Питер Бенчли

Тварь

Ног двенадцать у Сциллы, и все они тонки и жидки,

Длинных шесть извиваются шей (на плечах), а на шеях

По голове ужасающей, в пасти у каждой в три ряда

Полные черною смертью обильные частые зубы...

...Из мореходцев никто похвалиться не мог бы, что мимо

Он с кораблем невредимо проехал: хватает по мужу

Каждой она головой и в пещеру к себе увлекает...

Гомер. Одиссея (перевод В. Вересаева)

Группам, занимавшимся головоногими:

1979: Билли Маку, Гарбидж Бобу, Дюку, Колумбусу Моулду, Капитану Фатому.

1990: Джорджу Беллу, Клайтону Бенчли, Нашу Бенчли, Эдриану Хуперу, Кайлу Йачни, Стэну Ватерману, Майклу Вернику, Дональду Уэссону, Джону Вилкоксу.

И конечно, Такерам: Тедди, Эдне и Венди.

Часть I

1

Оно парило в чернильно-темной воде, выжидая.

Оно не было рыбой и не имело воздушного пузыря, дающего возможность держаться на воде; но благодаря особому химическому составу плоти оно не погружалось в пучину.

Оно не было млекопитающим, не дышало воздухом, поэтому не испытывало потребности подняться к поверхности.

Оно парило в толще воды.

Оно не спало, потому что состояние сна было неведомо ему, сон не был одним из элементов, составляющих его естественные жизненные ритмы. Оно отдыхало, насыщая себя кислородом, поглощаемым из воды, которую прокачивало через отверстия своего пулеобразного тела.

Его восемь извивающихся рук[1] свободно распростерлись по течению, а два щупальца были тесно свернуты у тела. При приближении угрозы или в неистовстве убийства щупальца выбрасывались вперед, подобно усеянным зубьями бичам.

У него был только один враг. Все остальные существа в его мире служили ему добычей.

Оно не имело представления о себе, о своем огромном размере или о том факте, что подобная способность к неистовой ярости не была отмечена у других обитателей глубин.

Оно зависло на расстоянии более полумили от поверхности воды, значительно глубже проникновения солнечного света, и тем не менее его огромные глаза отмечали слабое мерцание, порождаемое ужасом или волнением других, более мелких охотников.

Если бы человеческий глаз мог увидеть это животное, то оно показалось бы ему темно-бордовым с фиолетовым оттенком, но оно было таким только в данный момент, отдыхая. При возбуждении оно вновь и вновь меняло окраску.

Единственным явлением моря, которое чувствительная система животного постоянно контролировала, являлась температура. Лучше всего оно чувствовало себя при температуре в промежутке от 5 до 13 градусов по Цельсию, и если, дрейфуя по течению, оно попадало в термоклины и поднимающиеся струи, которые нагревали или охлаждали воду, то само поднималось или опускалось в толщу воды.

Теперь животное почувствовало что-то новое. Дрейфуя по течению, оно оказалось у крутого склона потухшего вулкана, поднимающегося, как игла, из океанских каньонов. Море завихрялось вокруг горы, и холодная вода выталкивалась наверх.

Вместе с этим восходящим потоком, помогая себе хвостовыми плавниками, животное медленно поднялось в темноте.

В отличие от многих рыб, оно не нуждалось в сообществе, оно скиталось по морям в одиночестве. И поэтому ему было неведомо, что подобных ему созданий существовало в пучине намного больше, чем когда-либо прежде. Равновесие природы было нарушено.

Животное это жило, чтобы продолжать существование. И чтобы убивать.

Потому что, как это ни странно — и даже, может быть, уникально в мире живых существ, — оно часто убивало без всякой необходимости, как будто природа в припадке злорадного своенравия запрограммировала его именно с этой целью.

2

Издали судно могло показаться зернышком риса на огромном поле голубого атласа.

Уже много дней дул устойчивый юго-западный ветер. А теперь, в последние несколько часов, он затих, обессилел, отступил, но затишье было каким-то неопределенным, словно ветер переводил дыхание и топтался на месте, как уставший борец, перед тем как ему решить, куда направить свой новый удар.

Говард Гриффин сидел в кокпите[2], одна босая нога отдыхала на спице штурвала. Судно, лишенное движущей силы ветра, плавно покачивалось на медлительных волнах.

Гриффин взглянул на хлюпающие паруса, затем сверился с часами и выругал себя за глупость. Он не предусмотрел подобного, не предвидел штиля. Курс и график были намечены им в расчете на южное направление ветра.

Наивно. Глупо. Ему следовало быть умнее и не пытаться предугадывать погоду. Они опаздывают уже на несколько часов, и все из-за того, что провели все утро на военно-морской королевской верфи, ожидая, когда таможенный чиновник закончит демонстрировать стажеру, как следует правильно досматривать пятидесятифутовую яхту на предмет контрабанды.

Сейчас они должны были быть уже далеко в море. Вместо этого, повернувшись и посмотрев назад, за корму, Гриффин видел высокую веху в конце Восточного Голубого канала — белое пятно, сверкающее в лучах заходящего солнца.

Он услышал, как засвистел чайник, и вскоре из люка вышла его жена и протянула ему чашку чаю. Он улыбнулся в знак благодарности и, под влиянием внезапно пришедшей в голову мысли, сказал:

— Ты выглядишь потрясающе.

Удивившись, Элизабет улыбнулась в ответ:

— Ты тоже ничего себе.

— Я говорю серьезно. Шесть месяцев на яхте. Не знаю, как ты ухитряешься.

— Это все иллюзия.

Она наклонилась и поцеловала мужа в макушку:

— И пахнешь приятно.

Мыло, и воздух, и кожа. Он взглянул на ее ноги цвета промасленного дуба. Ни единой царапины или расширенной вены, которые выдавали бы ее возраст или рождение двух детей более пятнадцати лет назад. Один-единственный белый шрам в том месте, где она ссадила голень о бетонный столб однажды вечером на островах Эксума. Он посмотрел на ее ступни, коричневые, узловатые и загрубевшие. Он любил ее ступни.

— Как я только смогу опять носить туфли? — проговорила Элизабет. — Может, я получу работу в каком-нибудь банке или трастовой компании.

— Если мы когда-нибудь доберемся туда. — Гриффин указал на поникший грот.

— Ветер опять повернет.

— Может быть. Но у нас нет времени.

Он наклонился вперед, к ключу зажигания, чтобы включить двигатель.

— Не надо.

— Ты думаешь, мне это нравится? Человек будет на пристани в понедельник утром, и нам бы тоже не мешало быть там в это время.

— Подожди секунду. — Элизабет подняла руку, удерживая мужа. — Дай я сначала проверю.

Гриффин пожал плечами и откинулся назад, а Элизабет спустилась вниз. Он услышал треск атмосферных помех, пока она настраивала радиопередатчик, а затем голос Элизабет, проговоривший в микрофон:

— Радио гавани Бермуда, радио гавани Бермуда. Радио гавани Бермуда, это яхта «Северанс».

— Яхта «Северанс», это радио гавани Бермуда, — ответил голос со станции в пятнадцати милях к югу. — Переходите на волну шесть-восемь, пожалуйста, и будьте готовы принимать передачу.

— "Северанс" переходит на шесть-восемь, — сказала Элизабет, и потом наступила тишина.

Гриффин услышал небольшой всплеск у кормы судна. Он посмотрел за борт и увидел с полдюжины серых бычков, толпящихся у клочка желтых саргассовых водорослей и вырывающих друг у друга крошечных рачков и других существ, которые укрылись у плавающих стеблей и пузырьков. Гриффину нравились саргассовые водоросли, так же как нравились буревестники, которые говорили ему о свободе, и акулы, которые говорили ему о порядке, и дельфины, которые говорили ему о Боге. Саргассы говорили ему о жизни. Они путешествовали по воде, гонимые ветром, и несли пищу мелким животным, которые становились пищей для более крупных, и так далее по всей цепи питания.

— Яхта «Северанс», радио гавани Бермуда... передавайте.

— Хорошо, Бермуда. Мы идем под парусами на север, к Коннектикуту. Мы бы хотели узнать прогноз погоды. Конец передачи.

— Хорошо, «Северанс». Барометр показывает три ноль запятая четыре семь, давление устойчивое. Ветер юго-западный от десяти до пятнадцати с переходом на северо-западный. Волнение от трех до пяти футов сегодня вечером и завтра, ветер северо-западный от пятнадцати до двадцати. Возможны отдельные ливни в открытом море. Конец передачи.

— Большое спасибо, Бермуда. «Северанс» принимает на шестнадцати.

Элизабет вновь появилась из люка и сказала:

— Жаль.

— Мне тоже.

— Предполагалось, что все закончится по-другому.

— Вот именно.

А предполагалось, что яхта будет идти под южным ветром вдоль всего побережья и, когда они пройдут мыс Монток, а впереди появится остров Фишерс, а чуть дальше — гавань Стонингтона, они поднимут все треугольные флажки, вымпелы и флаги всех стран, яхт-клубов и портов, в которых побывали за последние полгода. Лишь только они достигнут Стонингтонского волнореза, ветер слегка изменит направление и подует на восток, и они торжественно прошествуют через всю гавань с гордо и красиво развевающимися флагами. Их дети будут ждать на причале с матерью Элизабет, сестрой Гриффина и ее ребятами, и они разопьют бутылку шампанского, а затем выгрузят с яхты все свои вещи и вручат ее агенту для продажи.

Одна глава их жизни закончится, и начнется следующая. При всех развевающихся флагах.

— Еще есть надежда, — проговорил Гриффин. — В это время года северо-западный ветер долго не держится. — Он помолчал. — И лучше бы не держался, или мы останемся без горючего и будем лавировать туда-сюда, пока не умрем от старости.

Он повернул ключ и нажал кнопку включения двигателя. Четырехцилиндровый дизель не был особенно шумливым, но Гриффину казалось, что он грохотал, как локомотив. Двигатель не слишком загрязнял воздух, но Гриффину запах выхлопа напоминал смог Манхэттена.

Элизабет проворчала:

— Господи, я ненавижу эту штуку.

— Это машина. Как ты можешь ненавидеть машину? Она и мне не нравится, но я не могу ее ненавидеть. Невозможно ненавидеть машину.

— А я могу. Я потрясающе выглядящая личность. Ты сам недавно так сказал. Это есть в Конституции. Потрясающе выглядящие люди могут ненавидеть, что хотят. — Она усмехнулась и прошла к носу яхты, чтобы убрать кливер.

— Считай, что нам еще повезло, — крикнул Гриффин вслед жене. — Мы долго шли под парусами. Теперь немного пройдем на двигателе.

— Я не хочу считать, что нам повезло. Я хочу быть злой и разочарованной и хочу, чтобы меня баловали. И я была бы довольна, если бы ты тоже разозлился.

— На что мне злиться? — Увидев, что кливер спущен, Гриффин прибавил скорость и направил нос судна по ветру, который к этому времени начал свежеть. Масляная гладь стерлась с длинных валов и сменилась пестротой маленьких волн. — Я сожительствую с самой красивой сумасшедшей женщиной в Атлантике, у меня есть судно, стоящее достаточно, чтобы дать мне возможность потратить год в поисках приличной работы, и я начинаю чувствовать возбуждение. Чего еще может желать парень?

Элизабет перешла на корму и занялась фотом:

— Так значит, вот в чем дело. Ты настроен пофлиртовать.

— Вот именно, — подтвердил Гриффин. Он поднялся и помог жене справиться с большим парусом, при этом ногой управляя яхтой, чтобы держать нос по ветру. — Но тут одна небольшая проблема.

— Какая? — Элизабет стояла на одной ноге, а пальцами другой выписывала круги на икре мужа.

— Нужен кто-то, кто управлял бы судном.

— Включи авторулевой.

— Прекрасная мысль... если бы он у нас был.

— Да-а. Я думала, что если высказать желание, то оно превратится в реальность.

— Ты ненормальная, — заявил Гриффин. — Великолепная, но чокнутая.

Он наклонился между складок паруса и поцеловал жену. Потом дотянулся до каната, чтобы закрепить полотнище. Нога его соскользнула со штурвала, и судно вильнуло от ветра. Волна ударила в корму с правого борта и плеснула холодными брызгами по ногам Элизабет. Женщина взвизгнула.

— Хорошая работа, — воскликнула она. — Ты точно знаешь, как утопить романтические чувства.

Гриффин повернул штурвал вправо и привел нос обратно по ветру. Движение яхты теперь стало неприятным — она вступила в полосу неровных волн.

Гриффин предложил:

— Может, лучше подождать более благоприятного ветра?

— Ну что ж, рада узнать, что у тебя добрые намерения.

Элизабет улыбнулась, повиляла задом и спустилась в люк.

Гриффин посмотрел на запад. Солнце достигло горизонта и превратилось в оранжевый шар, скатывающийся за край мира.

Нос яхты зарылся в волну, поднялся и тяжело плюхнулся в следующую. Брызги понеслись по корме, как ледяной дождь. Гриффин продрог и уже собирался крикнуть Элизабет, чтобы она принесла ему непромокаемый плащ, как она появилась с чашкой кофе, одетая в свой собственный плащ.

— Давай я немного поработаю, — предложила она. — А ты пока поспи.

— Да со мной все в порядке.

— Я знаю, но если ветер не переменится, то эта ночь неизбежно окажется долгой.

Элизабет проскользнула мимо штурвала на сиденье рядом с мужем.

— О'кей, — согласился он, поднял ее руку со штурвала и поцеловал.

— Это за что?

— Смена вахты. Старый морской обычай. Всегда целовать руку своей смены.

— Мне это нравится.

Гриффин встал, нырнул под гик и направился к люку.

— Разбуди меня, если ветер затихнет, — попросил он.

Внизу он сверился с Лораном[3], перенес данные на карту, лежащую на шарнирном столе в каюте, и точно определил свои координаты. Приложив линейку к карте, провел карандашом линию от их местоположения к мысу Монток, затем скорректировал полученную линию со сторонами света.

Затем высунул голову в люк и сказал:

— Лучше всего курс три-три-ноль...

За несколько минут небо потемнело так, что свет от нактоуза[4] отбрасывал красноватый отблеск под подбородок Элизабет. Ее желтый плащ светился оранжевым цветом, а темно-рыжие волосы мерцали, как древесные угольки.

— Ты прекрасна, — сказал Гриффин, спустился в каюту и направился в носовую часть.

Справляя нужду, он прислушивался к двигателю и к шуму воды, проносящейся мимо деревянного корпуса яхты. Его уши настороженно ловили посторонние звуки, но ничего необычного слышно не было.

Он прошел в переднюю каюту, стащил с себя сорочку и шорты и устроился на одной из маленьких коек. В порту они с женой спали вместе в кормовой каюте, но в море одному из них лучше было спать на баке, чтобы чувствовать движение яхты, улавливать изменение погоды, перемену направления ветра. На всякий случай.

Подушка пахла Элизабет.

Гриффин заснул.

* * *

Двигатель продолжал монотонно гудеть. Инжектор выталкивал горючее в цилиндры, поршни сжимали горючее до воспламенения, и тысяча взрывов в минуту вращала вал, на котором находились лопасти, движущие судно на север, в ночь.

Насос втягивал морскую воду, прогонял ее через двигатель, охлаждая его, и направлял к корме, где она выбрасывалась за борт с выхлопными газами двигателя.

Двигатель был нестарым, он проработал меньше семисот часов, когда Гриффины купили эту яхту, и Говард нянчился с ним, как с любимым ребенком. Но обслуживать выхлопную трубу было сложнее. Она выходила из отсека двигателя на корме и пролегала вблизи вала гребного винта, под полом кормовой каюты. Труба была сделана из стали хорошего качества, но за сотни часов работы двигателя через нее прошли тонны соленой воды и едких газов. И когда двигатель не работал, когда судно шло под парусами или стояло в порту, соленые осадки и молекулы коррозийных химикатов оставались в выхлопной трубе и постепенно начали разъедать сталь. Крошечное отверстие могло существовать многие недели. На всем протяжении от Багамских островов дули попутные ветры, и Гриффины пользовались двигателем, только чтобы войти на верфи и в гавань Сент-Джорджа и выйти оттуда. При этом обычное откачивание помпой удаляло избыток воды из трюмов. Но теперь, когда двигатель находился в рабочем режиме, охладительный насос работал непрерывно и судно пробивалось сквозь волны, а не плавно скользило по ним, тем самым усиливая нагрузку на механизмы, — теперь отверстие увеличивалось. Кусочки проржавевшего металла отлетали с краев, и вскоре его размеры достигли диаметра карандаша.

Вода, которая раньше только капала на дно трюмов, теперь полилась с большей силой.

* * *

Элизабет управляла штурвалом, положив на него ноги, а сама откинулась на подушки в кокпите. Слева от нее, на западе, от дневного света осталась только фиолетовая полоска на границе мира. Справа поднимался лунный серп, отбрасывающий золотую ленту, протянувшуюся к Элизабет по поверхности моря.

На нем нет душ, думала женщина, глядя на месяц. Это была идея арабов: она прочла о ней в «Исследователях», одной из двух десятков книг, которые годами хотела прочесть и наконец проглотила за последние шесть месяцев, — и решила, что это ей нравится. Новый месяц — пустое небесное судно, отправляющееся в месячное путешествие, чтобы собрать души умерших; по мере того как проходят дни, оно распухает и распухает, пока наконец, переполнившись душами, не исчезает, чтобы выгрузить свою ношу на небе, затем опять появляется пустое судно, и все начинается вновь.

Одной из причин, почему ей нравилось сравнение с кораблем душ, было то, что впервые в своей жизни ей показалось, будто она понимает, что собой представляет душа. Элизабет не была глубокой натурой и всегда меняла тему, прежде чем серьезные разговоры могли стать слишком глубокими. Кроме того, они с Гриффином всегда были очень заняты, чтобы остановиться и задуматься.

У него было хорошее место в фирме «Ширсон Леман бразерс», она работала в отделении Химического банка. Восьмидесятые годы были временем, когда они приобретали себе «игрушки»: апартаменты стоимостью в миллион долларов, дом за полмиллиона в Стонингтоне, две автомашины с обогреваемыми сиденьями и с освежителями в пепельницах. Деньги приходили и уходили: двадцать тысяч долларов за обучение детей в частной школе, пятнадцать тысяч долларов в год за обед вне дома пару раз в неделю, двадцать тысяч на отпуск, пятьдесят — на содержание и ремонт дома.

«Двадцать тысяч сюда, двадцать тысяч туда, — бывало шутили они, — и скоро вы заговорите о действительно больших деньгах».

Шуткой это было потому, что деньги стабильно приходили все время.

А затем, в один прекрасный день, кран был перекрыт. Гриффина уволили. Неделей позже Элизабет предложили выбор: половина рабочего времени на полставки или увольнение.

Выходное пособие Гриффина позволило бы им жить в течение года, правда без излишеств, пока он подыскивал бы себе другую работу. Но другая работа (несомненно, за меньшее вознаграждение) означала бы то же монотонное топтание, но уже несколько ниже прежнего положения.

Второй вариант состоял в том, чтобы взять их выходные пособия, купить яхту[5] и посмотреть, действительно ли в мире есть еще кое-что, кроме confit de canard[6] и оригинальной шипучей воды.

Они сохранили дом в Стонингтоне, продали апартаменты в Нью-Йорке и положили деньги от продажи на хранение в банк, для финансирования образования детей.

Они стали свободными, и со свободой пришли волнение, страх и — день ото дня, почти минута за минутой — открытия. Открытия о самих себе, друг о друге, о том, что важно, а без чего можно обойтись.

Это могло оказаться бедствием — два человека, вынужденные пребывать двадцать четыре часа в сутки на пространстве в пятьдесят футов в длину и двенадцать футов в ширину. И первые две недели они задавались именно этим вопросом. Они путались друг у друга под ногами и брюзжали по поводу всего на свете.

Но затем они освоились, и с приобретением опыта пришла уверенность в себе, а с уверенностью пришло уважение к себе и признание своей силы.

Они вновь влюбились друг в друга и, что не менее важно, вновь стали нравиться сами себе.

Они не представляли, что будут делать, когда вернутся домой. Может быть, Гриффин попытается найти работу на финансовом поприще, хотя судя по всему, что они читали — главным образом в карибском издании «Тайм», — финансовый бизнес находился в плачевном состоянии. Может быть, он попытается найти работу в судоремонтных мастерских. Ему всегда нравилось что-нибудь мастерить, он даже не имел ничего против того, чтобы лакировать поверхности или сшивать паруса.

А что она? Может, она станет инструктором по хождению под парусами или попытается устроиться в группу по защите окружающей среды. Элизабет пришла в ужас от того, что они видели, — как разрушаются рифы на Багамах и уничтожается живая природа на Наветренных и Подветренных островах. Они плавали с аквалангами над опустошенным дном, усыпанным выбеленными морем раковинами мертвых моллюсков и разбитыми щитками ракообразных. Остров за островом они наблюдали океаническую среду, разграбленную и разрушенную. И оттого, что у них было время думать и наблюдать, они пришли к более полному пониманию замкнутого круга, в котором нищета, порожденная невежеством, порождала нищету, порождающую невежество. Элизабет пришла к мысли, что, может быть, есть что-то, что она в состоянии сделать, — приложить свои силы как исследователь или лоббист. У нее все еще сохранились связи с богатыми людьми, с которыми она имела дело в Химическом банке.

Неважно, что-нибудь они найдут. И что бы они ни нашли, это будет лучше того, что было раньше, потому что они стали другими.

Это было чудесное путешествие, путешествие без единой неприятности.

Впрочем, не совсем так. Одна неприятность все-таки была — им пришлось воспользоваться двигателем. Элизабет ненавидела его нескончаемое урчание, нелепое бульканье, когда выхлопная труба погружалась и выскакивала из воды, мерзкий запах газов, клубящихся над кормой и обволакивающих кокпит.

* * *

Отверстие в выхлопной трубе начало расти по мере того, как отваливались мелкие кусочки проржавевшего ослабленного металла. С каждым резким движением яхты, с каждым небольшим рывком из стороны в сторону происходило движение не только корпуса, но и всего, что было внутри его, — незначительное, незаметное, но достаточное, чтобы вызвать напряжение, чтобы усугубить нагрузку на уязвимое место.

Глаз не заметил бы увеличения отверстия, но теперь, когда нос судна зарылся между двух коротких прерывистых волн, выхлопная труба подверглась небольшому скручиванию. Она выгнулась и разорвалась, а затем вся вода из охлаждающего насоса хлынула в трюмы. И как только корма опустилась и выход выхлопной трубы оказался под водой, уже ничто не помешало бы воде прорваться внутрь судна.

