ней, пока она не заснула. А потом обнаружил в закромах Арлетты бутылку бренди и общался с ней, пока она не опустела.

Солнце встало. Началась привычная жара. Я обследовал все кухонные шкафчики, пока не нашел пыльную бутылку кулинарного хереса, который также выпил. Из семичасовых утренних новостей я узнал, что на территории «Экспо» обнаружен труп и полиция начала расследование загадочного убийства. В восемь часов сообщили, что де Голль выступил с яркой речью в Лионе, недвусмысленно высказавшись за предоставление Квебеку независимости. В половине девятого радиоприемник известил меня, что пресс-секретарь миссис Баттенберг опроверг слухи об отмене визита королевы на монреальскую выставку из-за возможных вылазок квебекских сепаратистов.

А к девяти часам утра отпечатки пальцев, снятые с обнаруженного около трупа пистолета, были идентифицированы как принадлежащие Ивену Майклу Таннеру, объявленному в розыск американцу, которому заочно предъявлены обвинения в похищении людей, терроризме и убийстве.

Я поглядел на тубы с героином и пожалел, что у меня нет шприца.

Глава двенадцатая

— Ты, надеюсь, понимаешь, что это верное самоубийство.

— Понимаю, — кивнул Эмиль.

— Самое настоящее самоубийство. У вас нет ни единого шанса.

— А я ни на что не рассчитываю. Я же не дурак, Ивен.

Вот в этом я позволил себе усомниться. Я взглянул на Эмиля, потом перевел взгляд на кровать, где спала Арлетта. Было уже около полудня, она все еще спала, и я ей страшно завидовал. Бессонница, решил я, скорее проклятье, чем благодать. Арлетте хотя бы на восемь из двадцати четырех часов удается избавлять себя от безумия человеческого существования. Боже, как же я ей завидовал!

Я снова бросил взгляд на Эмиля. Он сидел в компании своих боевиков: Жан и Жак Бертоны расположились от него по правую руку в позе готовых к прыжку львов, а по левую руку угрюмо нахохлился Клод. Сейчас он совсем не выглядит как безумный фанатик, подумал я. Более того, когда Клод начинал говорить, он производил впечатление вполне спокойного и рассудительного человека. Но это если отвлечься от смысла его слов.

— Я не боюсь смерти, Ивен.

— Речь не идет о твоем личном страхе смерти. Речь идет о движении…

— Для движения наша смерть важнее нашей жизни, — фраза звучала столь же великолепно на французском языке, как и на английском. — Движению требуются мученики, Ивен. Многими в этой стране Национальное Движение Квебека воспринимается как клоунада — увы, это так. Даже большинство сочувствующих считают нас сборищем чудаков и фанатиков не от мира сего. Разве нет?

— Все экстремистские движения производят такое впечатление, Эмиль…

— Но как же изменить общественное мнение?

Я не успел дать ответ на этот вопрос.

— Огнем и кровью, — вставил Клод. Он прокашлялся и сплюнул для пущего эффекта. — Великим подвигом. Самопожертвованием.

— Вот именно! — закивал Эмиль. — Вот именно. Великим подвигом, смелым, дерзким и драматичным. Подвиг не должен подчиняться логике. Он может быть бессмысленным, он может быть заранее обречен на неудачу. Это не важно. Но это должно быть действие, которое вызовет противодействие! Подвиг даст поросль новых мучеников за общее дело. Почва свободы орошается кровью мучеников. Ты же знаешь это, Ивен, ты же прекрасно знаешь: ничто так не привлекает интерес к политической доктрине как публично заявленная готовность сторонников умереть за ее идеалы.

Я мог бы продолжать с ним жарко спорить, если бы не понимал, что он тысячу раз прав. В моей памяти тотчас всплыли десятки примеров, подтверждающих его правоту. Пасхальное восстание 1916 года в Дублине произошло в тот момент, когда половина населения страны отвергала республиканские идеи, а другой половине было на все наплевать. Восстание было подавлено, как на то и рассчитывали его лидеры. Англичане казнили зачинщиков, что ни для кого не стало неожиданностью. Но два года спустя партия Шинн Фейн триумфально победила на национальных выборах.

Ситуация в Квебеке, конечно, пока еще не дошла до точки кипения, но в общем и целом была очень схожа с ситуацией в Ирландии начала ХХ века. Мученики, жертвующие своими жизнями во имя высоких идеалов, с куда большей эффективностью, чем виртуозы политической агитации и пропаганды, поспособствуют превращению квебекских националистов из клоунов политического цирка во влиятельную политическую силу.

Я закрыл глаза. Клод продолжал вещать. Арлетта постанывала во сне: возможно, его рокочущий голос навевал ей кошмарные сны. Я же пропускал его болтовню мимо ушей. Если Эмиль прав (мною это допускалось), а я симпатизирую идеям НДК (что не подлежит сомнению), тогда мне необходимо во всем поддерживать его и Клода и братишек Бертонов.

Но я не поддерживал.

Потом что они вдруг единодушно решили отказаться от плана похищения королевы. И приняли столь же единодушное решение устроить публичное убийство британской монархини.

И даже вне зависимости от моего личного отношения к этому новом плану, он представлялся глубоко порочным.

— Мне только одно непонятно, — заметил я. — Вчера еще ты, Эмиль, был против убийства. Вчера еще ты говорил…

— Со вчерашнего дня прошла тысяча лет.

По правде сказать, и мне так казалось.

— Но что тебя заставило изменить мнение?

— Ты слышал речь генерала? Ты слышал, что сказал наш Шарль Великолепный?

— Да, я слышал выдержки в новостях сегодня утром. Но…

— А ты послушай всю его речь целиком, Ивен. Тогда ты поймешь, наверно, что заставило меня, как ты выразился, изменить мнение. — Он произнес эти слова с той же ласковой улыбкой, с какой престарелый педагог мог бы терпеливо объяснять теорему Пифагора туповатому, но прилежному пятикласснику. — Генерал пользуется глубоким уважением во всей Французской Канаде, Ивен. Публично поддержав наше дело, он на десятилетия приблизил дату восстания. На десятилетия! Он не просто привлек к нам внимание общественности. Он сделал куда более важный шаг. Он осенил нашу борьбу своим международным престижем. Он заявил мировому сообществу, что борьба Квебека — это борьба Франции. Вчера нашей лучшей стратегией было похищение королевы. Оно вызвало бы колоссальный резонанс и привлекло бы к нам внимание, в котором мы так нуждались. Но сегодня все изменилось. Наша позиция усилилась, Ивен, и теперь перед нами стоят иные задачи.

— Все к тому и шло. Эта сука должна сдохнуть! — подал голос Клод.

— Давайте не будем спорить! — Эмиль замахал руками. — В нынешних обстоятельствах похищение королевы вызовет только сочувствие к ней. Разве не так, Ивен? Общественное мнение всегда склоняется в пользу страдающей стороны. Любой, обреченный на длительное, безысходное страдание — будь то человек, запертый снежной лавиной в пещере, или упавший в колодец младенец, или похищенный ребенок, — все они становятся объектом сочувствия общества. Так произойдет и с ней.

— Люди также симпатизируют жертвам политических убийств, — возразил я.

— Это совсем другое. В случае убийства все происходит очень быстро, пускай ужасно, пускай даже жестоко, но сразу. А мученическую смерть королевы — невинной, да, но кто из нас не невинен? — ее мученическую смерть затмит мученическая смерть наших активистов. Мы попадем в руки толпы, толпа нас растерзает, но наши имена останутся в памяти и на губах у миллионов. И тогда королева окажется не нашей жертвой, а жертвой истории…

— Эта сука должна сдохнуть! — повторил Клод.

— И мы должны умереть вместе с ней. Ты говоришь, Ивен, о моем личном вкладе в движение. Верно, что я был его организатором и вождем. Но я уже слишком стар, понимаешь, так что мой вклад идет на убыль. Будущее принадлежит молодым, и они продолжат мою организационную работу. Теперь мой важнейший вклад — это принятие мученической смерти.

— То есть ты будешь участвовать в убийстве?

— Да. И Клод, а также Жан и Жак. Мы четверо.

— Ясно.

Он потупил взгляд.

— Я хотел предложить тебе, Ивен, присоединиться к нам. Но товарищи отвергли мое предложение. Наверное, они правы, хотя никто не подверг сомнению твою преданность нашему делу. Они просто подумали, что было бы неправильно вовлекать тебя, американского гражданина, то есть не француза и не канадца, в это политическое убийство. Надеюсь, ты ни в малой степени не чувствуешь себя…

Ни в малейшей, подумал я.

— Все знают, сколь важна для нашего движения твоя работа и что в будущем ты продолжишь оказывать нам поддержку, — Он опять одарил меня ласковой улыбкой. — Конечно, ты должен испытывать зависть к тем из нас, кому посчастливится умереть героической смертью, но ведь в каком-то смысле и ты заслуживаешь нашей зависти. Ибо ты, Ивен, увидишь урожай нашего посева. Если мы, как Моисей, поведем наших детей в землю обетованную, ты, как Иисус Навин, воочию узришь виноградники Ханаана.

— Так что нам с тобой, ненаглядная моя, предстоит войти в виноградники Ханаана, — сообщил я Арлетте. — Пожать гроздья гнева. Ты проспала все самое важное.

— Надо было меня разбудить!

— А вот меня стоило усыпить.

— Почему? Ты жалеешь, что не сможешь участвовать вместе с ними? — Арлетта пытливо заглянула мне в глаза и нахмурилась. — Ивен, ты что, не оправдываешь политическое убийство?

— Именно.

— Ты считаешь это решение опрометчивым? Но почему?

Я поднялся с тигровой шкуры и прошелся по комнате.

— Потому что это дурацкая затея. Потому что это акт бессмысленного и бесполезного насилия. Это опасно. Это глупость, кретинизм, идиотизм…

— Ты считаешь, это повредит нашему движению?

— Это уничтожит наше движение. Я просто не понимаю Эмиля. Он вообще ни черта не смыслит в механизмах формирования общественного мнения. Он и его бойцы мечтают умереть, но этим ведь дело не кончится. Спустя сутки после убийства королевы все члены движения окажутся за решеткой. Все прочие сепаратистские группы будут разгромлены. Конечно, я сомневаюсь, что будет война…

— Война?!!

— Хотя это и не невозможно, я бы такой радикальный вариант исключил. Франция и Канада, вероятно, разорвут дипломатические отношения. Франция и Англия — уж наверняка. Они и так в последнее время все не могут никак поладить, а теперь уж и вовсе рассорятся на веки вечные. Во Франции может вспыхнуть революция. Квебек на долгие годы погрузится в пучину хаоса, а в других провинциях страны франкоканадцам придется ох как несладко. В сельской местности прокатится волна погромов. — Я вздохнул. — А может, вообще наступит конец света. Тогда, по крайней мере, все проблемы будут разом решены. Иного развития событий я не предвижу.

— Но это же ужасно!

— Я еще обрисовал ситуацию в общих чертах.

— Надо что-то делать!

— Да ну?

— Если все так плохо, как ты говоришь…

— Не исключаю, что все гораздо хуже. Сегодня у меня мозг немного сбивается с биоритмов, и я просто не в силах представить, насколько все на самом деле плохо.

— Тогда мы не можем сидеть сложа руки. Надо их остановить!

Я сварил кофе, вылил в чашку последние капли бренди и мысленно вернулся к военному совету с участием Эмиля, Клода и братишек Бертонов, состоявшемуся в присутствии спящей — к счастью для нее — Арлетты. Боевики НДК, будучи большими мастерами по части конспирации, разработали солидный план. Остановить их? Что ж, идея здравая, ничего не скажешь. Но как?

— Арлетта, а ты не хочешь настучать на них в полицию? — спросил я.

— Стать предателем? Ну уж нет!

— А ведь это очень просто. Всего-то и нужно сделать один телефонный звонок куда следует. Мы просто сообщим, что произойдет и где, и полиция задержит наших четырех героев прежде, чем они успеют активизировать детонатор. Венценосная дама останется жива, а четверо квебекских патриотов проведут остаток своих дней на нарах. Правда, мы с тобой окажемся предателями.

— Мы не можем на такое пойти.

— Согласен. Тогда что делать?

Она затушила сигарету в пепельнице и бросила на меня затравленный взгляд. Маленькая Жанночка д'Арк, давно не целомудренная дева с заплаканными глазами.

— Не знаю.

— Я тоже. Мне ничего не приходит в голову.

— Так давай подумаем вместе. Я понимаю: тебе в голову ничего путного не приходит, потому что все твои мысли заняты Минной. Бедняжечка! В цепях, в этом жутком подземелье…

— Погоди, ее там уже нет.

— Но мы непременно узнаем, где она, Ивен! Сегодня ночью мы поставим там «жучки», ты же сам сказал. Мы пойдем в кубинский дом порока и поставим там «жучки». А завтра отправимся туда, где томится бедное дитя, и освободим ее, а когда мы это сделаем, то сумеем найти и способ предотвратить убийство королевы.

— Не годится.

— Не годится? Почему?

— Потому что у нас очень мало времени. А твой план этого не учитывает. Который час?

— Час?

— Да, который час?

— Семнадцать минут пятого, но мой будильник отстает минуты на две-на три, так что…

— Нестрашно. Семнадцать минут пятого вчера воскресенья. Иными словами, в нашем распоряжении… так… двадцать восемь часов.

— Двадцать восемь?

Я кивнул.

— Двадцать восемь часов, чтобы сорвать эту спецоперацию. Потому что, в соответствии с планом Эмиля, миссис Баттенберг должны взорвать завтра в восемь вечера. В «Ла Ронде» в это время начнется праздничный фейерверк в ознаменование столетия Канадской Конфедерации, королева подплывет к месту празднеств по реке Святого Лаврентия — там-то Эмиль со своими бомбистами ее и подстерегут. У нас осталось двадцать восемь часов.

Первый час из этих двадцати восьми я провел с карандашом и блокнотом. Я отослал Арлетту на поиски какого-нибудь подслушивающего устройства, которое можно было бы установить в кубинском каземате. И в ее отсутствие я занялся составлением списков.

Все эти популярные пособия, рассказывающие, как заработать миллион, как заводить друзей, как завоевывать симпатии окружающих, как добиться успехов в бизнесе или как выиграть на бирже, все эти убогие книжонки предлагают, по-моему, одну и ту же простенькую формулу для решения любых житейских проблем. Когда вам надо сделать сотню невыполнимых вещей, вы просто составляете их полный перечень. Затем пронумеровываете их в порядке важности, затем, забыв обо всем на свете, сосредотачиваетесь на первом пункте и не успокаиваетесь до тех пор, пока он не будет выполнен. После чего вы переходите ко второму пункту и действуете аналогичным образом, и так далее и так далее, пока вы либо не решите всех своих проблем, либо не умрете от инфаркта, что поможет разом снять все проблемы с повестки дня.

Мне и раньше, когда я оказывался в таком же отчаянно безнадежном положении, приходилось составлять подобные списки. Не могу, правда, припомнить, чтобы это помогало мне добиваться какого-то ощутимого успеха, хотя вполне возможно, тут всему виной моя неспособность точно следовать по всем пунктам списка от начала и до конца. Обычно происходило так: я составлял список, несколько раз пробегал его глазами, чтобы составить себе представление о том, сколько невыполнимых или неприятных дел предстоит сделать, после чего рвал его на мелкие клочки и напивался. А на следующий день я хватался за все дела сразу, не разбирая степени их важности, и, действуя наобум, все же находил какой-никакой выход.

Возможно, в теперешней ситуации требовалась более жесткая привязка моих действий к универсальной формуле. Не знаю. Во всяком случае, я раскрыл блокнот и написал "Минна".

Уставившись в это слово, я принялся громоздить в уме горы безответных вопросов. Где она? Как она туда попала? Что они хотят с ней сделать?

Потом я написал "Убийство". И на той же строчке — "Воскресенье, 8 вечера". Или есть выход? Можно, скажем, известить власти анонимно, а потом сообщить Эмилю, что, мол, полиция в курсе его плана, и тогда он со своими соратниками из НДК успеет отменить спецоперацию. А вдруг полиция подоспеет к месту предполагаемого убийства…

Конечно, Клоду и братишкам Бертонам достанет отчаяния все равно полезть напролом. Но по крайней мере королева будет спасена, а все остальные члены движения останутся вне подозрения. Я ужасно воодушевился: а может, в составлении этих дурацких списков все же есть какая-никакая сермяжная правда?

Конечно, вчерашнее замечание де Голля было для НДК как манна небесная и, конечно, сейчас наступил очень удачный момент для мученической смерти, для великого подвига, но вот если бы для этого нашелся какой-то иной способ помимо убийства королевы…

Я вернулся к своему списку. Он еще был далек от завершения. Третьим пунктом я написал "Героин". Теперь мне еще прибавилась одна забота. Ну и что мне делать с этим чертовым героином? Я старался не думать о его рыночной стоимости, но очевидно, что стоил он немало. Вряд ли можно было сомневаться, что человечество много выиграет, если я спущу весь этот порошок в унитаз, но вот только я не был уверен, что сам останусь от этого в выигрыше. Даже если допустить, что присвоение мною трех туб наркотиков на девяносто процентов оправдано, все равно на десять-то процентов этот героин, как ни крути, принадлежал корсиканской мафии, и у меня было предчувствие, что корсиканцы сочтут эти десять процентов куда более весомым аргументом.

Если корсиканцы узнают, что их героин попал ко мне — а обнаруженные на том пистолете мои отпечатки пальцев наверняка заставят их сделать такой неблагоприятный для меня вывод, — они захотят его вернуть и вряд ли погладят меня по головке за то, что я его перехватил. Только последний идиот может по своей доброй воле рассердить корсиканскую мафию.

Я бы с превеликой радостью вернул корсиканцам их героин — это не вопрос. Но как это сделать? Я снова склонился над своим списком и, близоруко щурясь, уставился в слово "Героин". А потом сделал глубокий вдох, занес карандаш над следующей строчкой и написал "Полиция".

По всему теперь выходило, что мне уже не отвертеться от клейма опаснейшего государственного преступника по обе стороны американо-канадской границы. Обвинение в убийстве поставило жирный крест на моей свободе. Рано или поздно меня схватят, и я не имел ни малейшего понятия, что мне делать, когда это произойдет. Вероятно, Шеф соизволит прийти ко мне на помощь, а вероятно, и не соизволит. Самое ужасное, что у меня не было никакой возможности с ним связаться. Я ведь не знал ни имени, ни фамилии этого стервеца. И даже если бы он вызвался мне помочь, ему бы пришлось из-за меня вступить в бой с правоохранительными службами двух стран, но я вовсе не был уверен, что он для этого обладает достаточным весом. В сложившейся ситуации я не мог оставаться в Канаде, но и вернуться в Штаты тоже не мог.

Я снова перечитал список и испытал некоторое облегчение от того, что слово "Полиция" стояло в самом низу. Это означало, что пока что этот пункт не представлял для меня насущной опасности. То есть можно было выбросить его из головы, вместе с "Героином" и "Убийством". А значит, я мог все сто процентов времени и сил посвятить первому пункту — "Минна".

Что, в свою очередь, означало…

Означало, что я снова вернулся на исходный рубеж. И если я добился хоть какого-то прогресса, то черт побери, хотелось бы знать, в чем именно. Итак, в моем блокноте появился столбик из нескольких слов. Я запустил таймер обратного отсчета времени. Ну, вот, пожалуй, и все. Похоже, мне так и не удастся ни заработать миллион долларов, ни завести себе друзей, ни добиться расположения окружающих, ни добиться успехов в бизнесе, ни выиграть на бирже. Ни вызволить Минну, ни обезвредить убийц английской королевы, ни избавиться от героина, ни спастись от преследования полиции.

Словом, я пришел к тому, к чему меня всегда и приводили все мои попытки действовать по списку. Теперь, согласно неписаным правилам, пришла пора выбросить список и пойти напиться. Что я бы сделал с радостью, но я боялся высунуть нос на улицу, во-первых, и во вторых, интуиция подсказывала мне, что напиваться именно сейчас не стоит.

Так что, рассудив, что действие в любом случае плодотворнее бездействия, я принял единственно возможное в данный момент решение. Я порвал список.

Когда Арлетта вернулась с мини-микрофоном и приемником, из отведенных нам двадцати восьми часов у нас в запасе осталось двадцать семь. А когда я вышел из квартиры и направился к кубинскому павильону, их оставалось всего семнадцать. Истекшие десять протекли, прямо скажем, мучительно.

Для начала Арлетта вдруг впала в ничем не обоснованный оптимизм — настрой, который я никоим образом не был склонен с ней разделить. Полагаю, она была бодра от мысли, что ей удалось сделать что-то полезное, в то время как я весь день проторчал дома, составляя свой идиотский список. Что бы ни было источником ее благодушия, она сияла как начищенный samovar. Теперь мы обзавелись «жучком» — а значит, были на верном пути и могли спасти и Минну и королеву, а заодно освободить Квебек и открыть лекарство от рака, а потом зажить счастливо и умереть в один день…

Ей захотелось незамедлительно отпраздновать нашу победу — в горизонтальном положении.

А я не захотел.

Я полностью отдаю себе отчет, что это было неправильное решение. Не то что бы меня занимали другие, более важные дела, ведь все равно я бы не смог ничего предпринять до закрытия выставки поздно вечером. Поэтому у нас оставалось полно времени на то, чтобы заняться любовью — к чему Арлетта была весьма предрасположена, а вот я нет, хотя, вынужден признаться, настоящие мужчины так себя не ведут. К примеру, Джеймс Бонд не раздумывая швырнул бы Арлетту на тигровую шкуру в тот самый момент, когда она только вошла в комнату. И агент 007 не стал бы дожидаться, когда девушка продемонстрирует ему добытые микрофон и приемник. И если бы ему пришлось составлять список неотложных дел, то в первой строке фигурировало бы "Трахнуть Арлетту", и пока этот пункт не был бы выполнен на отлично, он не стал бы даже утруждать себя размышлениями о прочих задачах своей секретной миссии.

Если вы еще не дошли своим умом, то спешу сообщить: я не из этой породы!

Но и не бесчувственная сволочь. Когда Арлетта намекнула, что неплохо бы завалиться на тигровую шкуру, я притворился простачком, которому ее тонкие намеки невдомек. Тогда она прибегла к более прямолинейному способу воздействия на мое либидо, сбросив с себя всю одежду. Ну и тогда я прыгнул в кровать и принялся ее целовать и ласкать, послушно решив сыграть с блеском отведенную мне роль, вне зависимости от своих желаний.

Мое сердце испытало бурный прилив крови. Чего не скажешь о другом моем жизненно важном органе. Арлетта вытворила все, на что было способно ее юное воображение, а также еще пару-тройку штучек, которые даже я не мог вообразить. Она работала с азартом, с огоньком, с самозабвением, живо демонстрируя свои познания во французской культуре наслаждения, но ничего не помогло. Когда же наконец ей стало ясно, что ничего не получится, она выпрыгнула из кровати, помчалась в ванную и там горько разрыдалась. Акустика в крохотной квартирке была не хуже, чем в концертном зале «Карнеги-холл», и эхо ее рыданий, наверное, разносилось миль на десять по всей округе.

Я подергал дверную ручку. Дверь была заперта. Я попросил Арлетту выйти, но она заявила, что сейчас вскроет себе вены и умрет. На что я возразил, что она ни в чем не виновата, и уж если кто и заслуживает вскрытия вен, так это я, и что лучше оставить вены в покое и направить свою суицидальную агрессию на что-нибудь другое.

Наконец она вышла из ванной. Ее милая мордашка была умыта слезами. Она подошла и сочувственно потрепала меня по щеке.

— Жанна д'Арк… Мой целомудренный герой, мой рыцарь в сияющих латах. Твои мысли заняты совсем другими вещами, ты всем телом и душой предан нашему делу! И конечно, тебе недосуг заниматься любовью с Арлеттой.

Похоже, она себя в этом убедила. Но не меня. Я вспомнил перечень подвигов, которые не сумел совершить, и понял, что к этому списку теперь придется добавить еще один пункт. Импотенция, как и красота, — страшная сила, но вот спасет ли она мир? Скорее, разрушит.

Мы сидели и ждали окончания работы выставки. И тут мне пришло в голову протестировать микрофон и приемник. Выяснилось, что наш «жучок» не фурычит. Арлетта вспомнила, что кто-то совсем недавно уронил его на пол. Вооружившись отверткой, я разобрал микрофон и обнаружил сломанную деталь. Уж не знаю, что это за деталь и в чем заключалась ее функция. Но без нее мы были как без рук.

Но Арлетта и на этот раз меня выручила. Она сказала, что у нее возникла идея и ни слова не говоря ушла. После ее ухода я испытал некоторое облегчение: в последнее время мы стали немного действовать друг другу на нервы. Я сомневался, что она сумеет придумать что-то дельное. Но она придумала. Арлетта вернулась с Сетом и Рэнди. Сет отдал мне новый микрофончик и спросил, можно ли его протестировать.

— Не знаю, — пожал я плечами. — А где от него приемник?

— Скорее всего, в отделении полиции. Это «жучок», который легавые заложили у нас в штабе. Я нашел его под днищем нашего ксерокса.

— Мы подумали, что тебе удастся извлечь из него нужную деталь и заменить ту сломанную в нашем микрофоне, — пояснила Арлетта.

— А этот микрофон работает? — спросил я.

Кто-то из них кивнул.

— То есть полиция может слышать все, что мы тут говорим?

— Да, но…

— Тогда всем тихо! — приказал я.

Я разобрал «жучок». Это была другая модель, совершенно не похожая на нашу. Но внутри я обнаружил точно такую же деталь, как та, что сломалась. Я разъединил все ее контакты, осторожно извлек и вставил в наш «жучок». Протестировав его, мы убедились, что он заработал. А принесенный уклонистами-пацифистами микрофон я растоптал башмаком: мне пришло в голову, что теперь он будет посылать радиосигналы одновременно и на наш приемник и на приемник в управлении полиции Монреаля, но потом решил добавить эту догадку в неписаный список вещей, о которых мне стоило забыть.

Прошло еще несколько томительных часов ожидания. Мы вчетвером сидели и слушали радио. Я то и дело переключал станции, чтобы избежать сводок новостей. Там все равно не могло быть ничего такого, что мне бы хотелось услышать.

Наконец я вышел на волю. Арлетта вызвалась пойти вместе со мной — может быть, в надежде что в кубинском подземелье мое либидо вновь пробудится. Сет и Рэнди тоже выразили готовность помочь. Но я настоял на одиночном плавании. Теперь все будет проще простого. Мне надо проникнуть в павильон, щелкнуть выключателем (теперь-то я точно знал, каким именно), спрятать в подвале микрофон, закрыть люк и смыться.

Я взял моторку и без труда прошел по вчерашнему водному маршруту к острову Иль-де-Нотр-Дам, пришвартовавшись в том же самом месте. Выбравшись из моторки, я без приключений донес «жучок» до павильона Кубы. И тут не слишком удачный день обернулся катастрофой.

Кубинцы выставили патруль. Их было четверо — двое у входа спереди и двое у выхода сзади. Четверо вооруженных здоровяков стояли по стойке смирно и всем своим видом показывали, что мимо них даже мышь не проскочит.

Довольно долгое время я просидел в кустах, прячась в ночной мгле и наблюдая за ними издалека. Патрульные не заснули, не бросили пост, не умерли — в общем, ничего такого с ними не произошло. Они стояли по струнке на одном месте и вроде как намеревались простоять тут до самого утра, до открытия выставки.

Я вернулся к лодке и сел за весла. Я лелеял слабую надежду, что лодка затонет. Но она не затонула. Лодки никогда не тонут, когда это очень нужно.

Глава тринадцатая

Когда я вернулся к Арлетте, вся компания была в сборе. Арлетта открыла дверь на мой стук, я вошел и стал молча подбрасывать и ловить «жучок». Не реагируя на их недоуменные вопросы, я как заведенный продолжал жонглировать микрофончиком. Он был размером со спелую сливу, но не такой полезный и питательный.

— Там охранники повсюду, — наконец соизволил я объясниться. — Похоже, вчера ночью мы что-то забыли в подземелье. Уж не знаю, что — окурок, наверное. А может быть, патруль у них там выставляется каждую ночь кроме субботы. Это как-то не совсем логично, но в последнее время происходит масса лишенных логики событий. Но дело не в этом. Павильон плотно охраняется, возможности поставить «жучок» нет, и вообще мне все надоело. Есть что-нибудь выпить?

— Нет.

— Чудно!

Рэнди вякнул что-то про бутылку вина у них дома. Я отмахнулся: мол, переживу.

— А еще можно кайфануть! — предложил Сет.

Я бросил свирепый взгляд на Арлетту:

— Кажется, я просил тебя держать язык за зубами!

— О чем? — Она сделала большие глаза.

— У тебя есть, Ивен? — хором воскликнули братишки-уклонисты.

— Я ничего им не говорила, — стала оправдываться Арлетта. — Я не сказала им про героин.

— Героин? — Рэнди с любопытством уставился на меня. — Только не говори, что ты нарконавт! Что она имеет в виду?

— А что ты имел в виду, предложив нам кайфануть?

Это очень удобная уловка — отвечать вопросом на вопрос. Рэнди сразу забыл про свой вопрос и стал отвечать на мой.

— Ну, — помялся он. — Я имел в виду забить косячок.

— У тебя есть?

— Ну… в общем, да.

Я обернулся к Арлетте.

— Ты тоже этим балуешься, Жанночка?

— Иногда ребята ко мне заходят и мы вместе курим…

В беседу вмешался Сет:

— Только без обид, Ивен. Если бы ты знал, как это клево…

И тут я расхохотался. Сам не знаю, что меня так рассмешило. Может быть, Арлетта, или Сет и Рэнди, или Эмиль, Клод, Жан и Жак, или Шеф, или поддатый пилот прогулочного вертолета, или та девица из бюро находок, или мой домовладелец, или мой кондиционер, или Соня, или Минна, или жара и влажность. Не знаю.

— А что, давайте, — вздохнул я, отхохотавшись, — почему бы и нет?

Я сто лет не брал в рот сигарету. В течение трех лет до моего ранения в Корее я курил. А вскоре после ранения, наградившего меня перманентной бессонницей, обнаружил, что если ты круглые сутки не можешь сомкнуть глаз, то и куришь круглые сутки. При том, что мой организм был лишен восьмичасового перерыва между сигаретами, я быстро заработал хронический кашель и фарингит. Я пробовал снизить потребление табака, но это не помогло. И тогда я решил завязать с курением. Что оказалось куда легче, чем могло показаться, и я с удивлением понял, что отказ от курения куда приятнее, чем привычка курить. Это открытие и сыграло решающую роль.

Лет семь или восемь назад одна девица приохотила меня к марихуане, и я года полтора покуривал травку. К концу этого краткого периода я заметил, что больше не испытываю приятных припадков веселого смеха, которые так возбуждали меня в самом начале и которые теперь сменились глубокими приступами печальной интроспекции и философического самокопания, зачастую депрессивного характера. И тогда я решил, что нет смысла в курении травки, если она вызывает депрессию. На том мой эксперимент с марихуаной и закончился.

С тех пор я чуть было снова не впал в грех привыкания во время длинного путешествия по Таиланду и Лаосу, когда я почти уже пристрастился жевать бетел. Если бы этот орех можно было достать в Штатах, я бы так и не избавился от бетеловой зависимости. Но в Штатах такого ореха нет.

Сам не знаю, зачем я согласился покурить марихуану той ночью в Монреале. Если бы Шеф был канцелярской крысой, заставлявшей своих агентов сдавать ему письменные отчеты о проделанной работе, я бы об этом случае, как и о многих прочих, даже не упомянул. Решающее воздействие, по-моему, на меня оказала невыносимая тяжесть разочарования, испытанного мною во время позорного бегства от кубинского павильона, и витавшая в квартире Арлетты атмосфера легкого умопомрачения. Добавьте к этому мою привычку составлять реестры неотложных дел — записывать все по пунктам, перечитывать список, рвать его и напиваться — и вы поймете, почему в идее «кайфануть» я усмотрел некое рациональное зерно.

Можно было бы, конечно, сказать, что я понадеялся словить глубокий интроспективный кайф и заставить свой разум, освобожденный от привычных мыслительных оков, упорядочить хаос последних событий и найти, так сказать, своеобразный философский камень, с помощью которого можно было претворить мировое безумие в нечто осмысленное и внятное. Сказать-то можно, но это было бы враньем чистой воды. Какой там философский камень! Тут, понимаешь, в считанные часы миссис Баттенберг должна была превратиться в горячий гамбургер, Минну, вероятно, давно уже продали в публичный дом в отдаленный район Афганистана, а мне самому грозило стать добычей корсиканской мафии, если их не опередит канадская конная полиция, а меня, если честно, все это уже не колыхало…

Такое бывает. Если в течение долгого времени напрягать какую-то мышцу, то она в конце концов сама собой расслабится и утратит способность сокращаться. Эмоциональная мускулатура имеет ту же особенность. Я испытывал беспокойство по слишком многим поводам в течение слишком долгого времени, так что я просто-напросто перестал испытывать беспокойство. Если травка поможет мне обрести хотя бы на два-три часа спокойствие духа, подумал я, то больше мне ничего и не нужно.

Сет скрутил косячок. Травка и папиросная бумага хранились у него в пластиковом пакете, который лежал у него наготове в кармане. В таких пластиковых пакетах рачительные домохозяйки хранят остатки вчерашнего ужина, а подростки — презервативы. Он аккуратно скрутил из двух бумажек тугие и тонкие козьи ножки длительного пользования. В период моего увлечения наркотиками я так и не обучился этому навыку и покупал обычные сигареты, вытряхивал из них табак и набивал туда травку. Пока я наблюдал за манипуляциями Сета, Арлетта нашла станцию, которая передавала хоть и не психоделический, но вполне сносный музон, мы погасили в квартире почти весь свет и закурили, передавая косячки по кругу и причащаясь к радостному ритуалу наркомистической соборности. Я заметил, что за истекшие годы кое-что в этом ритуале изменилось: ребята складывали ладони чашечкой, прикрывая кончик сигареты, и старались вдыхать веселящий дым одновременно ртом и носом — такого я раньше не видал. Видимо, им не хотелось тратить драгоценный дым зря.

Когда очередь дошла до меня, я, как это бывало и раньше, никакого удовольствия не испытал. Несмотря на то, что бумага была скручена в два слоя, тлеющая трава обжигала гортань. Рэнди сказал, что, наверно, какой-то умник добавил в марихуану зеленого чая: вкус травы такой же, но зато глотку дерет дай боже. После третьей затяжки моя гортань задеревенела и там запульсировала какая-то жилка.

Я не уловил четко того момента, когда из обычного состояния впал в приятный кайф, вот только сонм пьянящих ощущений вдруг закружился вихрем. Мое восприятие окружающего мира вдруг резко обострилось: я стал различать звучание отдельных инструментов в льющейся из радиоприемника мелодии, я мысленно сосредоточился на отдельных участках своего тела, и меня страшно заинтересовали такие тончайшие и трудноуловимые процессы, как циркуляция теплого воздуха по поверхности руки, расширение и сокращение грудной клетки при дыхании, а также непрерывное движение газов в моем кишечнике.

Ребята были увлечены беседой, но я не обращал внимания на их болтовню. Я слышал каждое произнесенное ими слово, но мой мозг не удерживал эти слова, которые отскакивали точно горох от стенки. Мне не было охоты не только поддерживать их беседу, но вообще шевелить языком или напрягать слух. Травка развязала им языки, и вся троица наперебой ввязалась в какой-то диспут, где смысл и бессмыслица наслаивались друг на друга как орехи и мед в турецкой пахлаве. Не сомневаюсь: молодежь кайфовала от души, но мне этот кайф был совсем не по кайфу. Мой обкуренный разум сигнализировал, что есть вещи, которые следует обмозговать, и что если я буду противиться, то мне же хуже. Но я и не противился. Я растянулся на полу в позе полной расслабухи и дал покой всем своим мышцам.

Сначала мне было жутко неудобно. Моя голова лежала на жестком полу, а мои обостренные травкой чувства только усугубляли общее неудобство. Через некоторое время (может, минута прошла, а может и час, у меня полностью пропало ощущение времени) я сел, снял рубашку и подложил ее под голову. Потом я расслабился в стандартной йоговской позе, а когда действие йоги и травки вошли в резонанс, я впал в глубочайшую прострацию…

Не могу точно сказать, что произошло далее, потому что я испытал нечто неописуемое. Нельзя сказать, что я о чем-то думал. Мыслями это не назовешь. Я превратился в своего рода экран, на котором демонстрировался кинофильм. По экрану нескончаемой вереницей бежали эпизоды, связные и бессвязные, со скачками во времени и пространстве, с перебивками планов. Наверное, в этом было что-то сродни бреду эпилептика и еще что-то, не поддающееся объяснению.

Однажды я видел по телевизору интервью с хиппи из коммуны Хейт-Эшбери в Сан-Франциско. Парень перебрал ЛСД и попал в психушку. Он объяснял, что кислотные «поездки» сослужили ему добрую службу, так как в конечном счете помогли разобраться в самом себе. И чему же, спросили его, вы научились? «Теперь я знаю, ответил помудревший наркаш, что настоящее — это место встречи прошлого и будущего».

Чтобы прийти к этой житейской мудрости, поймал я тогда себя на мысли, вовсе не обязательно глотать кислоту. Но теперь я в этом не был уверен. Тот факт, что хиппи не сумел облечь в слова открывшиеся ему истины, вовсе не означает, что ему ничего путного не открылось. Бедняга просто не распознал слов услышанной им песни.

Мне точно известно, что как только первый накат кайфа утратил свою остроту, я обратился от умственной гимнастики к физической и проделал несколько йоговских упражнений, которые ранее мне никогда не давались. Я заставил свой левый глаз глядеть влево, а правый — вправо, при этом я стал сокращать мышцы таза, которые раньше не умел контролировать, и в какой-то момент я то ли заставил сердце остановиться, то ли мне это только почудилось — если, конечно, это не одно и то же, и вся разница зависит только от того, как на сей феномен посмотреть. Наверное, я бы мог преспокойно продолжать жить, не умея проделывать все эти штучки, и, сказать по правде, я толком не знаю, какую пользу они могут мне принести в будущем, но порезвился я от души. Я воспринимал эти экзерсисы как физическое доказательство эффективности проделанной мной умственной гимнастики. Если я и впрямь мог проделывать под кайфом упражнения, которые не давались мне в обычном состоянии, тогда из этого, вероятно, следовало, что обнаруженные мною умопостигаемые связи обладают определенной телесной природой и что они в таком случае не просто грезы наяву, а нечто более осязаемое...

Ну вот, значит, как это было. Когда я опомнился — можно и так сказать, — наркотического опьянения как не бывало, а я ощутил себя посвежевшим, бодрым и готовым к новым подвигам. Радиоприемник все еще работал, но теперь из него доносились только эфирные помехи. Раньше я этого и не замечал. Я выключил радио и посмотрел на часы. Было четверть седьмого. Кайф продолжался почти три часа.

Сет, Рэнди и Арлетта спали голые на кровати в стыдливо непристойных позах. Они, очевидно, за эти три наркочаса вволю поупражнялись в составлении любовного треугольника, забыв о моем присутствии. Я накрыл их тигровой шкурой, потом принял душ и побрился.

Одевшись, я вскипятил воду для кофе. Троица все еще спала беспробудным сном, и из-под полосатого покрывала время от времени раздавались сладострастные стоны. Я постарался не обращать внимания на их возню. Сварив кофе, я занялся поисками съестного. Меня неожиданно обуял зверский голод, но в доме было шаром покати. В конце концов я удовольствовался куском засохшего ростбифа, стиснутым между двумя ломтями белого хлеба. Лучше так, чем ничего.

В восемь я поднес к кровати три дымящиеся чашки, поставил их на тумбочку и по очереди растолкал всех троих. Несмотря на тяжелый наркотический сон, они оказались вполне в состоянии заглотнуть кофе. Сет и Рэнди проснулись довольно легко, а Арлетта находилась в том же полумертвом состоянии, в каком я ее уже неоднократно наблюдал.

Девушка взглянула на меня и густо покраснела. А ребятки, по-моему, даже не заметили ее смущения. Наверное, им просто не пришло в голову устыдиться совершенного ими триединого акта любви. Да они, уверен, и не считали случившееся ни оргией, ни чем-то таким страшно греховным. Просто собрались вместе трое старых друзей, вместе словили кайф, проявили теплые и нежные дружеские чувства — и все дела. Что же до меня, то это происшествие стало очередной прибавкой ко все удлиняющемуся списку вещей, до которых мне не было дела. А Арлетта, эта недодева Орлеанская, она просто такой своеобразный ангел, который умудряется вести себя как свободный дух, не отдавая себе в том отчета. Я не знал, как на все это реагировать, и не мог решить, какое наказание для нее окажется больнее — то ли заклеймить ее как распутницу, то ли убедить ее в том, что мне все равно.

Вместо того я сказал:

— Я не случайно разбудил вас так рано. Королеве осталось жить двенадцать часов.

— Ты что, принял на грудь, Ивен? — спросила Арлетта.

— Я трезв как стеклышко. У нас осталось двенадцать часов. А это уйма времени. Я все обдумал. Если будем действовать по моему плану, то события будут развиваться в нужную для нас сторону и прежде, чем отгорят последние искры салюта, мы спасем малышку Минну.

Сет и Рэнди переглянулись.

— Кажись, дядя все еще под сильным кайфом, — протянул Сет.

— Ага, — согласился Рэнди.

Но они оба ошибались. Я знал, что говорю. Больше того, у меня было твердое ощущение, что все у нас получится.

Глава четырнадцатая

Карты Монреаля у Арлетты не нашлось. Она вызвалась сбегать за картой в ближайший супермаркет, но я решил не тратить время и на листке из блокнота начертил приблизительный план города. Мы вчетвером сидели за кухонным столом, и я показывал им маршрут следования монаршего судна по реке Святого Лаврентия.

На излучине реки я поставил крестик.

— Вот тут Эмиль планирует устроить засаду, — пояснил я, — Здесь справа есть небольшой холм, с вершины которого открывается отличный вид на реку. Вот здесь сбоку от холма стоит одинокий разросшийся куст, откуда река видна тоже как на ладони. А вот здесь… — я ткнул карандашом в карту. — Здесь имеется небольшая бухточка, где легко спрятать моторную лодку.

— Можно вопрос? — подал голос Рэнди.

— Задавай.

— А где расположено книгохранилище штата Техас[21]?

Я бросил на него гневный взгляд, и он торопливо извинился за бестактность. Я снова постучал острием карандаша по карте:

— Вот как они собираются совершить покушение на королеву. Один из заговорщиков — Клод — будет находиться на вершине холма с биноклем и винтовкой. Он возьмет на мушку катамаран, когда тот подойдет к точке Х и трижды выстрелит по носовой части. Его стрельба преследует две цели. Во-первых, он даст знать остальным, что корабль вошел в зону обстрела, и во-вторых, заставит катамаран сбавить ход, а может быть, и вовсе остановиться. Как только Клод откроет стрельбу по катамарану, в дело вступят остальные. Жан и Жак Бертоны спрячутся в этом разросшемся кусте, или рядом с ним, или позади него, но это не имеет значения. У них будет пулемет…

— Иисусе!

— Вот именно! Они начнут стрелять сразу после трех выстрелов Клода. Согласно их плану, катамаран попадет под перекрестный огонь. Поскольку стрельба будут вестись с двух разных направлений, капитан не сможет быстро уйти с линии огня. И наверняка застопорит машину.

— Ясно, — кивнул Сет. — Значит, в нашем случае вот этот самый холм и будет выполнять роль техасского книгохранилища.

— Если тебе так удобно. Но это еще не все. Как только начнется стрельба, Эмиль выплывет из бухточки на моторке …

— Выплывет?

— Он будет там поджидать королевский катамаран в лодке с мощным мотором. И с большим пистолетом. Но не это главное. В лодке у него будет взрывчатка. Пластит, динамит и бог знает что еще… Когда перекрестный огонь заставит катамаран остановиться, Эмиль на полной скорости помчится ему наперерез, чтобы столкнуться лоб в лоб! — Я со вздохом покачал головой. — Он так все подстроит, чтобы взрывчатка сдетонировала при столкновении...

Арлетта впервые ознакомилась с планом убийства королевы в таких подробностях и, похоже, была этими подробностями ошарашена. Она шепотом молилась по-французски. Ребята отреагировали не столь однозначно. По-моему, их ужаснула грандиозность задумки и одновременно восхитила простота замысла.

— Их величеству кранты! — сказал Рэнди.

— Таков в общих чертах план.

— Уж и не знаю, что может им помещать, — нахмурил лоб Сет. — Разве что если на реку выпустят хренову тучу патрульных катеров…

— Такая вероятность есть. Но это не так существенно. В суматохе и панике, которую вызовет стрельба, вряд ли кто-нибудь успеет заметить моторку Эмиля, не говоря уж о том, чтобы ее остановить. А он врубит движок на полную мощь и, не снижая скорости, пойдет на абордаж.

— Хотел бы я познакомиться с тем шутником, который все это придумал…

— Ну, — сказал я и откашлялся, — кое-какие детали придумал я…

— Ты?!

Я кивнул, сгорая от смущения и гордости. Когда мы в субботу днем устроили военный совет, я внес несколько предложений, исходя из того понимания, что уж если что-то делать, то в лучшем виде. О чем я теперь сожалел. План убийства королевы получился почти идеальный.

Я взмахнул карандашом и произнес с, как мне казалось, твердой уверенностью в голосе:

— А теперь вот как поступим мы… Залог нашего успеха — точный учет фактора времени. Королева должна прибыть на выставку в восемь тридцать вечера. Если она не опоздает, а логично предположить, что нет, то ее катамаран окажется в пункте Х в промежутке от без десяти восемь до десяти минут девятого. Убийцы выдвинутся на свои позиции ровно в семь. Они планируют обстрелять катамаран в восемь, плюс-минус несколько минут. Но если в это время катамарана в точке Х не окажется, у нас появится шанс…

Арлетта взглянула на меня.

— Так они просто подождут...

— Я и это предусмотрел. Давайте по порядку. Первое, что надо сделать — задержать королевский катамаран. И чем больше будет задержка, тем лучше! — Я ткнул карандашом в сторону братишек-уклонистов. — Этим займетесь вы.

— Мы?

— Да.

— Как?

— Вы задержите катамаран вот здесь! — Я указал на самодельной карте точку в нескольких дюймах западнее точки Х. — Тут есть узкая протока — в том месте, где в южной части русла имеется небольшой остров. На карте этот островок не помечен, но он находится где-то здесь. Вот тут-то вы и преградите путь венценосной особе.

— Но каким образом?

— Вы выставите на берегу пикет под лозунгом «Королева Елизавета, остановите грязную войну во Вьетнаме!» Что-нибудь в таком духе, не мне вас учить…

Сет недоуменно уставился на меня.

— Ивен, какое отношение, скажи на милость, английская королева имеет к вьетнамской войне?

— Никакого. Смысл в том…

— Ведь Англия никаким боком не участвует в войне, ты хоть это понимаешь?