* * *

Элизабет клонило в сон. Движение яхты было наихудшим типом снотворного: достаточно отрывистое, чтобы быть неприятным, но недостаточно резкое, чтобы заставить женщину быть настороже. Может, ей следовало разбудить Гриффина?

Она взглянула на часы. Нет. Он спал только полтора часа. Пусть поспит еще полчаса. Тогда он будет бодрым, и она сможет немного поспать.

Элизабет похлопала себя по лицу и потрясла головой.

Она решила петь. Невозможно заснуть, когда поешь, — научный факт. Она пропела несколько строк из песни «Что ты будешь делать в жизни без меня?».

Волна захлестнула корму и промочила Элизабет насквозь.

Ничего страшного. Вода не холодная. Она...

Волна? Как волна может захлестнуть корму судна, если ты двигаешься навстречу волнам?

Элизабет обернулась.

Корма находилась всего на четыре дюйма выше поверхности воды. За то время, пока Элизабет наблюдала за ней, корма опустилась еще немного, и еще более сильная волна накатилась на борт яхты и разлилась по подушкам.

Адреналин скакнул вверх по спине и побежал вниз по рукам. Минуту Элизабет сидела неподвижно, заставляя себя быть спокойной, оценить обстановку. Раздражающее клокотанье выхлопной трубы прекратилось. Едкие запахи больше не вились над кормой.

Волны с обеих сторон судна казались выше. Яхта двигалась вяло, переваливаясь из стороны в сторону, корма отяжелела.

Элизабет потянулась вперед, за штурвал, подняла пластиковую крышку и включила рычажок, приводящий в действие трюмную помпу. Она услышала, как заработал электромотор, но что-то было неладное в производимом им звуке. Он был далеким, слабым и натужным.

— Говард! — закричала Элизабет.

Никакого ответа.

— Говард!

Ничего.

Кусок каната был закинут на гик, женщина закрепила оба его конца на пальце штурвала и спустилась вниз через люк. Смрад выхлопных газов вызвал у нее удушье и опалил глаза. Выхлопы пробивались сквозь пол трюма.

— Говард!

Она заглянула в кормовую каюту. Шесть дюймов воды покрывали ковер.

Гриффин находился в провале темного, полного дурных предчувствий сна, когда услышал свое имя, доносящееся как будто издалека. Усилием воли он заставил себя проснуться, почувствовав, что с ним что-то неладно, так как у него болела голова, во рту был противный вкус и он чувствовал себя напичканным наркотиками.

— Что случилось? — проговорил он и перебросил ноги через край койки.

Посмотрев в сторону кормы, он увидел сквозь голубоватую дымку Элизабет, бегущую к нему и что-то кричащую. Что она кричала?

— Мы тонем!

— Ну-ну, что ты...

Он поморгал, потряс головой. Теперь он почувствовал запах выхлопа и узнал его.

Элизабет сдернула ковер в главной каюте и подняла люк, закрывающий моторный отсек. К этому времени Гриффин уже стоял рядом с женой. Они увидели, что двигатель наполовину покрыт водой. Батареи пока еще были сухими, но вода поднималась прямо на глазах.

Гриффин услышал хлюпанье в кормовой каюте, увидел воду и понял, что произошло. Он приказал:

— Выключи двигатель.

— Что?

— Сейчас же!

Элизабет нашла рычаг и заглушила двигатель. Гудение замерло, а с ним замер и охлаждающий насос. Лишняя вода больше не накачивалась на судно, и они смогли услышать успокаивающее завывание помпы.

Но на корме все еще имелась зияющая рана. Гриффин схватил два посудных полотенца с раковины и рубашку с крючка и передал их Элизабет:

— Запихай все это в выхлопную трубу. Плотно. Так плотно, как только сможешь.

Женщина выбежала наверх.

Гриффин запустил руку в ящик и достал гаечный ключ. Встал на колени и пристроил ключ к одному из болтов, прикрепляющих батареи к раме. Если ему удастся вынести батареи из моторного отсека, поднять их на пару футов, даже на фут, он сможет дать помпе время, чтобы остановить повышение уровня воды. Гриффин намеревался перенести батареи с тех пор, как в одном из журналов по мореходству прочел предупреждающую статью о том, как опасно зависимы стали современные суда от сложной электроники. Но потребовалась бы некоторая реконструкция, выходящая за пределы его способностей. А это, в свою очередь, означало необходимость иметь дело с островными рабочими, что задержало бы их плавание.

Задержало бы на пути к чему?

Он выругался и нажал на первый болт. Болт был проржавевшим, и ключ соскользнул.

Потеряв ход, судно повернулось бортом к волне и оказалось во власти ритмичной резкой бортовой качки. Дверца посудного шкафчика внезапно открылась, стопка тарелок выскользнула и с грохотом упала на палубу.

Гриффин накинул ключ и налег на рукоятку.

Болт сдвинулся, Гриффин ухитрился сделать пол-оборота, а затем рукоятка ключа уперлась в шпангоут. Он выдернул ключ, пристроил его опять и опять повернул. Вода поднималась.

На кокпите Элизабет лежала, раскинув ноги и упираясь в палубу ступнями, чтобы противостоять качке. Одно из посудных полотенец было свернуто в комок, и она ощупывала корпус яхты, чтобы найти двухдюймовое отверстие выхода выхлопной трубы. Она с трудом достала его кончиками пальцев и пыталась заткнуть полотенцем. Труба была слишком большой, а полотенце слишком маленьким. Оно выскользнуло из трубы и уплыло.

Элизабет услышала новый звук и застыла, пытаясь понять его. Это был звук тишины. Помпа перестала откачивать воду.

Затем она услышала голос мужа внизу:

— Радио гавани Бермуда... это яхта «Северанс»... Мейдей, мейдей, мейдей[7]... мы тонем, наши координаты... Черт!

Элизабет вытянула из-под себя рубашку, скомкала ее вместе со вторым посудным полотенцем и опять стала искать дыру.

Судно дернулось в сторону. Вода хлынула через корму, и Элизабет заскользила. Ее ступни потеряли опору. Она стала падать. Руки беспомощно хватались за воздух.

Гриффин схватил жену за руку, втянул ее на палубу и проговорил:

— Нечего затыкать дыру. Это уже не важно.

— Не важно?! Мы тонем!

— Уже нет, — Его голос был ровным. — Мы уже утонули.

— Нет. Я не...

— Ну-ну. — Он прижал голову жены к своей груди и стал поглаживать ее волосы. — Батареи погибли. Помпа не работает. Радио не работает. Яхта погибла. Что нам нужно сделать, так это убраться с нее к чертям, пока она не выскользнула из-под нас. Идет?

Элизабет взглянула на мужа и кивнула.

— Ну вот и хорошо. — Он поцеловал ее в голову. — Возьми аварийный радиомаяк.

Гриффин прошел на бак и снял покрытие с плота, привязанного на крыше каюты. Он проверил его, чтобы убедиться, что все секции надуты. Проверил прорезиненный ящик, привинченный к палубному настилу плота, чтобы убедиться, что никто на дальних островах не украл сигнальные ракеты, рыболовные лески или консервы. Он проверил свой пояс, чтобы увериться, что швейцарский армейский нож на месте, в кожаных ножнах.

К перилам яхты был привязан бочонок из пластика для свежей воды. Гриффин отвязал его и поместил на плот. Он раздумывал, стоит ли спуститься вниз и вытащить небольшой подвесной мотор, хранящийся в переднем отсеке яхты. Потом решил забыть об этом. Он не хотел попасть в ловушку в трюме, когда яхта станет погружаться.

Отвязывая последние крепления плота, Гриффин почувствовал странное удовлетворение. Он не впал в панику. Он действовал четко, так, как следовало, — методично, рационально, тщательно продумывая все детали.

«Действуй в том же духе, — сказал он сам себе. — Действуй в том же духе. И может быть, у тебя есть шанс».

Пришла Элизабет. Она принесла в пластиковом пакете судовые бумаги, паспорта и деньги, а в другой руке — аварийный радиомаяк — красный ящик, покрытый желтым пластиком, с выдвижной антенной на одном конце.

Палуба уже заливалась водой, им было нетрудно столкнуть плот через низкие перила в море. Гриффин удерживал плот одной рукой, а другой помогал жене спуститься с яхты. Когда Элизабет уселась на носу плота, он сам сошел с палубы «Северанс» и опустился на корму. Сел, включил радиомаяк, вытянул антенну и закрепил устройство в эластичном креплении одной из секций плота.

Северо-западный ветер был свежим, а плот легким, поэтому он быстро отошел от поврежденного судна.

Гриффин взял Элизабет за руку, они безмолвно наблюдали за идущей ко дну яхтой. Черный силуэт «Северанс» выделялся на фоне звезд. Корма еще больше опустилась, медленно скрылась под водой. Затем внезапно нос поднялся, как вставшая на дыбы лошадь, и плавно погрузился в пучину. Огромные пузыри выскочили на поверхность воды и глухо разорвались.

Гриффин проговорил:

— Господи...

3

Оно было настороже, оно пребывало в таком состоянии уже некоторое время, и его рецепторы получали сигналы о растущей опасности.

Что-то большое приближалось сверху, откуда всегда появлялся его враг. Животное чувствовало, как вытесняется огромное количество воды, чувствовало перемещение волн давления.

Оно приготовилось защищаться. Химические механизмы заработали во всем громадном теле, посылая топливо в массу плоти. Хроматофоры[8] внутри плоти воспламенились, и окраска животного из темно-бордовой превратилась в более светлую, яркую, красную. Не кроваво-красную, потому что кровь его была так пропитана гемоцианином[9], что фактически была зеленого цвета, а в алую, предназначенную природой исключительно для устрашения.

Животное подтянуло и насторожило два своих самых длинных, подобных бичам щупальца, затем повернулось спиной вниз, чтобы смотреть в том направлении, откуда приближался враг.

В нем не было чувства страха, оно не думало о бегстве.

Но оно находилось в замешательстве, потому что сигналы, идущие от его врага, казались необычными. Не было ускорения, не было агрессии. И главное, не было обычных звуков, указывающих, что враг производит эхолокацию, — никакого щелканья или писка.

То, что приближалось, вначале двигалось беспорядочно, а затем — без остановки — под углом вниз.

Что бы это ни было, оно прошло мимо и продолжало двигаться вглубь, оставляя след странных звуков. Скрипов и треска. Мертвых звуков.

Окраска твари изменилась опять, ее щупальца расслабились и раскрутились по воде.

Случайное течение подняло животное на расстояние ста футов от поверхности, и его глаза вобрали мерцающие блики серебра звезд. Так как свет мог означать добычу, тварь позволила себе подняться в направлении его источника. Когда животное было в двадцати футах от поверхности и на его движении начало отражаться волнение наверху, оно почувствовало что-то новое — нарушение, препятствие в свободном течении воды, перемещающееся вместе с водой, но не движущееся самостоятельно, плывущее по течению, держащееся на поверхности воды, но не являющееся частью ее.

Теперь существом управляли два импульса: импульс убить и импульс насытиться. Голод взял верх, голод, который становился все более и более острым по мере того, как животное тщетно искало добычу в глубинах моря. Когда-то голод был простым намеком, сигналом кормиться, и существо реагировало на него по заведенному порядку — кормилось, когда желало того. Но теперь пища была предметом охоты, потому что добыча стала редкостью.

Животное вновь было наготове: но не для защиты, а для нападения.

4

Гриффин запустил сигнальную ракету, и, держась за руки, они наблюдали за желтой дугой и яркой вспышкой оранжевого цвета на фоне черного неба.

Затем их взоры вновь обратились к тому месту, где недавно было судно. Несколько смытых с палубы предметов проплыли мимо них раньше — подушки с сиденья, резиновый кранец, — но теперь не было ничего, никакого признака того, что судно когда-либо вообще существовало.

Элизабет почувствовала напряжение, твердость в руке Гриффина, она прикрыла ее своими руками и проговорила:

— О чем ты думаешь?

— Я упражнялся в старой избитой игре «если бы только».

— Что?

— Ну, ты знаешь: если бы только мы вышли на день раньше или на день позже, если бы ветер повернул, если бы нам не пришлось включать двигатель... — Он замолчал, а потом его голос зазвучал с горечью: — Если бы только я не был таким проклятым лодырем и не поленился залезть под палубу, чтобы проверить эту трубу!

— Перестань, Говард.

— Хорошо.

— Никто в этом не виноват.

— Наверное, так.

Она была права. Даже если и нет, то, чем он занимался, было бессмысленно. Хуже, чем бессмысленно.

— Эй, — сказал он, заставляя себя быть бодрым. — Я тут подумал кое о чем. Помнишь, когда Роджер продал нам страховку? Помнишь, мы хотели самый дешевый страховой полис, какой только могли получить, а он сказал: нет, мы никогда не сможем вновь построить деревянное судно таких размеров в наши дни за такую сумму, и заставил нас подписаться на самую большую страховку. Помнишь?

— Кажется, да.

— Конечно, помнишь. Суть дела в том, что судно застраховано на четыреста пятьдесят тысяч долларов. Мы бы никогда не получили столько от продажи.

Элизабет понимала, что он делает. Она была рада и хотела что-нибудь сказать, но плот сорвался с верхушки волны и скользнул во впадину.

Они начали опрокидываться. Элизабет так и знала — им не под силу помешать стихии. Она взвизгнула. Затем плот выровнялся и мягко взлетел на следующую волну.

— Эй! — Гриффин придвинулся к жене и обнял ее за плечи. — Все нормально. У нас все хорошо.

— Нет, — выдохнула она ему в грудь. — У нас ничего не хорошо.

— О'кей, у нас не хорошо. Чего ты боишься?

— Чего я боюсь? — набросилась она на него. — Мы находимся посреди океана, посреди ночи на плоту размером с крышку от бутылки... и ты спрашиваешь меня, чего я боюсь? А как насчет смерти?

— Смерти от чего?

— Ради бога, Говард...

— Я серьезно. Давай обсудим.

— Я не хочу ничего обсуждать.

— У тебя есть более подходящее занятие? Ну давай. — Он поцеловал жену в голову. — Давай выведем страхи наружу и разделаемся с ними.

— Хорошо. — Элизабет сделала глубокий вдох. — Акулы. Можешь называть меня паникершей, но я в ужасе от мысли об акулах.

— Акулы. Хорошо. О'кей. Мы можем забыть о них.

— Скажешь тоже!

— Нет, послушай. Вода холодная. И во всяком случае, японцы и корейцы выловили большинство из них. И если даже какая-нибудь крупная акула все-таки приплывет сюда, то, пока мы находимся на плоту, мы не выглядим, не пахнем и не воспринимаемся ею как что-либо, чем она привыкла питаться. Что еще?

— Предположим, шторм...

— Хорошо. Погода. Никаких проблем. Прогноз хороший. Сейчас не сезон ураганов. Даже если придет шторм с северо-востока, то плот почти непотопляем. Самое плохое, что может случиться, — он перевернется. Если это произойдет, мы опять выправим его.

— И будем плавать без конца, пока не умрем от голода.

— Этого не произойдет. — Гриффин был доволен — он обнаружил, что чем больше говорил, тем больше ему удавалось разогнать свои собственные страхи. — Первое: ветер гонит нас обратно к Бермудам. Второе: суда ходят туда и обратно каждый день. Третье: худший случай — к вечеру понедельника дети и... как их там... ну, эти, из торгового агентства, заявят, что мы пропали, а радио гавани Бермуда знает о нас все. Но до этого не дойдет. Вот этот малыш выкладывает за нас свою душу, подавая сигналы. — Гриффин похлопал по ящику аварийного радиомаяка. — Первый же самолет, который пролетит над нами, вышлет кавалерию, которая, как известно, всегда приходит на выручку. Возможно, это уже сделано.

Элизабет помолчала немного, а потом проговорила:

— Ты веришь всему этому?

— Конечно, я верю всему этому.

— И ты не боишься?

Он прижал ее к себе и сказал:

— Конечно, боюсь.

— Хорошо.

— Но если ты ничего не предпринимаешь по поводу пришедшего страха, не рассеиваешь его разговором, не заменяешь его чем-нибудь другим, он пожирает тебя.

Элизабет опустила голову мужу на грудь и потянула носом. Она уловила запах соли, пота... и успокоения. Она услышала запах двадцати лет своей жизни.

— Так... — произнесла наконец она. — Значит, ты желаешь пофлиртовать?

— Правильно, — рассмеялся он. — Перевернуть плот в приступе страсти.

Они оставались в таком положении, прижавшись друг к другу, а плот медленно дрейфовал к югу, гонимый ветром. Звезды на небе, казалось, танцевали в сумасшедшем согласии с ними, кружась и опускаясь вместе с движением плота, но всегда неуклонно двигаясь на запад.

Через некоторое время Гриффин подумал, что Элизабет уснула. Но вскоре он ощутил у себя на груди слезы.

— Эй, — прошептал он. — Что это значит?

— Кэролайн, — ответила она. — Такая маленькая...

— Не надо, милая. Пожалуйста...

— Я ничего не могу поделать.

— Ты должна попытаться заснуть.

— Заснуть?!

— Хорошо, тогда давай играть в «Боттичелли».

Элизабет вздохнула.

— О'кей. Я думаю о... знаменитом М.

— М. Посмотрим. Он... знаменитый француз...

Элизабет внезапно вздрогнула. Она выпрямилась и повернулась к носу плота.

— Что это было?

— Что именно?

— Такой царапающий звук.

— Я ничего не слышал.

— Как будто когти.

— Где?

Она проползла вперед и потрогала резину на самой передней камере:

— Как раз здесь. Словно когти, скребущие по резине.

— Может, что-нибудь с яхты? Забудь об этом. Кусочек дерева. Здесь плавает всякая дрянь. Могла быть летающая рыба. Иногда они попадают прямо на палубу.

— Что это за запах?

— Какой запах? — Гриффин глубоко вдохнул воздух и теперь действительно почувствовал. — Аммиак?

— Я так и подумала.

— Что-нибудь с яхты.

— Например?

— Откуда я знаю? У нас стояла бутылка под раковиной... Если что-нибудь не разлилось здесь.

Он потянулся, сел на корме плота и расстегнул молнию на крышке прорезиненного ящика. Было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть, поэтому он нагнулся, чтобы понюхать внутри.

Гриффин услышал шум, похожий на хрюканье, и плот подпрыгнул и накренился в одну сторону. Мужчину сбило с колен, и консервные банки в ящике загрохотали, сбившись в кучу, а палубный настил под ним затрещал и завизжал, двигаясь по резине. Он услышал какие-то непонятные шлепающие звуки — возможно, их производил плот, хлопая по беспорядочным волнам.

— Эй! — Гриффин восстановил равновесие, удерживаясь руками за края плота. — Будь осторожна.

В ящике не было постороннего запаха. Он закрыл крышку на молнию.

— Здесь ничего.

Но запах аммиака стал сильнее. Гриффин повернулся лицом к носу:

— Я не знаю, что...

Элизабет не было.

Исчезла. Просто... исчезла.

На долю секунды у Гриффина появилось чувство, что он сошел с ума, что он страдает галлюцинациями, что ничего подобного не происходит, что вскоре он проснется в больнице после бессознательного состояния, длившегося месяц и вызванного автомобильной катастрофой, или поражением молнией, или куском карниза, свалившегося со здания.

Он позвал:

— Элизабет!

Ветер поглотил слово. Гриффин позвал вновь.

Он сел, откинувшись назад, сделал глубокий вдох и закрыл глаза.

Он чувствовал головокружение и тошноту, в ушах грохотали удары пульса.

Через мгновение Гриффин вновь открыл глаза, ожидая увидеть жену, сидящую на носу плота и вопросительно глядящую на него, как будто в раздумье, не случилось ли у него припадка.

Но он по-прежнему был один.

Он встал на колени и проковылял по всему плоту, воображая, что она упала за борт и цепляется за свисающую петлю спасательного троса.

Нет.

Он снова сел.

О'кей, думает он. Взглянем на это разумно. Что могло произойти? Она прыгнула за борт. Она внезапно сошла с ума и решила плыть к берегу. Или покончить с собой. Или... или что? Ее похитили террористы из галактики Андромеды?

Он снова и снова выкрикивал ее имя.

Он услышал скрежещущий звук и почувствовал, как что-то дотронулось до резины под его ягодицами.

Она там, под плотом. Должно быть, упала за борт и запуталась в чем-то, может быть, в каких-то обломках от яхты, а теперь она под плотом, сражается за глоток воздуха.

Гриффин наклонился и протянул руку под плот, нащупывая ее волосы, ее ногу, ее плащ — что угодно.

Позади него снова послышался скрежет.

Он вытащил руку из воды, подтянулся на плот и обернулся.

В желто-сером свете лунного осколка он увидел, как что-то шевельнулось на передней части резинового плота. Казалось, что оно пробирается вверх по резине при помощи когтей, карабкаясь на плот.

Рука. Это, должно быть, рука. Элизабет высвободилась из путаницы обломков и теперь, обессилевшая, наполовину захлебнувшаяся, прилагает последние усилия, чтобы взобраться на борт.

Гриффин бросился вперед и протянул руки, но, когда его пальцы находились в дюйме или двух от нее — так близко, что он почувствовал холод, — он понял, что это не рука, что это вообще не принадлежит человеку.

Это было скользким и извивающимся, чем-то враждебным, что двигалось к нему, дотягивалось до него.

Гриффин отпрянул назад и бросился к корме. Он поскользнулся, упал. Из-за перемещения его тела нос плота на секунду поднялся, и он почувствовал облегчение: тварь исчезла.

Но тут же Гриффин с ужасом увидел, как это нечто появилось вновь и дюйм за дюймом стало пробираться вверх, пока наконец не появилось полностью наверху резинового отсека. Оно распрямилось, развернулось веером и теперь походило, как подумал Гриффин, на гигантскую кобру. Поверхность чудовища была плотно покрыта кольцами, каждое из которых пульсировало своей собственной жизнью и выпускало воду, как отвратительную слюну.

Гриффин завизжал. Это были не слова, не проклятия, не брань, не мольба, а просто нутряной визг ужаса, возмущения и неверия.

Но тварь продолжала продвигаться вперед, все время вперед, сжимаясь в конусообразную массу, скользя к человеку, будто шагая на своих корчившихся присосках, и когда кольцо касалось резины, оно издавало скрежещущий звук, будто в нем были когти.

Чудовище продолжаю приближаться. Оно не раздумывало, не задерживалось и не обследовало весь плот. Оно надвигалось, как будто знало, что то, что оно ищет, находится именно там.

Взгляд Гриффина наткнулся на весло, прикрепленное на правой стороне под секциями плота. Он схватил его как бейсбольную биту, поднял над головой и стал ждать, приблизится ли тварь еще.

Он уверенно поднялся на колени и, когда решил, что настал подходящий момент, закричал «Черт подери!» и со всей силой ударил веслом по наступающей твари.

Ему не суждено было узнать, попало ли весло по чудовищу или тварь каким-то образом предвидела это. Все, что узнал Гриффин, — это то, что весло было вырвано у него из рук, поднято вверх, раздавлено и выброшено в море.

Точно поняв, где находится человек, тварь быстро двинулась по резине.

Гриффин запнулся, отползая, и упал на корму. Он толкал себя назад, назад и назад, отчаянно стремясь втиснуться между секциями плота и палубным настилом. Он потянулся — безумно, смешно! — за своим швейцарским армейским ножом, путаясь с застежкой кожаного чехла и причитая. «О Господи Иисусе... О Господи Иисусе...»

Тварь нависла над ним, извиваясь и обрызгивая его каплями воды. Каждая присоска дергалась и искривлялась, как будто в голодном соперничестве со своими соседями, а в центре каждой из них находился изогнутый крюк, который отражал лучи лунного света, напоминая золотой ятаган.

Это было последнее, что осознал Гриффин, последнее, за исключением боли.

5

Вип Дарлинг вышел со своей чашкой кофе на веранду, чтобы взглянуть на наступающий день.

Солнце вот-вот должно было взойти: на востоке уже появилась розовая полоска и последние звезды постепенно исчезали.

Скоро на горизонт выкатится кусочек апельсина, небо побледнеет, а ветер наконец решит, что он намерен делать.

Тогда и Вип тоже решит. Ему следует выйти в море и попытаться добыть что-нибудь, стоящее хоть несколько долларов. С другой стороны, если он останется на берегу, то всегда найдется работа на судне.

Ночью ветер изменил направление. Когда Вип в сумерки пришел с пристани, суда, стоявшие на якоре в бухте, были повернуты носом к югу. Сейчас их носы были похожи на фалангу, обращенную лицом к северо-западу. Но ветер не обладал силой, он был немного более свежим, чем легкий бриз. Был бы он чуть слабее, и суда стояли бы вразброс и поворачивались вместе с течением.

Вип увидел всплеск в бухте, затем услышал трепетанье: рыба для наживки, стая мальков, спасаясь от кого-то, неслась, касаясь поверхности гладкой воды.

Макрель? Щучки? Маленькие акулы, заканчивающие предрассветный осмотр перед возвращением к рифам?

Макрель, решил он, судя по силе водоворотов и упорству погони.

Он любил это время суток — до начала шума транспорта в Сомерсете, напротив через бухту, рычания лодок с туристами в бухте и других шумов, производимых человечеством. Это было время покоя и обещаний, когда он мог смотреть на воду и предоставлять своей памяти возможность сосредоточиться на том, что было, а своему воображению — на том, что еще могло быть.

Позади него открылась обтянутая сеткой дверь, и его жена Шарлотта — босиком, в летней хлопчатобумажной ночной сорочке, сквозь которую виднелись очертания ее тела, — вышла со своей чашкой чаю, как обычно каждое утро, и остановилась рядом с мужем настолько близко, что он уловил запах сна в ее волосах. Вип обнял жену за плечи.

— В бухте макрель, — сообщил он.

— Хорошо. Первый раз за... какое время?

— За шесть недель или больше.

— Ты выйдешь в море?

— Думаю, да. Гоняться за радугой интереснее, чем откалывать краску.

— Трудно сказать наверняка.

— Да, — улыбнулся он. — Но всегда есть надежда. Во всяком случае, я хочу поднять сети аквариума.

Он допил свой кофе, выплеснул остатки на траву, а когда повернулся, чтобы войти в дом, первые лучи солнца сверкнули над водой и отразились от побеленного дома. Вип посмотрел на темно-голубые ставни, от которых отслаивалась краска. Планки потрескались и покоробились.

— Господи, ну и запустили мы дом.

— Они хотят по двести долларов за ремонт каждой ставни, — вздохнула Шарлотта. — Три тысячи за все.

— Жулики, — ответил Вип и открыл перед женой дверь.

— Я думаю, мы могли бы попросить Дейну...

Она замолчала.

— Ни в коем случае, Шарли. Больше нельзя. Она и так сделала достаточно.

— Она хочет помочь. Это ведь не так, как...

— Мы еще не дошли до точки, — сказал Вип. — Дела обстоят не настолько паршиво.

— Может, пока и нет, Уильям. — Шарлотта вошла в дом. — Но почти что так.

— Теперь уже Уильям, да? Такое прекрасное утро! Слишком рано для твоей тяжелой артиллерии.

Уильям Сомерс Дарлинг был назван в честь того Сомерса, который обосновался на Бермудских островах, потерпев крушение в 1609 году. Сэр Джордж Сомерс находился на пути к Вирджинии, когда его корабль «Морское приключение» наткнулся на Бермуды, что Дарлинг считал великим достижением в истории мореплавания, так как натолкнуться на Бермудские острова в середине миллиардов квадратных миль Атлантического океана было сродни тому, чтобы сломать ногу, споткнувшись о скрепку для бумаг на футбольном поле. Впрочем, Сомерс был не первым и не последним. Можно спокойно утверждать, что вокруг двадцати двух квадратных миль Бермудских островов случилось более трехсот кораблекрушений.

Большинство бермудцев, черных и белых, получали имена в честь того или иного первого поселенца: Сомерс, Дарлинг, Тримингам, Отербридж, Такер и дюжина других. Имена отражали историю, звучали традицией. И тем не менее, как бы протестуя против притязаний родины, большинство бермудцев, черных и белых, вскоре отбрасывали одно или два своих имени и принимали прозвища, которые были связаны с чем-то, на что они были похожи, с их поступками, достоинствами или какими-то физическими недостатками.

Прозвище Дарлинга было Баггивип, в память о кнуте, которым отец регулярно порол его.

Друзья звали его Вип, так же звала его и Шарлотта, за исключением тех случаев, когда они спорили или обсуждали что-то, что она считала слишком серьезным для легкомысленного тона. В таких случаях она называла его Уильям.

Вип был рыбаком, вернее, когда-то был таковым. Теперь он был экс-рыбаком, потому что быть рыбаком на Бермудах стало почти такой же практичной профессией, как инструктировать лыжников в Конго. Трудно заработать на жизнь, ловя что-то, чего нет.

Они могли жить прилично, хотя и не расточительно, на двадцать — двадцать пять тысяч долларов в год. Они владели домом, не обремененным долгами, который принадлежал семье Дарлинга еще до Американской революции. Содержание дома, включая газ для кухни, страховку и электричество, стоило пять или шесть тысяч в год. Техническое обслуживание судна — а это Вип и его помощник Майк Ньюстед делали сами — стоило еще шесть или семь тысяч. Все остальное уходило на питание, одежду и прочие магические случаи, которые возникали ниоткуда и пожирали деньги.

Вместо двадцати тысяч с таким же успехом можно было бы назвать и миллион, потому что Дарлинг их не зарабатывал. Этот год уже наполовину прошел, а он пока заработал меньше семи тысяч долларов.

Его дочь Дейна работала в городе, в бухгалтерской фирме, зарабатывая приличные деньги, вместо того чтобы учиться в колледже. Она пыталась помочь родителям, но Дарлинг отказался — в более резкой форме, чем намеревался, не в состоянии ясно определить ту смесь любви и стыда, которую вызвало предложение его ребенка.

Некоторое время Дейне удавалось тайком брать счета из почтового ящика и самой оплачивать их. Когда это неизбежно открылось и от нее потребовали объяснений, девушка выдвинула весьма прозаическое оправдание, заявив, что, поскольку со временем дом будет принадлежать ей, она не видит причин, почему бы ей не вносить долю на его содержание, особенно если в виде альтернативы им придется взять деньги в банке под залог дома, что позже только обременит ее платежами.

Спор перешел из области разумных рассуждений в темную сферу веры и недоверия и окончился обидой и раздражением.

Может быть, Шарлотта была права. Может, дела действительно обстоят слишком плохо. В стопке почты на кухонном столе Дарлинг видел проспект банка, но, прежде чем он смог спросить об этом, брошюра исчезла, и Дарлинг выбросил это дело из головы. Однако теперь он заставил себя задуматься. Вела ли она уже переговоры о закладных и займах? Неужели они будут вынуждены позволить банку подцепить их на крючок?

Нет. Он не допустит, чтобы это произошло. Должен быть выход. Через десять дней состоятся гонки Ньюпорт — Бермуды, и один из его друзей, работающий с ныряльщиками во время перерыва в гонках, получил заказов больше, чем мог выполнить, и попросил Дарлинга взять нескольких спортсменов на себя. Они будут стоить тысячу, долларов каждый, может быть, в общем выйдет пять тысяч.

Кроме того, у Дарлинга было соглашение с Бермудским аквариумом, по которому оплачивалась стоимость его горючего в обмен на то, что Вип поставлял исследователям экзотических животных, которых вылавливал на большой глубине. При цене по четыре доллара за галлон он сжигал горючего на тридцать два доллара каждый час, когда не стоял у причала. Аквариум также выплачивал премию, если Дарлинг вылавливал что-нибудь из ряда вон выходящее. А он никогда не знал, что выловит. Там, в глубине, существовали и обычные животные, как небольшие беззубые акулы с кошачьими глазами, и редкие, как морской черт, который подманивал свою добычу при помощи биолюминесцентных спинных ножек и пожирал ее похожими на иглы зубами, сделанными словно бы из прозрачных кристаллов. Дарлинг знал также, что в глубинах водятся неизвестные существа, животные, которых еще никто никогда не видел. Именно они представляли наибольший интерес.

Наконец, всегда оставалась возможность — почти такая же отдаленная, как выигрыш в ирландском тотализаторе, но тем не менее все-таки возможность, — что он обнаружит потерпевший крушение корабль с каким-нибудь ценным грузом на борту.

На кухне, пока разогревались остатки вчерашней барракуды, он съел банан. На стене висело два барометра, и Вип проверил оба. Один — стандартный анероид с двумя стрелками, одна из которых устанавливалась вручную, а другая показывала атмосферное давление. Дарлинг слегка постучал по стеклу. Никаких изменений.

Второй барометр представлял собой трубку, наполненную жиром из акульей печени. В хорошую погоду жир был чистого цвета светлого янтаря. При перемене погоды или падении давления жир мутнел. Дарлинг доверял барометру на акульем жире, потому что это была не бездушная машина. Машины создаются руками человека, а человек — хронический путаник. Природа же редко делает ошибки.

Жир был чистым.

Дарлинг решил выйти в море. Может быть, там плавает крепкий морской окунь, пришелец из минувших времен, так и ждущий, чтобы его поймали. Стофунтовая рыба может принести ему четыре или пять сотен долларов чистого дохода. А может быть, он наткнется на стаю тунцов.

Может быть...

Помощник Дарлинга, Майк Ньюстед, появился чуть позже семи. Дарлинг любил пошутить, что генетик оценил бы Майка как истинного бермудца оттого, что тот соединил в себе черты всех этнических групп, когда-либо представленных в этой колонии. У Майка были короткие курчавые волосы чернокожих, темно-красная кожа индейцев (память о том, что тори восемнадцатого столетия завезли на остров в качестве рабов индейцев-могавков), яркие голубые глаза англичанина (но миндалевидные, как у азиатов) и молчаливое смирение португальцев. Ему было тридцать шесть лет, на пять лет меньше, чем Дарлингу, но казалось, что этот человек не имел возраста. Черты его лица были заостренными, и само лицо прорезано глубокими морщинами, будто вытесано из какого-то горного камня. Незнакомый с Майком человек мог бы дать ему от тридцати до пятидесяти лет.

Некоторые люди до сих пор величали его за спиной Тутти-Фрутти[10], но уже никто не отваживался называть его так в лицо, потому что Майк был шести футов и четырех дюймов роста и весил более 220 фунтов, не имея при этом ни грамма жира. Хотя Майка трудно было рассердить, все же поговаривали, что у него вспыльчивый характер, который сдерживался его маленькой женой-португалкой и Дарлингом, которого он любил.

Дарлинг считал Майка идеальным помощником. Майк не любил принимать решения, скорее предпочитал, чтобы ему говорили, что нужно делать. Он мгновенно и безоговорочно подчинялся приказаниям, если относился с уважением к отдающему их. Много он не разговаривал — можно сказать, практически едва разговаривал, — и если имел какое-то мнение, то держал его при себе. По-дружески и радостно он общался с наиболее ненавистными врагами Дарлинга — машинами. Совершенно необученный, он, казалось, интуитивно понимал механизм двигателей и моторов, на чем бы они ни работали — на дизельном топливе, газолине, керосине, воздухе или электричестве. Он беседовал с ними, успокаивал их, уговаривал и соблазнял, чтобы они делали то, что ему нужно.

Дарлинг налил Майку кофе, и они вышли из дома, остановились на пристани и стали наблюдать за бакланом, кружащим над бухтой в поисках пищи.

— Думаю, мы отправимся вытащить ловушки для аквариума, — сказал Дарлинг. — Мы держали их под водой слишком долго, животные могли погибнуть или их съели... ловушки могли сорваться.

— Да.

— Нужно бы взять с собой приманку... просто на всякий случай.

Майк кивнул, допил кофе и отправился к морозильнику в инструментальный сарай, чтобы принести немного макрели для приманки.

Дарлинг поднялся на судно и завел большой двигатель, чтобы дать ему прогреться.

«Капер»[11] был судном для ловли креветок, Дарлинг купил его на судоверфи в Хуме, штат Луизиана, и переделал в универсальное рабочее судно. На прежнем месте оно называлось «Мисс Дейзи», но Дарлинг с первого взгляда понял, что это никакая не мисс Дейзи. Судно было большим, широким и крепким, с обшитым стальным листом корпусом, со стальными переборками, стальной палубой, надежной и прочной платформой. Оно спокойно скользило по волнам в хорошую погоду и противостояло плохой погоде, с вызовом врезаясь в волны, будто подзадоривая их пробить в нем дыру или выбить заклепки.

«Оно, конечно, экстравагантно, но на нем ты никогда не пойдешь ко дну», — обычно говорил Дарлинг.

На судне была сухая и вместительная рубка, два компрессора, два генератора и стеллаж на двадцать баллонов для скубы[12].

Дарлинг был таким же суеверным, как и любой другой человек, но он оправдывал свое пренебрежение приметой о перемене названия судна тем, что он всего лишь дал «Каперу» правильное имя, поскольку оно было неправильно названо с самого начала.

Тем не менее, просто на всякий случай, на переборке внутри рубки он прибил маленькую фигурку-амулет с Антигуа. И в тяжелые минуты, например в тот день, когда небольшой циклон возник прямо над Бермудами и ветер в течение пяти минут достиг огромной скорости и целый час завывал, как псы преисподней, Дарлинг потирал этот амулет.

Майк прыгнул на борт и отдал швартовы. Дарлинг включил скорость и осторожно вышел из Мангровой бухты, обогнул мыс и направился к Голубому каналу. Усевшись на крышке люка на корме, Майк ворчал над упрямым мотором насоса, будто баюкал его у себя на коленях.

Дарлинг поставил снасть для аквариума на северо-западе, приблизительно в шести милях от берега, на глубине пятисот морских саженей. Он мог бы найти глубину в пятьсот саженей ближе к южному берегу — там всего на расстоянии мили или двух рифы заканчивались и начиналась глубина. Но по какой-то причине существа, интересовавшие аквариум, жили только у северо-западного края рифов.

Сейчас, когда судно прокладывало свой путь среди рифов, вода, хоть и спокойная, была достаточно покрыта рябью, чтобы нарушить слепящий блеск и позволить определить различные цвета кораллов. Это дало Дарлингу возможность отклониться от канала и пробираться между высоких верхушек рифов. Старинное правило гласило: чем темнее что-то, тем оно глубже; так что пока Дарлинг видел этих желтых злодеев под поверхностью воды, он мог избегать их.

Обдуваемый северо-западным бризом и обогреваемый ранним солнцем, Вип Дарлинг, стоя на мостике, чувствовал себя счастливым человеком. На какое-то время он мог забыть, что у него абсолютно нет денег, и помечтать об огромных богатствах. Он позволил себе пофантазировать о грудах серебряных монет и извивающихся золотых цепях. Конечно, это только фантазия, но это и реальность, ведь известно, что такие вещи случались: сокровища Такера, сокровища Фишера с судна «Аточа», золотые россыпи в миллиард долларов с «Центральной Америки». Кто может с уверенностью сказать, что это не случится опять?

К тому же золото и серебро — не единственные сокровища, которые ожидают, чтобы их обнаружили. Существуют же животные, неизвестные и невообразимые, особенно на глубине, которые могли бы изменить представления людей обо всем, начиная с биологии и заканчивая учением об эволюции, и помогли бы найти панацею от всех болезней — от артрита до рака. Конечно, находка одного или двух подобных существ не наполнила бы кошелек Дарлинга, но именно такие размышления поддерживали его дух.

Взгляд Випа переместился с белых песчаных ямок к расщелинам в гряде кораллов, и все время его глаза искали приметные знаки кораблекрушений, которые могли бы быть очень старыми.

Никто не знает, когда первый корабль потерпел крушение у вулкана на Бермудах; это было по крайней мере во времена Елизаветы, потому что сохранились свидетельства, что некий злополучный испанец провел на островах незапланированный отпуск именно во времена королевы-девственницы. Он потратил много времени и сил, высекая на скале надпись, различимую и в наши дни: «Ф Т 1543».

Бермуды всегда были западней для кораблей и до сих пор оставались ею, несмотря на все современные чудеса вроде радиопеленгации, системы Лорана и спутниковой навигации, потому что вулкан, хотя и потухший, выступал со дна моря, как заколдованная палочка, полная электромагнитных аномалий. Механизмы, электронные или магнитные, неподалеку от Бермудских островов замыкались и начинали неистовствовать. Никакие приборы не работали, по крайней мере, не работали надежно. Компасы вращались туда-сюда, как пьяные. Моряк, обратившийся к системе Лорана, чтобы узнать свои координаты, мог запросто получить ответ, что находится в горах над Барселоной.

Причуды Бермудского вулкана помогли породить легенды о Бермудском треугольнике, потому что, как только человеческий ум получает кусочек истины и выворачивает его в крендель фантазии, он начинает воображать все, что угодно, начиная с Атлантиды и НЛО и заканчивая всепожирающими чудовищами, живущими в центре планеты.

Дарлинг не возражал против людей, которым доставляла удовольствие всякая чепуха насчет Бермудского треугольника, но ему это казалось просто потерей времени. Если бы люди попытались узнать о чудесах, которые действительно существовали, думал он, их аппетит на драконов был бы вполне удовлетворен. Семьдесят процентов планеты покрыто водой, и девяносто пять процентов от этих семидесяти никем не исследованы. Вместо этого люди упорно тратят миллиарды долларов, чтобы изучать, например, Марс и Нептун, а о невидимой стороне Луны мы знаем больше, чем о трех четвертях нашего собственного дома. Сумасшествие.

Даже он, Дарлинг, — песчинка в крошечном ничтожном уголке на краю света — за двадцать пять лет, проведенных на море, видел достаточно, чтобы понять: пучина скрывает столько драконов, что их количество могло бы вызвать кошмары у всего человечества. Тридцатифутовые акулы, живущие в иле; огромные, как автомобиль, крабы; бесплавниковые рыбы с похожими на лошадиные головами; змееподобные угри, пожирающие все, включая друг друга; рыбы, которые отправляются на охоту с маленькими фонариками, свисающими с бровей, и так далее, и тому подобное.

И теперь Бермудская западня каждую пару лет захватывала одну-две жертвы — обычно приписанные к Либерии или Панаме танкеры, владельцами которых были компании дантистов или педиатров откуда-нибудь из Алтуны, штат Пенсильвания, тайваньский капитан которых ни слова не знал по-английски. Обычно он выходил, скажем, из Норфолка, прокладывал курс на Гибралтарский пролив и включал авторулевого. Затем спускался в каюту выпить чаю, вздремнуть или сделать массаж шиацу, не потрудившись обратить внимание на незначительный сигнал на экране радара приблизительно в шестистах милях к востоку от Северной Каролины.

Пару ночей спустя радиоволны внезапно заполнялись призывами SOS. Иногда, если ночь была спокойной и ясной, Дарлингу было достаточно выйти из задней двери дома и посмотреть на север или северо-запад — на горизонте виднелись огни сидящего на рифах судна.

Его первой мыслью было: Господи, только бы оно не было нагружено нефтью. Второй мыслью было: если на судне нефть, Господи, не допусти, чтобы у него была пробоина.

Раньше, в старые времена, рифы подлавливали так много судов, что даже возникла индустрия людей, которые добывали средства к существованию, выходя в море на веслах и обирая пострадавшие корабли. Некоторые из «добытчиков» не удовлетворялись ожиданием; они сами хотели добиться удачи и подавали знаки фонарями, чтобы заманить корабли на рифы.

Дарлинг всегда удивлялся тому, что по иронии судьбы сами моряки сделали Бермуды ловушкой для судов. Они могли бы избегать этих островов, но беда в том, что они нуждались в Бермудах.

До 1780-х годов не существовало такой вещи, как надежное определение местонахождения по долготе. Моряки определяли широту, на которой находились в данный момент, по углу солнца к горизонту, делали это тысячу лет при помощи алидад, астролябий, октантов и секстантов. Но чтобы определить, где они находятся на оси восток — запад, им нужен был точный, действительно точный, прибор — хронометр. А его не было. Бермуды были известной неподвижной точкой в океане, и, как только моряки обнаруживали ее, они точно знали, где находятся. Итак, мореплаватели отправлялись с островов Вест-Индии, с Гаити или из Гаваны и шли на север по Гольфстриму, затем поворачивали к северо-востоку, пока не достигали 32 градусов северной широты. Затем они поворачивали на восток и искали Бермуды, от которых прокладывали курс на родину.

Но если судно попадало в шторм и ветры дули так свирепо, а волны поднимались так высоко, что моряки не могли ничего разглядеть, или если опускался туман, или если штурман слегка запутался, к тому времени, когда мореходы наконец видели вдалеке Бермуды, у них были все шансы очутиться на самих Бермудах, то есть на рифах вокруг островов.