— Понимаю. Смысл в том…

— То есть мы-то можем утроить пикет против чего угодно, но…

— Будь любезен, дай мне разъяснить смысл всего этого дела!

— Прости.

— Ну слава Богу! — Я перевел дыхание. — Мне наплевать, против чего вы будете протестовать — против войны во Вьетнаме или против британского присутствия в Гонконге. Можете протестовать против чего угодно. Я вспомнил про Вьетнам только потому, что, полагаю, у вас уже заготовлена куча плакатов на эту тему. Поймите: у нас нет времени на подготовку.

— Прости, Ивен, я не понял.

— А если ты будешь перебивать меня каждые десять секунд, времени останется еще меньше.

— Я же извинился!

— Угу, — буркнул Ивен Майкл Таннер, вождь всего прогрессивного человечества. — Итак, вы организуете пикет на берегу, — продолжал я спокойнее. — Постарайтесь привести туда с собой как можно больше людей. Чем больше — тем лучше. Соберитесь у протоки в семь тридцать. Не раньше, потому что полиция может вас разогнать прежде, чем туда приплывет королева. Вы без труда вычислите ее катамаран. На его корме будут развеваться британский и канадский флаги, кроме того, его, возможно, будет сопровождать эскорт патрульных судов. Как только покажется катамаран — начинайте акцию! — Я задумался на мгновение. — Хотя нет, лучше поднять хипиш, когда судно уже войдет в протоку. Начинайте вопить и размахивать плакатами только после того, как катамаран поравняется с вами. А иначе королевская служба охраны вас перехитрит: увидев издалека ваш пикет, они быстренько обогнут островок с другой стороны.

— Понятно. Так что нам делать — просто орать и махать плакатами?

— Нет. Они проплывут мимо и все.

— Так я и думал...

— Вам понадобятся лодки, много лодок. Вы должны с помощью лодок перегородить протоку. Конечно, служба охраны вашу запруду разметет, но так мы выиграем время.

— Для чего?

— Сейчас некогда объяснять. Ваше дело — подогнать туда прогулочные лодки, байдарки, плоты, в общем, любые плавсредства. И соберите как можно больше людей. И…

— Нас арестуют, — заметил Рэнди.

— Возможно. Но какие обвинения вам могут предъявить? Ну, оштрафуют вас, а самое большое — посадят на десять суток. Штрафы я вам возмещу…

Он с сомнением покачал головой.

— Ты не понимаешь. Ни штраф, ни даже тюряга нас не пугает. Дело не в этом. Дело в том, что скорее всего полиция поступит с нами так, как со всеми, кого они арестовывают за хранение наркоты — они вышлют нас в Штаты как нежелательных иностранцев. У нас же нет ни канадского гражданства, ни вида на жительство. То есть если нас повяжут, то прямиком отправят домой.

— А это значит сразу попасть под трибунал, — добавил Сет.

— А это значит сесть в Ливенуортскую тюрягу, — вставил Рэнди.

— На пять лет!

— Или загреметь во Вьетнам!

— И сидеть в окопах до первой пули.

— Ясно! — Я предусмотрел и такую перспективу. — Эта ваша пацифистская организация… В нее входят канадцы?

— Несколько человек есть.

— И наверное, у вас налажены связи с местными политическими группами?

— Конечно. Мы сотрудничаем с молодежной профсоюзной лигой, а еще с…

— Неважно. Меня интересует в принципе, есть ли у вас контакты с такими группами. А что если вам организовать демонстрацию, но самим в ней не участвовать? Что если вам вывести на улицу только местных активистов? Вы займетесь общим планированием, составлением маршрута движения, сбором участников, но сами при этом останетесь в стороне. И как только начнется заварушка, вы просто смотаетесь.

— А что, может, так оно и лучше.

— Мне этот вариант больше нравится, — твердо сказал я, — потому что вы мне потом еще понадобитесь. Как сами-то думаете, вам удастся привлечь к пикету достаточное количество канадцев? Чтобы задержать катамаран, понадобится человек тридцать, а лучше — пятьдесят. И учтите: времени у нас в обрез!

— Сделаем! — решительно заявил Рэнди.

— Уверен?

— Зуб даю! В последнее время политическая активность в городе что-то притухла, так что многие из нашей тусовки с удовольствием придут туда поорать. Особенно если им сказать, что они спасают жизнь королевы…

— Стоп!

— Что такое?

— Об этом никому нельзя говорить! — предупредил я. — Ни слова! В том-то все и дело — если бы мы просто хотели спасти даме жизнь, можно было бы втихаря настучать в полицию — и в дело вмешались бы органы правопорядка. Они бы предотвратили покушение, тем бы все и кончилось. А для нас самое главное, если вы следили за моей ходом моих мыслей, сорвать убийство, не срывая его плана. Так что никто ничего не должен знать заранее!

— Они ребята не болтливые, Ивен.

— Но запоют хором, как только окажутся в полицейском участке, — цинично заметил я.

Рэнди почесал макушку.

— Ну, может, ты и прав. Тогда дело усложняется. Где ж я тебе возьму полсотни канадцев, чтобы они протестовали сами не зная против чего. Тогда вьетнамская тема нам не подходит. Канадцы ни за что не будут протестовать против войны во Вьетнаме. Вот британское присутствие в Гонконге еще куда ни шло, только не знаю, захотят ли они покатить бочку на англичан…

— Кто-то, возможно, и захочет… — предположил я. — Тогда поднимайте народ под лозунгом борьбы за свободу Мордоноленда.

— Это еще что?

— Это молодое африканское государство, недавно обретшее независимость. Можно выступить с протестом против британского вмешательства во внутренние дела Мордоноленда. А на плакатах написать: «Руки прочь от Мордоноленда» — или что-нибудь в таком духе.

— Идея неплохая, — сказал Сет. — А что если вдруг… кто-то спросит…

— О чем?

— Ну, понимаешь… не хочу, конечно, показаться некомпетентным в международной политике, но в чем именно проявляется британское вмешательство во внутренние дела Мордоноленда?

— Да ни в чем.

— Не понял…

— Насколько я знаю, в Мордоноленде сейчас тишь да благодать, — успокоил я Сета. — Мне ничего не известно о вмешательстве Англии во внутренние дела этой страны. Поэтому никто из твоих канадцев возражать не станет. Хотя, конечно, наверняка найдутся два или три упертых, которые начнут вопить, что Англия вправе иметь полную свободу рук в Мордоноленде, но большинство все равно будет на твоей стороне. Потому что общественность не может поддерживать политику, которой нет, но осуждать ее, безусловно, может.

— Гениально!

— Ну что, справитесь?

— Надеюсь. Сейчас сколько… полдесятого утра? А мы должны быть на исходном рубеже в половине восьмого вечера. У нас в запасе девять часов.

— Десять.

— Ну вот, даже десять. Значит, надо собирать по пять активистов в час. Наверное, особых трудностей не возникнет.

— И плавсредства! Не забудьте про плавсредства. И неплохо, если бы вы двое заранее отправились к той протоке и осмотрели местность. Надо прикинуть, сколько лодок понадобится и как их расположить… И еще надо убедиться, что демонстранты знают, куда идти, надо проследить, чтобы они не разбежались. Пусть они подтягиваются к месту поодиночке или небольшими группами, а не всем гуртом сразу. А то какой-нибудь шибко любопытный легавый сорвет нам мероприятие еще до его начала.

— Мы всегда так и организуем наши демонстрации.

— Молодцы.

Они собрались уходить.

— Надолго надо задержать королеву, Ивен? — спросил Сет. — На какое время ты рассчитываешь?

— Ну, само собой, чем больше, тем лучше… — Я пожал плечами. — Точнее ничего сказать не могу. Задержите катамаран на полчаса — хорошо. Может быть, и пятнадцати минут достаточно, но тогда повышается степень риска. Чем дольше вы продержите катамаран в осаде, тем больше у нас будет шансов сорвать планы заговорщиков.

— А кстати, как ты собираешься это сделать?

— Я постараюсь сделать так, чтобы они взорвали совсем не тот катамаран. Задумка вот в чем… — И тут я осекся. — Ладно, не важно. Времени нет. Если у меня получится, вы все узнаете. Если не получится, то не все ли равно, что я запланировал... Просто выполняйте свою работу. И помните: чем больше наберется участников пикета, тем лучше. И чем дольше вы сумеете задержать катамаран, тем лучше. А когда наш поезд сойдет с рельсов…

— Ты хочешь сказать: если наш поезд сойдет с рельсов…

— Когда или если, но только обязательно сообщите мне об этом. Кто-то из нас — либо я, либо Арлетта — будет здесь весь день. Если у нас все сорвется в самую последнюю минуту, ну, тогда уж я и не знаю, что делать…

— Может, все-таки лучше напеть легавым на ушко — и не рисковать?

— Нет, этого делать нельзя ни в коем случае. Хотя нет, в одном случае можно. Если вы узнаете, что я погиб…

— Ты это серьезно?

— Жизнь полна неожиданностей, друг мой. Я могу попасть под автобус. Меня могут убить при попытке к бегству от постового, или случится еще что-нибудь непредвиденное… Короче говоря, если до вас дойдет известие, что я внезапно погиб, вот тогда можно спеть полиции песенку. Даже нужно. Но только удостоверьтесь, что они хорошо вашу песню расслышали! А то знаю я полицейских: записать показания, да составить протокол в трех экземплярах, да к делу подшить, это они всегда пожалуйста, а то, что в это время английскую королеву убивают, их не колышет… В общем, если решите спеть им песню, то пойте громко и четко, чтобы до них дошло!

Они оба усердно закивали.

— Это ведь все не понарошку? — уточнил Сет.

— Не понарошку, а на полном серьезе.

— Тогда рассчитывай на нас, Ивен. Задержим катамаран королевы не меньше чем на полчаса, даже если для этого мне придется превратиться в якорь.

Я бросил прощальный взгляд на Сета и Рэнди. Оба были те еще шутники, но теперь им стало не до шуток. Они четко усвоили, что от них требуется, и готовы были сделать все как надо. Они также отлично понимали, какая судьба их ждет, если наш поезд все-таки сойдет с рельсов, и в ближайшие десять часов наверняка будут думать о таком варианте, хотя в то же время шестое чувство подсказывало мне в любом случае эти ребята все равно не соскочат с этого поезда...

И я невольно усмехнулся при мысли о том, что в Штатах есть немало недоумков, которые считают этих двоих трусливыми щенками, побоявшимися отправиться в окопы Юго-Восточной Азии и нарваться там на пулю или мину. И еще я вспомнил собственную фронтовую жизнь в Корее и вспомнил о своих однополчанах и о себе самом, восемнадцатилетнем.

В таком нежном возрасте о смерти как-то и не думаешь. Я уж точно не думал. Я просто принимал как данность возможность своей смерти, и когда я участвовал в боях и видел, как вокруг меня падают солдаты, скошенные вражеской пулей, мне, конечно же, было страшно, но вряд ли я до конца постигал идею лично моей смерти. Смерть воспринималась как неприятность, происходившая с другими. Мне в ту пору было всего восемнадцать, и я намеревался жить вечно, или во всяком случае дожить до пятидесяти, что для восемнадцатилетнего равнозначно жизни вечной.

Конечно же я не думал о смерти, когда меня призвали в армию. Или когда направили в учебку. Об этом никогда не думаешь. В таком возрасте тюремный срок, или высылка из страны, или остракизм куда страшнее, чем среднестатистическая вероятность смерти на поле боя.

Трусливые щенки? Нет, трусы играют в совсем другие игры. Они записывают на прием к психиатру, чтобы выканючить у него справку о вялотекущей шизофрении, или обрабатывают председателя медкомиссии, чтобы их признали «годными к нестроевой», или женятся на первой встречной бабе, чтобы заполучить хотя бы краткую отсрочку от призыва. Или, альтернативный вариант, они обдумывают выбор между камерой в Ливенуортской тюрьме и побегом в Канаду, потом размышляют о том, как к этому отнесутся их родные и какие у уклонистов-пацифистов могут быть перспективы для получения приличной работы, а уж после, обдумав все за и против, махают на все рукой, как бравые немецкие soldaten, и обреченно отправляются на призывной пункт.

— Ивен, ты сказал, что мы тебе потом понадобимся…

— А, ну да, — я отпил кофе. — Правильно. Вы мне понадобитесь, когда мы будем спасать Минну, но…

— Но не сегодня вечером?

— Именно сегодня. Лучший способ покончить с этим дерьмом —ударить одновременно по всем направлениям. Мне будет нужна ваша помощь, но я пока не знаю, когда и где.

— А поточнее нельзя?

— Пока нет. Слушайте, позвоните мне сюда ровно в шесть, вне зависимости от того, как у вас там пойдут дела. К этому времени у меня уже созреет окончательный план, и я скажу, где мы встречаемся. И еще… — Я достал бумажник и протянул им несколько купюр. — Возьмите вот это. По городу лучше ездить на такси, а не ходить пешком. Сейчас время дороже денег.

— Да есть у нас бабки.

— Все равно берите. Вам же надо еще раздобыть кучу лодок. Вы только не жмитесь, не тряситесь над каждым долларом. Самое главное — остановить эту чертову посудину.

— Понятно.

Они ушли. Трусливые щенки. Хиппи вонючие. Отбросы общества. Дезертиры. Наркоманы.

А кто же еще!

— Эти ребята не подведут, — заверил я Арлетту.

— Они очень хорошие, ненаглядный мой! — При этих словах Арлетта, наверное, вспомнила, в чем именно проявляются их хорошие качества, потому что она опять густо покраснела. — Ивен, я тебе гадка, да? Представляю, что ты обо мне думаешь… Но ненаглядный мой Ивен…

Если она имела намерение продемонстрировать мне свои хорошие качества на протяжении ближайших десяти часов, то это намерение следовало срочно пресечь в зародыше.

— Было весело, да?

— Пардон?

— В кровати под тигровой шкурой, когда мы все накурились до одури. Вам там было тепло, уютно, мило, да? И очень приятно.

— Какая же я свинья!

— Ты ответь на вопрос.

— Ну конечно, было приятно. Это было... Нет, я не могу говорить.

— Ну тогда не говори.

— Ты меня ненавидишь?

— Нет, конечно.

— Ты не считаешь меня отвратительной?

— Я считаю тебя восхитительной. Ты просто глупая. Разве можно презирать женщину за то, что у нее был любовник, а сама она давно уже не девственница?

— Нет, но…

— Разве можно ее презирать за то, что в ее жизни был не один любовник, а несколько?

— Нет, но…

— Она же могла иметь двадцать, тридцать, сорок любовников. Разве нет?

— Да, но…

— И если в какой-то момент ей захотелось переспать сразу с двумя, разве это повод для того, чтобы ее презирать? Нет, конечно. А вдруг это всего лишь случайное совпадение во времени и пространстве?

— Однажды их было даже трое… — мечтательно протянула она. — О, Ивен! Значит, ты не питаешь ко мне ненависти? Ты все еще любишь меня?

— Все еще люблю тебя! — Я сделал глубокий вдох. — А теперь давай не будем об этом, ладно? У нас с тобой еще много дел.

Глава пятнадцатая

Я хотел отрепетировать вместе с Арлеттой весь план предстоящей операции. Но ничего путного из этой затеи не вышло. По-моему, у нее не было нужного настроя, и она то и дело перебивала меня идиотскими вопросами про то, что я ей уже объяснил. Или, наоборот, забегала вперед и начинала интересоваться вещами, которые я приберегал на потом. Когда же мое терпение лопнуло и я наорал на нее, она завела старую песню про то, что я ее разлюбил и презираю за вчерашнюю ночь тройственной любви с Рэнди и Сетом. В общем, дело никак не сдвигалось, пока я наконец не понял, что Арлетта просто по своей натуре непригодна для участия в сложной многоходовой операции. Она могла справиться только с какой-то одной конкретно поставленной задачей, и любая моя попытка разъяснить, почему ей надо сделать то-то и то-то, только все усложняла. Не станешь же ты объяснять лошади, по какой— причине вот здесь надо повернуть направо: ты просто дергаешь за правый повод и поворачиваешь ее в нужном тебе направлении (до сих пор не помню точно: для того, чтобы повернуть лошадь направо, нужно дернуть за правый или за левый повод?)

Так же и с Арлеттой. Эта девица если начнет думать о каком-нибудь предстоящем ей деле, наверняка его завалит. Как только мне это наконец стало ясно, все пошло как по маслу.

— Мне нужен пистолет, — сообщил я ей.

— Мы должны кого-то убить?

— Это тебя не касается. Мне нужен пистолет. У тебя случаем нет?

— Нет. Может, стоит попросить Эмиля…

— Не стоит.

— Но может быть…

Она приготовилась сделать очередное умозаключение, но я энергично замахал на нее руками.

— Молчи! Мне нужен пистолет. Но не надо об этом просить Эмиля. Ты можешь купить?

— Нет. Нужно…

— Не нужно. Ты можешь попросить пистолет у кого-то, кто не является членом НДК?

— Не могу.

— А у кого-то из членов НДК, но не у тех четверых, которые собираются убить английскую королеву? Может быть, кто-то из ваших припрятал оружие для будущего восстания?

— У Анри дома хранится большой арсенал. Ты с ним не знаком? Он был…

— Большой арсенал, говоришь? Это хорошо. Наверное, один пистолет ему отдать не жалко. Попроси у него. Лучше если это будет тридцать восьмой или сорок пятый калибр. А еще лучше — если автоматический. Но вообще-то бери любой, какой сможешь достать. Одного ствола достаточно.

— Он спросит, зачем мне пистолет.

— Скажи ему, что тебе дали задание раздобыть пушку. Если он будет задавать еще вопросы, скажи, что тебе запрещено болтать языком. Чем проще ложь, тем лучше. Твой Анри не знает о планах убить королеву? Хотя какая разница. Просто достань мне пистолет!

— Ладно.

— И не забудь проверить, заряжен ли он! — крикнул я ей вдогонку.

Как я уже говорил, Арлетта — чудо какая исполнительная девушка, если умеешь подобрать к ней нужный ключик. Через двадцать минут Арлетта вернулась с семизарядным автоматическим «марли» и с запасной обоймой, которую она прихватила на всякий случай. Пистолет оказался, к сожалению, только тридцать второго калибра, но все равно он обладал достаточно мощной убойной силой. Сделан был этот «марли» в Японии, где в наше время выпускают почти все механические и электронные штучки. Взвесив пистолет на руке, я подумал, можно ли из него поразить какую-нибудь цель, хотя сам бы предпочел этого не делать.

— Отлично, — похвалил я Арлетту. — Пока тебя не было, я сделал несколько телефонных звонков. Сейчас я попрошу тебя сходить в судоходную компанию «Линк-Райт». Постарайся пустить в ход все свои чары и сыграй печальную и беспомощную красотку. Ты должна у них узнать, как выглядит катамаран и когда он сможет прибыть в пункт Х.

— Катамаран с королевой?

— Да нет же! Мы ведь и так знаем, как он выглядит. Я про другой. Тот, который станет мишенью для Эмиля и его друзей. — Я на минутку задумался. — Вот тебе легенда. У твоего маленького братика ужасная болезнь. Типа полиомиелита. Скажи, что он страдает мышечной дистрофией опорно-двигательного аппарата. Мне трудно представить себе человека, которого могут оставить равнодушным страдания ребенка-инвалида. Так вот. Твой братик не может попасть на «Экспо», потому что он калека. Ты следишь за моей мыслью?

— Думаю, да.

— Так вот, он мечтает увидеть катамаран компании «Линк-Райт». Окна вашего дома выходят на реку. Сегодня вечером он как всегда сядет у окна. Ему очень хочется, чтобы катамаран прошел мимо вашего дома. Но он должен знать заранее, как катамаран выглядит, чтобы в нужный момент выглянуть. Поняла?

— Думаю, да. Я им скажу, что наш дом стоит в пункте Х…

— Забудь ты про пункт Х, ради бога! — Я ткнул пальцем в самодельную карту. — Скажи, что вы живете в… ну, я не знаю, придумай что-нибудь подходящее. Ты же знаешь город лучше меня. Главное, узнай две вещи: как выглядит их катамаран и когда он проплывает. Если нам будет известно точное время его прохождения мимо пункта Х, мы сможем синхронизировать с ним график наших мероприятий.

— Ладно. Давай повторим. У моего брата-инвалида мучная атрофия и он не может пойти на «Экспо», поэтому ему хочется поглядеть на каратаман и…

Мы повторили легенду еще несколько раз, пока Арлетта не вызубрила ее намертво, после чего я написал на бумажке адрес судоходной компании «Линк-Райт» и отправил ее туда. Поначалу эта легенда не показалась мне верхом совершенства, но когда Арлетта отбарабанила ее по третьему или четвертому разу, мне сразу захотелось придумать что-то другое, но времени уже не было и оставалось только надеяться, что Арлетта не подкачает. Я заставил ее перед уходом наложить макияж погуще и надушиться послаще. В компании моряков у такой сексапильной девушки, подумал я, глядя на нее, проблем не должно возникнуть. Ради этой юной красотки они, наверное, отправят в рейс только что сошедший со стапелей трехмачтовик, а сама она получит приглашение отобедать с капитаном в его каюте.

Пока Арлетта очаровывала морских волков из «Линк-Райт», я трудился над изготовлением липового удостоверения личности для нее. У меня еще был цел дурацкий пропуск на территорию «Экспо», куда перед входом в каждый павильон ставили штампы. Одна его страничка оставалась чистой с обеих сторон. Бумага была вполне подходящая: с водяными знаками в виде завитушек и волнистыми прожилками, этими парадными знаками отличия мировой бюрократии. Я вырвал страничку и, аккуратно вырезав из нее прямоугольник размером с визитную карточку, заправил в портативную машинку, которую нашел у Арлетты в комнате. Потом сверился с парой черновиков, которые предварительно напечатал. Непростое это дело, скажу я вам, изобразить с помощью пишущей машинки типографский шрифт. Дело упростилось бы, имей я телетайпный аппарат или на худой конец электрическую машинку, но у Арлетты была только вот эта портативная развалюха. Но к счастью, буквы выстраивались на бумаге стройными рядами, а не разбегались в разные стороны. Разумеется, я и не собирался изготавливать нечто столь же виртуозное, как мой поддельный паспорт (с которым теперь я мог распрощаться навсегда, ведь он остался в номере нашего «отеля»), потому что я знал: если мой план сработает, то на это удостоверение мельком взглянут в полумраке тесного помещения и в столь неблагоприятных условиях мой фальшак будет принят за чистую монету.

Я напечатал следующее:

КОНФЕДЕРАЦИЯ КАНАДА

Министерство общественной безопасности

Настоящим удостоверяется, что

___________________

является уполномоченным сотрудником отдела по делам иностранных граждан министерства общественной безопасности, аккредитованным согласно Закону 1954 года о государственной тайне и действующим в рамках данного закона.

Подпись: Дж. Б. Уэстли

Зам. министра общ. без.

Я слегка сдвинул бумажный прямоугольник вбок и, специальным рычажком уменьшив силу удара, впечатал «Сюзанна Лафитт» в нужную строчку. Потом шариковой ручкой изобразил собственноручную подпись замминистра Дж. Б. Уэстли. Внимательно изучив полученный результат, я понял, что чего-то не хватает. Возможно, кленового листочка в уголке.

На клочке бумажки я набросал несколько этюдов на кленовую тему. Но кленовые листья вышли у меня больше похожими на пальмовые ветки. Тогда я бросил это занятие и сел дожидаться Арлетту. Она вернулась с победой, сообщив мне приметы катамарана и точное время его появления у дома на холме, где она проживала с мифическим братом-калекой, после чего принялась взахлеб рассказывать, какие чудесные мужчины работают в судоходной компании «Линк-Райт».