Как-то Шарлотта прочитала поэтическую строку: «Не один полуночный корабль со всей в отчаянье кричащей командой, а многие подобные ему...» Дарлингу нравились эти слова, потому что они рождали в его воображении представление о том, каково должно быть на борту одного из старинных кораблей, лицом к лицу столкнувшегося со смертью: они плыли вперед, чувствуя себя в море в полной безопасности, как птица в небесах, матрос измерял глубину, стоя на баке, бросая лот и не доставая дна, и вдруг — что такое? — звук прибоя — прибоя? какой прибой может быть посреди океана? — и они напрягают глаза, но не могут ничего разглядеть, а гул прибоя становится все громче и громче, а потом лот действительно достигает дна, и наступает миг ужаса, когда они наконец все понимают...

* * *

Сегодня Дарлинг в мелких водах не увидел следов кораблекрушения, но то, что он увидел, — а это было все, что он увидел, — вытянуло из него ощущение счастья подобно тому, как шприц вытягивает кровь: он заметил одну скаровую рыбу, иглоподобного саранга, разрезающего хвостом морскую гладь, полдюжины летающих рыб, бросившихся прочь от носа судна, и несколько изгибающих хребет лещей.

Рифы, которые когда-то кишели живыми существами, были теперь пусты так же, как железнодорожная станция после того, как объявили о заложенной на ней бомбе.

Дарлинг чувствовал себя так, будто был свидетелем похорон образа жизни... его образа жизни.

Вскоре мели сменились глубиной в сорок футов, шестьдесят футов, сто футов, и Дарлинг перестал обращать внимание на дно и начал высматривать свой буй.

Буй находился там, где его и оставили, что отчасти удивило Випа, потому что за последний год или два отчаявшиеся рыбаки начали отходить от кодекса чести, который гласил: никто не трогает чужие ловушки. Но даже и без вмешательства человека приманка находилась на такой глубине, что какое-нибудь еще уцелевшее крупное морское существо — шестижаберная акула, например, или морская лисица с огромными глазами — могло схватить ее и уплыть вместе с ней и волочить ловушку целые мили, прежде чем сможет освободиться от нее.

— Подходим! — крикнул Дарлинг Майку.

Тот отложил мотор насоса в сторону и достал судовой багор.

Оранжево-белый буй скользнул вдоль судна, и, когда дошел до кормы, Майк подцепил его, подтянул на борт, пронес на бак и закрутил трос вокруг лебедки.

Дарлинг поставил рычаг в нейтральное положение, давая возможность судну переваливаться на волнах спокойного моря, и сошел с мостика.

— Давай ты, — сказал Майк.

Вип нажал на рычаг и повернул лебедку; по мере того как трос начал подниматься, Майк направлял его в пятидесятипятигаллоновый пластиковый барабан.

Они выбрали три тысячи футов синтетического троса с буем наверху и двадцать пять фунтов подвесных грузов, удерживающих трос на дне. Начиная с двух тысяч футов через интервал в каждые сто футов был прикреплен авиационный кабель из нержавеющей стали в сорок восемь оплеток длиной двадцать футов, а на конце каждого кабеля помещались хитроумные приспособления из аквариума. Некоторые из них представляли собой маленькие проволочные ящички, некоторые — оригинальные устройства из тонко переплетенных сетей. В большинстве ловушек находились куски, оставшиеся от разделки рыбы, чтобы привлечь внимание какого бы то ни было существа, живущего внизу, во тьме. Дарлинг не знал — и никто не знал, — что за существа могут обитать в бездне или чем им нравится питаться, поэтому он позволил себе применить свою теорию об океанских мусорщиках: то, что сильнее всего воняет, дает лучшие результаты — и заложил в ловушки самую тухлую, самую испорченную рыбу, какую только мог найти.

В несколько ловушек он совсем не положил приманки, только светящийся химический состав, следуя другой своей теории: свет был новшеством в мире постоянной ночи и некоторые животные могли быть привлечены им из любопытства.

Он надеялся поднять морских существ наверх живыми и сохранить их живыми в резервуаре холодной воды на судне. Примерно каждую неделю какой-нибудь ученый из аквариума приходил осмотреть улов и забирал с собой редких или неизвестных существ, чтобы изучить их в лаборатории во Флаттсе.

Дарлинг считал, что при перевозке и при пересадке в аквариум выживали двадцать процентов животных — не слишком много, возможно, но это был самый дешевый способ добывать новые виды.

И это оплачивало его счета за горючее, что действительно много значило в нынешние дни.

Дарлинг держал рычаг и поглядывал на трос. Трос был натянут, скрипел и отплевывался водой, но так и должно быть, ведь он выдерживает вес полумили каната, двадцати пяти фунтов свинца, ловушек, кабелей и приманок.

Вип уперся ногой в фальшборт, чтобы иметь опору — судно переваливалось на волнах, — и посмотрел за борт, вниз, в голубой мрак, надеясь увидеть там какую-нибудь крупную рыбу, проплывающую мимо.

«Черта с два, — подумал он. — Если таковые еще и остались в море, они давным-давно ушли от Бермуд».

— Что-то не так, — заметил Майк. Его рука лежала на тросе, а пальцы определяли натяжение.

— Что?

— Он дергается. Попробуй.

Майк передал трос Дарлингу, а сам отошел назад, чтобы взять у хозяина судна рычаг лебедки.

Дарлинг потрогал трос. Тот беспорядочно дрожал. Какой-то глухой звук, как перебои в моторе.

Трос был размечен на секции по сто морских саженей каждая, и, когда прошла третья отметка, Дарлинг поднял руку, давая знак Майку замедлить вращение лебедки, и склонился за борт, чтобы осмотреть первую показавшуюся ловушку. Вокруг троса она забилась водорослями, и ему хотелось вычистить ее, прежде чем она стукнется о борт. Некоторые крошечные жители бездны были такими хрупкими, что малейшая травма могла убить их.

Вип увидел мерцание первого шарнира из нержавеющей стали, поддерживающего отрезок кабеля, увидел сам кабель, а потом... ничего.

Ловушка исчезла.

Невероятно. Единственное животное, достаточно крупное, чтобы захватить ее, — это акула, но в ловушке не было ничего, что могло бы заинтересовать акулу. И если бы даже одна из них набросилась на ловушку, она заглотила бы все приспособление, трос и все остальное. Но акулы не в состоянии перекусить кабель.

Дарлинг дал возможность лебедке подтянуть кабель повыше, отцепил его с троса и осмотрел конец. Затем передал его Майку.

— Разорвался? — спросил напарник.

— Нет. Если бы он лопнул, то концы разлохматились бы, как волосы на голове, когда сунешь палец в электророзетку. Посмотри, эти плети лежат так же плотно, как лежали на фабрике.

— Значит?..

Дарлинг поднес кабель поближе к глазам. Металл был срезан, срезан чисто, будто скальпелем. На кабеле не было никаких следов того, что его глодали или трепали зубами.

— Прокушен, — ответил Вип. — Прокушен прямо насквозь.

— Прокушен?

Дарлинг осмотрел воду.

— Господи, какая же тварь может иметь такой рот, что прокусывает насквозь сорок восемь оплеток нержавеющей стали?!

Майк ничего не говорил. Дарлинг жестом велел ему снова включить лебедку, и через несколько минут поднялся второй кабель.

— И эта исчезла, — проговорил Вип, потому что вторая ловушка тоже пропала и кабель снова был прокушен насквозь.

— И эта, — повторил он, когда появился следующий кабель, и следующий, и следующий. Все ловушки исчезли.

Теперь Дарлинг увидел поднимающиеся грузила, но и с ними было что-то странное, поэтому он попросил Майка остановить лебедку и подтянул остаток троса вручную.

— Господи боже, — проговорил Дарлинг. — Только посмотри.

Одна из ловушек была закручена вокруг грузил, вдавлена в них так сильно, как будто вся масса была сплавлена в плавильной печи.

Они вытянули исковерканную массу и положили ее на палубу: это была мешанина из укрепленного сталью троса, проволоки и свинца.

Долгое время Майк пристально разглядывал снасть, а потом сказал:

— Господи, Вип, что за сволочь сделала это?

— Наверняка не человек, — ответил Дарлинг. — И не животное. По крайней мере, не те животные, что я когда-либо видел.

6

Они не разговаривали, пока разбирали снасть, сворачивая отрезки кабеля, связывая их веревками, выбрасывая светящиеся химикаты, заталкивая последние сажени троса в пластиковый барабан.

Дарлинг мысленно перебирал животных, пытаясь найти такое, которое могло бы иметь достаточно силы и желания так исковеркать снасть.

Он даже обдумал предположение Майка, что это мог быть человек, какой-нибудь рыбак, который был зол, чувствовал обиду или зависть, — хотя он не мог себе представить, что у Випа Дарлинга есть нечто способное вызвать зависть у кого бы то ни было. Или просто кто-то имел склонность к разрушению ради самого разрушения. Нет. Он сомневался, что есть на свете человек, способный на подобные дела, и был уверен, что никто не станет тратить на это время. Это попросту бессмысленно.

Что в результате оставалось? Кто мог прокусить насквозь кабель, состоящий из сорока восьми оплеток нержавеющей стали?

Отчасти Вип надеялся, что они никогда не узнают об этом.

Для Дарлинга было очевидно, что природа хранила в себе много неведомого. Когда-то, более двух десятков лет назад, он был членом экипажа на танкере, державшем курс вдоль берегов Южной Африки, когда неизвестно откуда, при спокойном море и устойчивом давлении, вдруг возникла бродячая волна, которая воздвигла стофутовую стену перед судном. Ни капитан, ни кто другой на судне никогда не видели ничего подобного. Не зная, что предпринять, они вошли прямо в эту стену воды, которая сомкнулась над судном и потопила его, стремительно бросив ко дну. Если бы за три минуты до этого Дарлинга не послали за чем-то на «воронье гнездо», он бы пошел ко дну вместе с судном. Но вместо этого его смыло за борт, и он дрейфовал на крышке люка в течение двух дней, пока каботажное грузовое судно не подобрало его.

В другой раз в Австралии он и еще несколько матросов бежали с судна после того, как узнали, что капитан увлекался узо и мальчиками, и пустились на поиски сокровищ в малонаселенных районах. Они познакомились с семьей, проводящей отпуск в небольшом автофургоне, и однажды днем, зайдя в фургон, обнаружили, что все члены семьи мертвы — убиты тайпаном, ядовитой змеей, которая нападает ради самого нападения, убивает ради самого убийства.

Постепенно Дарлинг пришел к выводу, что природе безоговорочно доверяться нельзя, довольно часто она поворачивается к тебе зловещей стороной.

У Майка не было подобного опыта, и он чувствовал себя беспокойно, сталкиваясь с неизвестным. Он не особенно расстраивался, когда сам не мог найти объяснения явлениям, но ему не нравилось, когда и Вип не предлагал таких объяснений. Майк просто ненавидел, когда Вип говорил: «Не знаю». Он предпочитал состояние уверенности, создаваемое чувством, что кто-то несет ответственность, кто-то осведомлен обо всем.

Поэтому теперь он испытывал беспокойство.

Дарлинг заметил признаки этого: Майк избегал смотреть ему в глаза, он сворачивал отрезки кабеля слишком тщательно. Дарлинг знал, что ему придется облегчить страдания своего напарника.

— Беру свои слова обратно, — заявил Вип. — Думаю, это была акула.

— Почему ты так думаешь? — спросил Майк, желая верить, но нуждаясь в том, чтобы его убедили.

— Ну, так должно быть. Я только что вспомнил: читал в «Нэшнл джиогрэфик», там говорилось, что некоторые акулы могут вложить в укус силу в двадцать тонн на квадратный дюйм. Это больше чем достаточно, чтобы перекусить наши кабели.

— А почему она не уплыла вместе с ними?

— Не было причин. В кабеле нет крючков. Она просто все время плавала вокруг и откусывала кабели один за другим, — убеждал Дарлинг самого себя.

Майк подумал немного и протянул:

— О-о-о!

Дарлинг взглянул на небо. Он испытывал странное желание, желание бросить все это и отправиться домой.

Но солнце все еще взбиралось вверх, еще даже не наступил полдень, а Вип уже сжег горючего на двадцать пять — тридцать долларов. Если они отправятся домой сейчас, то потеряют пятьдесят долларов, ничего не имея взамен, кроме затруднительного объяснения с аквариумом. И поэтому Вип вынудил себя спросить у Майка:

— Как ты смотришь на то, чтобы попытаться окупить наши дневные затраты?

Майк ответил:

— Положительно.

И они вместе начали снаряжать трос для глубинной ловли, трос с наживкой, посаженной на большие крючки.

Может быть, они выловят что-нибудь стоящее для продажи или просто что-то годное для еды. Даже если они просто выловят что-нибудь, это будет лучше, чем отправиться обратно к пристани и признать, что еще один день потерян впустую.

Мысль об этом угнетала Дарлинга. В нынешние дни сама рыбная ловля, которая когда-то приносила удовлетворение и в случае неудачи, стала попросту тягостной. Вип возвращался в те места, где вырос, где прекрасно проводил время и о которых имел приятные воспоминания, а теперь обнаружил, что все заасфальтировано и превращено в автостоянку.

Все, что теперь приносила рыбная ловля, это напоминание о том, как хорошо было раньше.

Дарлинг прочел все старые описания того, что собой представляли Бермуды, когда на них появились первые поселенцы. В те времена острова изобиловали птицами и свиньями. Птицы были исконными обитателями островов, и некоторые, например бермудский буревестник каху, были такими глупыми, что садились на головы людей и, казалось, только и ждали, чтобы их схватили и отправили в кастрюлю. Свиньи не водились на островах до приезда первых поселенцев. Некоторые из них были выпущены на берег капитанами судов в предвидении того времени, когда потерпевшие крушение и выброшенные на берег моряки будут нуждаться в пище. Другие же животные доплыли до берега при кораблекрушениях. Они прекрасно существовали, питаясь птицами и яйцами.

Но что приводило старожилов в особый экстаз, что определяло почти религиозный восторг в их описаниях, так это жизнь моря. Вокруг Бермуд водилось все, начиная с черепах и кончая китами, причем в количествах, невообразимых для людей Старого Света, где даже к семнадцатому веку великое множество видов животных было истреблено почти до исчезновения.

Дарлинг не принадлежал к тем, кто предавался слезливым вздохам о старых добрых временах. Он рассматривал изменения как нечто неизбежное, а разрушение — как их неотъемлемую часть, особенно когда человек вмешивался в эту неразбериху. Так уж устроена жизнь.

Но что приводило его в настоящую ярость, вызывало стыд и отвращение, так это изменения, которые он наблюдал на Бермудах последние двадцать лет. По его подсчетам, Бермуды были загублены всего лишь за время жизни домашней кошки.

В конце шестидесятых и начале семидесятых годов Вип все еще мог выйти к рифам и выловить свой обед. Омары сидели под каждым камнем, тут и там сновали косяки скаровой рыбы, морских ангелов, спинорогов, рыб-хирургов, морских карасей, появлялись даже случайные окуни. Когда он работал над каким-нибудь затонувшим кораблем, краснобородки зарывались в песок рядом с ним, скаты носились по дну, и всегда существовала небольшая опасность, что какой-нибудь близорукий губан куснет за ушную раковину. Несколько раз рифовые акулы выгоняли Випа с места крушения корабля, откусывая кончики его ласт.

Сразу за рифами, в более глубоких водах, водились целые колонии окуня. Окуни Нассау, пятнистые окуни, черные окуни, и время от времени попадались пятисот— или шестисотфунтовые океанические окуни. Были там мурены и тигровые акулы, бычьи акулы, люцианы. Плавая по поверхности, черепахи высовывали свои головы, как маленькие дети.

А каким наслаждением было просто-напросто выбросить волокушу и дрейфовать по течению! Ваху дрались с барракудами из-за наживки. Бониго и тунцы Алисона кишели за кормой, морские щуки плавали вокруг волокуши, их спинные плавники разрезали воду, как косой, а большие быстрые океанические акулы проносились под судном и демонстрировали блестящую синеву своих спин.

В удачный день вылавливали тысячу фунтов мореного окуня и еще тысячу тунца, и отели с гордостью вносили в свое меню — как специальное лучшее блюдо дня — свежую рыбу Бермуд.

Все это ушло. Некоторые отели все еще включали в меню бермудскую рыбу, но уже без гордости, так как то, что они подавали (все, что осталось), было дрянью, рыбой, которая выжила только потому, что никому не была нужна. Если рыболов вылавливал окуня приличных размеров, это было событием, которое отмечалось в газетах.

Океан вокруг Бермуд находился на грани того, чтобы стать таким же безжизненным, как водовороты на западе пролива Лонг-Айленд.

С горькой усмешкой выслушивал Дарлинг объяснения рыбаков. «Загрязнение!» — кричали они, а он на это отвечал: «Чушь собачья!»

Рыболовный промысел на Бермудах — и он считал, что знает, он чувствовал, что может доказать это документально, — погубили сами рыбаки. Не только бермудские рыбаки, но рыбаки вообще, рыбаки как вид. Люди. Люди, которым было мало просто зарабатывать на жизнь, они хотели выбить большую деньгу, обращаясь с океаном, как будто он был бездонной шахтой, из которой можно бесконечно извлекать прибыль. Дарлинг даже придумал для таких людей научное название: хомо задницус.

Ну что ж, они желали выбить большую деньгу, вот они все и выбили, только, конечно, не так, как ожидали.

И главным злодеем во всей этой драме были снасти, которые изобрели люди, — ловушки для рыб.

В давние времена рыбаки именно рыбачили с обыкновенной удочкой, и их улов был ограничен их выносливостью. Они прекращали ловлю, когда падали от изнеможения, когда их распухшие руки напоминали связку сосисок.

Затем кто-то придумал опускать в воду проволочные клети с приманкой внутри и буями на поверхности. Рыба заходила внутрь и, благодаря конструкции ловушки, не могла найти обратного выхода.

Вскоре все начали пользоваться клетями в таком количестве, в каком хотели. Предполагалось, что должно существовать какое-то ограничение, но никто не обращал на это внимания.

Вот это были уловы! Люди ловили так много рыбы, что выбрасывали уже дохлую и еще издыхающую — все, кроме самой лучшей. И если цена на рыбу понижалась — ничего страшного, они просто увеличивали улов.

Дарлинг никогда не пользовался ловушками, они ему не нравились не из принципов высокой морали, но потому, что для него ловушки не являлись рыбной ловлей, они были лишь убийством и средством сорвать большой куш, совершенно не представляющим для него интереса. Вип считал, что, если способ зарабатывания на жизнь не представляет для вас интереса, следует найти другой способ. Он не желал окончить свои дни, сидя во дворе с кошкой на коленях, а птичкой — на плече и рассказывая гостям, что прожил долгую жизнь, ненавидя в ней каждую минуту.

Первая проблема с ловушками состояла в том, что они слишком хорошо выполняли свою работу. Они вылавливали все: крупное, мелкое, молодое, старое, полное икрой — все, что угодно. Рыбак забрасывал обыкновенную удочку и мог выбирать свой улов: выпускать обратно в море рыбу, которая была слишком мелкой, или слишком молодой, или слишком набитой икрой, или просто потому, что это было не то, что он хотел поймать. Но с ловушками дело обстояло иначе. Когда рыба находилась в клети в течение нескольких дней, она была сдавлена со всех сторон, помята, перепугана, поцарапана и пострадала от других рыб и от самой клетки. Она имела слабые шансы выжить, даже если бы рыбаки побеспокоились выпустить ее на волю, что большинству из них просто не приходило в голову.

Второй проблемой были пропавшие ловушки. Оторвется ли буй, перетрется ли трос, или штормовое море вытолкнет ловушку за край рифа в глубокие воды и она погрузится на дно, став недосягаемой, она тем не менее будет продолжать убивать. Рыбы внутри ее погибнут и станут приманкой для других рыб, которые войдут в клеть, будут пойманы и погибнут, став приманкой для других, и так во веки веков, аминь.

У всех имелись «лекарства» от этой болезни. Рыбаки пробовали использовать биоразлагающиеся тросы, которые закрывали дверцы ловушек, и даже биоразлагающиеся дверцы на тот случай, если ловушка потеряется. Тогда со временем материал сгниет, дверца откроется и рыба сможет выйти. Но «со временем» так долго не наступало, что целые поколения животных могли быть уничтожены прежде, чем дверцы магически раскроются.

Дарлинг обнаруживал на дне потерянные ловушки, которые напоминали вагон метро в Токио в час пик: битком набитые всем, чем угодно, — от угрей до скаровой рыбы, от осьминогов до крабов. Их вид ужасал и приводил Випа в ярость, оттого что, хотя он и не был сентиментален по поводу смерти, эта смерть была совершенно бессмысленна, она была просто предельным расточительством людей. Не однажды он останавливал свое судно и терял время и деньги, ныряя вниз, к глубинным ловушкам, отрезая плавающие тросы и перекусывая ножницами для проволоки дверцы клетей. Отупевшие, замученные, раненые пленники — некоторые с ободранной чешуей, другие с открытыми ранами, полученными в яростных сражениях, — медлили внутри уже открытых ловушек, как будто не в состоянии поверить внезапному счастью. И только когда Вип отодвигался в сторону, они, казалось, воспринимали какой-то беззвучный намек и вырывались на свободу.

Наконец в 1990 году, с опозданием почти на десять лет, бермудские власти запретили рыбную ловлю ловушками и расплатились с семьюдесятью восемью коммерческими рыбаками островов, как считал Дарлинг, достаточно щедро, хотя рыбаки бурно выражали недовольство тем, что суммы слишком ничтожны и они не смогут компенсировать потерю богоданного права.

Ханжеские вопли по поводу потери прав взбесили Дарлинга. Какие права? Где это написано, что человек имеет право убивать всю рыбу на Бермудах? Если рассуждать подобным образом, думал он, ограбление банков должно быть защищаемой профессией. Если человек имеет право кормить свою семью и если то, что он делает, стоит страховой компании нескольких сотен тысяч долларов в год, что ж, это цена свободы.

Теперь, когда ловушки были вне закона, появилась надежда, что рыба вернется, но Дарлинг очень сомневался в этом.

В отличие от Бермуд, Багамы представляли собой цепь из семи сотен островов, у которых была возможность восполнять друг друга, если вокруг того или другого острова рыба оказывалась истреблена. Однако казалось, что некоторые багамцы с более дьявольским упорством, нежели бермудцы, стремились погубить сами себя. Они занялись рыбной ловлей при помощи клорокса: накачайте немного этой дряни на риф, и вся рыба, все омары выйдут на открытое место, где их легко подобрать. Конечно, клорокс убивает риф — весь и навсегда. Но человек должен зарабатывать на жизнь.

Бермуды были одинокими скалами вдали от всего остального мира. То, что существовало на них, то и существовало, а чего не было, никогда и не могло появиться.