Прикинув скорость движения катамарана, я рассчитал приблизительную разницу во времени его прохождения мимо вымышленного дома Арлетты в пункте Х и сделал вывод, что примерно в двадцать минут восьмого он войдет в зону обстрела. Единственное, чего я пока не мог понять, хорошо это или плохо. По всему выходило, что катамаран появится там немного раньше расчетного времени, на которое ориентировались Эмиль и его сообщники, — что плохо. С другой же стороны, это значило, что у нас появлялась небольшая фора во времени и что Сету с Рэнди не придется пугать королеву слишком долго. И я пришел к выводу, что хорошее перевешивает плохое, а потом понял, что все равно давать задний ход уже поздно, поэтому будь что будет, а на остальное наплевать…

Я продемонстрировал Арлетте результат своих занятий в кружке «умелые руки». Она с неподдельным изумлением вылупилась на карточку, два раза прочитала все надписи, повертела в руках, изучила ее с обратной стороны, снова перевернула и, внимательно вглядевшись в подпись министра Уэстли, спросила, что это такое.

— Твое удостоверение личности, — ответил я.

— Ничего не понимаю. А кто такой Уэстли? А эта Сюзанна Лафитт, она кто такая?

— Она — это ты. Ты только не волнуйся. Я тебе потом все объясню. Я хочу, чтобы ты потренировалась подписываться как Сюзанна Лафитт. Ну, давай.

Она несколько раз черкнула ручкой по клочку бумаги. Я изучил ее подпись. Мне хотелось удостовериться, что она не сделает орфографических ошибок в написании имени и фамилии. Потом я попросил ее поставить автограф на карточке. Ставя подпись за министра Уэстли, я писал с сильным нажимом, и теперь создалось полное впечатление, что две подписи сделаны разными ручками.

— Отлично. Теперь мне понадобится твоя маленькая фотография. У тебя есть?

Арлетта нашла какие-то снимки. Но на них ее улыбающееся личико было запечатлено на фоне каких-то пейзажей. Тогда я опять погнал ее на улицу и приказал сфотографироваться в автомате: знаете, бросаешь монетку — и через минуту выскакивает полоска с четырьмя снимками. Она вспомнила, что такой стоит на автобусной остановке неподалеку от дома.

Арлетта вернулась с четырьмя жуткими снимками, на которых оказалась сама на себя не похожа, так что их вполне можно было лепить на любой документ, а еще она принесла купленные по моей просьбе штемпельную подушку, резиновый штемпель со сменными блоками цифр, позволявшими пропечатать любое число от 0000001 до 9999999, тюбик резинового клея, упаковку лезвий и большой альбом для фотографий в красном переплете из кожзаменителя.

— Отлично, — похвалил я ее. — Просто отлично.

Она, слава богу, не произнесла ни слова и стала молча наблюдать, как я обрезаю одну из ее фотографий до нужного размера, чтобы уместить ее на самодельном удостоверении. Так же молча она смотрела, как я эту карточку приклеиваю. Потом я установил на штемпеле число 8839970 и поставил два оттиска — один под подписью Сюзанны Лафитт, а второй — в верхнем левом углу (разумеется, в тот момент я выбрал число наобум, но как я теперь понимаю, оно всплыло из глубин моего подсознания отнюдь не случайно: это был номер телефона несуществующего бара «Гекторз-лаундж», с которого и началась вся эта бодяга. Ну и как вы это объясните?).

Прибегнув к помощи штемпельной подушки, я нанес в пустой квадратик самодельного удостоверения отпечаток правого пальца Арлетты — большого пальца, если точнее. Мы раза четыре поставили пробный оттиск ее пальца на клочке бумаги, пока я наконец не понял, как это делается. Оказывается, надо было взять ее палец и прижать к штемпельной подушке, а потом к бумаге. Так мы и поступили в конце концов.

Потом я растерзал фотоальбом: вынул изнутри мягкий наполнитель, вспорол кожзаменитель, натянутый на очень плотный картон, и вырезал пару картонных прямоугольников. Потом я вырезал из кожзаменителя широкую полоску и приклеил к ней обе картонки, одну рядом с другой. После чего наклеил на одну из картонок фальшивое удостоверение личности Сюзанны Лафитт. Получилась такая вот красная книжечка…

На мой опытный взгляд, это была туфта стопроцентная. Все портили машинописные строчки. Из-за них удостоверение личности имело откровенно самопальный вид. Мой нью-йоркский друг-хорват, непревзойденный эксперт по изготовлению фальшивых документов, плевался бы целый день, глядя на мою убогую поделку. А мой армянский друг из Афин при виде этого жалкого зрелища или сблевал бы от омерзения, или в отчаянье посыпал бы голову долмой. Я чуть было не высказал свое мнение вслух, но быстро одумался. В конце концов Арлетте предстояло воспользоваться этой хреновиной, так что не имело смысла подрывать ее доверие к качеству моей фальшивки.

Я смочил ладони водой из-под крана и немного замусолил ксиву по краям. Потом вырезал из фотоальбома кусок прозрачной пленки и наклеил его резиновым клеем на карточку. Во всяком случае, предпринял попытку. Но резиновый клей пленку держал плохо. Надо было сначала отправить Арлетту за клеем для пленки, а потом уж приниматься за работу…

После того, как я ножницами подровнял края прямоугольника из кожзаменителя и произвел окончательные клеевые работы, мое изделие выглядело не так уж и ужасно. В итоге у меня получилась размером с дамский кошелечек красная книжечка «под кожу», в которой находилось удостоверение личности с фотографией, отпечатком пальца и подписями. Ксива выглядела очень похожей на официальную, и вряд ли нашелся бы умник, решивший сопоставить мою фальшивку с подлинным документом. Ведь, насколько мне было известно, ни министерства общественной безопасности, ни отдела по делам иностранцев, ни закона о государственной тайне от 1954 года, ни заместителя министра Дж. Б. Уэстли, ни Сюзанны Лафитт в природе не существовало.

— Думаю, сойдет, — вынес я вердикт. — Ну и как тебе?

— Потрясающе! Но я ничего не понимаю.

— Поймешь в свое время.

— Но как с помощью этой штуки можно предотвратить убийство королевы? Я же не смогу показать это ни Эмилю, ни Клоду, ни Жану и Жаку. Они со мной давно знакомы и ни за что не поверят, что я мадемуазель Лафитт! Они же знают, что я Арлетта Сазерак и что я преданный член Национального Движения Квебека. — Она вдруг нахмурилась. — То есть бывший преданный член. Теперь я предатель!

— Ты настоящая патриотка! И все, что ты делаешь, ты делаешь во благо движения!

— Надеюсь. Очень надеюсь, — она тронула меня за локоть. — Но ты же мне ничего не объяснил. Как, скажи мне, эта Лафитт и этот фальшивый пропуск, как это может предотвратить убийство?

— Убийство тут ни при чем. С помощью этого удостоверения мы вырвем Минну из лап кубинцев!

— Не понимаю! — Она насупилась, изо всех сил пытаясь заставить свой мозг работать. — Как можно сразу все сделать?

Я вспомнил о своем списке неотложных дел: Минна, убийство, героин, полиция. Придется пойти по проторенному пути: сначала ты записываешь все предстоящие дела в хронологическом порядке, потом убиваешь время на какую-нибудь ерунду, куришь травку, спишь, потом делаешь глубокий вдох, поднатуживаешься и решаешь все проблемы разом.

— Как? — не унималась она.

— Потом расскажу, — солгал я и посмотрел на часы. Было уже начало первого. — Сейчас нет времени, ненаглядная моя. Нам срочно надо приниматься за дело. На выставке работает один человек. Тебе нужно его там найти и переговорить. А мне нужно переодеться и загримироваться и еще кое-что сделать. Я выйду отсюда еще засветло и будет крайне обидно, если меня арестуют…

— Это будет катастрофа!

— Точно. Положи удостоверение, оно тебе пока не нужно. Вот молодец. А теперь послушай, что ты должна сделать в первую очередь…

В первую очередь Арлетта обошла все окрестные табачные лавки и в каждой купила по три-четыре пластиковых кисета. (Это отнюдь не было моим тонким конспиративным замыслом: Арлетта могла бы купить сразу двадцать кисетов в одной лавке, но она была вынуждена покупать в каждой торговой точке три или четыре просто потому, что большего количества нигде не набиралось). Арлетта вернулась с покупками и ушла выполнять мое очередное поручение, а я расфасовал героин из трех туб по двадцати кисетам. Когда я завершил расфасовку, у меня еще осталась столовая ложка этой дряни и, стыдно признаться, я слишком долго размышлял над тем, что с этим добром делать. В конце концов я спустил его в унитаз. "Гарлемские наркоманы в эту минуту лезут на стенку, заверещал противный голосок в районе моего правого виска, а ты спускаешь героин в унитаз. В Индии сироты мрут от голода, а ты не доедаешь брюссельскую капусту. В Брюсселе бедняки целыми семьями мрут от голода, а ты сидишь тут как индийский набоб. Старики умирают от голода на Суматре, а ты не снял урожай озимых. Арлетта умирает от любовной страсти, а ты отказался заняться с ней любовью в зимнюю пору тревоги нашей этим роскошным летом нашел себе занятие сынок Йорктауна дамы поют эту песню ла-ла-ла, да-ди-да…"

Я залез в ванну и включил душ. Ла-ла-ла и да-ди-да… Холодная струя била мне в макушку до тех пор, пока засевший у моего правого виска противный голосишко не перестал вякать. Я стал подсчитывать стоимость спущенного в унитаз героина, а потом задумался, почему меня интересуют такие нелепые и несущественные вещи, и решил, что провел под холодным душем недостаточно времени. Я подставил голову под струю и постоял так еще немного, дав моему возбужденному воображению успокоиться. От столовой ложки героина весь Манхеттен заторчал, мокассины покраснели, мухоморы охмурели, от одной столовой ложки… Голову — срочно под холодный душ, а потом — замотать ее махровой простыней!

Найти подходящий грим оказалось не так-то просто. Идеально мне нужна была такая маска, которую можно надевать и снимать в любой момент — чтобы я мог не узнанным разгуливать по улицам, но чтобы в то же время мои квебекские товарищи по оружию смогли опознать меня при моем появлении в пункте Х. Я мысленно перебирал варианты переодевания, но ни один мне не пришелся по вкусу. Я бы мог послать Арлетту в магазин и попросить ее купить мне что-нибудь очень необычное — скажем, седой парик и маску ведьмы, которые я мог бы менять по ходу дела, но все эти маски имели один общий дефект. Они выглядели как маски и сразу привлекли бы внимание любого полицейского.

Но времени зря я не терял. В отсутствие Арлетты я успел сделать очень важное дело: расфасовал героин по кисетам, сильно их сплющил и вшил под подкладку моей одежды, причем большая часть контрабандного груза уместилась в пиджаке. Пришив подкладку, я придирчиво изучил плоды своего труда. Ну что ж, прямо скажем, все это едва ли могло вызвать восторг и зависть делегатов национального съезда мужских портных: пиджак теперь сидел на мне пузырящимся в разных местах мешком. И тем не менее способ тайной перевозки наркоты был найден, да и к тому же руки у меня оставались не заняты.

Примерив маску монстра Франкенштейна, я окончательно отказался от идеи маскарадного переодевания. Увидев меня в этой маске, Арлетта зашлась истерическим хохотом. Я, правда, не видел выражения ее лица: надев маску, я вообще перестал видеть, потому что прорези для глаз оказались слишком близко посаженными — но зато звук ее смеха свободно проникал сквозь плотное папье-маше. Чего нельзя сказать о воздухе. И через десять секунд, чуть не задохнувшись, я с остервенением сорвал с лица удушливую личину и заявил Арлетте, что все это ни к черту не годится..

— Но она такая забавная! — стала возражать Арлетта. — Знаешь, я хочу, чтобы ты надел ее, когда мы в следующий раз займемся любовью!

Мне снова пришлось отослать ее в ближайший супермаркет — иначе я бы ей надавал тумаков, — и вскоре она вернулась с новыми покупками и стала помогать мне гримироваться. Мы начали с головы: обкорнав мне челку и макушку и укоротив виски, Арлетта выкрасила остатки моей шевелюры в черный цвет. По-моему, я сразу стал выглядеть пугающе мерзко, хотя Арлетта уверяла меня, что все не так плохо.

— А я могу перекраситься в блондинку, — предложила она.

— Не надо.

— Иначе меня узнают на улице.

— Ну и что? Ты же не в розыске!

— Тебя в пункте Х никто не узнает, а меня узнают.

— Так и должно быть.

— Когда они увидят нас вдвоем, то сразу подумают про тебя: а это еще кто с ней? Они могут…

Я сменил тему.

— Арлетта, на твоем удостоверении приклеена фотография брюнетки. Будет очень странно, если…

— Но я ведь могу надеть парик…

— Арлетта!

—… или сбегать сфотографироваться еще разок. Ивен, ты чем-то недоволен? Ты считаешь, если я перекрашусь в блондинку, то уже не буду такой привлекательной? Ты считаешь, мы не можем даже попробовать перекрасить меня в блондинку?

Идиот, отругал я себя, ты же пытался рассуждать с ней логически!

— Мы обязательно попробуем, любовь моя. Как-нибудь в другой раз. Тебя мы перекрасим в блондинку, а я надену маску Франкенштейна, завернусь в тигровую шкуру, и мы займемся любовью. Это будет дивно! — Я сглотнул подступивший комок тошноты. — Но сейчас ты должна мне помочь. Я же еще не закончил гримироваться. Поэтому помоги мне, любимая!

Ее помощь мне на фиг не была нужна. Я просто хотел, чтобы она наконец заткнулась. Усевшись перед зеркалом, я стал перебирать купленные ею игрушки. Первым делом я решил положить восковые накладки на нос и на уши. Где-то я читал, что самое трудное — изменить форму ушей и что опытные сотрудники правоохранительных органов всегда очень внимательно присматриваются к ушам подозреваемых. В этом деле они мне дадут сто очков вперед. Я вообще редко когда замечаю чьи-то уши, если только они не оттопырены перпендикулярно голове, или если одного не хватает, или если у них еще какой-то дефект…

Итак, я приладил к ушам накладки. Мне не хотелось впадать в крайности. Я счел, что слишком необычные уши сразу привлекут внимание, точно так же как маска Франкенштейна. Но потом я подумал, что вообще все уши, в той или иной степени, всегда имеют довольно-таки странную форму. Поэтому я просто увеличил мочки, добавил бугорков на ушных раковинах и заострил их верхнюю часть. Самым сложным оказалось придать ушам одинаковый вид, в чем, как мне теперь совершенно ясно, не было никакой необходимости, так как со стороны разглядеть сразу оба уха почти невозможно. Но я, должен заметить, поработал на славу: когда я повернулся к Арлетте, она тут же заявила, что я на себя совсем не похож.

— Ты хочешь сказать, что у меня теперь другие уши? — переспросил я.

— Наверное, да, но я не помню, какими они были раньше. Нет, я говорю, у тебя лицо изменилось!

И тут я понял, что уж в чем в чем, а в ушах подозреваемых полицейские ищейки знают толк.

Потом я деформировал себе нос, чуть его удлинив и сгладив горбинку на переносице. Исконная форма ушей нравилась мне больше, но вот что касается носа, то должен признать, его обновленный вид явно красил мою внешность.

— А брови, Ивен?

Ну ясно, я забыл покрасить брови! Я быстро исправил оплошность, только один раз попав краской для волос не в бровь, а в глаз, после чего всего-то минуты три не больше изливал свою досаду на косоруких производителей косметических товаров. Покончив с бровями, я примерил купленные Арлеттой очки с простыми стеклами. Одно плохо — они выглядели как бутафорские. Когда на вставленные в оправу плоские стекляшки попадал луч света, по всем стенам начинали скакать солнечные зайчики. Куда лучше на мне сидели темные очки, скрывавшие верхнюю часть моего лица, но согласитесь: нацепив их для маскировки в сумерках, я бы выглядел весьма подозрительно.

Потом я примерил кепку. Она сильно смахивала на кепарик уличного пьянчуги, с которым я обменялся одеждой, разве что была гораздо чище и не воняла. Нет, чересчур чистая, огорчился я, словно ее только сегодня утром купили в универмаге. Я бросил кепку на пол и стал яростно топтать ногами. Арлетта вытаращила глаза, верно, решив, что я внезапно свихнулся.

Зазвонил телефон. Я схватил трубку — это был Сет.

— Не может быть! — завопил я. — Сейчас шесть? Неужели уже шесть?

— Нет. Ты не заболел, дружище?

Часы показывали половину четвертого и когда я это понял, ко мне тут же вернулось душевное здоровье, о чем я и сообщил Сету. Я спросил, не случилось ли чего.

— Ничего серьезного. У нас набралось двадцать три человека — это верняк, и еще человек двадцать колеблющихся. По прошлому опыту могу сказать, что из трех колеблющихся один обязательно приходит. Я имею в виду мой опыт в Штатах, когда мы собирали антивоенные демонстрации. Но вот с канадцами, да еще с протестом против английского вмешательства в Мордоноленде, может быть, все будет по-другому. Вот только неясно, придет народу больше или меньше.

— Не бэ, парень. Это станет ясно через пару часов.

— Да я и не бэ. Я вот чего позвонил…

— Как там идут дела с добычей лодок?

— Неплохо. Этим сейчас занимается Рэнди. И еще одна чувиха из Новой Шотландии, у которой есть друган, который водит знакомство с нужными людьми. Сам ведь знаешь, как такие дела делаются… Честно говоря, я пока не в курсах, много ли лодок удалось уже найти, но думаю, можно не беспокоиться. К шести буду знать точно.

— Отлично.

— Да, так чего я звоню…

— А как насчет денег? Вы еще не все потратили?

— Нет, деньги не проблема. Ивен, я звоню…

— Прости… — Я обернулся к Арлетте. — Давай неси!

— Я понимаю, это глупо, но… Как правильно пишется Мордоноленд? Мы сейчас делаем плакаты и никто из наших не знает названия этой страны. Никто о такой даже не слышал. Ни в одном атласе ее нет. Ни на одной карте.

Я продиктовал по буквам.

— Порядок. Я тут придумал один плакат. Послушай, по-моему, клевый текст. "Ты занял позицию по вопросу Мордоноленда?" Мне нравится. Рэнди уже придумал свой ответ: "Моя позиция как всегда". А у меня такой: "Ставлю вопрос ребром".

— Мне тоже нравится.

— А я и не сомневался. Извини, что беспокою тебя с такими глупостями, но я просто подумал, что было бы еще глупее написать название страны с ошибками. Ты уверен, что такая страна и в самом деле существует?

— Уверен.

— Ну, ловлю тебя на слове. А то все меня замучили: где это да где это. Пока что мне удавалось уклоняться от ответа.

— Ты выбрал правильную политику.

— А ты сам тоже не знаешь?

— Знал когда-то, но забыл. — Арлетта поднесла мне дымящийся кофе, и я залпом выпил полчашки. — Можешь говорить, что рядом с Кенией. Почти все африканские страны расположены где-то рядом с Кенией.

— Разве?

— А разве нет?

— Честно говоря, я толком не знаю, где эта самая Кения.

— Слушай, не будем зацикливаться на географии.

— Да я что, я ничего. Извини, что побеспокоил…

— Не извиняйся. Мне же интересно, как там у вас идут дела. Перезвони в шесть.

— Ладно.

Я положил трубку на рычаг. Рука, баюкающая трубку телефона… Труби Британия, владычица морей… Рука, баюкающая море…[22] Теперь у меня не было возможности остудить голову холодным душем. Потому что тогда бы смылась с волос краска и отлепились бы восковые накладки с ушей. Баюкай, баюкай… Венгерские дети умирают от голода в колыбели, а ты не доедаешь венгерские колбаски… Голодные дети умирают от венгерических болезней, а ты не доедаешь голодец и венгерец… Малютка мисс Маффет сходи-ка покаффет…

— Арлетта!

— Что такое? Ивен, что случилось?

Я сделал вдох, потом выдох, медленно и глубоко.

— Ничего. Просто я волнуюсь. — Вдох-выдох. — Мне опять придется попросить тебя об услуге. Теперь тебе придется съездить на выставку.

— Я поеду.

— Ты найдешь там одного человека и договоришься с ним на вечер.

— И что за человек?

— Не знаю. Ты должна договориться с ним о встрече в одном месте.

— В каком?

— Не знаю. В определенном месте в определенное время.

— Когда?

— Я не знаю. Какой ужас! Еще кофе остался?

Она заглянула мне в глаза. Вряд ли она там что-то увидела. На носу у меня все еще были темные очки.

— Ивен, по-моему тебе не помешало бы часок поспать, — сказала она.

— Не хочу.

— Ты очень мало спал, Ивен, и…

— Я свеж как огурчик. Хорошо бы еще кофе! — Она принесла. Я выпил. — Ну и ладненько, — заявил я, не обращая внимания на тихое верещанье в районе правого виска. — Дай-ка подумать. Так. Вот что ты сделаешь.

Я ей все объяснил. Наверное, она запомнила, потому что тут же отбарабанила мне все слово в слово. Правда, она немного волновалась, оставляя меня в квартире одного.

— Со мной все будет хорошо, — уверил я Арлетту.

— Постарайся поспать.

— Если сумею. Мне еще надо кое-что доделать.

Она ушла. "Но должен я вернуться в срок, верещал мерзкий голосишко у правого виска, и до ночлега путь далек. Но должен я ползти чуть-чуть и до привала краток путь. Но должен долг вернуть я в срок, и до суда — один прыжок. И должен я…[23]

Я подошел к зеркалу и рявкнул своему отражению:

— Ты должно быть, старина, сходишь с ума? Ты хоть понимаешь, что с тобой происходит? У тебя словесные галлюцинации — вот что с тобой происходит. Ты хоть отдаешь себе отчет, что из тебя ум выходит по капле? А коли так, то весь твой расчудесный план действий может пойти коту под хвост! А коль скоро ты никому не сказал, в чем состоит твой расчудесный план, никто не сможет проверить, такой ли уж он расчудесный! А что если это все не более чем послевкусие и последымие того косячка с травкой? А что если ты все еще валяешься на полу под кайфом и сейчас только шесть утра, и все еще спят, и никаких плакатов и никаких лодок не было и в помине? А может, и не будет. Так какого же черта ты, обалдуй хренов, сидишь в этом зеркале и пялишься на меня? Скажи хоть что-нибудь! О боже, а что мне сказать, если ты скажешь?

Я вернулся в спальню и, скрестив ноги, сел в позе лотоса на пол рядом с кроватью под тигровой шкурой. Я начал скандировать таблицу умножения, сначала на английском языке, потом на французском, на испанском, на португальском, на немецком, на голландском, на сербохорватском и так далее, переключаясь с одного языка на другой, тупо бубня числа и ожидая, когда что-то в окружающем меня мире улучшится или ухудшится.

Жутковато было, уж поверьте мне на слово. Мое сознание расширилось настолько, что во мне как бы одновременно возникло несколько разных людей: один декламировал абракадабру на всех известных мне языках, другой без устали каламбурил стихами, третий боялся сойти с ума, а четвертый на все плевать хотел, но где-то глубоко-глубоко, на самом дне души, теплилась какая-то искорка благоразумия, которая тихо говорила: ну и ну, и что только вытворяют эти умники! Ты только дай мне взять все под свой контроль, уверяла искорка, и все опять будет хорошо. Пускай все эти умники горят синим пламенем. Я же с тобой, приятель. Я о тебе позабочусь!

Глава шестнадцатая

Мы вышли без четверти семь. Арлетта села за руль своей крошки-"рено", а я рядом с ней. Она предложила мне лечь на пол под задним сиденьем, но там было очень тесно, к тому же я побоялся, что если меня там заметят, возникнут ненужные подозрения. Странное дело: я отвык выходить на улицу в дневное время. Но особого волнения по этому поводу не испытывал — по крайней мере до тех пор, пока Арлетта не посоветовала мне не волноваться.

— Если ты от волнения вспотеешь, — заботливо предупредила она, — от ушей и носа отлепятся восковые накладки!

Ну и зачем она об этом сказала? Давно замечено: если изо всех сил стараешься не вспотеть —обязательно вспотеешь. Но я не устроил ей по этому поводу взбучку, я вообще ни слова не сказал. Пустопорожняя болтовня больше меня не вдохновляла. Перед тем, как выйти из дома, я добавил последние штрихи к своему маскарадному костюму, вложив ватные тампоны между губами и деснами. С помощью этого ухищрения мне хотелось изменить до неузнаваемости форму губ. Не знаю, сильно ли мои губы изменились, но ощущение во рту было непривычным.

Пока Арлетта уворачивалась от встречных машин, я пытался вспомнить, ничего ли мы не забыли. Героин был спрятан в подкладке одежды. Японский автоматический семизарядник лежал в правом кармане, запасная обойма в левом. Самодельное удостоверение Сюзанны Лафитт я пока что держал при себе, опасаясь, как бы Арлетта не потеряла его раньше времени. Оно было засунуто в задний карман брюк. У нее в сумочке лежали очки с простыми стеклами, я же водрузил на нос солнцезащитные очки, совершенно не опасаясь за возможную потерю тех, других. Микрофончик и приемник я спрятал в багажнике «рено».

Сет и Рэнди позвонили в шесть, и мы сверили часы. Я попросил ребят встретить меня около бюро находок у входа на «Экспо» ровно в двадцать один ноль-ноль. Они не сразу поняли, что это за время такое — ну понятно, оба же откосили от армии, откуда им знать? — и я перевел на нормальный человеческий язык: встречаемся в девять вечера. Они пообещали не опаздывать.

— Ну, зададим им жару, парни! — сказал я им на прощанье.

— Так держать, малыш! — отозвался Сет.

Вот вам, если угодно, краткая формула конфликта отцов и детей[24].

— Эмиль со своими орлятами собираются прибыть на место к семи, — проинформировал я Арлетту. — Допустим, они появятся там самое позднее в четверть восьмого. К этому моменту мы должны быть готовы вступить в игру.

— У нас полно времени.

— Хорошо. Мы с ребятами договорились встретиться в девять на выставке. Так? У бюро находок?

— Так.

— Я просто себя проверяю. Надеюсь, ребятки придут.

— Я тоже надеюсь. Ивен, меня что-то беспокоит тот мужчина. По-моему, он пьяница.

— Не сомневаюсь.

— На него можно положиться?

— Понятия не имею!

— Но ты ж сам его выбрал…

— У него не все дома, но он сделает все, о чем я его попрошу, — сказал я, — Дефицит надежности у него возмещается избытком отваги.

— Он был в стельку пьян, когда я с ним встретилась.

— Отлично. Значит, ты нашла именно того, кто нам нужен.

— Трудную ты задал мне задачку. Я даже не знала, как его зовут.

— Я и сам не знаю. Как его зовут, кстати?

— Ой… Я не спросила. А надо было?

— Может, и не надо. Ладно, не бери в голову.

— Если бы я точно знала, что тебе от него нужно…

— Ты ему пообещала, что я заплачу?

— Да. Он сказал, что за такие деньжищи готов сбегать в преисподнюю и дернуть главного черта за хвост.

— Возможно, именно об этом я его и попрошу.

До конца поездки мы с ней провели генеральную репетицию. Арлетта точно и без запинки перечислила все свои действия. Все-таки она на такая дура, подумал я, совсем не дура. Просто меня бесила необходимость постоянно затыкать ей рот, только и всего.

Мы выехали за черту города, миновали пустыри на окраине и направились прямехонько к пункту Х. Она без труда нашла туда дорогу. Шоссе бежало метрах в двухстах от русла реки. Между рекой и шоссе местность была холмистая, поросшая густыми кустарниками и высокой травой. Из машины отлично была видна вершина холма, где залег Клод с винтовкой и биноклем.

Я оставил Арлетту в «рено» на кромке большой поляны и, навострив уши с восковыми накладками, отправился до холма пешком. Я остановился, когда до моего слуха донеслись обрывки разговора. Мне удалось различить голоса Клода и Жана Бертона. Ага, значит, они все-таки прибыли в пункт Х. Скоро братишки Бертоны отправятся на свой пост и установят под сенью куста пулемет...

Я посмотрел на часы: рановато мы приехали. Я вернулся к «рено» и попросил Арлетту вернуться к бензоколонке, которую мы проехали на пути сюда. Времени еще оставалось изрядно, и я рассудил, что теперь самая пора сделать отвлекающий маневр. Взяв пригоршню монеток, я отправился в телефонную будку рядом с бензоколонкой и потратил их все на анонимные звонки устрашающего содержания. Я позвонил в британское консульство и предупредил, что у них в подвале заложена бомба. Я обзвонил три полицейских участка и сообщил о совершении целого букета разных преступлений от вооруженного ограбления до убийства. Пожарную службу города я известил о серии возгораний в жилых зданиях. Потом я напугал администрацию нескольких кинотеатров в центре города, посоветовав им срочно очистить зрительный зал и вызвать кинологов с собаками. Короче говоря, я вел себя как оголтелый антисоциальный элемент. Теперь, после моей серии актов телефонного терроризма, если бы кто-то позвонил в полицию и заявил о готовящемся покушении на английскую королеву, никто бы на такой сигнал не обратил ни малейшего внимания. Городские власти просто списали бы этот звонок на очередную провокацию телефонного маньяка.

Истратив все монетки, я вернулся к машине. Арлетта отвезла меня к пункту Х, потом проехала чуть дальше и нашла естественное укрытие, где можно было поставить «рено». Косметичку она оставила в машине. Я подумал было забросить напичканный героином пиджак в багажник, но потом решил, что лучше все-таки его не снимать.

Выйдя из «рено», мы углубились в поле, а потом разделились. Арлетта направилась к пулеметному гнезду братишек Бертонов, а я — к засаде Клода. Стараясь не шуметь, я шагал очень медленно. В том, что братишки Бертоны услышат шаги Арлетты, большой беды не было. По моему плану, она должна была не подкрадываться к ним незаметно, а наоборот совершенно не таясь прибежать и сообщить важную весть. Мне же предстояло приблизиться к Клоду, соблюдая все меры предосторожности. Ведь я изменил свою внешность, и если бы Клод засек мое появление, он вполне бы мог пристрелить меня на месте.

Поэтому я без спешки взбирался по склону высокого холма. На полпути к вершине я остановился посмотреть на часы. Семь двадцать четыре. По расписанию ложный катамаран должен прибыть сюда через шестнадцать минут, следовательно, он вполне мог появиться в поле видимости чуть раньше. Или позже.

Обувь теперь стала мне лишней обузой. Как и пиджак. Я снял башмаки и пиджак и спрятал в траве, надеясь потом их найти. Запасную обойму я переложил в задний карман брюк, а «марли» зажал в правой руке.

Вперед и выше. Сейчас, подумал я, Арлетта уже обрабатывает братишек Бертонов. Она должна предупредить их о непредвиденном изменении плана. Королевский катамаран, оказывается, идет с опережением графика, королевская свита и сама монархиня удалились в трюм, а из-за слухов о планируемом покушении служба охраны предприняла беспрецедентные меры безопасности. Арлетта сошлется на Клода, у которого-де появились сведения о том, будто королеву чуть ли не пересадили вообще на другое судно. Напоследок она скажет, что Клод намерен действовать сообразно обстановке, поэтому три сигнальных выстрела из винтовки Клода могут прогреметь в любой момент.

Я надеялся, что моя задумка сработает. Времени на то, чтобы дезинформировать Эмиля, уже не осталось. Но оставалась надежда, что он пойдет на поводу у большинства. Как только ложный катамаран попадет под перекрестный огонь, он волей-неволей поверит, что это и есть его цель, и с честью отыграет отведенную ему роль.

Подойдя к засаде совсем близко, я обогнул стайку осин и увидел Клода.

Сидящий на корточках на самой вершине холма, с крупнокалиберной винтовкой на коленях, одной рукой сжимая ствол, а второй — приставленный к глазам бинокль, он казался высеченной из гранита скульптурой. Он не шевелился, и я тоже. Затаив дыхание, я смотрел на этого хладнокровного садиста и вдруг почувствовал, как к горлу подкатил комок и на глаза навернулись слезы. Когда Квебек обретет независимость, а Национальное Движение Квебека одержит победу на выборах, в центре Монреаля надо бы установить статую защитника свободы в такой вот позе: Клод, с биноклем и винтовкой, готовый отдать свою жизнь ради Quebec Libre…

Я стал медленно приближаться к нему, осторожно, шаг за шагом. Меня обуял стыд. Да кто я такой, чтобы вмешиваться в их борьбу? Что я, в самом деле, Господь Бог? Четверо сынов Квебека выполняют свою высокую миссию, а я хочу им помешать, причем в самый ответственный момент. Эмиль, который даже в минуты ярости, остается приятным милым собеседником. Жан и Жак, парочка хладнокровных убийц, но в то же время по-своему обаятельные ребятки. И Клод — но Клод, к счастью, единственный, к кому я не испытывал ни грана симпатии.

Хорошо, что он оказался на этом холме один. Иначе нет гарантии, что я смог бы осуществить задуманное...

Я сделал вдох и, приблизившись к Клоду насколько возможно, оторвал взгляд от его неподвижной фигуры и посмотрел на реку.

И сразу обнаружил изъян в своем блестящем плане.

Такого я просто не мог предвидеть. Я понял свою оплошность только сейчас, оказавшись там, где оказался. Это можно было бы предвидеть, если бы я накануне пришел сюда и встал там, где сейчас. Но я отмел мысль провести сегодня утром контрольную рекогносцировку местности как слишком рискованную и трудоемкую. И вот теперь, стоя в пункте Х, я понял, что мой сценарий придется переписывать по ходу действия.

Я-то планировал прятаться у Клода за спиной до самого момента появления катамарана-обманки. И дождавшись, когда судно подойдет поближе, я бы вырубил Клода. Я рассчитывал шарахнуть его по затылку рукояткой пистолета и произвести из его винтовки три сигнальных выстрела. Если бы мне не удалось оглушить его вовремя, я бы все равно выстрелил три раза, воспользовавшись своим пистолетом, и по крайней мере одна пуля попала бы в старину Клода. Это в лучшем случае.

В квартире Арлетты эта идея казалась мне очень удачной. Но я не предусмотрел того, что с того места, где я сейчас стоял, можно было увидеть только кусочек водной глади. Катамаран-обманка мог преспокойно проплыть мимо холма, а я бы его даже не заметил. А попытайся я подкрасться к Клоду поближе, он бы меня сразу учуял.

Только не волнуйся, приказал я себе, иначе отвалятся восковые накладки…

Я вновь почувствовал угрызения совести, подкрепленные болезненными уколами разума. Значит, так угодно судьбе, подумал я. Значит, так расположились звезды на небосводе. Возвращайся домой и займись созерцанием своего пупа…

Ну нет! Они же мечтают устроить кровавую баню во имя независимости Квебека, и у них есть на то полное право. Они мечтают совершить великий подвиг. Они мечтают о смерти мучеников. Так тому и быть.

Но как? Можно оглушить Клода пистолетом, и если успеть это сделать вовремя, как и было задумано, то мой великолепный план сработает. Если же я опоздаю — что вполне могло случиться, — тогда придется его пристрелить. А если я выстрелю до того, как катамаран окажется в зоне прямой видимости, тогда мой великолепный план рассыплется как карточный домик.

А уж если я не успею оглушить Клода до того, как он обернется и увидит меня, и если я не сумею в него выстрелить, а попытаюсь его нейтрализовать, не прибегая к помощи пистолета, то… могу себе представить, что тогда произойдет.

Он просто сделает из меня фарш.

Я приблизился к нему еще на шаг. Посмотрел на часы, сделал вдох и покрепче сжал «марли».

— Клод, ты дурак! — вкрадчиво произнес я.

Вздрогнув, он обернулся и выронил сначала бинокль, а потом и винтовку.

— А… что… Ах, это ты! Ты что здесь делаешь? А…

Я стал на него надвигаться с перекошенным от злости лицом и продолжал поливать его презрением.

— Дубина, кретин, свинья! Ты что, ослеп? Как ты мог заснуть в такой ответственный момент!

— Да о чем ты?

— О катамаране английской королевы, идиот! В то время, как настоящие патриоты затаились на огневых рубежах в ожидании сигнала к восстанию, ты ее проворонил! Почему ты не произвел сигнальные выстрелы?

Я стоял рядом с Клодом, который грозно навис над мной, но когда до него дошел смысл моих слов, у него отвалилась челюсть и чуть не стукнула меня по лбу.

— Не может быть, — пробормотал он. — Я же глаз не спускал с реки. Клянусь! Могилой моей тетушки кля…

— Да ты глаза протри, идиот! Вон, смотри!

— Не могу…

— Где твой бинокль? Ты только посмотри!

Он нагнулся поднять бинокль с земли, а я сжал ствол «марли», размахнулся и огрел его по темени так, как никогда в своей жизни никого не бил. Я вложил в этот удар всю свою силу, и если бы я промазал, меня бы мог спасти только прыжок в воду. Пистолет, с глухим стуком отскочив от его черепушки, выскользнул из моей ладони — и только тут я сполна ощутил всю мощь своего удара, отозвавшегося волной вибрации от ладони до плеча. Клод рухнул как тонущий «Титаник».

От неожиданности я застыл на месте, то есть просто оцепенел. Обретя вновь способность двигаться, я нащупал в траве пистолет и сунул его за пояс. Потом откатил в сторонку бездыханное тело Клода и занял его место на вершине холма, положив на колени винтовку и поднеся бинокль к глазам. Я осмотрел реку, гадая, не проплыл ли уже эта чертов катамаран.

Мои часы показывали 7:33. Я не мог поверить, что в последний раз смотрел на циферблат всего-то девять минут назад. Я даже поднес часы к уху — удостовериться, что они не встали. Нет, часы шли. Тикают часы. Тукают весы. Вешают тюки…

Мой мозг все еще играл со мной в бирюльки. Я сосредоточился и продолжал вести наблюдение за рекой. Пока Арлетта ездила по моему поручению на «Экспо», я смог предотвратить падение в пучину умственного расстройства и с тех пор в полной мере контролировал свое поведение. И теперь не мог позволить себе распуститься…

Я поминутно поглядывал на часы. Время, казалось, мчалось стремглав и тащилось черепахой. Каждая минута тянулась целую вечность, и в то же время каждая минута отсутствия катамарана приближала неминуемый провал моей затеи.

Надолго ли Сет и Рэнди смогут задержать водный кортеж королевы? Сейчас ее катамаран уже наверняка вошел в протоку. Если демонстрация протеста началась, как долго они сумеют продержаться до прибытия полиции? Я просил их продержаться хотя бы не меньше пятнадцати минут, а лучше полчаса, но я прекрасно понимал, что даже пятнадцать минут — это нереально много, и точно так же было понятно, что если катамаран придет чуть раньше времени, то пользы от пикетчиков не будет никакой…

То есть катамаран мог достичь пункта Х в восемь вечера или даже еще раньше. Мне ничего не оставалось как только надеяться на то, что Эмиль с братишками Бертонами будут терпеливо дожидаться выстрелов Клода. А что если они сами заметят судно? А что если кому-то из них вздумается прибежать сюда проведать Клода? И в любом случае что будет делать Арлетта? А как насчет великого подвига, оправдывающего массовую мученическое гибель?

Если катамаран компании «Линк-Райт» не появится на горизонте без десяти восемь, рассудил я, придется о нем забыть и действовать в автономном режиме. Катамаран мог уже давно проплыть мимо холма, или его могло что-то задержать, наконец он мог вместе с посудиной миссис Баттенберг стать жертвой демонстрантов, выражающих свою солидарность с народом Мордоноленда.

Если в ближайшие десять минут лже-катамаран так и не появится, я просто открою стрельбу по любому проплывающему мимо судну, что бы это ни было — речной трамвайчик, байдарка или океанский лайнер.

Начало смеркаться. Я снял темные очки и снова поднес к глазам бинокль. Моя левая рука покоилась на ложе винтовки.

Время мчалось стремглав и тащилось черепахой.

Катамаран «Линк-Райт» невозможно было спутать ни с чем. Он появилась в окулярах моего бинокля в 7:43, на семь минут раньше установленного мною часа "Ч". Длинная, широкая и плоская посудина, с канадским флагом на корме и с вымпелами-флажками всех канадских провинций вдоль обоих бортов. Никогда не думал, что можно плыть так медленно! Я опустил бинокль и, подняв винтовку, уткнул ребро приклада в правое плечо. Катамаран полз как во сне, но я дождался, когда он пройдет мимо меня и войдет в зону обстрела между моим холмом и кустом братишек Бертонов, оказавшись прямо напротив бухты Эмиля.

Потом я трижды нажал на спусковой крючок.

Уверен: я промазал. Почти одновременно с моим третьим выстрелом слева залопотал пулемет Бертонов, и я увидел, как пули вспороли сначала водную гладь перед катамараном, потом прошили обшивку левого борта и носовой части. Я продолжал стрелять, не прицеливаясь. Мне просто хотелось создать побольше шума, чтобы выманить Эмиля из его укрытия.

Ну где же он…

Эмиль запоздал с выходом. Скорее всего, он заметил эту тихоходную посудину и проигнорировал ее как не соответствующую приметам той, которую он поджидал. Наверное, он просто не успел запустить мотор, когда мы подняли стрельбу. Я подполз к самому краю холма, чтобы лучше видеть акваторию, но Эмиля нигде не было видно. Тогда я напряг слух, надеясь уловить стрекот его моторки. Но не услышал ничего кроме пулеметной стрельбы. Я перевел взгляд на катамаран — он не останавливаясь продолжал тащиться своим курсом.

Я разрядил в него остатки обоймы.

И увидел Эмиля: он сидел на корме крохотной лодочки, склонившись над мотором, несясь сломя голову навстречу своей гибели. Зрелище было душераздирающее. В какой-то момент мне показалось, что он собрался обогнуть катамаран справа, но он, видимо, и сам заметил, что сбился с самоубийственного маршрута, и кое-как выправил лодку. Я смотрел на моторку, слышал пулеметную очередь, и вдруг заметил, что Эмиль отвлекся от мотора, чтобы проверить запалы и таймеры своих адских машин. В самый последний момент, за секунду-другую до столкновения с катамараном, Эмиль выпрямился в полный рост и принял позу генерала Вашингтона, форсирующего реку Делавэр. Он повернулся к холму лицом, снял шляпу и подбросил ее в воздух.

И в этот миг его моторка врезалась в катамаран.

Раздался грохот, какой могла бы издать расколовшаяся надвое Земля. Оба судна, большое и маленькое, исчезли в головокружительном вихре огня и грома. Небо, еще минуту назад покрытое серо-угольной сумеречной пеленой, озарилось разноцветными всполохами и разорвалось во многих местах красными, синими, белыми, желтыми и зелеными вспышками салюта. Потом вверх полетели световые ракеты и шутихи, бешено завертелись огненные круги. Началось посвященное столетию образования Канадской Конфедерации грандиозное фейерверк-шоу, сопровождаемое мощным взрывом динамита и пластита.

По-моему, пулемет захлебнулся. Даже если братишки все еще продолжали вести огонь, звук стрельбы потонул в огнедышащей какофонии фейерверка.

И тут вдруг кто-то запрыгал на одном месте и, воздев к небу кулаки и затопав ногами, истошно завопил со слезами на глазах: «Quebec Libre!» А потом снова и снова.

Это я вопил.

Глава семнадцатая

Я бежал по зарослям кустов и высокой траве к засаде братьев Бертонов. Я снова надел башмаки и пузырящийся пиджак и с грацией слона продирался сквозь растительность. В правой руке я сжимал «марли». Мой левый карман оттягивал револьвер Клода. Я пулей скатился вниз по склону холма, миновал голую равнину и продолжал бежать.

— Жан! Жак! — закричал я. — Вы целы?

Они оба выпрыгнули на меня из густого кустарника, и от неожиданности ноги у меня стали как ватные, а японский семизарядник внезапно так потяжелел, что я с трудом удержал его в ладони. Мысленно я прицелился в них и уложил обоих двумя точными выстрелами…

— Товарищ Ивен! Ты это видел? Ты это слышал? Это же победа Квебека, брат!

Один из них обхватил меня за плечи и приподнял вверх. А другой стал дико приплясывать, точно индеец в боевой раскраске, улюлюкая и хохоча, изрыгая дикую смесь из текста оасовской присяги и клятвы квебекских патриотов. Я с облегчением выронил пистолет, радуясь, что мне не пришлось пустить его в ход.

— А ведь эти гады пытались нас обдурить! — орал Жак. — Замаскировали судно, изменили расписание. Они что же думали, нас так легко облапошить? — Он хлопнул себя кулаками по ляжкам. — А салют? В жизни ни видал ничего похожего. Это у них салют в честь столетия Канады? Хрен-то! Это салют в честь королевы, сгинувшей ко всем чертям! Это огненный сигнал папаше Сатане, чтобы он поспешил открыть перед ней ворота!

Мы вчетвером орали, плясали и пели как сумасшедшие. Да, Арлетта тоже вылезла из укрытия. Мы обнимались и обсуждали героический поступок Эмиля, погибшего за славную Французскую Канаду. У братишек не возникло ни малейшего сомнения в том, что они обстреляли нужное судно и добились желаемого эффекта, получив в награду за свои старания оглушительный фейерверк. Так что мне не пришлось причислять их к сонму квебекских мучеников, чему я был очень рад, ибо сильно сомневался, что смогу совершить сей хладнокровный акт... Теперь нам уже ничего не угрожало. И когда впоследствии братишки узнают, что на том катамаране не было никакой королевы, они, надо надеяться, не станут меня за это сильно упрекать. В любом случае, к тому моменту меня уж в Канаде не будет.

— А как там Клод? — поинтересовался Жан. — Где Клод, наш мрачный и благородный дух мести?

— Вы разве ничего не слышали? — удивился я.

— Выстрелы — слышали.

— А крик?

— Нет. Разве он кричал?

— Да, когда падал в воду, — я скорбно склонил голову. — От переизбытка патриотических чувств наш товарищ Клод потерял равновесие и упал на скалы! — Я шумно вздохнул, не только ради пущего эффекта, но и вспомнив, как я волок его тяжеленное тело к краю холма и как с трудом скинул вниз. — Уверен: смерть наступила мгновенно, и он ничего не почувствовал.

— Бедный наш товарищ Клод! — покачал головой Жан.

— Мне он никогда не нравился, — поразмыслив, заметил Жак.

— А кому он мог нравиться? Он был моральный урод, разве нет? Но умер как герой.

Я взял Арлетту за руку.

— Нам пора, а вы, ребята, сейчас обратно в город?

Они переглянулись.

— Да нет, Ивен, — Жак отвел взгляд. — Раз уж нас миновала чаша мученической смерти, мы решили немного продлить свою жизнь. У нас заказаны авиабилеты в Мексику. Самолет улетает через несколько часов.

— Нам очень жалко уезжать из Канады, — добавил Жан.

— Было бы еще жальче тут умереть. Но мы обязательно сюда вернемся. К тому же, в мире есть и другие поля сражений! — Жак обнял меня. — Не сомневайся, брат, ты еще о нас услышишь!