И как будто оттого, что человек трудился недостаточно быстро, чтобы превратить острова в голую пустыню, природа вдруг наносит Бермудам свой уничтожающий удар. У Дарлинга был приятель, Маркус Шарп, служивший на военно-морской базе США. Он немного разбирался в метеорологии и показал Випу данные Национальной администрации по океану и атмосфере, которая делала заключение, что температура воды вокруг Бермуд повысилась на два градуса за последние двадцать лет.

Некоторые ученые утверждали, что это является следствием выжигания джунглей Амазонки и сгорания слишком большого количества ископаемого топлива. Другие считали, что это является частью естественного ритма, подобного наступлению и отступлению ледникового периода. Но причина была не столь важна, как сам факт: это происходило.

Для человека, живущего в городе, два градуса могли ничего не значить. Для кораллов в море они означали разницу между жизнью и смертью. Десять процентов кораллов Бермуд уже погибли. Дарлинг каждый день видел свидетельства этому — пятна выбеленных рифов. Если десять процентов превратятся в двадцать, если затем все кораллы исчезнут, Бермуды постепенно размоются, потому что кораллы — это щит островов, закрывающий их от открытого океана.

Коралловые полипы оказались далеко не единственными животными, на которых сказалось повышение температуры. Некоторые существа исчезли, другие ушли на большую глубину, а неожиданно появились новые. Например, новые микроскопические черви или вши, которые жили в песке. Когда ныряльщики задевали песок, черви высвобождались, прицеплялись к коже человека и вгрызались в нее. Они выделяли яд, вызывавший гноящиеся раны и адский зуд, который длился неделю.

И последней лошадью в тройке разрушителей были иностранцы. Пока бермудцы убивали рыбу на рифах, японцы и корейцы приканчивали глубоководные виды. Они выходили в море каждый день, устанавливали сети длиной в тридцать миль для перехвата мигрирующей рыбы.

Они вылавливали все — тунца и морскую щуку, макрель и ваху, акул и бонито, молодых шурят и бурых дельфинов.

Те из рыбаков, кто не использовал сети, ставили длинные переметы — целые мили переметов с наживкой на крючках через каждые несколько футов, что приводило к тем же результатам. Они убивали все без разбора и различия.

Дарлинг считал это равным массовому убийству.

Когда-то рыбная ловля вызывала у Випа чувство бодрости, признательности и удивления богатством и разнообразием жизни.

Теперь же рыбная ловля заставляла его думать только о смерти.

* * *

Дарлингу и Майку потребовался час, чтобы нацепить приманку и установить глубинную лесу. Дарлинг прицепил резиновый буй к кольцу на конце лесы и выбросил его за борт, предоставив возможность дрейфовать по течению, в то время как легкий ветерок двигал судно к юго-востоку.

Майк открыл банку польской ветчины и бутылку кока-колы, ушел на корму, уселся на крышке люка и еще немного провозился с мотором насоса.

Дарлинг отправился в рулевую рубку, он грыз яблоко и слушал радио, чтобы узнать, выловил ли кто-нибудь где-нибудь что-нибудь. Один капитан сообщил, что поймал акулу. Другой, сдающий лодки напрокат в районе мели Челленджера, выловил несколько тунцов Алисона. Больше никто ничего не видел.

Солнце только начало склоняться к западу, когда они выбрали лесу. Они менялись местами — один на лебедке, другой прощупывал лесу — и с надеждой обменивались догадками.

— Чувствуешь что-нибудь?

— Пара кроликов.

— Может, резиновая акула?

— Нет, крахмальная рыба.

— Я думаю, пара люцианов.

— А не хочешь ли...

На восемь крючков попались два небольших красных люциана с лопнувшими глазами и, из-за быстрого понижения давления, выдавленным через рот воздушным пузырем. Дарлинг бросил их в ящик для наживки, посмотрел на небо, потом перевел взгляд на море. Ни одного плавника, ни одной кормящейся птицы. Пусто.

— Что ж, в таком случае к черту все это, — проговорил он, вытер руки о штаны и пошел заводить мотор.

Только Вип хотел войти в рубку, как услышал слова Майка:

— Посмотри вон туда.

Он указывал на южную часть неба.

С юга в направлении судна Випа летел вертолет военно-морского флота.

— Интересно, куда это он спешит? — проговорил Дарлинг.

— Никуда. Они никогда никуда не спешат. Кружат вокруг островов, чтобы налетать часы.

— Может быть.

Дарлинг помахал рукой, когда вертолет пролетел над ними и продолжил свой путь на северо-запад. Возможно, Майк был прав. За исключением случайных поисковых и спасательных мероприятий, у морских летчиков было так мало работы, что им приходилось летать туда-сюда вокруг островов только для того, чтобы сохранить свое мастерство и набрать летные часы.

Но этот пилот летел не бесцельно, он направлялся к северу в безграничное пространство, и притом на приличной скорости.

— Не знаю, — сказал Дарлинг. — Если только он не опаздывает на ужин в Новую Шотландию, я бы сказал, что он выполняет очень важное задание.

Дарлинг повернулся к рулевой рубке и снял радиомикрофон:

— Хьюи-один... Хьюи-один... Хьюи-один, это «Капер», отвечайте.

7

В ту пятницу лейтенант Маркус Шарп бросал мячи в баскетбольную корзину, воображая, что играет один на один с Ларри Бёрдом, когда дежурный офицер позвал его и сообщил, что летчик компании «Бритиш эйруэйз» по пути в Майами над океаном в двадцати милях к северу от Бермуд поймал аварийный сигнал.

Летчик не видел на море ничего, сказал дежурный офицер, это и неудивительно, учитывая, что скорость самолета над океаном — свыше шестисот миль в час. Но сигнал по сверхчастотному радио был громким и ясным. Кто-то попал в беду.

Парни на радиовышке военно-морской базы связались с Майами, Атлантой, Роли, Даремом, Балтимором и Нью-Йорком, чтобы выяснить, опаздывают ли какие-нибудь самолеты. Затем дежурный офицер вызвал Бермуду, чтобы узнать, есть ли сообщения о пропавших, опаздывающих или терпящих бедствие судах. Казалось, все обстояло отлично, но они не могли рисковать — они должны были до конца проследить сигнал.

Пока дежурный офицер разыскивал второго пилота и ныряльщика-спасателя и контролировал заправку горючим одного из вертолетов, Шарп быстро принял душ, натянул летный костюм, записал координаты, сообщенные британским пилотом, сунул плитку шоколада и жевательную резинку в карманы и побежал по бетонированной площадке к ожидавшему его вертолету.

Взлетая с аэродрома Киндли и делая вираж, чтобы взять курс на север, Маркус Шарп впервые за многие недели почувствовал себя живым. Он воспрянул духом. Пульс стал более четким, появился интерес; перед ним была цель, требующая сосредоточенного внимания. Что-то происходило, не что-то большое, не то, что он назвал бы действием. Но это что-то все же было лучше, чем бездеятельное уныние, которое стало его повседневной жизнью.

Может быть, думал Шарп, корректируя курс на северо-запад, может быть, они действительно отыщут кого-то в море, кого-то в опасности. Может быть, им даже придется совершить что-то... для разнообразия.

Проблема Шарпа заключалась не только в том, что ему было скучно. Она была более сложной, значительно более сложной, чем просто скука. Его преследовало странное, неоформившееся ощущение, что он умирает, но не физически, а как-то по-другому, менее ощутимо. Ему всегда были нужны приключения, он заигрывал с опасностью, лучше всего ощущал себя, когда в жизни начинались перемены, чувствовал, что не может выжить без них. И жизнь всегда давала ему достаточно пиши для такого существования.

Вербовщик военно-морского флота в штате Мичиган понял потребность Шарпа в активной жизни и сыграл на этом. Перед ним стоял паренек, который сломал себе обе ноги — одну на лыжах, другую на параплане — и тем не менее продолжал увлекаться обоими видами спорта; профессиональный ныряльщик со скубой с четырнадцатилетнего, возраста, героем которого был не Жак-Ив Кусто, а Питер Гимбел — человек, сделавший первые подводные фильмы о больших белых акулах и об останках лайнера «Андреа Дориа». Шарп мечтал построить сверхлегкий самолет и пересечь на нем страну. Беспокойный искатель, стремлением которого было утвердить себя в жизни не путем накопления состояния, но путем испытания пределов своих возможностей. В психологическом тесте военно-морского флота, рассчитанном на определение характера, он назвал трех людей, которыми восхищался: Эрнест Хемингуэй, Теодор Рузвельт и Джеймс Бонд — «потому, что они были деятелями, а не наблюдателями, они именно прожили свои жизни» (Шарп заметил, что, подобно ему самому, на флоте не особенно отделяли реальность от выдумки).

Вербовщик убедил Маркуса, что флот предоставит ему возможность делать то, что другие люди могут только надеяться делать, и то случайно, во время отпуска. Он мог выбирать свою специальность, регулярно менять ее, «выполнять свой контракт» на море и в небе, и в то же время — между прочим — внести свой вклад в оборону страны.

Шарп подписал контракт еще до окончания школы и в июне 1983 года поступил в офицерскую школу в Ньюпорте, Род-Айленд.

Первые несколько лет соответствовали всем его ожиданиям. Он стал экспертом по подводным подрывным работам, получил квалификацию пилота вертолета. Он отслужил срок службы на море и на самом деле участвовал в сражении, в Панаме. Когда умственное развитие догнало развитие тела и у Маркуса появились взрослые интересы, он провел год в Галифаксе, изучая метеорологию и океанографию.

Жизнь для Шарпа была богатой, разнообразной и доставляла удовольствие.

Но в последние полтора года разнообразие и удовольствие перестали приносить удовлетворение.

Часть его проблемы, он понимал это, заключалась в нежелании стать лицом к лицу с призраком превращения во взрослого. Ему было двадцать девять лет, и он не особенно задумывался о тридцати и, безусловно, не боялся этого возраста еще несколько месяцев тому назад, до тех пор, пока не было отклонено его заявление о поступлении в военно-морские элитные десантные части, действующие на море, на земле и в воздухе. В части, где существовала большая степень риска и предъявлялись строгие требования к здоровью, Шарп уже не подходил по возрасту.

Но в основе его неудовлетворенности лежал случай, близкий к трагедии настолько, насколько Маркус Шарп когда-либо понимал это слово.

Он влюбился в служащую компании «Юнайтед эйрлайнз», лыжницу и ныряльщицу со скубой. Где только они не были вместе! Они были молоды, и жизнь казалась вечной. Возможно, они вступили бы в брак, но это не представлялось необходимостью. Они жили настоящим и ради настоящего.

Но однажды, в сентябре 1989 года, они плавали с аквалангом у пляжа на севере Квинсленда. Они слышали обычные предупреждения об опасных животных, но это их не беспокоило. Молодым людям и раньше приходилось плавать среди акул, скатов и барракуд, они могли позаботиться о себе. Море для них не было миром, полным опасности, оно было миром приключений и открытий.

Они встретили проплывающую мимо черепаху и последовали за ней, пытаясь не отставать от животного. Черепаха замедлила движение и открыла рот, как будто собираясь что-то съесть, хотя молодые люди вокруг ничего съедобного не видели. Они подплыли к животному, зачарованные его изяществом и свободой движения в воде.

Карен протянула руку, чтобы погладить панцирь черепахи, и на глазах у Шарпа девушку внезапно охватили конвульсии, она выгнула спину и начала царапать грудь. Мундштук дыхательной трубки выскользнул у нее изо рта. Глаза широко раскрылись, и она завизжала, раздирая руками собственное тело.

Шарп схватил девушку, вытащил на поверхность и пытался заставить говорить, но она была способна только визжать.

К тому времени, когда Маркус добрался с Карен до берега, девушка была мертва.

Черепаха кормилась морскими осами, медузами, практически невидимыми в воде колониями нематоцитов — настолько ядовитых, что прикосновение к ним способно остановить человеческое сердце. Так и случилось.

После похорон Карен, состоявшихся в Индиане, когда горе Шарпа начало утихать, он обнаружил, что занят мрачными мыслями, мыслями о случайности судьбы. Жизнь не может быть несправедливой или неблагоприятной — Шарп никогда не думал, что жизнь благоприятна или неблагоприятна, она просто есть, и все. Но судьба, она — непостоянна. И люди не бессмертны, ничто на земле не может быть вечным.

Маркуса Шарпа начали мучить мысли о пустоте его жизни, об отсутствии смысла. Он постоянно чем-то занимался, но в его занятиях не было главного — цели.

Он представлял себя стальным шариком в китайском бильярде, прыгающим из лунки в лунку и никуда не направляющимся.

Командование направило Шарпа на лучшую базу, находящуюся в распоряжении военно-морского флота, — двухгодичная служба на Бермудах, солнечная, спокойная, не обремененная тяжелыми обязанностями и всего в двух часах полета от территории США. Однако не покой был нужен Шарпу, ему было нужно действие, но теперь и одного только действия было недостаточно. Нужен был смысл, цель действия.

На Бермудах у Маркуса не было особых обязанностей, кроме перекладывания бумаг, редких полетов на вертолете вокруг островов да надежды, что кто-то нуждается в помощи.

Время от времени он подумывал о том, чтобы оставить флот, но он не имел понятия, чем сможет заняться. В гражданской жизни не так уж много вакансий для пилотов вертолета и экспертов-подрывников.

А пока Шарп брался за любое задание, которое отвлекало его мысли от самокопания.

* * *

В данный момент Маркус Шарп направлялся на северо-запад, намереваясь провести поиск от северо-запада к северу, затем — к северо-востоку и востоку, все это на северной стороне островов. Он настроил свое радио на волну 243,0 в дециметровом диапазоне и на волну 121,5 в метровом диапазоне — на этих двух частотах велась аварийная передача. Вертолет летел на высоте пятьсот футов.

В шести милях от островов, где кончались рифы и вода меняла цвет с пятнистого бирюзового на глубокий лазурный, Шарп услышал сигнал — очень слабый, очень далекий, но устойчивый.

Он посмотрел на второго пилота и постучал по шлемофону; второй пилот кивнул и подал знак поднятым большим пальцем. Шарп вглядывался в приборы, медленно поворачивая вертолет из стороны в сторону, пока не нашел направление, в котором сигнал на его радиопеленгаторе звучал громче всего. Затем определил направление по компасу.

Вдруг по морскому радио послышался голос:

— Хьюи-один... Хьюи-один... Хьюи-один, это «Капер», отвечайте.

— "Капер", это Хьюи-один. — Шарп улыбнулся. — Эй, Вип, где ты?

— Прямо перед тобой, парень. Ты что, не глядишь на дорогу?

— Мои глаза устремлены в будущее.

— Вышли прогуляться?

— Летчик «Бритиш эйруэйз» некоторое время назад поймал аварийный сигнал. Ты что-нибудь слышал?

— Ни писка. Далеко в море?

— Десять — пятнадцать миль. Я поймал его на волне сто двадцать один и пять десятых. Что бы это ни было, северо-западный ветер гонит его обратно к островам.

— Может быть, я поспешу за тобой?

Шарп задумался, затем согласился:

— Давай, Вип. Кто знает? Может, понадобится твоя помощь.

— Договорились, Маркус. «Капер» всегда готов.

Отлично, подумал Шарп. Если там терпит бедствие корабль, Вип придет намного быстрее, чем любое судно, вызванное с базы. Если же корабль покинут или это просто спасательная шлюпка, то в соответствии со стандартным порядком действия Шарп обязан спустить ныряльщика, чтобы провести осмотр. Погода была приличная, но спуск ныряльщика с вертолета в открытом океане при любой погоде — дело рискованное. Сам Маркус отправился бы не раздумывая, но спускать в море совершенно одного девятнадцатилетнего парня ему не доставляло особого удовольствия. Вип сможет осмотреть судно, а сам Маркус тем временем отправится на поиски людей. Если они обнаружат людей, живых или мертвых, ему придется спустить ныряльщика, и он хотел бы, чтобы парень не был уставшим.

Кроме того, может быть, там окажется что-то стоящее для Випа, если никто больше не предъявит на это претензий. Плот, радио, ракетница. Что-нибудь, что можно продать или использовать. Что-нибудь, что принесет Випу деньги или поможет сэкономить их. А Шарп знал, что Вип нуждался.

«И еще, — думал Шарп, — я ему кое-что должен».

Кое-что? Черт, он был должен Випу Дарлингу на все сто процентов.

Вип спас рассудок Шарпа в такой момент, когда существовали все предпосылки, что Маркус превратится в дурачка, увлекающегося забавами наподобие «Серфинг: нацисты должны умереть» или «Женщины-амазонки на Луне». Его выходные дни стали непереносимы. Он нырял с каждой платной туристической группой, оказавшейся на островах, объездил на мотоцикле каждый квадратный дюйм, посетил каждый форт и музей, расшвыривал деньги в каждой пивной — у него не было моральных возражений против того, чтобы стать пьяницей, но его организм не переносил алкоголь и ему не нравился вкус спиртного. Он просмотрел все фильмы в видеотеке базы, кроме тех, где убивали топором приходящую няню. Каждый день он читал до тех пор, пока ему не отказывали глаза и не атрофировались ягодицы. Он был на грани невообразимого — собирался начать играть в гольф, — когда на каком-то торжестве на базе познакомился с Випом.

Как зачарованный слушал он рассказ Випа о технике розыска затонувших кораблей и задал достаточно разумных вопросов, чтобы заработать приглашение как-нибудь в воскресенье выйти в море... что быстро превратилось в каждое воскресенье и большинство суббот. Слушая Випа, он многое понял и, что любопытно, начал стыдиться за свое образование. Потому что перед ним был человек с шестью классами образования, который научил себя быть не просто рыбаком и ныряльщиком, но еще и историком, биологом, нумизматом и... да что говорить, ходячей морской энциклопедией.

Шарп выразил готовность вносить свою долю за стоимость горючего Дарлинга, но его предложение было отвергнуто; затем он попытался помочь красить судно, и на этот раз предложение было принято, и это понравилось ему, потому что он стал чувствовать себя причастным к делу, а не бездельником. Потом Вип как-то показал Маркусу фотографии старых кораблекрушений, сделанных с воздуха, и внезапно — как будто какая-то дверь, скрипя, раскрылась, осветив тот уголок его мозга, о существовании которого он даже не подозревал, — Шарп увидел возможность новых интересов, новых целей.

Вип научил Маркуса не надеяться на классически сказочное представление о кораблекрушениях: вот корабль стоит на грунте прямо, все паруса подняты, скелеты в треуголках сидят там, где приняли смерть, и играют на груду дублонов, лежащих рядом. Старые корабли были деревянными, и в большинстве случаев те из них, что натолкнулись на Бермуды, затонули в мелких водах. Штормовые волны разбили их на куски, а столетия движущейся воды разбросали и вдавили их в дно, дно поглотило их, и на том месте выросли кораллы, приняв погибших в свои объятия.

Есть три главных признака того, что на дне лежат обломки корабля, сказал однажды Вип. Когда судно было загнано за полосу рифов — переброшено туда ветром и подтолкнуто идущими следом волнами, то оно разрушает сам риф, убивает хрупкие кораллы и оставляет царапину, которая с высоты двух сотен футов выглядит как гигантский след шин.

Острый глаз может заметить пару пушек, обросших, покрытых коралловым панцирем, выглядящих как ни на что не похожая масса, выстроенная в противоестественно прямую линию. А старая поговорка гласит: природа не терпит прямых линий. Но наличие пушки не означает, что сам корабль находится поблизости, потому что часто команда, когда корабль бился в агонии, выбрасывала все тяжелое за борт, чтобы не дать ему перевернуться. Вполне возможно здесь найти пушку, а в другом месте — якорь и не обнаружить судна, если море утащило его на мили от этого места, прежде чем швырнуть в пучину и разбить на куски на месте последнего его отдохновения.

И бесспорным признаком, видимым с воздуха, но наиболее трудным для определения, была груда балласта, потому что Вип настойчиво утверждал, что то место, где судно потеряло свой балласт, и было местом его гибели. Конечно, палубу корабля могли унести волны, могла уплыть и оснастка, за которую уцепились один-два человека, но душа и тело судна — его груз, его сокровища — лежали там же, где и балласт. Обычно старые корабли в виде балласта брали речные камни с Темзы, Эбро или другой реки вблизи родного порта. Камни были гладкими, круглыми и не слишком большими, чтобы их мог поднять человек.

«Думай о булыжниках, — сказал Вип Шарпу, — потому что все булыжники в таких местах, как Нантакет, когда-то были балластом, привезенным в брюхе корабля, и булыжники эти удерживали судно в вертикальном положении на пути через океан из Англии, а потом на обратном пути заменялись бочонками с нефтью».

Поэтому Шарп поставил себе цель: высматривать нагромождения очень круглых камней, сваленных в кучу, как правило, в белых песчаных ямах между темными вершинами кораллов. Вип рассказал ему, что старые корабли наталкивались на эти вершины и застревали там, пока не приходила следующая волна, не снимала их и не бросала содержимое корабля на песок, который охватывал и скрывал добычу.

Теперь уже Шарп не упускал возможности вылета, и во время полета — независимо от того, кружили ли они над островами для налета часов, для тренировки молодых пилотов или для испытания нового оборудования, — он всегда высматривал следы кораблекрушения. Он летал на предельно низкой высоте, отклоняясь от курса то туда, то сюда так, чтобы солнечные лучи под косым углом проникали на мели. И если кто-то из команды спрашивал, что, черт возьми, он делает, Шарп туманно отвечал что-то вроде: «Определяю возможности вертолета».

Пока что Маркус обнаружил только две груды балласта, два кораблекрушения. Об одной из груд Вип сказал, что она была обследована в шестидесятых годах. А вот вторая до сих пор была неизвестна. В скором времени они отправятся туда, чтобы провести раскопки.

* * *

Теперь сигналы были громкими и постоянными, и Шарп разглядел что-то желтое, перекатывающееся вверх и вниз на волнах. Он нажал на рычаг управления и снизился до сотни футов.

Это был плот, небольшой, пустой и, очевидно, неповрежденный. Шарп облетел его, стараясь оставаться на достаточной высоте, чтобы нисходящие потоки воздуха от лопастей вертолета не начали вращать плот и не перевернули его.

— "Капер", это Хьюи-один.

— Да, Маркус, — послышался голос Випа.

— Это плот, на борту никого нет. Просто плот. Может, упал с судна. Некоторые аварийные радиомаяки начинают работать при соприкосновении с соленой водой.

— Может, разрешишь мне поднять его моей шлюпбалкой? Я похожу кругом, чтобы посмотреть, нет ли людей, а потом привезу плот на берег. И никому не придется мокнуть.

— Давай, Вип. Это на расстоянии триста сорок от того места, где ты был. Доберешься примерно за час. А мы тем временем поищем по координатной сетке, полетаем туда-сюда, пока горючее не вынудит вернуться на базу.

— Есть, Маркус.

— Думаю, ложная тревога, но «страна свободных и родина храбрых», во всяком случае, благодарна тебе, Вип.

— Рад стараться. «Капер» всегда готов помочь.

8

— Может быть, этот день не окончательно потерян, — заметил Дарлинг, поднимаясь по трапу на крыло мостика.

— Это почему? — Майк укладывал последние витки проволочных вожаков[13].

— Дал нам шанс раздобыть плот. Если это «Свитлик» и на нем не стоит имя владельца, то выйдет пара тысяч долларов, а может, и больше.

— Кто-нибудь предъявит на него права. Так всегда бывает.

— Возможно... если судить по тому, как нам «везет» в последнее время.

Менее чем через час они увидели плот, и Дарлинг медленно обошел вокруг, изучая его, как какой-нибудь образец на предметном стекле микроскопа.

— "Свитлик", — с удовлетворением подтвердил он.

— Выглядит как новенький, будто только что с прилавка, и, похоже, им никто не пользовался.

— Да, это так, или их очень быстро спасли. Дарлинг не обнаружил обычных следов того, что на плоту какое-то время пребывали люди: ни какого-то мусора, ни следов от резиновой обуви, ни крови пойманных рыб, ни одежды.

— Может, их схватили акулы? — предположил Майк.

Дарлинг покачал головой:

— Акула прокусила бы резину и спустила хотя бы одну из камер. Возможно, процарапала бы плот своей шкурой. Ты бы увидел.

— Что же тогда?

— Может, кит.

Дарлинг продолжал кружить вокруг плота, взвешивая эту возможность. Было известно, что киты-убийцы нападали на плоты, шлюпки и даже крупные суда. Никто не понимал, почему они это делали, потому что их нападение этим и заканчивалось — они никогда не трогали людей. Не было еще ни одного достоверного случая, чтобы кит сожрал человека. Возможно, они просто собирались поиграть с плотом и, подобно слишком быстро выросшим детям, не сознавали собственной силы.

Иногда горбатые киты убивали людей, но всегда нечаянно. Они подходили к плотам из любопытства, чтобы узнать, что это такое, подныривали под плот, взмахивали хвостами, и люди разбивались насмерть.

— Нет, — отбросил это предположение Дарлинг, — все было бы перевернуто и разбросано.

Майк спросил:

— А мог он просто соскользнуть с палубы и упасть в море?

— Тогда как же включился аварийный радиомаяк? — Дарлинг указал на пластиковый ящик. — Он не автоматический. Кто-то включил его.

— А может, какое-нибудь судно подобрало людей и они забыли выключить сигнал?

— И никто не подумал сообщить об этом на Бермуды? — Дарлинг помолчал. — Готов поспорить, что дело было так: судно шло ко дну, люди сбросили плот в море, пытались спрыгнуть на него, но промахнулись и утонули.

Майку вроде бы понравилась эта версия, поэтому Дарлинг не стал развивать возникшую у него туманную идею о возможности иного поворота событий. Нет никакого смысла вызывать у Майка неприятные мысли. Кроме того, всякие догадки обычно оказывались чепухой.

— Ну что ж, приятно видеть, что это превосходный, совершенно новый «Свитлик», стоящий достаточно, чтобы нам продержаться еще какое-то время.

Они зацепили плот кошкой, закрепили трос на талях шлюпбалки, включили лебедку и подняли плот на борт.

Майк стал на колени и все осмотрел, открыл ящик с запасами на носу и прощупал резиновые камеры.

— Лучше выключить маяк, — сказал Дарлинг, отцепляя крюк и сворачивая трос — Не хочется сбивать с толку аварийными сигналами летчиков, когда им надо позаботиться о своем похмелье.

Майк щелкнул выключателем на маяке и убрал антенну. Затем поднялся на ноги:

— Ничего. Ничего не пропало, ничего не повреждено.

— Да, ничего.

Но что-то тревожило Дарлинга, и он продолжал пристально рассматривать плот, сравнивая то, что видел, с тем, что, как он знал, должно было быть.

Весло. Вот в чем дело. Нет весла. На каждом плоту есть по крайней мере одно весло, и этому плоту полагалось иметь весла. Уключины на месте, но ни одного весла.

И вдруг, когда плот слегка сдвинулся с места, внимание Дарлинга привлек отблеск солнечного света, отражаемый чем-то в одной из резиновых камер. Он наклонился. Камера была поцарапана, будто нож порезал резину, но не прошел насквозь: вокруг каждой царапины, сверкая на солнце, расползались пятна какой-то слизи. Дарлинг прикоснулся пальцем и поднес к носу.

— Что? — спросил Майк.

Дарлинг замешкался, затем решил солгать:

— Масло для загара. Бедные страдальцы беспокоились о своей коже.

Он не имел никакого представления о том, что это такое. Слизь воняла аммиаком.

Дарлинг по радио вызвал Шарпа и сообщил ему, что выловил плот и намерен продолжать поиски немного дальше в северном направлении. Человек в воде, живой или мертвый, не обладает парусностью, поэтому он или она не прошли бы такое же расстояние, как плот, они даже могли двигаться в направлении, противоположном движению плота, — это зависело от течения.

И поэтому Дарлинг шел еще в течение часа, то есть приблизительно десять миль, на север, затем повернул на юг и стал идти зигзагами с северо-запада на юго-восток. Майк стоял на носу судна, устремив взгляд на поверхность воды и на несколько футов в глубину, в то время как Дарлинг осматривал даль с крыла ходового мостика.

Только они повернули к востоку от солнца, как Майк закричал:

— Вон там! — и указал за левый борт.

На расстоянии двадцати или тридцати ярдов от судна в клубке саргассовых водорослей на поверхности воды виднелось что-то большое и сверкающее.

Дарлинг замедлил ход и повернул к находке. По мере приближения они рассмотрели, что это — чем бы оно ни было — не являлось произведением человеческих рук. Оно медленно покачивалось, влажно сверкало на солнце и дрожало как желе.

— Это что еще за чертовщина? — воскликнул Майк.

— Похоже, что шестифутовая медуза запуталась в водорослях.

— Да провались она пропадом. Я не хочу врезаться в нее.

Дарлинг поставил рычаг в нейтральное положение и наблюдал с крыла мостика, как это «что-то» скользнуло вдоль борта «Капера». Это был громадный прозрачный желеобразный овал с отверстием посередине, и, видимо, в нем заключалась своего рода жизнь, потому что он вращался в воде, как бы для того, чтобы каждые несколько секунд подставлять под солнечные лучи все свои части.

Майк сказал:

— Я никогда не видел такой медузы.

— Я тоже, — согласился Дарлинг. — Не знаю. По-моему, это какая-то икра.

— Хочешь взять немного?

— Зачем?

— Для аквариума.

— Нет. Они никогда не просили меня привозить им икру. Если это действительно икра, пусть эти твари живут, кем бы они ни были.

Дарлинг вернулся на свой курс к югу. К тому времени, когда они достигли района, где подобрали плот, они нашли две подушки от сидений и резиновый кранец.

— Интересно, почему Маркус не видел эти вещи? — удивлялся Майк, поднимая кранец на борт. — Они же были на поверхности.

— Вертолет — чудесное изобретение, но нужно, чтобы он летел над открытой водой действительно медленно, иначе человеческий глаз не успевает заметить что-либо на поверхности моря. — Дарлинг осмотрел водную ширь. Никаких признаков жизни — ни нынешней, ни прошедшей. — Вот и все.

Он определился по смутно виднеющемуся в отдалении кряжу, вызвал бермудское радио и направил судно к своей пристани.

* * *

К шести часам они оставили позади глубокие воды, океанская волна затихла, и вода цвета подсиненной стали сменила свой оттенок на темно-зеленый. С крыла мостика им были видны песчаные ямки на дне и темные пятна травы и кораллов.

— Кто это? — спросил Майк, указывая на судно, очертания которого четко обрисовывались садящимся солнцем.

Дарлинг прикрыл ладонью глаза и посмотрел на судно, оценивая наклон носа, форму рубки и размеры кокпита.

— Карл Фрит, — сказал он.

— Какого черта он тут делает? Ловит на блесну?

— На мелководье? Черта с два поймаешь.

Они продолжали наблюдать. Им было видно движение на борту судна, переваливающегося с волны на волну так, будто оно поднимало и опускало груз.

— Ты не думаешь... — начал Майк. — Нет, он не настолько глуп.

— Глуп? Может быть, и нет, — проговорил Дарлинг, поворачиваясь к рубке и двигая дроссельный рычаг вперед. — А ты не думаешь, что он просто жадный?

Майк взглянул на напарника. Челюсти Випа будто отвердели, а в глазах появился холодный жесткий прищур.

Карл Фрит был рыбаком-ловушечником и одним из самых горластых противников того, что ловушки запрещались законом. Он вечно блеял о свободе, независимости и правах человека, несмотря на то что получил от правительства более ста тысяч долларов отступных — достаточно для любого человека, думал Дарлинг, чтобы перейти на рыбную ловлю с лесой или арендное рыболовство или, в конце концов, заняться совершенно другим делом. Но, похоже, Карл Фрит хотел воспользоваться и той и другой возможностью.

«Капер» подходил с северо-запада, против ветра, и поэтому Випу и Майку удалось приблизиться к Фриту почти до сотни ярдов, прежде чем тот услышал шум двигателя. Они ясно видели, как Карл подцеплял под водой судовым багром затопленный буй, подтягивал трос к лебедке, вытаскивал большую ловушку на борт, открывал люк и высыпал улов в рыбный трюм.

— Подлый сукин сын, — пробормотал Дарлинг.

— Хочешь сбить его?

— Собираюсь сделать филе из этого ублюдка.

— Согласен.

Дарлинг почувствовал, как ярость вздымается в глубине его нутра. Ему было плевать, что действия Фрита незаконны: по мнению Дарлинга, большинство законов оказывались шлюхами, предназначенными обслуживать политиков. Но его жег — вызывал бешенство и тошноту — бездумный эгоизм этого человека, его безудержное стремление к разрушению и бессмысленному опустошению. И дело не только в том, что Фрит все еще продолжал лов при помощи ловушек, — он пользовался затопленными буями, так чтобы морская полиция не заметила их на поверхности. Какое-нибудь проходящее мимо судно может зацепить такой буй лопастями и оторвать его, или шторм сорвет ловушку, и Фрит не сможет найти ее. В любом случае она пропадет на дне, где день за днем, неделя за неделей будет убивать, убивать и убивать.

Теперь уже Фрит услышал их. Но у борта висела ловушка, и он, как только повернулся на шум и увидел подходящий к нему «Капер», выхватил нож из ножен на поясе и перерезал веревку; ловушка плюхнулась в воду и затонула.

Дарлинг не сбавлял скорости, пока не подошел на расстояние десяти ярдов к маленькому судну Фрита, затем резко свернул в сторону и потянул дроссельный рычаг назад, создав волну, которая ударила в лодку Фрита и заставила его самого зашататься.

— Эй! — закричал Карл. — Что это ты вытворяешь?

Дарлинг предоставил своему судну покачиваться рядом с посудиной Фрита. Сам же оперся на перила крыла мостика и посмотрел вниз. Фрит был мужчиной за пятьдесят, с большим животом и лысиной. Его кожа была темной и изношенной, как старое седло, а зубы желтыми от никотина.

— Просто пришел посмотреть, что ты тут поделываешь, Карл.

— Это вовсе не твое дело.

— Ты случайно не рыбу ловишь, а?

— Не волнуйся по этому поводу.

— Случайно не пользуешься ли ловушкой?

— Иди своей дорогой, Вип.

— Дай-ка посмотреть, Карл... — Улыбка Дарлинга была ледяной. — Я думаю, что ты в основном ловишь... что?.. рыбу-попугая и лещей. Так?

Фрит промолчал.

Дарлинг повернулся к Майку:

— Ну-ка, Майкл, взгляни, что он там наловил. Майк начат спускаться по трапу с мостика. Фрит вынул свой нож и поднял его:

— Никто не ступит на борт моего судна.

Со своей высоты на трапе Майк наклонился и заглянул вниз, в рыбный трюм Фрита. Затем посмотрел на Дарлинга и кивнул головой.

Вип, продолжая улыбаться, проговорил:

— Рыба-попугай и лещ. Собираешься разрезать на куски и продать отелям, да, Карл? Как свежую рыбу с Бермуд? Может, получишь пару баксов за фунт?

— Ты не сможешь ничего доказать, — заявил Фрит. Он развел руки в стороны и указал на пустой кокпит. — Ловушки? Где ты видишь ловушки?

— Мне не нужно ничего доказывать, Карл. Я не собираюсь доносить на тебя.

— О, — расслабился Фрит. — Ну что ж, тогда...

Майк был поражен, но промолчал.

— Ты знаешь, что делают рыбы-попугаи и лещи, Карл? Они пожирают водоросли, которые растут на кораллах, они очищают рифы. Без них кораллы задыхаются и гибнут.

— Будет тебе, Вип. Один человек, несколько ловушек не делают...

— Конечно, Карл. — Улыбка Дарлинга исчезла. — Один человек, который взял у правительства сто тысяч долларов и дал обещание, что прекратит ловлю с ловушкой, один человек, которому не нужны деньги, но который слишком туп, чтобы заниматься чем-то еще, один человек, которому наплевать...

— Да пошел ты, Вип.

— Нет, Карл, — проговорил Дарлинг, — пошел ты.

Он резко крутанул штурвал направо, нажал на дроссельный рычаг, и «Капер» прыгнул вперед и вбок, ударив по судну Фрита и срезав стальным носом деревянный трап для ныряния.

Фрит завизжал:

— Эй, будь ты проклят...

Дарлинг продолжал крутить штурвал, нос «Капера» толкал корму лодки Фрита. Толстяк бросился в рубку, повернул ключ и нажал рычаг включения двигателя. Мотор закашлялся, помедлил и заработал.

Дарлинг включил задний ход, так что судно попятилось и нацелилось носом на корму Фрита. Затем ударил по выступу кормы и смял его. Фрит включил скорость, дернулся прочь, пытаясь спастись.

Майк поднялся по трапу и встал рядом с Дарлингом на крыле ходового мостика.

— Собираешься потопить его?

— Он потопит себя сам.

Дарлинг посмотрел назад, на солнце — все еще довольно высоко над горизонтом, все еще сверкающий желтый шар.

Фрит бежал, направляясь на восток, Дарлинг держался позади, на расстоянии десяти ярдов, угрожая столкновением, но не нападая, мешая Фриту каждый раз, когда тот пытался сделать поворот, все время принуждая его двигаться на восток.

— До меня не доходит, что ты хочешь сделать, — пробормотал Майк.

— Сейчас дойдет.

— Ты гонишь его к каналу.

— Не совсем.

Майк подумал немного, понял наконец замысел Випа и улыбнулся.

Дарлинг гнал Фрита еще около пяти минут, все время сверяясь с солнцем, светящим в спину, и рифами, маячащими впереди. Затем слегка потянул назад дроссельный рычаг, и «Капер» замедлил ход, а Фрит начал удаляться.

Фрит оглянулся и заметил, что отрывается. Он что-то прокричал, но ветер унес слова, тогда он показал Дарлингу средний палец.

Вип отвел дроссельный рычаг назад в нейтральное положение, и «Капер» остановился.

— Всего хорошего, Карл, — прокричал Вип. — Приятно провести день.

Он указал на нос судна. Не далее чем в пяти футах, едва покрываемая водой, темнела первая гряда иззубренных желтых коралловых вершин.

— Думаешь, выйдет? — спросил Майк. — Он знает эти рифы.

— Ни один человек не знает их, Майкл, если не может их увидеть.

* * *

Карл Фрит избежал одной вершины, затем другой.

Не спеши, сказал он себе. Может, водоизмещение твоей посудины всего и три фута, но некоторые из этих желтых мерзавцев находятся на глубине меньше одного фута.

Он притормозил, замедлив ход, и немного отдышался.

Будь он проклят, самодовольный ублюдок. Кто такой этот Вип Дарлинг, позволяющий себе указывать человеку, как ему зарабатывать на жизнь? Вип и сам не очень-то преуспевает в этом, если судить по тому, что слышал Карл. Казалось бы. Вип должен как-то сочувствовать. Рыба-попугай имеет важное значение? Лещи тоже? Смех, да и только: это же бросовая рыба, всем это известно.

Вип просто злится, потому что у него тогда не было ловушек, за которые он мог бы содрать кое-что с правительства.

Ну и ладно. Все в порядке. Вип сказал, что не собирается выдавать его, и, каким бы человеком ни был Вип, он держит свое слово. Он хочет, чтобы это было между ними, ну что ж, Фрит тоже хочет, чтобы это оставалось между ними. В один прекрасный день Карл выйдет в море и, может быть, просто срежет буи Випа, всю эту дребедень, которую он вылавливает для аквариума. Такая работа не для мужчины.

Во всяком случае, ясно, что Вип не придает этому слишком большого значения, иначе он сделал бы что-нибудь более серьезное, а не просто загнал его на мель. Невелика беда. Все, что нужно сделать, это просто развернуться и...

Фрит посмотрел на запад. Он ничего не мог разглядеть, только слепящие желтые вспышки солнца на покрытой пятнами морской глади. Ни характера воды, ни коралловых вершин, ничего. Все равно что смотреть на лист оловянной фольги при полной луне.

Он понял, что попал в западню. Он не мог идти в восточном направлении, потому что там коралловые вершины просто-таки выступали над поверхностью воды. Он не мог идти и на запад, потому что ничего не видел. Ослепленный, он непременно разодрал бы дно судна. К тому же наступало время отлива, он помнил это еще с утра, так как сверился с таблицей приливов, чтобы наверняка найти свои буи.

Он мог подождать до захода солнца — и что тогда? Попытаться выйти в темноте? Даже не думай об этом.

Ему придется подождать до утра. Он выбросит якорь и подождет, выпьет пива и поспит, и...

Но он не рискнет этого сделать. Если поднимется ветер, то он будет вынужден двинуться глубокой ночью. А какой ожидается ветер? Он не потрудился проверить. Тогда это казалось ненужным.

Фрит не мог видеть судна Випа. «Капер» был где-то там, в солнечном блеске. Фрит закричал:

— Будь ты проклят!

* * *

Дарлинг наблюдал, как судно Фрита замедлило ход и остановилось. Он представлял себе: вот Фрит думает, что все в порядке, а потом оглядывается и смотрит на солнце.

— Он будет ждать до утра, — предположил Майк.

— Только не Карл. У него не хватит терпения.

Они задержались еще на несколько минут, дрейфуя у края мелководных рифов.

— Может, ты и прав, — заметил Дарлинг, берясь за дроссельный рычаг.

В этот момент они услышали, как взревел двигатель Фрита.

— Нет, не прав, — проговорил Майк и усмехнулся. Они прислушались к шуму мотора над тихой водой, услышали, как он увеличивал обороты, затем замирал: судно продвигалось вперед и пятилось назад.

— Он нащупывает дорогу, — сказал Дарлинг. — Как слепой.

Через некоторое время они ощутили в ногах легкое содрогание, переданное водой через стальную обшивку «Капера», а затем услышали низкий скрежещущий звук, за которым внезапно последовало завывание двигателя Фрита.

— Он таки напоролся, — подытожил Дарлинг, засмеялся и хлопнул Майка по плечу. — Загнал себя на риф, быстро и основательно.

— Хочешь, чтобы я вызвал полицию? — спросил Майк. — Они могут выслать резиновую лодку.

— Пусть поплавает. Ему будет полезно разрядиться. — Дарлинг развернул судно на запад. — Кроме того, у нас есть дело.

— Какое?

— Поломать ловушки этого ублюдка.

— Он сообщит о нас в полицию, — возразил Майк. Затем задумался. — Нет, наверно, теперь он не сделает этого.

* * *

К тому времени когда Дарлинг обогнул мыс при входе в Мангровую бухту, синева неба начала быстро сменяться фиолетовым оттенком и уходящее солнце окрасило облака на западе в оранжево-розовый цвет.

Одинокая лампа освещала пристань, а под ней, пришвартованная к свае, стояла белая двадцатипятифутовая лодка с подвесным мотором. Слово «ПОЛИЦИЯ» было выписано на ее борту синими футовыми буквами.

— Господи, — проговорил Майк, — он уже донес на нас.

— Сомневаюсь, — возразил Дарлинг. — Карл дурак, но он не сумасшедший.

Два молодых полицейских — белый и чернокожий — стояли на пристани, оба одетые в форменные рубашки, шорты и носки до колен. Они наблюдали, как Дарлинг осторожно подвел судно к пристани, и приняли от Майка носовую и кормовую чалки.

Дарлинг был знаком с этими полицейскими, у него с ними не возникало недоразумений — не больше, чем со всей морской полицией, которую он считал плохо обученной, перегруженной и не имеющей достаточно снаряжения. Эту пару он брал с собой в море в их выходные дни и помогал научиться понимать рифы, показывал более короткие проходы к немногим глубоководным каналам, ведущим к Бермудским островам и от них.

Тем не менее он предпочел оставаться на ходовом мостике, интуитивно чувствуя, что высота придает ему вес в их глазах.

Он оперся о перила, поднял палец в приветствии и поздоровался:

— Колин... Барнет...

— Хей, Вип, — проговорил Колин, белый полицейский.

Барнет спросил:

— Можно подняться на борт?

— Валяйте, — согласился Дарлинг. — Что привело вас сюда так поздно, ребята?

— Слышали, ты нашел плот, — сказал Барнет.

— Довольно точно.

Барнет поднялся на судно и указал на плот, лежащий поперек кокпита:

— Это он?

— Да, это он.

Барнет посветил фонариком на плот и нагнулся к нему.

— Господи, да от него воняет.

Колин не двинулся с места и нерешительно произнес:

— Вип, нам придется забрать его.

Дарлинг помолчал.

— А почему? Кто-нибудь предъявил на него права?

— Нет... не совсем так.

— Тогда он мой, разве нет? Основной закон по спасению имущества: тот, кто нашел, оставляет себе.

— Да... — Казалось, что Колин чувствует неловкость. Он не поднимал глаз от своих ног. — Но не на этот раз.

— Значит, так. — Дарлинг пережидал, ощущая муть гнева и стараясь подавить ее. — Что же это значит?

— Доктор Сент-Джон, — сказал Колин. — Он хочет забрать его.

— Доктор Сент-Джон. — Теперь Дарлинг понял, что непременно проиграет, а его вспыльчивость возьмет верх. — Понимаю.