В чем-в чем, а в этом я не сомневался.

Они предложили подвезти нас до центра, но я сказал, что у нас тут недалеко машина. Бертоны по-братски расцеловали меня в обе щеки, запечатлели на губах Арлетты долгий влажный поцелуй и пошли прочь. А мы чуть не бегом направились в противоположную сторону.

Прикрыв глаза, я мысленно перечитал свой список. Минна, убийство, героин, полиция. Мысленным ластиком я стер слово "убийство".

В списке остались Минна, героин, полиция…

Арлетта выскочила на ведущую к «Экспо» новую автостраду, избежав утомительной поездки через весь Монреаль. Это оказалось очень мудрым решением, потому что, судя по всему, в городе царил хаос. После моего разгула телефонного терроризма, после крикливой демонстрации сторонников Мордоноленда, а также после несвоевременного фейерверка на реке, город потонул в нестройном вое полицейских и пожарных сирен. Движение на улицах практически встало. Мы и сами попали в парочку пробок, которые на наше счастье быстро рассосались.

Я боялся, как бы Арлетта не начала задавать вопросы, на которые мне не хотелось отвечать. Например, о моей роли в падении Клода в реку, о чем я не то что говорить — думать не хотел. Или о том, что мы будем делать на территории выставки (об этом я собирался ей сообщить только в самую последнюю минуту). Но Арлетта удивила меня. Она без умолку трещала о взрыве на катамаране и о том, как хладнокровно Жан и Жак расстреливали судно из пулемета, о воодушевлении, с каким Эмиль подбросил вверх свою шляпу за минуту до гибели. Для Арлетты это было незабываемым приключением. Она уже не ощущала себя предательницей — наоборот, величественное зрелище вызвал у нее прилив необузданного патриотизма.

В кассе выставки мы купили билеты за два с половиной доллара на дневное посещение и прошли через турникеты. Мы пришли раньше времени: около бюро находок не было ни наших ребят, ни нашего пьянчуги. Я снова напялил солнцезащитные очки и кепку, но тем не менее не мог отделаться от ощущения, что в толпе я выделяюсь как огородное пугало. Я велел Арлетте не спускать глаз с бюро находок, а сам отправился в мужской туалет.

Встав перед зеркалом, я придирчиво осмотрел свое отражение. Мой нос смахивал на огарок свечи, и я с трудом вернул восковой накладке исходную форму. Уши мои не слишком пострадали, а крашеные волосы не полиняли. Я закрылся в кабинке с намерением просидеть там до девяти. Интимность моего временного убежища с лихвой возмещала отсутствие в нем комфорта.

Без пяти девять раздался голос Рэнди:

— Ивен! Ты тут?

Я выбрался из укрытия и рассказал, что мы в упор расстреляли катамаран с установкой для праздничного фейерверка, так что нашу миссию можно считать выполненной на пять с плюсом. Он был несказанно горд своей ролью в этом деле — что ж, имел полное право. На демонстрацию в поддержку Мордоноленда пришло около семидесяти молодых канадцев, которым удалось заблокировать королевский катамаран аж на целых сорок минут. Одна девушка порезала себе вены, и это была единственная потеря в рядах демонстрантов.

Я не стал ему рассказывать о потерях на моем участке фронта. Клод, Эмиль и те бедняги, которых угораздило оказаться на борту плавучей установки залпового огня. Если ее экипаж состоял из четырех человек, то, выходит, я приложил свою руку к появлению шести великомучеников, отдавших жизнь за правое дело Квебека. И лишь двое из них были добровольцами.

— Пилот остался с Арлеттой и Сетом, — сообщил мне Рэнди. — Они нас ждут. Ты готов?

— Да вроде бы. Как я выгляжу?

— Ты — первый, на кого бы я обратил внимание в многотысячной толпе.

— Неужели? Ну да черт с ним. Пошли.

Мой старый знакомый пилот прогулочного вертолета стоял с Сетом и Арлеттой неподалеку от бюро находок. Глаза у него были красные как два помидора, а дыхание отдавало спиртовыми парами. Его рука как бы невзначай сжимала ягодицу Арлетты, а взгляд устремлен — если не сказать нацелен — на Майру Тийл, которая по-прежнему пыталась укротить свору умышленно потерянных детей. Пилот обернулся ко мне и, икнув, заулыбался.

— Вот мы и встретились. Знаете, этот деятель заблевал мне всю кабину. Э, да вы, я вижу, успели подстричься!

— Угу.

— Вертушка моя вон там отдыхает. Ну что, почапали?

— Было бы неплохо.

— Думаю, будет очень даже неплохо! — И он от души хлопнул меня по спине. — Вы, я так понимаю, не хотите, чтоб на вас пялились все кому не лень, а, дружище?

— Угу.

— Решили славно поохотиться, а мистер Таннер? Тогда можете на меня положиться! Кстати, тут юная мамзель что-то такое говорила про пятьсот долларов…

— Все верно.

— Так за пятьсот долларов я вас прокачу на спине ястреба хоть в самое пекло лесного пожара! Может на меня положиться.

— Очень рад это слышать, мистер…

— Мистер Скучалли, — брякнул он и натужно засмеялся. — Да уж, заскучали мы тут без нашей малышки… По вашей, значит, дочурке. Так я понимаю, вам надо по новой полетать над тем дурацким павильоном? А потом, когда мы ее найдем, перелететь через границу прямехонько в Штаты? Такая у нас программа?

— Ну, примерно такая.

— Я вам помогу. Даже не сомневайтесь! — Из-за сильного канадского акцента он произнес нечто вроде «Даж не сумневайсь».

Вертолетчик бодро зашагал первым, и мы поспешили за ним. На ходу я уточнил, что у него будет три пассажира, и, когда мы подошли к винтокрылой машине, он рассадил нас с Сетом и Рэнди в кабине. Арлетта стала возмущаться, что ей не хватило места, и тут я ее огорошил, заявив, что никуда она не полетит.

— Я что-то не понимаю… — обиженно протянула девушка.

Я сделал глубокий вдох и приготовился выложить ей самое главное. Я тянул с этим до последнего, потому что если бы у нее было время поразмыслить над моими словами, она вряд ли бы справилась с возложенной на нее задачей.

— Ты с нами не полетишь, — объявил я. — Тебе предстоит особое задание. Положи вот это в свою сумочку! — Я сунул ей фальшивую ксиву, — а это спрячь в волосах…. — Я пристегнул к ее пряди крошечный микрофончик. — Пойдешь в кубинский павильон и встанешь около входа, там, где мы стояли в прошлый раз. И когда никто не будет смотреть, нажмешь тот самый выключатель — люк откроется, и ты упадешь в подвал.

Она вытаращила глаза, но я, не дожидаясь ее возражений, запрыгнул в вертолет.

— Кубинцы не посмеют тебя тронуть пальцем, потому что будут уверены, что ты канадский спецагент. Они запаникуют и захотят избавиться от тебя, а заодно и от всех заложников, которых они похитили раньше. Я почти уверен, что они вывозят их из страны небольшими партиями или прячут где-нибудь на севере. Как только они поймут, что спецслужбы Канады напали на их след, они попытаются сбежать. Тебя тайно выведут из подвала и отправят к другим пленным. У меня будет вот эта штука, — я продемонстрировал ей приемник, — и мы сумеем из вертолета отследить твое местонахождение. Куда бы тебя ни повезли, они выведут нас прямиком к Минне и другим заложникам. Потом мы спасем тебя и Минну и на этом же вертолете улетим к чертовой матери…

Арлетта сразу согласилась. Наверное, поданный Клодом и Эмилем пример беззаветного мужества оказался заразительным. Или ей просто не хватило мозгов все хорошенько обдумать и понять, на какой риск я ее обрекаю. А может быть — и этот вариант согрел мне душу — она просто была очень хорошая и очень смелая девушка. Как бы там ни было, Арлетта согласилась.

— Когда мне нужно идти в кубинский павильон?

— Прямо сейчас.

— Сейчас и пойду. Только можно мне сначала тебя поцеловать? А потом мальчиков…

Она расцеловала всех троих, а напоследок чмокнула и пилота.

— А ты точно услышишь меня через эту штуку? И спасешь меня?

— Непременно.

Мы сидели в вертолете, и пилот не запускал двигатель, пока Арлетта не запрыгнула в «Экспо»-экспресс и не уехала на нем к павильону Кубы на Иль-де-Нотр-Дам. Я поднес приемник к уху и мог без труда определить, где она находится. Акустика была как в концертном зале. Время от времени Арлетта докладывала мне о себе, а однажды громко посетовала, что не может слышать меня и не знает наверняка, работает ли наша аппаратура.

— Я у павильона, — наконец сообщила она. — Очередь не очень длинная. Стоять придется несколько минут. Ивен, а какой по счету выключатель мне надо нажать? Я что-то не помню.

— Крайний справа! — крикнул я — как будто она могла меня услышать!

— Как будто ты можешь мне сказать… Ну да ладно. Я их все сразу включу!

— О Боже! — воскликнул я — как будто Он мог меня там услышать…

Я попросил пилота — черт, я так и не удосужился узнать его имя — запустить винты. Что он и сделал, а я, спрыгнув со своего сиденья, схватил его за руку.

— Выключи! Жуткий грохот!

— Без винтов никак нельзя, мистер Таннер! — резонно возразил пилот.

— Но я же ничего не услышу! — Тогда он вырубил двигатель и из приемника опять донесся голосок Арлетты. Интересно, подумал я, посетители павильона заметили, что она разговаривает сама с собой? Создавалось впечатление, что она не говорит, а скорее шепчет. Тем не менее, слышно ее было очень четко.

То есть с выключенными винтами. При грохоте работающего двигателя я не мог различить ни слова. Если бы к этому приемнику прилагались наушники, тогда бы и проблем никаких, но наушников не было. Я попросил пилота не запускать мотор, пока у нас не появится достаточно веская причина для срочного взлета. Пока что мне было важнее поддерживать постоянную связь с Арлеттой.

Сет поинтересовался, как же нам удастся следовать за Арлеттой: ведь сидя в вертолете, мы ее не услышим. Та же мысль давно уже пришла и мне в голову. И я ответил, что как только заложников выведут за пределы здания, мы сможем отслеживать их перемещения с помощью воздушной разведки, а также держать их под постоянным визуальным наблюдением. Рэнди поинтересовался, не слишком ли это рискованно. А я спросил, может ли он предложить что-то иное, и он ответил, что не может. Никто не мог.

Да, мы их наверняка потеряем. Этим все и кончится. Мы спугнем кубинцев, они сбегут из страны со всеми своими заложниками, включая Минну и Арлетту. А потом мы потеряем их след, и больше я не увижу ни ту, ни другую.

Послышался голос — нет, шепот — Арлетты:

— Я вошла в павильон. Тут охранник. Мне надо подождать, пока он уйдет. Он на меня не смотрит. Ты сказал: выключатель крайний слева? Или справа? Не помню… Я их все сразу включу!

Вдруг послышался страшный шум, крики на испанском, английском и на других языках, лязг и скрежет каких-то механизмов. А потом, перекрывая все звуки, раздался вопль Арлетты:

— Именем Джей Би Уэстли и Канадской Конфедерации вы все арестованы! Именем…

Не успела она прокричать свою реплику до конца, как шум стих — наверное, крышка люка снова закрылась. А потом послышался громкий стук — и Арлетта умолкла. Я услышал возбужденные голоса — говорили по-испански с кубинским акцентом, но слов я не разобрал.

— Что там такое, дружище? — забеспокоился Сет.

— По-моему, ее вырубили.

— Бедняжечка…

— Шшш…

Хотелось надеяться, что Арлетту не сильно побили. Во всяком случае, теперь она вышла вне игры. Удар по затылку — небольшая цена за час отключки. То, что она потеряла сознание, было и хорошо и плохо. Плохо то, что она не сможет сообщать мне о происходящем. Но хорошо, что она будет не в состоянии отвечать на вопросы кубинцев.

Я стал вслушиваться в испанскую речь и продолжал комментировать:

— Они вытряхнули ее сумочку. Нашли удостоверение сотрудника министерства безопасности. Читают… Надеюсь, что освещение в подвале ни к черту… О! Они поверили! Говорят, что эта девушка — секретный агент канадской службы безопасности.

— Сама то она как, Ивен?

— Погоди! Наверное, она уже приходит в себя, потому что кто-то сказал, что ее надо усыпить хлороформом. Это хорошо, очень хорошо! Если ее побили, то хлороформ ей сейчас не повредит. Она еще какое-то время пробудет без сознания. А если бы она пришла в себя, то ужасно бы испугалась…

— Ты считаешь, она запорола операцию?

— Ничего подобного. Пусть себе поспит. Вот черт!

— Что?

— Они нашли у нее в волосах «жучок». Дьявол! Догадались, что это такое. Интересно…

Из приемника вырвался оглушительный скрип, а затем он онемел.

— Раздавили… — объявил я и бросил уже ненужный приемник на пол. — Раздавили каблуком как клопа. Ну что, пора взлетать. Все равно слушать больше нечего. Нам надо поскорее добраться до кубинского павильона. — Я нервно сглотнул. — Скорее всего, они подождут до закрытия выставки, а уж потом попытаются вывезти ее оттуда. А если они не станут ждать? Что если они ее вывезут раньше, чем мы начнем действовать, и тогда…

Центральный винт тяжело закружился, двигатель заурчал сильнее, и его окрепший рев заглушил конец произнесенной мной фразы, но теперь это было уже не столь важно. Все поняли, что я хотел сказать.

Глава восемнадцатая

Как заметил наш вертолетчик, на «Экспо» все привыкли к беспорядочно снующим в небе вертолетам, а вот если бы мы зависли над кубинским павильоном и стали вести наблюдение с воздуха, это вызвало бы подозрение у службы охраны. Тогда мы решили медленно наматывать над павильоном широкие круги, постоянно меняя высоту, но ни на секунду не упуская здание из виду. У пилота нашелся небольшой бинокль, с помощью которого я не отрываясь смотрел вниз на павильон. Вот когда я пожелал, что не прихватил полевой бинокль бедняги Клода. А это миниатюрное чудо оптической механики можно было разве что наводить из бельэтажа оперного театра на лица солистов.

Сегодня пилот вел свою винтокрылую машину на удивление мягко и плавно, и я даже перестал опасаться за нашу безопасность. Правда, иногда у меня в памяти всплывала леденящая кровь картина надвигающейся стены британского павильона, в которую этот самый вертолет чуть вчера не врезался, но в целом нынешний полет был куда безмятежнее моих фантазий о том, что бы могло вчера произойти, не выполни мы головокружительную загогулину в нескольких метрах от бетонной преграды.

Нудное ожидание неизвестно чего, да еще сопровождаемое монотонным кружением в воздухе, скоро мне изрядно надоело. Что-то я в последнее время слишком часто стал заниматься этой тягомотиной. То, понимаешь, пришлось просидеть целые сутки в квартире у Арлетты, пока она бегала по моим поручениям, то черт знает сколько пролежать, скрючившись, на вершине холма в ожидании артиллерийского катамарана, а теперь вот приходится кружить над кубинским павильоном и ждать…

А чего собственно ждать? Ждать, пока из павильона не выведут тайком толпу заложников.

Пилот что-то завопил. Сначала я ни слова не разобрал, а потом понял: он предлагал мне дерябнуть. Я стал думать, какое воздействие на меня окажет алкоголь в воздухе. Надоедливый говорун в моем правом виске продолжал накручивать какие-то благоглупости, и я не знал, что сделает с ним спиртное: усугубит его красноречие или наоборот заставит заткнуться. Я решил провести эксперимент: взяв из руки пилота бутылку виски «Макнафтонз», приложил горлышко ко рту и произвел дальнобойный залп по печени. Пилот мотнул головой в сторону Сета и Рэнди, и я передал им бутылку. Когда она вернулась от них, я переправил ее обратно пилоту, который на моих глазах тут же одним махом выхлестал ровно треть. Ему даже глотать не пришлось: он уткнул горлышко себе в глотку и направил струю огненной воды по пищеводу как по сливной трубе.

Я начал что-то лепетать про употребление спиртных напитков во время полетов, но пилот только отмахнулся:

— Не бери ты в голову! — И громко икнув, заверил. — Любой дурак может летать на этой колымаге хоть с завязанными глазами. Хочешь попробовать?

— Нет, спасибо.

— Да ладно тебе! Садись, попробуй! Я тебе скажу, что делать.

— Лучше я буду вести наблюдение за павильоном.

— Ну, тогда может, вы, соколики, хотите?

Соколики не заставили себя долго упрашивать. Сет сел за штурвал, а пилот и Рэнди заглядывали ему через плечо.

— Занятие для настоящих мужиков! Особенно для таких, как вы, ребята, — назидательно выпалил пилот. — Вы американцы, да? Ну вот. Поедете во Вьетнам, там сразу станете вертолетчиками. Вертолет — основное средство ведения современной войны, так? Один за штурвалом, другой у борта с пулеметом, чтоб косить косоглазых… И еще третий должен быть — чтоб поливать их напалмом. Вы, мужики, следите внимательно, я вас сейчас научу летать — во Вьетнаме сразу офицерские погоны получите!

Хотя территория выставки закрывалась хорошо после полуночи, доступ посетителей в национальные павильоны заканчивался гораздо раньше. В четверть двенадцатого двери кубинского павильона заперли. Вскоре внутри стал гаснуть свет — осветительные установки в залах потухли одна за другой, а не все сразу, как это случилось, когда Арлетта вырубила одновременно все выключатели.

— Теперь ждать осталось недолго, — объявил я. — Видите, напротив них закрывается павильон, а после того, как закроются и соседние, они смогут безбоязненно вывести заложников.

— Скорей бы уж. А то мы что-то больно низко летим.

— У нас горючее на исходе?

— Нет, нет, с этим в все в норме… Хотя фигурально выражаясь — да. — Пилот потряс бутылкой «Макнафтонз». Эта была не та бутылка, которую мы пустили по кругу. Ту мы уже давно опустошили и сбросили в канал. Он сжимал в руке вторую бутылку, и виски в ней осталось меньше половины.

Да, изрядно было выжрано виски, ничего не скажешь. Причем не только нашим безымянным пилотом. Отнюдь нет. Мы все оказались на опасной грани между пьяной удалью и трезвостью рассудка, а гремучая смесь виски и красных кровяных телец, бурлящая в наших жилах, привела нас в состояние коллективного веселья. Четыре нестройных пьяных голоса разрывали тишину ночного неба. Сет и Рэнди солировали, горланя традиционные пацифистские гимны вроде «Куда исчезли все цветы» и «Не стреляй, браток, не стреляй». Пилот добавил в общий репертуар «Далеко до Типперери», а я исполнил «Коль дядя Сэм тебе не по нраву, возвращайся домой из далеких краев».

К этому моменту мы, сухопутные салаги, уже овладели начатками летных навыков. Из всех троих, правда, наихудшим пилотом-курсантом оказался я. Но наш воздушный ас говорил правду: управлять его колымагой и впрямь оказалось легче легкого, причем, по-моему, чем в большем подпитии был сидящий за штурвалом, тем послушнее становился вертолет.

Только Рэнди затянул «Не хочу идти в солдаты, не хочу я воевать» — причем каким-то жалостливым деревенским говорком, — как вдруг я заметил в свой театральный бинокль легкую суматоху на земле и жестом приказал ему заткнуться. К выходу из кубинского павильона подкатила вереница машин с потушенными фарами. Я заорал пилоту, чтобы он подлетел поближе. Машин было четыре — одинаковые черные седаны с намалеванными на передних дверцах неразборчивыми гербами.

— Так вот как они вывозят заложников, — догадался я. — Это же консульские машины. На них распространяется дипломатический иммунитет.

Мы летели по прямой траектории, стараясь не сильно удаляться от павильона, чтобы не пропустить ничего важного. Я увидел, как распахнулись дверцы седанов, и попросил пилота развернуться. Из павильона вывели с десяток людей, которые расселись по машинам. Двое мужчин несли что-то тяжелое — то ли сверток, то ли мешок, смутно напоминавший мне фигуру Арлетты.

Дверцы захлопнулись, и все четыре машины тихо отъехали от тротуара.

— Ну чо, лететь за ними, мистер Таннер?

— Да.

— Ща сделаем. Ночью это полегче будет, чем днем. Гляньте-ка, включили фары. Теперь они стали похожи на стаю светляков.

— А мы на кого похожи?

— Не понял. Повторите вопрос, сэр?

— У нас ведь тоже огни горят, — медленно проговорил я. — И грохот от нас такой, что земля дрожит. Одно дело летать над территорией выставки — там полно вертолетов и их друг от друга не отличишь. Но вертолет над центром Монреаля…

— А-а, то есть, по-вашему, они ща — ик! — рванут в центр города?

— Либо в центр, либо на автостраду. В любом случае мы не сможем продолжать наше преследование незаметно, так?

Пилот обернулся ко мне и ухмыльнулся, демонстрируя столько зубов, сколько ни у кого не бывает во рту. Я все еще не мог привыкнуть к мысли, что он был способен управлять вертолетом хоть с завязанными глазами.

— Огни можно вырубить!

— Вряд ли стоит это делать.

— Не стоит, но можно. Хотя шум винтов — это похуже, чем огни. Но ведь у всех профессионалов есть свои заморочки! Я вот могу идти за ними прямым ходом, а они даже не заметят. Я же раньше патрулировал шоссе в Онтарио — ик! — с радарной пушкой отлавливал лихачей. Так, скажу вам, редко кому удавалось меня издалека заметить — в основном, бедолагам приходилось штрафы платить за превышение. А мы этим кубинским гадам сумеем сесть на хвост, уж поверьте! Это вам обещает не кто-нибудь, а сам… Что за хрень?

Он опять не раскрыл тайну своего имени.

— Что-то не так?

— Чой-то я их упустил… — протянул безымянный пилот. У меня сердце упало. Мы даже еще не вылетели за территорию выставки. — А, да вон же они! Четыре светляка гуськом. Ну, теперь-то мы их не упустим, точно говорю!

Потом мне пришлось признать, что этот пилот знает свое дело. Его способ преследования заключался в том, что он заранее угадывал маршрут движения седанов и поэтому мог позволить себе отставать от них, а потом снова обгонять. Не было необходимости даже постоянно держать их в поле зрения, раз уже мы примерно представляли, где они свернут и куда поедут дальше. Пролетая над районами плотной городской застройки мы были вынуждены держаться как можно ближе к четверке консульских машин, потому что они в любой момент могли резко свернуть в какой-нибудь переулок. Пока что мы находились вне их поля зрения: благодаря повышенному уровню шума в городских кварталах и шумопонижающему эффекту многоэтажек можно оставаться незамеченными. Кавалькада машин мчалась по монреальским улицам в северо-восточном направлении.

Стоило кубинцам выехать за городскую черту, как наблюдать за ними стало легче, чем за мельканием рук наперсточника. Под брюхом вертолета тянулось единственное шоссе, и четверка машин мчалась по нему, никуда не сворачивая. Мы ловко прятались от них, уходя от шоссе далеко вправо или влево, возвращаясь и зависая прямо над ними, после чего снова проделывая тот же маневр. Я боялся, как бы они не свернули на второстепенную дорогу, но наш бесстрашный вожатый уверил меня, что и в этом случае он без труда сумеет их настигнуть. Ответвлений от шоссе было не так много, и все они просматривались с воздуха, так что секретный кубинский конвой — четыре черных седана-близнеца, несущихся на скорости шестьдесят с лишком миль и сохраняющих дистанцию в пять корпусов, — не мог потеряться на почти пустынной трассе. Особенно ночью, когда дальний свет их фар можно было заметить за несколько миль.