Лайам Сент-Джон был одним из немногих людей на Бермудах, которых Дарлинг удостаивал своего отвращения. Ирландский иммигрант второго поколения, он учился в школе в Монтане и окончил какое-то штампующее дипломы заведение, которое наградило его докторской степенью. Никто не знал, в какой именно области науки была эта докторская степень, а сам Сент-Джон никогда об этом не говорил. Все, что жители знали наверняка, так это то, что, уезжая с Бермуд, маленький Лайам произносил свое имя как Сент-Джон, а вернувшись, стал произносить (и требовал этого от других) как СИНджин.

Вооруженный алфавитом, присоединенным к его имени[14], Сент-Джон собрал вокруг себя нескольких влиятельных друзей своих родственников и забросал правительство заявлениями о том, что определенные отрасли, такие, как морская история и регулирование жизни дикой природы, находятся в руках безобразно обращающихся с ними дилетантов и должны быть переданы дипломированным и квалифицированным экспертам. А это означало — ему, так как он был единственным бермудским гражданином с докторской степенью в какой-то области, кроме медицины. Не имело значения, что его степень относилась к совершенно неизвестной области, вероятно, такой же абсолютно бесполезной, как изучение пещер друидов.

Политики, которых не заботили кораблекрушения и которых раздражали горластые рыбаки, обрадовались возможности убрать эти вопросы из списка своих дел и создали для доктора Лайама Сент-Джона д. ф.[15] новый пост — министра по культурному наследию. Они не, побеспокоились точно обозначить обязанности обладателя этой должности, что весьма подходило Сент-Джону, потому что он определял и расширял свои обязанности по мере надобности, приобретая все больше прав и внедряя правила и инструкции своего собственного изобретения.

Что касается Дарлинга, то он считал, что все, чего достиг Сент-Джон со своими инструкциями, так это превратил сотни бермудцев в преступников. Он, например, издал распоряжение, по которому никому не разрешалось заниматься исследованием затонувших кораблей без предварительного получения у него лицензии и согласия платить двести долларов в день одному из его сотрудников, который наблюдал за работой.

В результате никто не сообщал о своих находках, а если кто и выкапывал какие-нибудь монеты или предметы искусства, золотые серьги или испанские гончарные изделия, то прятал их, пока не ухитрялся вывезти контрабандой с Бермуд.

Благодаря министру по культурному наследию бермудское наследие распродавалось в галереях на Медисон-авеню в Нью-Йорке. Ученые, когда-то считавшие Бермуды лучшей глубоководной лабораторией, уникальным клочком земли посреди Атлантики, больше не трудились приезжать сюда, потому что Сент-Джон настаивал на том, что все открытия должны передаваться его сотрудникам и просматриваться ими. Эти сотрудники готовили ему доклады (всегда скучные, часто ошибочные) для выступлений на академических совещаниях.

Почти год Дарлинг и его приятели-ныряльщики строили фантастические замыслы, как отделаться от Сент-Джона. Кто-то предложил сделать сообщение об открытии кораблекрушения, повезти туда для осмотра Сент-Джона и затопить судно (говорили, что Сент-Джон не умеет плавать). На план было наложено вето на основании того, что Сент-Джон никогда и никуда не ездил сам. Обычно он посылал одну из своих марионеток.

Кто-то еще предложил просто убить доктора — стукнуть по голове и выбросить на глубине. Но хотя все согласились, что результат желанен, никто не предложил себя в добровольцы для совершения этого дела.

Тем не менее Дарлинг не стал бы удивляться, если бы в одну прекрасную ночь Сент-Джон просто исчез. И более того, это известие не принесло бы ему огорчения.

— Колин, — сказал Вип. — Я хочу, чтобы ты сделал мне одолжение.

— А именно?

— Отправляйся назад и скажи доктору Сент-Джону, что я отдам ему плот...

— О'кей.

— ...если он прибудет сюда сам и позволит мне затолкать этот плот ему в зад.

— О! — Колин взглянул на Барнета, затем опять уставился на свои ноги и вновь неохотно перевел взгляд на Дарлинга. — Ты знаешь, я не могу так сделать, Вип.

— Тогда у нас возникает проблема, не правда ли, Колин? Потому что есть еще кое-что, чего ты не можешь сделать, а именно — взять плот.

— Но мы обязаны это сделать.

В голосе Колина появилась плаксивая нота.

Барнет отошел от плота и встал у основания трапа, подняв глаза на Випа.

Глядя вниз, на полицейских, Дарлинг заметил в сумраке движение у кормы. Это Майк бесшумно пробирался к тому месту, где были подвешены дубинки и багры для оглушения крупной рыбы.

— Вип, — начал Барнет, — ты не должен этого делать.

— Плот принадлежит мне, Барнет, и ты это знаешь.

Дарлингу хотелось сказать больше, ему хотелось сказать, что это не вопрос принципа, что дело заключается не в плоте, а в двух, трех или даже четырех тысячах долларов, которые могут ему помочь, долларов, которые он не позволит украсть у него Лайаму Сент-Джону. Но он ничего этого не сказал, потому что не собирался скулить перед полицейскими.

— Нет, не принадлежит, если Сент-Джон собирается изучать его, как он говорит, — возразил Барнет.

— Мерзавец не изучать его хочет. Он хочет присвоить его себе. Он знает ему цену.

— Но он говорил не об этом.

— А с каких это пор он стал чертовым образцом искренности?

— Вип... — Барнет вздохнул. Что-то заставило его взглянуть в сторону кормы — проблеск света или звук, и он увидел Майка, стоящего в темноте и держащего поперек груди трехфутовый багор с отточенным четырехдюймовым крюком на конце. — Ты знаешь, что нам придется сделать?

— Ага. Отправляйтесь обратно и передайте доктору Сент-Джону вот это. — Дарлинг выставил средний палец.

— Нет. Мы отправимся обратно, вызовем еще дюжину полицейских, вернемся и заберем плот.

— Но не без того, чтобы кто-то не нахватал синяков.

— Это возможно, Вип. Но подумай: если это случится, то ты окажешься в тюрьме, а мы заберем плот, и кто будет смеяться последним? Доктор Сент-черт-его-побери-Джон.

Дарлинг отвернулся и посмотрел на ту сторону Мангровой бухты, на темную воду, на огни автомобилей, пересекавших мост Уэтфорд, на мерцание фонарей на веранде «Кембридж бичиз», близлежащего отеля, где какой-то певец прошлых лет заливался под оркестр, сообщая всему миру, что он шел по жизни «Своим путем».

Дарлингу хотелось драться, хотелось взбеситься от ярости, не подчиняться и буйствовать. Но он проглотил все свои желания, потому что Барнет был прав.

— Барнет, — наконец проговорил он и стал спускаться по трапу. — Ты воплощение мудрости.

Барнет переглянулся с Колином, который испустил вздох облегчения и улыбнулся.

— Доктор СИНджин желает мой плот, — проговорил Дарлинг, направляясь к корме и беря багор у Майка. — Доктор СИНджин получит мой плот.

Он подошел к плоту, размахнулся и резанул багром нос плота. Крюк проткнул резину, раздался хлопок, шипение, камера осела.

— Ух ты, — продолжал Дарлинг. — Простите.

И отволок плот к фальшборту. Затем обрушил багор на другую камеру, спустил ее и подтянул оседающий плот на фальшборт. Что-то маленькое выпало из плота, со щелчком ударилось о стальную палубу и, дребезжа, откатилось прочь. Вип вытащил багор, отошел назад и вогнал его в кормовую камеру. Рывком поднял плот в воздух над полицейским катером. Мускулы на плечах Випа горели, а жилы на шее выступили, как проволока.

— Ух ты, — сказал он опять и бросил плот на полицейский катер, куда тот свалился кучей шипящей резины. Дарлинг повернулся к двум полицейским, бросил багор на палубу и продолжал: — Ну вот. Доктор Сент-Джон может получить этот проклятый плот.

Полицейские переглянулись.

— О'кей, — констатировал Колин, быстро спускаясь на пристань. — Мы сообщим доктору Сент-Джону, что ты нашел его в таком виде.

— Точно, — подхватил Барнет и последовал за напарником. — Похоже, акула хватанула его.

— И были большие волны, — дополнил Колин. — Ты не мог спуститься на воду, кругом были акулы... Спокойной ночи, Вип.

Дарлинг посмотрел, как полицейские свалили плот на корме своего судна, запустили мотор и отошли от пристани в темноту. Он чувствовал себя опустошенным, и его слегка подташнивало, он был наполовину доволен собой, а наполовину ощущал стыд.

— Во время перерыва в больших гонках всегда бывают наниматели ныряльщиков, — заметил Майк. — Они выложат нам достаточно долларов.

— Наверняка, — проговорил Дарлинг. — Наверняка.

Когда они убирали судно, укладывая на палубе снаряжение, швабры, ведра и тряпки, Дарлинг почувствовал под ногой что-то маленькое и острое. Он поднял предмет и оглядел его, но освещение было слабым, поэтому он сунул находку в карман.

— Увидимся утром? — сказал Майк, когда был готов спуститься на берег.

— Хорошо. Сообщим аквариуму неприятную новость и посмотрим, пожелают ли они еще доверить нам снаряжение. Если нет, то начнем отбивать краску.

— Ну, тогда спокойной ночи.

Дарлинг последовал за Майком по тропинке к дому, подождал, пока напарник завел свой мотоциклет и уехал, потом погасил все внешнее освещение и вошел в дом.

Он налил себе немного темного, рома и сел на кухне. Подумал, включить ли новости, но решил, что не стоит. Если верить поговорке, любая новость была плохой; иными словами, телевизор включать не стоило. С него уже достаточно плохих новостей.

Вошла Шарлотта, улыбнулась и села против мужа. Она сделала глоток из его стакана, затем взяла его руку и задержала в своих руках.

— Ты поступил, как ребенок.

— Ты видела?

— Полиция не заглядывает к нам каждый вечер.

Он покачал головой:

— Сукин сын, ирландский ублюдок.

— И чего ты добился?

— Но знаешь ли ты, как меня тошнит от чувства полного бессилия? Мне было необходимо сделать хоть что-то.

— И что, теперь ты чувствуешь облегчение?

— Еще бы.

— Серьезно?

— До некоторой степени. — Он посмотрел на жену. Она улыбнулась. — О'кей, ты права. Я старый тухляк с умом младенца.

— Ну ладно... ты, по крайней мере, оригинален.

Она потянулась через стол, взяла мужа за подбородок и притянула к себе.

Когда Вип поднимался, чтобы поцеловать жену, что-то кольнуло его в бедро, он вскрикнул, дернулся назад и плюхнулся на стул.

— Что это? — спросила Шарлотта.

— Меня что-то укололо.

Вип сунул руку в карман, вынул тот предмет, на который наступил на палубе, и положил его на стол.

Это был крюк в форме полумесяца, не из стали, но из какого-то твердого блестящего костяного материала.

— Чем это я ухитрился проткнуть сам себя?

Вип взял находку в руку и нажал ею на доски стола, пытаясь согнуть. Она не поддавалась.

— Похоже на коготь, — сказала Шарлотта. — Может, коготь тигра. Или даже клык. Где ты это нашел?

— Выпала из того плота, — ответил Дарлинг. Он задумался, припомнил следы, которые видел на плоту, — следы от когтей, похожие на порезы на резине. Он посмотрел на Шарлотту, затем на находку, нахмурился и выругался: — Что за черт?!

9

Оно зависло в глубине и выжидало.

Неподвижное и невидимое во тьме, оно производило поиск при помощи чувствительных нервных окончаний, улавливающих вибрацию, которая означала бы приближение добычи. Оно привыкло, что пища для него была всегда готова, потому что холодная, богатая питательными веществами вода на глубине тысячи футов всегда служила приютом для бесчисленных животных разной величины. Оно никогда не знало, что такое терпеть голод, так как пища всегда была в изобилии. Оно могло насыщать свое огромное тело просто по рефлексу, без какой-либо борьбы или усилий.

Его мастерство было мастерством убийцы, а не охотника, потому что у него никогда не было нужды в охоте.

Но теперь ритмические циклы, по которым протекала жизнь этого существа, были нарушены. Изобилия пищи больше не было. И оттого, что существо не имело способности мыслить, не знало ни прошлого, ни будущего, оно пребывало в недоумении из-за неудобства, вызванного незнакомым ощущением голода.

Инстинкт подсказывал ему: надо начать охотиться.

Оно почувствовало нарушение в плавном течении моря, внезапную неритмичность в спокойной вибрации воды.

Добыча. Многочисленная. Проходящая мимо.

Но не в непосредственной близости. На некотором расстоянии, где-то наверху.

Тварь всосала большое количество воды через мускулистый воротник своей мантии, затем выбросила ее через воронку в животе, толкая себя вверх со скоростью мчащегося локомотива.

Существо направлялось к источнику сигналов и толкало себя в воде при помощи спазматических выбросов из воронки. Оно разобралось в характере сигналов: рыба, много рыбы, много крупной рыбы. Химические элементы разносились по плоти, меняя окраску твари.

Когда существо сочло, что приблизилось на достаточное расстояние, то перевернулось в том направлении, где должна была находиться добыча. Огромные глаза чудовища отметили проблеск серебра, и оно выбросило вперед свои щупальца. Расширения на концах щупалец захватили рыбу, их зубастые присоски стали разрывать ее, а серпообразные когти, торчащие в каждой присоске, раскромсали плоть в лохмотья. В течение секунд от рыб остались только дождь чешуи и волна крови.

Однако чувство голода у твари не ослабело — оно лишь усилилось. Ей нужно было больше. Значительно больше.

Но волна, вызванная перемещением такого огромного количества воды, движением тела столь громадных размеров, вспугнула голубых тунцов, и они бежали всей стаей.

И рыскающие щупальца не обнаружили ничего. Более короткие руки у основания тела постепенно перестали двигаться, щелкающий клюв сомкнул свои челюсти и втянулся внутрь тела.

Теперь голод терзал тварь, но изнеможение сдерживало ее. Существо растратило огромное количество энергии и получило взамен слишком мало, чтобы напитать свои колоссальные потребности.

Оно дрейфовало в толще воды, голодное и обескураженное.

Дно глубоко внизу было покрыто холмами, и течение, устремляющееся вверх из бездны, медленно занесло тварь вдоль склона на плато, расположенное на глубине пятисот футов. Здесь холодная вода заканчивалась, и существо выше не поднималось.

Впереди и вверху, на другом склоне, находилось что-то большое и неестественное, что-то, что чувства твари определили как неживое, за исключением обычных форм жизни, которые возникли на его поверхности.

Тварь пренебрегла находкой и стала ждать, набираясь сил.

10

Лукас Коувен был раздосадован и с таким нетерпением ждал, чтобы этот день в конце концов кончился, что, включив двигатель, нажал на дроссельный рычаг раньше, чем лебедка подняла якорь. Он слышал, как большие стальные лапы ударяли по корпусу, и представлял себе безобразные царапины на фиброгласе, и это злило его еще больше.

Вечно с ним это случается, вечно он впутывается в дела, превышающие его возможности, а потом из-за своей бычьей гордости не желает пойти на попятную. Он был всего-навсего рыбаком — по крайней мере, господи прости, до сегодняшнего дня, — и откуда это взялось у него — изображать из себя Жака, черт его возьми, Кусто?!

А все его длинный язык, он каждый раз подводил Лукаса. Лукас поклялся, что если ухитрится дожить этот день без какой-нибудь беды или судебного дела, то больше никогда не пойдет в бар, а если и пойдет, то зашьет себе губы и будет тянуть свою водку через соломинку.

Выйдя из гавани Эли, он повернул на юг. Он посмотрел вниз с ходового мостика, чтобы убедиться, что два его пассажира не свалились за борт, не проткнули друг друга острогой и не уронили ничего тяжелого себе на ноги. Они были там, на корме, готовили свое снаряжение для ныряния — компасы, ножи, компьютеры, аппараты слежения, плавательные жилеты, фотоаппараты и видеокамеры. Господи боже, у них было достаточно снаряжения, чтобы на месяц обеспечить пребывание астронавта на обратной стороне Луны!

Ребята заявили, что они опытные аквалангисты, настойчиво показывали ему свои права ныряльщиков в открытом море. Но по мнению Лукаса, люди, которые навешивали на себя все эти штуки, не были ныряльщиками, они были покупателями.

Конечно, ныряние становилось сложным занятием, если вам нравилось связываться со всей этой химией, но оно вовсе не обязательно должно быть таким. Смекалистый человек делал это просто: надевал купальный костюм, чтобы ничто не схватило тебя за шары, ласты, которые послужат двигателем, маску, чтобы видеть под водой, баллон с воздухом для дыхания, несколько фунтов свинца, чтобы держаться на глубине, глубиномер — на случай, если станешь вдруг рассеянным.

Между прочим, та девушка, Сьюзи, выглядела так, как будто ей не нужно было никакое снаряжение, — у нее были такие легкие, что она могла бы опуститься на тысячу футов на едином вдохе. Снаряжение просто портило картину, закрывало всю золотисто-коричневую кожу, гриву желтых волос, которые, когда Лукас увидел их впервые, заставили его затаить дыхание. Девушка была лучшим кандидатом на обложку специального выпуска журнала «Спорт иллюстрейтед».

Но эти двое были преданными поклонниками техники. Как большинство людей в наше время, они предоставляли электронным устройствам выполнять работу за себя. Здравый смысл и внутреннее чутье отходили в прошлое.

Лукас все же надеялся, что у кого-то из них присутствовала частица здравого смысла, потому что там, куда они отправлялись, единственное, что могли сделать дорогие игрушки, это обеспечить информацию для коронера.

Эта мысль вызвала у Лукаса новый приступ гнева. Может, он заплатит кому-нибудь, кто удалит его голосовые связки?!

Первой его ошибкой было посещение пивной «Хог пенни», где он решил выпить свою пятичасовую порцию. Он никогда не посещал бары для туристов на Франт-стрит: здесь подавали по слишком завышенной цене слишком маленькие порции. Но хорошенькая девушка остановила свой мотороллер, чтобы узнать у него дорогу, и сказала, что она приходит в «Хог пенни» каждый день и почему бы ему попозже тоже не зайти туда. Поэтому Лукас побрился, сменил рубашку и заскочил в бар. Естественно, девушка не появилась. Его второй ошибкой было проторчать в пивной достаточно долго, чтобы промотать двадцатидолларовую купюру, а на двадцать долларов, даже по туристским ценам, он получил достаточно горючего, чтобы разжечь в себе пламя и поглубже утрамбовать присущее ему спокойствие.

Его третьей, и значительно превосходящей все остальные, ошибкой было влезть со своим языком туда, где ему было не место, а именно в разговор двух молодых людей, ему незнакомых.

Он был ослеплен девушкой с того момента, как увидел ее, но у него на ее счет не было никаких видов, потому что сидевший с ней парень оказался таким же красавчиком, как и она, таким же высоким, светловолосым и загорелым. Лукас вообразил их специально подобранной парой с какой-нибудь научной племенной фермы, программа которой заключалась в выведении расы красавцев. Они были так похожи друг на друга, что могли бы быть братом и сестрой...

...И это, как он узнал позже, было именно так: близнецы, только что окончившие колледж и временно проживающие в доме родителей неподалеку от клуба «Открытый океан». Лукас понял из разговора, что их отец был каким-то важным магнатом в радио— или телебизнесе в Штатах.

А так как к тому времени Лукас Коувен был крепко захвачен «Доктором Смирнофф», который заставил его поверить, что рыбак — такой же привлекательный мужчина, как Том Круз, то он начал воображать, что у него есть реальная надежда в отношении этой покорительницы сердец. Хотя один только прикид девушки должен был бы послужить достаточным предупреждением. Ни одна девушка с настоящими золотыми часами «Ролекс», золотым кольцом на мизинце и в одной из тех пятидолларовых рубашек, на которых изображен пятидесятидолларовый игрок в поло, не говоря уж об атласной коже и зубах, совершенных, как клавиши рояля, не уделит ни одной мысли какому-то нечесаному лодочнику в драных джинсах. Но Лукасом управлял «Доктор Смирнофф».

Пара обсуждала таблицы декомпрессии, громко рассуждая, следовало ли им проводить эту самую декомпрессию после их последнего погружения, а также на какую глубину смогут они опуститься завтра. И конечно, все это должно было бы вызвать тревожные сигналы в голове Лукаса, так как, во-первых, на Бермудах приезжим не разрешали нырять на большую глубину, а во-вторых, разумные люди не стали бы заниматься таким делом, как глубоководное ныряние, по собственному желанию.

Лукас не сказал ни слова, пока эта пара обсуждала глубину, на которой лежали разные затонувшие корабли, на которых они побывали, сравнивая, как глубоко лежат «Констеллейшн» и «Л'Ермини», «Северная Каролина» и «Вирджиния Мерчант». Ни одно из этих судов не находилось на глубине больше сорока футов — на глубине, доступной для ныряния на вдохе для всех, кроме туберкулезников. Лукаса не потянуло поправить их, когда они сравнивали корабли «Кристобаль Колон» и «Поллок-шилдс» — два стальных судна, лежащих на такой мели, что приходилось проявлять осторожность, чтобы не зацепить их днищем.

Для Лукаса наступил подходящий момент, когда парень — его звали Скотт — произнес что-то вроде: «Лодочник сказал, что глубже всех лежат остатки корабля „Пелинеон“».

— Где это? — спросила Сьюзи. — Он отвезет нас туда? Лукас наклонился вперед и повернул к ним голову:

— Извините, это никак не мое дело, но боюсь, что кто-то морочит вам голову.

— В самом деле?

Сьюзи широко раскрыла глаза, и Лукас решил, что у нее самые длинные ресницы, какие он когда-либо видел.

— Ага. Как я уже сказал, никак не мое дело, но мне противно, что кто-то дает вам ложную информацию.

— Тогда, — поинтересовался Скотт, — какое же судно лежит глубже всех?

— Глубже всех на Бермудах лежит «Адмирал Дарем», — заявил Лукас с милейшей улыбкой, довольный тем, что его рот двигается, хотя губы как будто занемели. — Он лежит у Южного берега. По крайней мере, это самое глубоколежашее судно из тех, какие кто-либо видел.

— А насколько это глубоко? — На лице Скотта было написано, что он не верит ни единому слову из всего разговора, но в данное время ему больше нечем заняться, кроме как потакать Лукасу Коувену.

— Корабль лежит одним концом на глубине ста девяноста футов и дальше по склону — примерно до трехсот футов.

Сьюзи сказала:

— Здорово!

Скотт сказал:

— Ну, хватит...