Как потом выяснилось, затевать с ними игру в прятки было не обязательно. Прямо на наших глазах все четыре машины вдруг свернули на петляющую к северо-западу узкую грунтовку.

— Ну, теперь покажем им где раки зимуют, — грозно заявил наш отважный авиатор. — Эй, подкинь-ка мне бутылек! — Буль-буль-буль… Ик! — …ссибо! Сейчас только бы не упустить их! Вряд ли они собираются срезать дорогу и выскочить на другое шоссе. Скорее, вышли на финишную прямую. Стоит им только потушить фары — мы их в такой темнотище хрен-то найдем! Будем пока держаться от них подальше, а потом я тоже вырублю огни. Чой-то мне уж малость обрыдли эти гонки. Надеюсь, они нас с такого расстояния не засекут. Ты главное не спускай с них глаз, слышь? А то говорю: если фары потушат — это все равно как будто они сквозь землю провалились. Так что гляди, парень, в оба и не пропусти момент.

Я кивнул и направил бинокль на габаритные огни замыкающей машины. Интересно, подумал я, куда же они направляются. Когда вереница машин еще не выехала за город, я был почти уверен, что они едут в кубинское консульство. А тут они поперли прямиком в какой-то лес, в какую-то несусветную глушь… Зачем?

— Эй, Таннер? Что делать будем, когда они перейдут в режим светомаскировки?

— Будем спасать Минну и Арлетту. А потом слиняем из страны. Твоя колымага выдержит еще двоих пассажиров, а? Девчушка совсем кроха, она может сесть ко мне на колени.

— Тогда вторая, та, что побольше, пускай садится ко мне! — хохотнул пилот. — А как ты намерен их спасать?

— Ты вот когда ходишь на рыбалку, какую наживку используешь?

— Зависит от того, кого хочу поймать.

— Понятно. Ну а в нашем деле все будет зависеть от того, что у них там за хозяйство. Пока сам не увижу, ничего сказать не могу.

— Как у тебя с огневой поддержкой?

— Есть два ствола! — В кармане у меня лежал семизарядный «марли» и еще запасная обойма с семью патронами. Кроме того, имелся пятизарядный тупорылый револьвер 38-го калибра — трофей, доставшийся мне от Клода. Итого у нас было девятнадцать патронов — назвать это «огневой поддержкой» язык не поворачивался.

— Два ствола! — немного разочаровано буркнул он. — Поройся-ка там в ящике с инструментами — третий найдешь. Правда, стрелять из него — все равно что ссать против ветра, но уж если ухитришься попасть кому в палец — оторвет всю руку выше локтя".

Мои сомнения в его словах рассеялись, как только я увидел его пистолет — «магнум» 44-го калибра. В его дуло можно было войти не сгибаясь.

—… А отдача у него такая, что тебе самому руку может оторвать, вот это ствол! — продолжал пилот. — Я эту игрушку у одного чмыря за полярным кругом выиграл в покер. Выиграл, а он, можешь ты себе представить, стал меня уговаривать еще разок с ним сыграть и поставил против этого «магнума» свою подружку-эскимоску. Он и ее проиграл, дурила, а больше у него ни фига не осталось, чтоб обратно отыграть и деваху и пушку. Так, представляешь, мне этот гад после игры говорит: могу бутылку ирландского виски дать, но никакой тебе эскимоски не будет! А я даже не обиделся. Я ж сам ирландец в четвертом поколении по материнской линии… — Буль-буль-буль. — И вот сижу я, значит, за покерным столом с пушкой, которую я у него только что выиграл, и думаю: ну и что же мне с этим хмырем делать? Понятно что — мозги ему вышибить, падле! С тех пор больше ни разу из этого «магнума» и не выстрелил. А та эскимоска… ик! От нее такое амбре исходило, что оленье молоко могло враз закиснуть. Но горяча была, стерва, как костер в январскую ночь... — Он мечтательно улыбнулся. — Ну вот, что ни говори, а три ствола лучше, чем два. Но лучше бы ты прихватил автомат.

— Да уж… — Если бы я мог прихватить пулемет братишек Бертонов!

— Ну да неважно. Если этих гадов застать врасплох, то они даже рыпнуться не успеют. Согласен? Самое главное в нашем деле — эффект неожиданности. Действовать будем стремительно: возьмем их на испуг, умыкнем девчонок, а дальше — кто не успел, тот опоздал! А потом ты хочешь, чтобы я перебросил вас через границу? Вам сойдет, если мы приземлимся в Вермонте?

— Сойдет. Топлива тебе хватит?

— Хватит. Или не хватит. Должны дотянуть. Если не будет никаких задержек на маршруте, посадим вертушку где-нибудь на шоссе, да и заправимся бензином. Моя старушка не привередливая, жрет хоть какое горючее. Полетит даже на каменной соли — если эту самую соль довести до горения. Это еще что такое? И куда ж они сгинули? Ты заметил?

— Заметил. — Я ткнул рукой вперед. — Они свернули влево, вон у тех деревьев, и там выключили фары.

— Ясно. Запомни это место и не забудь. Мы заходим на посадку!

Он заложил крутой вираж вправо, попутно объяснив, что надо дать кубинцам время выйти из машин и направиться к месту назначения, а уж потом бросаться за ними вдогонку. Мы ушли вправо, лениво развернулись над лесом и стали возвращаться. Я, естественно, свой наземный ориентир потерял, но пилот вроде запомнил место, на которое я ему указал. Вертолет снизился и полетел, задевая верхушки деревьев. Некоторое время под нами темнело только гигантское пятно леса. А потом лесной массив вдруг закончился, и мы очутились над длинной ровной просекой. Я заметил четыре машины, грузовик и длинную низкую постройку — железобетонный пакгауз с плоской крышей.

— Ну это уж слишком, — сердито буркнул пилот. — Гоняться за выводком тачек — это ладно, но ты же не думаешь, что моя птичка угонится за таким ястребом?

Я сначала ни черта не понял и решил, что пилот имеет в виду грузовик и это он так шутит, а мне, значит, надо из вежливости рассмеяться и оценить его остроумие.

Потом я проутюжил взглядом просеку и смог по достоинству оценить его шутку, которая смеха у меня не вызвала. Это была не просто просека, а взлетная полоса. И в конце нее стоял готовый к взлету серебристый лайнер.

— Ну, для такой рыбалки я уж и не знаю, какую наживку использовать, — заявил наш веселый авиатор. — Я бы, наверное, бросил в воду динамитную шашку и поглядел, какая рыба всплывет.

— Тише!

— Ты хоть видишь, какой крылатый амбал там стоит? Моя птичка спокойно влезет ему в багажное отделение.

— Тише!

Он посадил вертолет в четверти мили от взлетной полосы, и мы теперь шли по лесной дороге во кромешной тьме, стараясь не нарушать ночную тишину. Проникновение Арлетты в подземелье, ясное дело, перепугало кубинцев не на шутку. Если я не сильно заблуждался относительно их дальнейших намерений, они сейчас должны загрузить в самолет всех своих заложников и спешно делать ноги (или крылья). И если мы сейчас не предпримем чего-то экстраординарного, то Минне и Арлетте придется до конца августа торчать в знойной Гаване.

Ничего удивительного, что кубинцы запаниковали. В первый раз, когда мы с Арлеттой осуществили ночной рейд в пустое подземелье, следы нашего пребывания там заставили кубинцев выставить у павильона вооруженный патруль. А уж после сегодняшнего визита Арлетты в подземное узилище, вкупе с всеобщей паникой, которую я посеял в Монреале, они и вовсе должны были наложить полные штаны. Кубинцы наверняка отказались от дальнейшего похищения людей: им бы теперь только успеть затарить в самолет последнюю партию пленников и по-быстрому отправить живой груз к товарищу Фиделю.

— У нас три ствола, — говорил я своим спутникам. — Мистер… ээ… капитан нашего воздушного судна воспользуется своим «магнумом». Я возьму револьвер тридцать восьмого калибра. Остается автоматический тридцать второго. Самый легкий. Вам, ребята, приходилось обращаться с огнестрельным оружием? — Не приходилось. — Так, а кто из вас знаком с винтовкой? Кто стрелял когда-нибудь?

Никто. Сет, правда, вспомнил, как пару лет назад баловался духовушкой в тире на Таймс-сквер в Нью-Йорке. Этот факт давал ему фору, и я вручил ему пистолет.

— Вам бы не помешало овладеть основами стрельбы из боевого оружия, ребята, — заметил я. — Может, стоит пройти двухмесячный курс на стрельбище, а после этого по-тихому слинять из армии?

— Им это не понравится, — возразил Рэнди.

— Нас запишут в дезертиры, — подхватил Сет. — И тогда уж спуску не дадут.

— Очень жаль. Ну, может, тебе еще и не придется ни в кого стрелять. А если придется, надо сделать вот что: наведи ствол на гада и жми на спусковой крючок. Если рука дрогнет, можешь попасть в своего. Вот смотри… — Не сбавляя шага, я вынул из пистолета обойму и показал Сету, как прицеливаться и как нажимать на спусковой крючок.

Оставшийся безоружным Рэнди, наверное, когда-то читал книжку председателя Мао об искусстве партизанской войны. Он то и дело нагибался, поднимал на ходу крупные камни и рассовывая их по карманам. Еще он нашел полутораметровую палку, которой, по его словам, можно будет бить кубинцев по голове. Глядя на Рэнди, я рассудил, что палкой и камнями он один сумеет нанести противнику куда больший урон, чем Сет своим пистолетом, а то и мы все вместе взятые.

Наша группа углубилась в лес. Я приложил палец к губам и знаком попросил остальных идти за мной, соблюдая дистанцию в двадцать ярдов. Так мы производили меньше шума. Я шел прямиком на купу деревьев на кромке просеки, ярдах в тридцати от самолета и примерно в шестидесяти ярдах от железобетонного пакгауза. Там, укрывшись в тени, я залег в траве и дождался своих подельников.

Отсюда я мог одновременно наблюдать за самолетом и за зданием. Самолет, насколько я мог судить, был пуст. У дверей пакгауза стояли два рослых охранника, еще трое, с винтовками за плечами, торчали у дальнего угла и покуривали сигары. Я мог только гадать, кто находится внутри и что там в эти минуты происходит. Окон в пакгаузе не было.

Охранники мало напоминали патрульных, которые дежурили прошлой ночью у кубинского павильона. Эти были «барбудос» классического образца, с одинаковыми густыми бороденками, в защитных комбинезонах свободного покроя. Их униформы выглядели очень грозно. Да и сами бородачи излучали такую уверенность и силу, что я мысленно бросил на чаши весов нашу боевую четверку и их пятерку, потом наши три ствола (плюс камни и палка) и их пять стволов — и печально подумал, что, может быть, Минне в Гаване понравится. В это время года там, конечно, стоит жутчайшая жара, да и кондиционерами они вряд ли обеспечены, но зато зима на Кубе мягкая и приятная…

Похоже, у меня в мозгу опять что-то заклинило. Я встряхнул головой в надежде, что из-за встряски серые клеточки снова встанут на свое место. Ведь должен же быть какой-то способ… Вот если бы мы смогли внезапно оглушить одного-двух охранников, тогда расклад сил резко изменится. Овладей мы их винтовками, у противника шансы на успех сразу понизятся. Да и Арлетта могла бы заговорить им зубы, усыпить их бдительность обещаниями сексуальных утех…

Вариант маловероятный. Я и забыл, что Арлетта сидит в том бетонном мешке.

Я сделал глубокий вдох и стал усиленно соображать. Надо кровь из носу отвлечь тех троих охранников, а этих двоих, уж не знаю как, обезвредить и завладеть их оружием. А потом, ведя шквальный огонь из винтовок и пистолетов, мы, даст бог, сумеем завалить оставшихся троих.

А что дальше?

Сначала мы возьмем пакгауз в кольцо осады, а уж потом будем думать, что дальше. Держа на прицеле дверь этой бетонной мышеловки, мы по крайней мере сможем диктовать кубинцам свои условия. Внутрь мы ворваться не сможем, но и они не смогут выйти наружу, так что у них не останется иного выбора, как пойти на сделку с нами. В худшем случае нам удастся выторговать у них освобождение Минны и Арлетты, после чего мы выведем из строя самолет и черные консульские машины, и кубинцы уже не смогут пуститься за нами в погоню. Мы даже могли бы позаимствовать у них одну машину (это могло бы стать одним из условий нашей сделки), а остальные сломать, на ней доехать до вертолета и бросить после посадки и благополучного взлета.

Я продолжал обсасывать мелкие детали нового плана, потому что обдумывание мелочей давалось мне куда легче, чем поиск решения важнейшей и труднейшей проблемы — а именно, как вырубить первого охранника и начать операцию захвата. Или нам и впрямь лучше действовать не сразу, а постепенно, разбив операцию на несколько фаз? У нас на вооружении было три ствола, мы прятались в лесной засаде, а они видны как на ладони, и…

От охранников нас отделяло примерно шестьдесят ярдов. У меня не было уверенности, что выпущенная из пистолета 32-го калибра пуля сможет пролететь тридцать ярдов, не то что попасть в цель на вдвое большем расстоянии. И еще я твердо знал, что из «магнума», при всей его убойной силе, мне вряд ли удастся отсюда попасть в бетонную стену пакгауза, не говоря уж о маячившем перед ней охраннике. Вот револьвер 38-го калибра — как раз то что и нужно в такой ситуации, а будь у него еще и ствол подлиннее, так с шестидесяти ярдов в человека из него вполне можно было бы попасть. В смысле — стреляй из него кто-то другой. Не я.

Ну так как же, как же…

И тут меня осенило. Черт с ними, с двумя охранниками у двери — все равно к ним незаметно не подползти. Но что делать с теми тремя, у дальнего конца здания? Они маялись там без дела, ни о чем не подозревая, и могли стать идеальной мишенью для стрелка с пистолетом, залегшего в лесной чаще неподалеку. Этих можно застать врасплох. Задача хоть и непростая, но осуществимая. Нам только надо было, не выходя из леса и скрываясь под покровом листвы, тихо обойти всю взлетную полосу по периметру. Путь, конечно, неблизкий, но нам помогала бы естественная маскировка и к тому же, пробираясь лесом, мы бы оставались вне зоны слышимости.

После выхода на боевую позицию мы сможем быстро уложить трех скучающих охранников тремя прицельными выстрелами. Ну не тремя, так пятью… И что важно: нас за деревьями они заметить не смогут, зато те двое охранников у двери будут постоянно на виду…

Этот вариант пришелся мне по душе.

— Ивен! — прошептал мне в ухо Рэнди. — Заметил что-нибудь?

Я кивнул. И тут дверь пакгауза отворилась и стоящие по бокам двое охранника вытянулись по стойке смирно. А трое скучающих барбудос поспешно отшвырнули окурки и двинулись вперед.

— Что там?

Из двери вышел коренастый коротышка и зашагал к самолету. На нем была синяя летная форма, тяжелые ботинки, шлем и защитные очки. Одно из двух, подумал я: либо это пилот лайнера, либо мужик просто собрался на бал-маскарад. Он подошел к самолету и, взбежав по приставной лесенке, скрылся в салоне.

Из пакгауза вышли два бородача. За ними показались несколько безбородых мужчин в облегающих штанах и рубашках защитного цвета. Охранники павильона, догадался я.

— Каков план действий, Ивен?

Мощные турбины самолета проснулись: пилот начал прогревать двигатели. Я попытался сосчитать охранников, но они ходили взад-вперед, и я все время сбивался. В любом случае, их оказалось куда больше, чем у нас патронов. Из пакгауза вышел еще один охранник, левой рукой крепко держа за локоть высокого мужчину в помятом костюме, а правой обхватив его за пояс. Он повел мужчину через просеку к самолету. Мужчина в костюме был чернокожим. Поначалу я подумал, что охранник ведет его таким образом, чтобы тот не сбежал, но когда оба приблизились ко мне, я понял, что дело совсем не в этом. Чернокожий передвигался точно зомби: либо его накачали под завязку наркотиками, либо он был на девяносто пять процентов мертв.

— Ивен, план…

Я сжал зубы.

— План полетел ко всем чертям. Нету никакого плана.

Рэнди передал эту информацию остальным. Он говорил свистящим от волнения шепотом. Я видел, как охранник подвел негра к приставной лесенке и усадил в кресло в середине салона. За ним гуськом потянулись другие охранники, и каждый вел под руки мужчину или женщину. Усадив своих пленников в самолете, они возвращались в пакгауз за новыми жертвами.

На каждых четырех мужчин приходилась одна женщина. Были среди пленников и дети, но не очень много. Все пленники, мужчин, женщины и дети, перемещались коротенькими шаркающими шажками — точь в точь как роботы или живые мертвецы. Одежда у всех была сильно измята, а глаза казались остекленевшими.

И все до единого, мужчины, женщины и дети, были чернокожими. Я сидел и оторопело взирал на этот парад, даже не давая себе труда понять, что бы это значило. Кубинцы выкрадывали в Канаде негров! Как же это прикажете понимать: что, Фидель решил собрать коллекцию негров? А может, ему захотелось привить своим подданным врожденное чувство ритма афроамериканцев? Или…

Потом вывели Арлетту и, несколькими неграми позже, Минну. Я легко их различил в темноте. В этой темной компании обе они имели, как говорится, весьма бледный вид. В остальном же они мало чем отличались от остальных пассажиров самолета: такие же остекленевшие глаза, такая же деревянная шаркающая походка.

Минна…

Тут со мной что-то произошло. Впервые с момента исчезновения Минны я вдруг понял, что где-то в глубине души уж и не надеялся снова ее увидеть. Глубоко в подсознании я уже вычеркнул ее из списка живых, хоть и колбасился все эти дни и делал какие-то усилия ее разыскать. Я считал девочку мертвой, даже не отдавая себе в этом отчета, и вот теперь я увидел ее собственными глазами — живую!.

На мои глазные яблоки изнутри что-то надавило, в уголках глаз стало влажно — и слезы покатились по моим щекам как дождевые капли по лобовому стеклу. Я не рыдал в голос. Я тихо сидел в траве, ровно дышал, сохраняя абсолютное спокойствие — и в то же время плакал в три ручья.

Когда Минна исчезла во чреве самолета, я все еще не мог унять потока горючих слез. Из пакгауза вывели еще несколько негров, а потом оттуда вышла моложавая женщина в полосатой бело-коричневой униформе. Стюардесса? Догадка настолько поразила меня как абсолютно невозможная, что я сразу перестал плакать. Заметив в руке у женщины небольшой черный чемоданчик, я решил, что это скорее всего медсестра. Кто-то же должен был продолжать пичкать этих несчастных зомби наркотиками на всем протяжении полета. Дамочка вполне подходила для этой работы. Ее суровое, точно вырезанное из красного дерева, лицо чем-то напомнило мне каменную рожу Клода. Конечно, кубинским похитителям людей потребуется медсестра на борту: не бросать же им всех своих охранников на усмирение пассажиров. А так зомбированные негры будут безвольно валяться в своих креслах на протяжении всего полета до Гаваны.

Я кивнул в направлении взлетной полосы и произнес одно слово:

— Самолет!

На меня уставились три пары глаз. Я снова мотнул головой вперед. Безбородые охранники пошли к своим машинам, а бравые «барбудос» стали разбредаться, причем большинство из них вернулись обратно в пакгауз.

— Они же этим грязным делом занимаются постоянно, — зашептал я. — Садятся на рейс из Эль-Пасо в Канзас-Сити, а в воздухе заставляют пилота изменить курс и лететь в Гавану. Пора бы нанести им ответный удар!

— Ты хочешь сказать…

— Именно! Мы угоним их самолет!

— Как?

— Не знаю. Надо пробраться внутрь, а там видно будет. Видали, тут охранников как собак нерезаных, но все они остаются за земле. А на борту только негры, пилот и — все!

— Ты забыл ту стерву, чья рожа кирпича просит?

— Но охранников-то нет!

— Парочка могла остаться в самолете.

— Это вряд ли. Но даже если и так, то что с того? С парочкой уж мы как-нибудь справимся. Если нам удастся проникнуть в салон, эти громилы ничего не смогут с нами сделать с земли! Не станут же они сбивать свой самолет!

Я обвел взглядом Сета, Рэнди и несостоявшегося Чарльза Линдберга. Они закивали в знак согласия. Что же касается меня, я не питал ни малейших иллюзий, что все произойдет именно так, как я им пообещал.

А мне было наплевать. Самое главное — попасть на этот чертов самолет. Кроме этого в тот момент меня больше ничего не интересовало. Когда мы окажемся в салоне — пусть там на нас нападает хоть взвод «барбудос», хоть стая орангутангов. Потому что дальше Гаваны нас все равно не увезут, а если Минна и Арлетта собираются туда прокатиться, то почему бы и мне не сгонять с ними за компанию… Пока мы вместе, у нас оставался шанс на победу.

Я повторял себе это как заклинание, вовсе не будучи уверен, что мои соратники столь же беспечны. Я смотрел то на самолет, то на «барбудос» и ждал подходящего момента. Надо было так подгадать время молниеносного марш-броска к самолету, чтобы успеть запрыгнуть в салон в самую последнюю секунду перед взлетом, пока пилот не задраил дверь.

— Приготовьтесь стартовать по моей команде, — прошептал я, взглянув на вертолетчика. — Я побегу первым, за мной Сет, Рэнди, а ты будешь замыкающим. Стреляйте в любого, кто попытается преградить вам дорогу. Вопросы есть?

Слава Богу, не было. Я с нетерпением ждал того волшебного мгновения, когда наконец все охранники рассосутся и на взлетной полосе никого не останется. Казалось, этот долгожданный момент наступит уже после взлета. Наконец я сел на корточки, сжал пистолет в руке, и твердо произнес:

— Вперед!

Я мог бы нарисовать более красочную картину нашего марш-броска через просеку к приставной лесенке и последующего проникновения на борт кубинского лайнера, если бы я был сторонним наблюдателем, а не командиром группы захвата. По правде сказать, я так до конца и не понял, что же там произошло. Крику было много. Стрельбы тоже. Стреляли в основном, по-моему, мы, но, насколько помнится, ни в кого не попали. Я три раза выстрелил из «марли», ни в кого конкретно не целясь. В общем, могу только сказать, что все свелось к крикам, стрельбе, беготне и прыжкам — причем спрессованным в очень короткий промежуток времени.

Но все получилось.

Кубинцы явно не были готовы к нашему появлению. Похоже, второй вселенский потоп оказался бы для них меньшим сюрпризом. В мгновение ока мы овладели их расчудесным самолетом, а они, как последние дураки, стояли, разинув рты, с этими своими дурацкими винтовками за спиной. И когда до них наконец дошло, что случилось, все уже случилось и поделать с этим ничего было нельзя.

В самолете мы застали двух бородатых охранников, но они еще меньше оказались готовы к встрече с нами, чем те, что остались на земле. Их пистолеты лежали в кобурах, кобуры были застегнуты на кнопки, а расстегнуть они их не смогли, потому что сами уже пристегнулись ремнями безопасности. Я не стал терять на них время и сразу ринулся в кабину пилота, а Сет и Рэнди занялись пристегнутыми охранниками: Сэт вырубил одного рукояткой револьвера, а Рэнди другого — палкой. На бегу я резко притормозил и испробовал башку кубинской медсестры на прочность, для чего несколько раз шваркнул ею об стенку.

Наш Отважный Авиатор, присев на корточки в проходе, размахивал своим устрашающим «магнумом», упреждая возможные попытки охранников помешать захвату самолета. Я стремглав ворвался в кабину и едва не смял коротышку-пилота. Я понимал, что стрелять в него бессмысленно: его летный комбинезон был такой толстый, что пуля могла просто запутаться бы в утеплителе.

— Que pasa[25]? — грозно поинтересовался он.

Я выпалил по-испански:

— Товарищ, за нами гонится империалистическая полиция! Ради всего святого, закрой дверь! Скорей!

Коротышка ухватился за рычаг и потянул его на себя. Рычаг заклинило. Он взглянул на меня и спросил:

— А ты кто такой? Ты же не…

По крайней мере теперь я знал, где находится рычаг. Я дернул изо всех сил — и он поддался. За моей спиной раздался стук сложившейся приставной лесенки, потом с хлопком закрылась дверь. Коротышка все продолжал недовольно бубнить и бубнил до тех пор, пока я не сунул ему в рожу ствол «марли», после чего он сразу потерял дар речи.

— Ты летишь в Гавану? — спросил я.

Он кивнул.

— Курс меняется, — продолжал я. — Полетный план внезапно изменился. Ты полетишь не в Гавану, а…

А куда? В Штаты? Можно было бы еще незаметно пересечь американскую границу на вертолете, но как только эта серебристая птица сядет в аэропорту, к ней сбегутся толпы людей в униформах. А это никуда не годится. Сета и Рэнди упекут на пять лет в Ливенуортскую тюрьму, а меня будут судить за похищение человека и хранение героина в особо крупном количестве.

Тогда куда же? В другую часть Канады? Тоже плохо. Если канадские власти до меня доберутся, от Ивена Таннера рожки да ножки останутся. Нечего будет даже в гроб положить. Разве что придется добавить до кучи останки Арлетты, которой припаяют участие в попытке убийства квебекскими экстремистами английской королевы.

Я обернулся и увидел, что в кабину втиснулся наш вертолетчик. Он лыбился точно злодей-убийца из старых комиксов. Самолет окружен, доложил он, кубинцы наставили на нас винтовки, но приказа стрелять пока не было. Дверь в самолет задраена, так что никто снаружи войти не сможет, оба охранника сидят тихо как зайчишки в клетке, а медсеструха в глубоком обмороке.

Я кивал, не очень-то вслушиваясь в его рапорт. Куда лететь? В Мексику? В Южную Америку? Там есть страны, у которых отношения с Кастро хуже некуда и которые примут нас с распростертыми объятьями. Однако я подозревал, что у них почти братские отношения с США, так что они радостно экстрадируют нас сразу же после приземления.

Тогда остается Европа. Но сможет ли этот самолет дотянуть до Старого Света? Может быть. А куда в Европе? Какая ближайшая отсюда страна? Исландия. Но из всех европейских языков исландским я как раз владел не слишком уверенно. Ирл…

Ну конечно!

— Мы летим в Шэннон, — заявил я перепуганному коротышке-пилоту. — Это город в Ирландии, на западном побережье.

— Но я знаю, как лететь отсюда только до Гаваны!

— Ну, вот, теперь выучишь новый маршрут! Тебе надо пересечь Атлантический океан…

— Это невозможно!

Я еще раз продемонстрировал во всей красе свой пистолет и еще раз изложил полетный план. Коротышка разинул рот, намереваясь что-то возразить, но вдруг по его лицу пробежала тень, и он поспешно закивал:

— Si, Senor. Irlandia. Si[26].

Чья-то рука стиснула мое плечо.

— Я, конечно, ни хрена не понял, о чем вы тут болтали, — веско заявил Отважный Авиатор. — Но я глядел на его хитрую рожу. Этот вонючий колобок хочет нас надуть…

Я стал переводить, а вертолетчик продолжал:

— Ни в какую Ирландию он не полетит. Он доберется до океана и ляжет на курс до Гаваны. А мы этого даже не поймем. Мы и глазом не успеем моргнуть, как он совершит посадку в каком-нибудь карибском аэропорту.

— Разве мы не сможем его проконтролировать?

— У него найдется сто способов нас обдурить. И к тому же что-то мне не больно верится, что он сможет найти Ирландию, даже если очень постарается. Скажи ему, пусть снимает шлем!

Я перевел приказание. Пилот озадаченно пожал плечами и снял шлем. Он спросил, нужно ли ему также снять защитные очки, и я перевел его вопрос.

— Одного шлема достаточно, — заявил Отважный Авиатор и, приставив ствол «магнума» к виску кубинского пилота, добавил. — А это тебе моя гарантия безопасности, — и вытряхнул коротышку из кресла. — Наглядные методы более эффективны, мистер Таннер. Я сам поведу этот хренов самолет и через восемь часов полета мы произведем посадку в Шэнноне…

— Но ты же не умеешь управлять самолетом! — возразил я.

— А чо тут уметь! Все они одинаковые — умеешь летать на «вертушке», сможешь на чем угодно.

— Но это же реактивный самолет. Лайнер.

— Но взлетает-то он так же как «вертушка».

— И падает как камень! Это тебе не «вертушка», это…

— Да летал я на самолетах. Ты что ж думаешь, я только по «вертушкам» спец? Однажды летал на двухмоторнике, однажды на биплане…

— Но это же совсем другое!

— Быстрее и выше — вот и вся разница.

— А ты сможешь найти… Ирландию?

— Ирландия к востоку отсюда, так? Мы и полетим на восток и будем лететь, пока океан не кончится. А потом снизимся и поглядим, где она там, наша старушка… Ирландия же не крошечный островок, мы ее никак не пропустим.

Я начал было что-то ему возражать, но он меня не слушал. Он уже трогал подряд все рычажки и тумблеры на панели. Я бросил взгляд на коротышку-пилота. Тот валялся в проходе между кресел и, похоже, крепко спал. Что ж, выбора у нас не осталось.

— Послушайте, мистер… — обратился я к Отважному Авиатору. — Черт побери, как вас все-таки зовут?

— Джеймс, — ответил он, немного помявшись.

— Вот что, мистер Джеймс… Или лучше капитан Джеймс?

— Джеймс — это мое имя.

— А дальше?

Вздох.

— Джеймс Ф. К. Корриган.

— Ф. К. — это Фрэнсис Ксавье?

— И никак иначе. Пятьдесят процентов ирландской крови по отцовской линии. Округ Кейвен.

— Ага, ну тогда ты должен… — Он отвел взгляд. — Теперь мне все ясно! Вот почему ты так тщательно скрывал свое имя. Корриган... Готов поспорить: тебе просто обрыдли все эти подколки, да? Ведь наверняка все кому не лень называют тебя Путаник-Корриган[27]…

— Это тут ни при чем! — огрызнулся он.

— Путаник-Корриган, — повторил я, чувствуя, что сейчас лопну от смеха. — Ну, не удивлюсь, если мы с тобой попадем не в Ирландию, а в Лос-Анджелес!

Глава девятнадцатая

Я ошибся. В Лос-Анджелес мы не попали. Полет продолжался не восемь, а десять часов, и мы чуть было не пролетели мимо цели, но в конце концов в семь утра по ирландскому времени Джеймс Ф. К. Корриган произвел посадку в аэропорту Шэннона.

Несомненно, это был наихудший полет за всю историю мировой гражданской авиации. Мы пересчитали все воздушные ямы и зоны турбулентности между Монреалем и Шэнноном и могли безошибочно определить момент, когда наш очередной пассажир выходил из своего наркотического ступора. Возвращение этих зомби в нормальное человеческое состояние сопровождалось приступом рвоты. Все пассажиры сблевали минимум по одному разу, а одна несчастная на протяжении целого часа содрогалась в сухих конвульсиях. В общем, всех нас потрепало изрядно.

Всех, кроме Корригана. Ох уж этот Корриган! Виски на борту не оказалось, зато у одного из охранников нашлась пинта кубинского рома, а саквояже у медсестры — склянка спирта, и во время трансатлантического перелета наш Отважный Авиатор то и дело прикладывался то к рому, то к спирту. Ох уж этот Корриган! Мало того, что он сам впервые в жизни сел за штурвал реактивного самолета, так он еще настоял, чтобы Сет и Рэнди поуправляли авиалайнером. Ему бы хватило ума посадить в кресло пилота даже Минну, если бы я ему это позволил.

Ох уж этот Корриган! Хоть он и устроил нам десятичасовую болтанку, после того, как самолет приземлился, мы устроили ему овацию стоя. Мы спели ему песню: «Ко-ко-ри-ри-га-ганчик, умнейший Корриган!» Мы окрестили его Умником-Корриганом и наградили двухлитровой бутылкой «Джеймисон» восемнадцатилетней выдержки. Мы уверяли друг друга, что его славное имя будет жить, покуда птицы не разучатся летать. Мы объявили Умника-Корригана почетным членом Авиационного Зала Славы, куда до него вступили братья Райт, Чарльз Линдберг и Валерий Чкалов.

Никто и никогда еще не удостаивался стольких похвал за то, что несколько десятков людей по его милости заблевали целый самолет.

Пока пассажиры предавались веселью и разгулу по поводу того, что оказались живы, да еще стояли на твердой земле, да еще распрощались с жутким самолетом, в общем, пока все радовались и поздравляли друг друга, я лихорадочно гадал, как с нами поступят ирландские власти. Оркестра и цветов не будет, решил я, это уж точно. Многочасовой допрос, потом тягостные дни и ночи в КПЗ, пока идет торопливый обмен дипломатическими нотами между Дублином, Оттавой, Вашингтоном и Гаваной...

Но я напрочь забыл, что такое Ирландия.

Ничего подобного не произошло. Чиновник в щеголеватом зеленом кителе отвел меня в сторонку и поинтересовался, по какой причине мы совершили незапланированную посадку. Я вкратце ему поведал, чем занимались кубинцы на всемирной вставке «Экспо» в Монреале и как мы разрулили эту ситуацию. Он счел кубинский заговор верхом цинизма и коварства, наше поведение выше всяких похвал, поступок Корригана героическим, Арлетту — очаровательной, а Минну — пусечкой. Потом он переговорил с кем-то из вышестоящего начальства, удостоверил верность моих показаний и самолично заполнил бланки особых виз, позволявших всем нам находиться на территории Ирландии неограниченное время. Наверное, ему надо было составить еще и официальный рапорт о случившемся, но, по-моему, у него до этого просто не дошли руки.

Вот и все.

Нет, честное слово. Ирландцы спустили все на тормозах. Дублину, очевидно, пришлось бы реагировать на официальные запросы из мировых столиц, но никаких запросов не поступило. Гавана явно не хотела баламутить воду. Они хоть и лишились двух охранников, одного пилота, одной медсестры и одного авиалайнера, всегда могли в отместку угнать любой другой авиалайнер. Кастро, наверное, как всегда надеялся, что никто не станет трезвонить о новом угоне.

Оттава тоже осталась в неведении. У них там, естественно, чесались руки прижать хвост американцу Ивену М. Таннеру и канадке Арлетте Сазерак, но они ведь понятия не имели, что мы в Ирландии, и наверняка бы запрыгали от радости, узнав, что мы покинули территорию Канады.

В Вашингтоне тоже, скорее всего, были не в курсе. Уж они-то стал бы что-то предпринимать только в случае вынужденной необходимости. Лондон вообще не участвовал в этой игре. Там даже и не подозревали о коварных планах сделать принца Филипа вдовцом. Ведь в прессу просочилось только сообщение о том, что кучка сбрендивших квебекских фанатиков осуществила подрыв катамарана с установкой для праздничного фейерверка. А Лондон подобное происшествие заботило не больше, чем положение в Мордоноленде.

Вы, наверное, теряетесь в догадках, зачем это кубинцам понадобилось коллекционировать американских негров, как они умудрились похитить Минну, ну и вообще... Я тоже. Пока мы летели над Атлантикой, я мысленно восстановил полную картину событий, о которых мне, наверное, как-нибудь придется давать объяснения Шефу. Но боюсь, он решит, что я просто вешаю ему лапшу на уши.

Итак, слушайте! Кубинцы планировали подготовить из всех этих негров революционных бойцов спецназа грядущей «революции чернокожих» в Штатах. Наверное, недавние волнения в негритянских гетто создали у них иллюзию, что их план вполне осуществим. По их разумению, массированная промывка мозгов вкупе с интенсивной наркотерапией могла превратить любого негра, невзирая на его прежние политические убеждения, в верного борца за бессмертное дело Фиделя Кастро.

Вряд ли конечно у них бы это получилось, но, с другой стороны, кто знает? Методика академика Павлова по выработке условных рефлексов — равно как и технология производства психотропных средств — в последнее время заметно прогрессировали. Возможно, кубинцы и не рассчитывали на успех этой операции, но решили на всякий случай попробовать ее осуществить хотя бы в целях научного эксперимента.

В любом случае они использовали свой павильон на выставке в Монреале для похищения чернокожих посетителей. Они выбирали из толпы свою жертву, подводили ее к крышке люка в полу и нажимали на кнопку. Жертва падала в подземелье, где ее поджидал дюжий охранник и зажимал нос платком, смоченным в хлороформе. Еще на стадии постройки павильона они вмуровали в стены подвала цепи с наручниками, которыми впоследствии так ни разу и не воспользовались…

Далее. Накачав пленников психотропными веществами, они их допрашивали и выясняли, кого можно задержать, а с кем лучше не связываться. Если у пленника была семья, которая могла забить тревогу в связи с его таинственным исчезновением, от него тут же избавлялись. Если по причине слабого здоровья пленник не представлял для похитителей ценности, его также отпускали на все четыре стороны. И лишь небольшую часть похищенных вывозили в лес и прятали в бетонном пакгаузе. Остальных освобождали в тот же день. Поскольку все пленники находились в состоянии глубокого ступора, в их мозгу не оставалось никаких воспоминаний ни о кратком периоде заточения, ни даже о предшествующих событиях. Кратковременная амнезия, мало отличающаяся от потери памяти при алкогольном опьянении, разумеется, не могла стать причиной для беспокойства.

Но как туда попала Минна? Бедняжке просто не повезло: она встала на крышку люка как раз в тот момент, когда люк разверзся, чтобы поглотить очередную чернокожую жертву. Минна была не единственной случайной добычей кубинцев. Таким же точно манером они захватили несколько белых, продержали их в бессознательном состоянии несколько часов и отпустили, не причинив никакого вреда. Точно так же они отпустили бы и Минну, если бы канадская конная полиция не додумалась сделать из меня героя уголовной хроники. Когда о моих похождениях раструбили все монреальские газеты, кубинцы попали в сложное положение. Минна теперь оказалась очень важным свидетелем: отпусти они девочку сразу же, у многих бы в Монреале возникло желание узнать, где это она пропадала. Кроме того «барбудос» было известно, что я являюсь членом нескольких антикастровских организаций кубинских беженцев и они решили использовать ее в качестве инструмента морального давления на меня. Словом, какими бы соображениями заговорщики ни руководствовались, они посчитали более выгодным для себя одурманить девочку наркотиками, чем отпустить. И уже потом, когда Арлетта навела шороху со своей фальшивой ксивой, кубинцы решили вывезти Минну из страны вместе с остальными пленниками.

Но спасибо Корригану — ни черта у них не вышло.

В итоге кубинцы сели в глубокую и вонючую лужу — и поделом им! В угнанном самолете находилось шестьдесят семь американских негров с широким спектром цвета кожного покрова от иссиня-черного до нежно-желтого и в возрасте от одиннадцати до сорока восьми лет, которые представляли всю политическую палитру афро-американского населения от консервативных столпов буржуазного общества до сторонников «черных пантер», но при этом все они сошлись во мнении, что лично им Фидель Кастро не друг, не товарищ и не брат.

Правда, несколько самолетов, которыми, увы, не управлял Умник-Корриган, все-таки долетели до Гаваны. И похищенным неграм пришлось-таки попасть в столицу острова Свободы. Но ненадолго. Кое-кто из наших пассажиров позвонил в Штаты родственникам, после чего уважаемые правозащитные организации отправили на Кубу гневные письма с требованием немедленного освобождения похищенных граждан США. Чтобы приструнить Кастро, не потребовалось даже поднимать американскую общественность. Одной только угрозы это сделать оказалось достаточно: всех пленников тут же вернули, тихо доставив их в Мексику и так же тихо переправив через Рио-Гранде.

Что еще… Два пункта моей монреальской повестки дня — "Минна" и "Убийство" — можно было вычеркивать. Но оставалось еще два.

Героин. Он все еще надежно спрятан под подкладкой моего пиджака. Если его уничтожить, то предложение героина на американском рынке снизится, а следовательно цены у уличных барыг взлетят до небес, уровень преступности подскочит, и тысячи бедных наркашей, которых жизнь уже и так изрядно потрепала, совсем потеряют покой.

Кроме того, и корсиканская мафия умеет мстить своим кровным врагам. Так что, хочешь-не хочешь, а придется вернуть героин его недостойным владельцам. Правда, даром они его не получат. Так что когда у меня дойдут руки до этого дела, я напишу приятелю на Корсику, и он договорится с ними о возврате товара за небольшой откат. Уж не знаю, чем они мне решат откатить, но свой интерес я поимею!

Между прочим, торопиться мне некуда. Пусть они пока что маленько побегают, попотеют...

"Полиция". Вот уж с чем я точно не собираюсь торопиться, так это с разруливанием проблемы моих взаимоотношений с канадской полицией. Рано или поздно и канадцы и американцы позабудут о том, какой я суперпреступник. Я заставлю Ежи Пжижешевского забрать свое идиотское заявление о похищении — и тогда в Штатах у меня все будет в полном ажуре. А если еще и Шеф согласиться замолвить за меня словечко, то и Канада не станет настаивать на моей выдаче. Они, правда, могут запретить мне въезд в страну. Ну и пожалуйста, не больно-то и хотелось.

А пока что мы трое, Арлетта, Минна и я, роскошествуем в чудной двухкомнатной квартирке на Лорд-Эдвард-стрит в Дублине. Тут так потрясающе холодно, что нам приходится каждый вечер растапливать камин. Каждый день идет дождь, свежий такой моросящий дождик. Воздух в городе тоже свежий, никто не бастует, никаких уличных беспорядков, никто не звонит в дверь, у нас даже и телефона нет.

Арлетта скучает по своей тигровой шкуре. Тигровая шкура и тигровый берет остались в ее монреальской квартире, и очень сомнительно, что ей когда-либо удастся их вернуть. Ужасно жалко: эта тигровая шкура, да и берет, похоже, большая редкость. Вот получу свой откат за корсиканский героин — и там придумаем, что можно сделать…

Пока суд да дело Арлетта приобрела себе светлый парик. Мне еще не удалось найти маску Франкенштейна, но мы не теряем надежды. Минна стала говорить с явным дублинским акцентом. С помощью Арлетты она осваивает квебекский диалект французского и кроме того мечтает выучить ирландский, но пока что нам не удалось встретить здесь человека, который бы сносно им владел. При любом удобном случае Минна просит сводить ее в дублинский зоопарк. Нередко нам с Арлеттой удается ее уговорить заменить поход в зоопарк прогулкой по берегу Лиффи и кормлением чаек. Я пугаю Минну разговорами о том, что если мы надолго останемся в Ирландии, ей придется купить светло-голубое платье с фартуком и ходить в дублинскую школу. Хоть бы она из вежливости притворилась, что воспринимает мои угрозы всерьез...

Мы частенько видимся с Сетом и Рэнди. Они забегают к нам поужинать. В основном оба все время торчат в студенческих городках Тринити-колледжа и Национального университета, упрямо считая, что и в Ирландии можно раздобыть марихуану. Ну, если и впрямь можно, то им обязательно повезет.

Корриган неделю назад улетел домой — на сей раз в качестве авиапассажира. В день его отъезда все дублинские газеты написали об этом событии и выразили надежду, что он скоро вновь вернется на историческую родину. Наверное, вернется. Дублин ему понравился настолько же, насколько он сам понравился дублинцам, то есть чрезвычайно. Шутка ли: в городских пабах впервые со смерти Бихана[28] жизнь забила ключом.

Я думаю, рано или поздно мы вернемся в Штаты. В моем почтовом ящике, наверное, скопилась уже добрая тонна писем. Я узнаю наконец, подарила ли Анналия моему сыну Тодору маленькую сестренку или братика и как ее/его назвали. Мне предстоит также выяснить, съели моих друзей в Африке или нет, а если да, то кто и почему.

И еще надо будет доложиться Шефу.

Я бы с радостью это сделал хоть сейчас, если бы мог. Но это стало бы нарушением главного правила — я ни при каких обстоятельствах не должен даже пытаться выйти с ним на контакт. Но даже если бы я и захотел, то не сумел бы этого сделать. Мне ведь не известно ни его имя, ни фамилия, ни должность, ни место работы, то есть вообще ничего!

И он со мной связаться не может, потому что понятия не имеет, где я.

Надеюсь, ему никто не сболтнет.

Notes

2

Имеется в виду всемирная выставка «Экспо-1967», проводившаяся в Монреале.

3

Цитата из знаменитой речи американского президента Авраама Линкольна, обосновывавшего необходимость гражданской войны между Севером и Югом 1861-1865 гг.

4

17 апреля 1961 года вооруженная группа кубинских иммигрантов предприняла попытку при поддержке ЦРУ свергнуть правительство Фиделя Кастро, высадившись в Заливе Кочинос (Свиней) на юго-западе Кубы. Вылазка закончилась провалом.

5

Эстрадная танцовщица (1904-1979), выступала на международных выставках с единственным номером — медленным танцем в костюме из страусовых перьев.

6

Распространенные в США торговые сети.

7

Имеется в виду рота «бифитеров» (дословно: мясоедов) — караул Букингемского дворца в Лондоне, одетый в старинную униформу, одним из предметов которой является высокая меховая шапка.

8

Свободный Квебек (франц.)

9

Я не говорю по-английски (исп.)

10

Цитата из исторической хроники Шекспира «Генрих IV (первая часть)». Принц Гарри и Фальстаф — герои пьесы.

11

Букв.: «Рыбная улица» (франц.)

12

Бог мой! (франц.)

13

Маркиз Мари-Жозеф Лафайетт (1757-1834) — соратник Джорджа Вашингтона в войне за независимость 1775-1783 гг., национальный герой США.

14

До свидания (франц.)

15

Благотворительная организация, за бесценок или бесплатно раздающая неимущим одежду, мебель, бытовые приборы и т. п.

16

Тигр — рекламный символ бензина Esso и других товаров широкого потребления, о которых идет речь ниже.

17

Иронический намек на любовную сцену из романа Хемингуэя «Прощай, оружие!»

18

Знаменитая мелодрама (1936) по одноименному роману А. Дюма-сына с Гретой Гарбо в главной роли.

19

Естественно (франц.)

20

В Гуантанамо, на территории Кубы, находится американская военно-морская база.

21

Намек на убийство американского президента Кеннеди в ноябре 1963 года в Далласе: убийца Ли Харви Освальд устроился со снайперской винтовкой на верхнем этаже здания книгохранилища штата Техас.

22

Иронически обыгрываются строки английского поэта Дилана Томаса и старинный английский гимн «Правь, Британия».

23

Иронически обыгрывается стихотворение американского поэта Роберта Фроста

24

Таннер употребляет старое солдатское напутствие перед боем, а Сет отвечает присказкой активистов антивоенного движения.

25

В чем дело? (исп.)

26

Да, сеньор. Ирландия. Да (исп.)

27

Дуглас Корриган (1907-1995) — легендарный американский летчик, в 1938 году совершивший на одноместном самолете беспосадочный перелет из Нью-Йорка в Ирландию, вопреки запрету авиационных властей. В официальном рапорте объяснил свой поступок тем, что «сбился с курса». Получил прозвище «Путаник» Корриган.

28

Брендан Бихан (1923-1964), завсегдатай дублинских пивных и тюрем, прославился не только антибританскими политическими взглядами и экстремистскими выходками, но и увлекательными романами о жизни послевоенной Ирландии.

Content

Лоуренс Блок
Шпион в тигровой шкуре

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Notes