Вспоминая тот разговор, Лукасу теперь хотелось, чтобы он, Лукас, сказал что-то, что покончило бы с этой темой раз и навсегда, например: «Да иди ты, парень», что-то, что бесповоротно сорвало бы эту затею.

Но Сьюзи хлопнула Скотта по плечу и сказала:

— Скотт, послушай хоть раз в жизни.

Это означало, что она заинтересовалась.

А поэтому Лукас продолжал болтать:

— Корабль наткнулся на Южный берег во время шторма и сидел там день или больше, пока его пытались стянуть оттуда. Его все-таки ухитрились снять, но он был так продырявлен, что прежде, чем судно смогли залатать, оно наполнилось водой и пошло ко дну, скользнув назад, вниз по холму.

— И ты видел его? — спросил Скоп.

— Только раз, несколько лет назад. Его не так-то легко обнаружить.

— Как это выглядит? — спросила Сьюзи с острым интересом.

— Заставляет кровь бешено мчаться по жилам. Я называю этот корабль «Творцом вдов». — Ничего подобного Лукас не делал, но прозвучало красиво. — Сначала долгое время ничего не видно вообще. Затем, совершенно внезапно, судно вырисовывается из глубины, и первая мысль, которая приходит вам в голову: «Боже, я, наверно, свихнулся», потому что вы видите огромный стальной корабль, который, кажется, плывет прямо на вас. А потом, что уже окончательно убеждает вас, что с вашей головой не все в порядке, вы видите — я вас не разыгрываю — железнодорожный локомотив, мчащийся прямо рядом с судном, он свалился с носовой части корабля. Как раз к тому времени, когда ваша голова проясняется, необходимо возвращаться наверх. У вас всего около пяти минут на пребывание на глубине.

— Я ничему этому не верю, — заявил Скотт.

Лукас ответил:

— Это ваше право, — и сделал знак вновь наполнить свой стакан.

Сьюзи положила ладонь на руку Лукаса, действительно коснулась его и, взглядом приказывая брату помолчать, проговорила:

— Мы угощаем, — и жестом распорядилась, чтобы бармен подал им два пива, а Лукасу водку.

Именно тут Лукас понял, что поймал их на удочку. Лукас был доволен собой и пытался сообразить, куда повести Сьюзи, когда они ухитрятся отделаться от Скотта, поэтому он не думал, что придет время, когда он пожелает, что лучше бы никогда не подцеплял эту парочку.

Когда принесли выпивку, Сьюзи сказала:

— Извините, мы на минуточку, — взяла Скотта за руку и отвела к одному из свободных столиков.

Они оставались там, перешептываясь и жестикулируя, три или четыре минуты, и, когда вернулись, уже Скотт запустил в ход все дело.

Остановиться было невозможно.

Считает ли Лукас, что сможет опять найти «Адмирала Дарема»?

Имея новую электронную аппаратуру на судне, вполне вероятно.

Захочет ли он сделать эту попытку?

А зачем?

Затем, что, как сказала Сьюзи, им наскучило нырять вокруг Бермуд, они уже видели почти все, и им хотелось бы нырнуть на настоящую глубину до окончания лета, пока оба они не заперты на работе, или в высшей школе, или где-нибудь еще. Кроме того, в данный момент они не могут отправиться нырять на какой-нибудь другой остров, потому что ожидают приезда родителей из Нью-Йорка.

Да... он не знает, как быть, он в общем-то занят...

Они щедро заплатят ему.

Он должен быть с ними честным и сказать, что на завтра судно у него уже зафрахтовано. (Зафрахтовано! Откуда эта мысль пришла ему в голову? Он никогда не имел дела ни с каким фрахтом, не имел понятия, что с ним делают и сколько нужно брать за него.) Он хотел бы помочь молодым людям, они, кажется, приятные ребятишки и тому подобное, но он не может отказаться от платы за фрахт.

А каковы ее размеры?

Ну... полный день... тысяча пятьсот (жирная цифра, взятая с потолка).

Ну, это ерунда. Если он гарантирует, что приведет их к тому кораблекрушению, они дают ему две тысячи. Но если он не найдет судно (Скотт разыгрывал из себя опытного жесткого дельца), то они путешествуют бесплатно.

Довольно справедливо, но Лукас должен знать, уверены ли они, что готовы нырять на глубину до двухсот футов? Когда-либо уже делали это? Известно ли им о кессонной болезни, которая может сделать их калеками или вообще убить, об азотном наркозе — знаменитом «экстазе», который может вызвать потерю ориентации, и о разных других вещах, случающихся на глубине?

О, конечно, они сверхосторожны и знакомы со всеми химическими и физическими аспектами. И если они раньше и не ныряли именно на двести футов, оба они ныряли значительно глубже сотни футов (Скотт без тени сомнения утверждал это, у Сьюзи был довольно уверенный вид), и, по сути, не такая уж большая разница, не так ли, всего девять или десять этажей конторского здания.

И еще три дополнительные атмосферы давления, думал Лукас, еще три ступени увеличения сжатия, трижды увеличенная возможность несчастного случая, который может привести к похоронам. Но он не сказал ни слова потому, что к этому времени был убежден: Сьюзи проявляла к нему интерес. И кроме того, Скотт продолжал говорить об их компетентности.

Парень перечислил все места, где они ныряли и при какой погоде они это делали. Они размахивали своими сертификатами и журналом записей погружений, в котором был записан каждый случай, когда они опускали ноги в воду.

Ну хорошо, он отвезет их, но он вынужден будет отправить их вниз по якорной цепи самостоятельно, без него, он не может нырнуть с ними, так как у него нет помощника. И он не может оставить судно без управления — безопасность была его основной заботой, в этом отношении у него хорошая репутация на острове. А уж если судно сорвется с якоря, то им не захочется плыть до берега после погружения на глубину двести футов... если только они не пожелают выложить еще пару сотен, чтобы нанять помощника на день.

Сьюзи заявила: господи, они не нуждаются в няньке, они поплывут вниз прямо по этой дурацкой якорной цепи, сделают множество снимков и вернутся раньше, чем Лукас опомнится.

Скотт предложил поднять стаканы за ныряние, которое бывает раз в жизни.

Что именно они и сделали, да еще несколько раз, пока дело не дошло до того, что Лукас решил наконец повести атаку на Сьюзи и предложил ей потихоньку ускользнуть, чтобы где-нибудь спокойно пообедать.

Она рассмеялась — но не мерзко, а как-то мягко и нежно, по-матерински, так, что Лукас не смог выйти из себя, — потрепала его по волосам и сказала:

— Встретимся завтра.

Лукас далеко обошел Юго-Западный барьер. Ветра практически не было, так, легкий юго-западный ветерок, но море все еще кипело вокруг предательских зубцов скал, выступающих со дна и жаждущих протаранить проходящие мимо суда.

Свежий воздух прочистил голову Лукаса, горсть мятных конфет истребила мерзкий вкус во рту, а утреннее пиво восстановило настолько, что он вновь мог видеть светлую сторону жизни.

Две тысячи долларов — это больше, чем он способен заработать за месяц, ловя сетью летучих рыб или помогая приятелю развозить воду.

Может быть, ребятишки и хвастались, может быть, они слишком верили во всю свою амуницию Микки Мауса, но они, безусловно, были очень внимательны, проверяя и перепроверяя все свои трубки и приспособления.

Лукас понимал, глядя вниз, на молодых людей, что они нервничают, и это было нормально. Они могут использовать воздух так быстро, что ни за что не доберутся до дна, но это не его забота.

В конце концов, день обещал многое. Если повезет, он вернется на пристань к ленчу. Если они отыщут судно и он устроит им ныряние, которое бывает раз в жизни, то Сьюзи, может быть, смягчится. Никогда нельзя знать, что будет.

На Южном побережье линия рифов заканчивалась недалеко от берега, и глубоководье начиналось очень быстро, поэтому вскоре Лукас начал искать и выстраивать свои наземные ориентиры. Без всяких целей — а теперь это оказалось весьма кстати — он записал их в тот один-единственный раз, когда побывал на этом кораблекрушении, должно быть, с десяток лет назад.

На берегу стоял темно-красный дом с двумя высокими деревьями сразу позади него. Было необходимо, чтобы взгляд Лукаса соединил эти два дерева такой прямой линией, как если бы он целился из винтовки, а третьей точкой служило главное здание в группе коттеджей персикового цвета, расположенных к западу. Оно находилось у подножия маяка Гиббс-Хилл.

Был отлив, поэтому Лукас немного отошел в море, затем развернулся и направил нос судна к берегу, двигаясь медленно и сверяясь с наземными ориентирами.

Однако наземные ориентиры не были верными в случае, когда затонувший корабль лежал на такой глубине. Увидеть его с судна невозможно, поэтому намечать ориентиры приходилось после подъема со дна, от корабля, а к этому времени, возможно, судно успевало развернуться на якоре.

И в данном случае «близко и приблизительно» не годилось. Там, внизу, свет был слабым, видимость в лучшем случае не более тридцати или сорока футов, а имея всего пять минут на пребывание на дне (что означало пять минут с момента погружения до начала подъема со дна), у вас не будет времени, чтобы разгуливать в поисках затонувшего корабля. Лукас должен был стать на якорь точно над «Адмиралом Даремом», сбросить якорь и ждать, пока он не зацепится за перила, какую-нибудь цепь или даже за тот порыжевший старинный комод, который примостился на фордеке, тот самый, сидя на котором Лукас был сфотографирован.

Он включил свой рыбоискатель и, загораживая экран рукой от света, установил глубину его сканирования. Изображение линий и пятен не показывало ничего, кроме пустоты между поверхностью моря и дном. Лукас повернул штурвал, направляя нос судна на пару румбов направо, затем на пару румбов налево, и внезапно на экране возник корабль, гигантская глыба, поднимающаяся со дна. Лукас корректировал положение судна до тех пор, пока эта глыба не оказалась в самом центре на экране. Тогда он сдвинулся вперед буквально на волосок, настолько, чтобы сделать поправку на то, что течение может снести якорь и искривить трос, и нажал рычаг, выпускающий якорь.

Лукас закрыл глаза и мысленно сопровождал якорь на всем его пути вниз, видя, как он падает сквозь сгущающуюся синеву и с громким лязгом ударяется о сталь.

11

Тварь пребывала в состоянии, близком к спячке. Ее дыхание — втягивание и выброс воды — замедлилось до пятнадцати циклов в минуту. Ее цвет потускнел, став серовато-коричневым. Ее руки и щупальца свободно расправились по воде, как гигантские змеи.

Она набиралась сил, как будто всасывала подкрепляющую пищу из прохладной и безмолвной темноты.

Внезапно безмолвие было нарушено звуком вибрации, который обрушился на существо сверху и был усилен соленой водой. Для человеческого уха этот звук был бы густым, звонким, металлическим, как звук упавшего на пустой стальной предмет приличного куска того же металла.

Твари этот звук был незнаком, враждебен и пугающ, а потому ее дыхание участилось. Ее руки свернулись в кольца, щупальца пришли в состояние готовности. Ее цвет изменился, стал более ярким, коричневые тона исчезли, замененные пурпурным и красным.

Существо определило, что шум исходит сверху, поэтому оно начало подниматься по склону в направлении огромного, неестественного, безжизненного предмета, который оно обнаружило раньше. Звук раздался вновь, но звук иного характера — серия быстро повторяющихся ударов. Затем все стихло.

Тварь приблизилась к необычному предмету и парила над ним, отыскивая источник звука. Любой шум, любое изменение в нормальном ритме моря могло означать добычу.

И теперь, когда существо находилось в движении и потребляло энергию, его всепоглощающей потребностью стал голод.

12

Лукас стоял на баке и пропускал через ладони якорный трос, пока не увидел кусок ленты с отметкой пятьдесят морских саженей. Тогда он закрепил трос на утке[16] и стал наблюдать за отклонением носа судна и углом, образуемым тросом. Если дать слишком мало слабины, то есть опасность, что судно вырвет якорь, а если чересчур ослабить трос, то время спуска ныряльщиков будет слишком долгим и они истратят весь воздух.

«Нужно бы дать им возможность добиться успеха, — думал Лукас, — теперь, когда две тысячи долларов практически лежат у меня в кармане».

Когда положение якорного троса удовлетворило рыбака, он снял его с крепительной утки и отправился на корму.

— Нырять, нырять, нырять, — заявил он, ухмыляясь Скотту и Сьюзи, которые выглядели как герои какого-нибудь комикса.

Они были одеты в одинаковые костюмы, голубые с желтыми шевронами под цвет их светлых волос, а к ногам были прикреплены ремнями ножи с красными рукоятками, достаточно большие, чтобы свалить буйвола. Итальянские ласты были такими длинными, что ребята выглядели как какие-то странные утки-мутанты. Их тела перехватывали ремни, пряжки и застежки.

— Ты уверен, что нашел «Дарем»? — спросил Скотт.

— А ты не слышал, как якорь звякнул по палубе там, внизу?

Они не знали, верить Лукасу или нет, поэтому просто улыбнулись, причем оба как будто нервничали.

Лукас провел их к корме, к трапу для ныряния. Казалось, что загар Сьюзи вылинял, ее лицо приобрело пепельный оттенок.

— Все в порядке? — спросил Лукас, прикасаясь к ее руке.

— Да... я думаю, да.

— Вы можете отказаться. Ничего стыдного в этом нет.

— Нет, мы пойдем, — сказал Скотт. — С ней будет все в порядке.

Лукас взглянул на Сьюзи. Она кивнула.

— Ну что ж, это ваш бал, — проговорил Лукас, став серьезным. — Подплывите, не ныряя, к якорному тросу. Схватитесь за него, все проверьте и выждите, пока не почувствуете себя совсем спокойными и хладнокровными. Мне все равно, пусть это займет неделю. Никакой спешки нет. Я не хочу, чтобы вы ушли вниз взбудораженными. Когда будете готовы, то один из вас отправится первым, второй сразу за ним, и я советую вам: немедленно устремляйтесь ко дну, не мешкайте. У вас и так очень мало времени. Всякое лишнее время, если оно будет, используйте для подъема, спокойного и медленного.

Они кивнули, прочистили свои маски и надели их. Лукас передал им камеры: видео в футляре дляСкотта и «Никонос V» для Сьюзи.

Молодые люди подали друг другу знак, подняв вверх большой палец.

— Эй, — проговорил Лукас — Еще одно, последнее. Смотрите не перепугайте никого там внизу.

Он улыбнулся, чтобы показать, что немного пошутил.

Ребята не улыбнулись в ответ.

Едва оказавшись в воде, они наполнили воздухом свои костюмы и, лежа на спине и борясь с волнами, направились к носу судна.

Лукас прошел на бак и следил, как они подплыли к якорному тросу. Они вертели в руках и проверяли то одну, то другую часть своего снаряжения и о чем-то переговаривались.

Затем взяли мундштуки в рот, выпустили воздух из костюмов и ушли под воду.

Лукас посмотрел на часы: 10.52. К одиннадцати часам он или станет на две тысячи долларов богаче, или попадет в такую историю, о какой он даже не хотел и думать.

* * *

Тварь дважды проплыла вдоль и поперек огромного неестественного предмета. Звуковые вибрации прекратились, и никаких других признаков добычи больше не появилось.

Глаза существа заметили слабый свет наверху. Здесь прохладная вода смешивалась с более теплой, поэтому животное отплыло от необычного предмета и начало опускаться обратно в темноту.

Но вдруг оно вновь почувствовало движение: приближалось нечто, и звуки свидетельствовали о том, что это нечто — живое.

Тварь вновь опустилась на неестественный предмет, и ее огромное тело примостилось среди теней; она выжидала.

По мере того как что-то, производящее движения, приближалось и скрипучий звук дыхания живых существ становился громче, окраска твари стала меняться.

* * *

Скотт продвигался вниз по якорному тросу, перебирая его руками; видеокамера, пристегнутая к поясу с грузилом, болталась рядом. Теперь он находился в сумеречной пустоте, окруженный синевой. Он приостановился, чтобы проверить показания манометра — 2500 фунтов, вполне достаточно, и глубиномера — 120 футов. Скотт не видел под собой ни затонувшего корабля, ни дна.

Ощущение было жутковатым — ощущение одиночества, — но не пугающим, так как напряженность якорного троса давала чувство успокоения. Там внизу что-то есть, ведь якорь зацепился за что-то.

Если это затонувший корабль — прекрасно, если нет, что же... они сэкономят две тысячи долларов. Скотт все еще не придумал, как объяснить старику аванс по тысяче долларов наличными, который он и Сьюзи взяли каждый на свою кредитную карточку.

А где Сьюзи?

Скотт обернулся и взглянул вверх. Она была довольно далеко, вися на якорном тросе на глубине в пятьдесят или шестьдесят футов — может быть, боялась, а может, чувствовала затруднение с давлением на уши.

Он ничем не мог помочь ей. Пока она над ним, с ней все должно быть в порядке.

Коувен может присмотреть за ней.

Скотт смыл пятно тумана с маски, наклонился вниз и стал искать дно.

На глубине 160 футов он увидел судно, и у него перехватило дыхание. Все было так, как описывал Коувен. Казалось, что призрачный корабль плывет прямо к нему, огромный, невообразимый. А рядом на дне, с левого борта, ближе к носу корабля, как раненый бегемот, безучастно смотрящий своими маленькими глазками, лежал тупорылый локомотив.

Фантастично!

Скотт хотел задержать спуск на время, достаточное, чтобы отстегнуть видеокамеру от пояса, включить свет и приготовиться к съемке. Но несмотря на то, что он энергично работал ногами, он чувствовал, что продолжает погружаться. Со всей аппаратурой он был слишком тяжел для этой глубины. Его костюм из неопрена сжался и потерял плавучесть, а сам Скотт был слишком тяжел и поэтому опускался чересчур быстро. Парень нажал клапан, накачивающий в костюм воздух, и снова стал почти нейтральным по весу в воде. Он проверил свой манометр — тот показывал 1800 фунтов — и приказал себе контролировать дыхание.

Затем он нацелил камеру на нос судна, нажал на кнопку и стал постепенно погружаться.

* * *

Что бы это ни было, медлительное и неуклюжее, но оно было живое.

И оно приближалось.

Тварь распустила свои щупальца, пошевелила хвостовыми плавниками и очень медленно начала двигаться из тени в направлении добычи.

* * *

Скотт опустился на нос корабля. Он все еще дышал слишком быстро. Он мог слышать биение своего сердца, но не обращал на это внимания. То, что он видел, было невероятно. Какие размеры!

Парень нащупал что-то, за что мог зацепиться ногами, чтобы придать себе устойчивость, — это был туалет, бог ты мой, прямо на палубе! — и поднес видоискатель камеры к своей маске, пытаясь как-то уместить все в рамку.

Его мир сузился до крошечного квадрата с зеленым светом в одном углу и цифрами в другом.

Скотт почувствовал изменение в ритме воды вокруг, но не повернулся, чтобы узнать причину. Возможно, это просто всплеск в размеренном течении, или, может быть, поблизости опустилась Сьюзи.

Он заметил неясное, похожее на тень движение в самом углу рамки, но принял его за обман зрения, вызванный неравномерностью света.

Что-то прикоснулось к Скотту. Он дернулся, повернулся, но увидел только какое-то пурпурное пятно.

А затем это нечто обхватило юношу вокруг грудной клетки и стало сдавливать его.

Он уронил камеру, развернулся, но это нечто продолжало сжимать тело Скотта. Теперь в обхватившей его плоти появилось еще что-то колющее и острое, словно ножи. Скотт услышал треск — это его ребра ломались, как щепки для растопки.

Последнее, что он увидел сквозь маску, был пузырек крови.

* * *

Сьюзи не могла увидеть ничего — ни над, ни под собой. Она старалась сохранить способность контролировать ситуацию, не поддаваться панике. Почему Скотт не подождал ее? Предполагалось, что они будут погружаться вместе, Лукас настаивал на этом, они согласились. Но нет, Скотт ушел один. Нетерпеливый. Эгоистичный. Как всегда!

Она проверила манометр — 1500 фунтов, а ее глубиномер показывал только 110 футов. Она ни за что не сможет осуществить задуманное. Она задыхалась и могла себе представить, как воздух с каждым вздохом исчезает. Она чувствовала себя окруженной со всех сторон, сдавленной, лишенной свободы. Она даже не сможет подняться к поверхности. Она погибает.

«Прекрати, — приказала она себе. — Все хорошо. У тебя все в порядке».

Сьюзи вцепилась в якорный трос и закрыла глаза, заставляя себя делать медленные глубокие вдохи. Кислород придал ей силы. Мозг просветлел, паника отступила. Девушка открыла глаза и вновь посмотрела на манометр — 1450 фунтов.

Она решила опуститься по тросу еще на пятьдесят футов. Может, ей хотя бы удастся взглянуть на затонувший корабль. А потом она начнет подниматься.

Все еще цепляясь за трос, девушка стала погружаться. Сто двадцать футов, сто тридцать, сто сорок, а потом... Что это? Что-то двигалось из глубины. Что-то поднималось к ней.

Это, должно быть. Скотт. Он осмотрел затонувший корабль, сделал снимки и уже находится на обратном пути.

Ей никогда не увидеть этот корабль. Она будет вынуждена удовлетвориться описанием Скотта — много раз повторенным, неизбежно приукрашенным. Ей придется переносить его лукавые замечания по поводу того, что «нырять на такую глубину — мужское дело, для девушек это слишком трудно».

Очень плохо, но...

То, что движется наверх, то, что отливает пурпуром, это не Скотт! Оно огромно, так огромно, что невозможно представить, что это что-то живое. Но что же это? Что это может быть...

Последним чувством Сьюзи было удивление.

* * *

Лукас посмотрел на часы: 10.59. В течение последних шестидесяти секунд им бы следовало подниматься. Если это не так, Лукасу придется узнавать по радио, где находится ближайшая декомпрессионная камера. Потому что эта парочка будет скручена, как два штопора.

То есть это произойдет в том случае, если они не отказались от задуманного и отправились на глубину. А может, они задержались на ста пятидесяти футах или около того, на том месте, откуда могли бы увидеть корабль. Это довольно часто случалось. Большие корабли, лежащие на морском дне, наводят панику на многих людей.

Так оно и есть. Должно быть так. Они добрались до середины троса и решили, что дальнейшее погружение им не по силам. Они, наверно, на глубине ста двадцати пяти — ста пятидесяти футов. И в таком случае имеют возможность задержаться еще на пять минут.

11.02.

Лукас лежал на баке, затенив глаза руками, и сосредоточенно смотрел вниз, на якорный трос, пытаясь увидеть хотя бы проблеск одного из этих элегантных костюмов для ныряния.

Он услышал какой-то шум у кормы. Господи! Идиоты всплыли не у якорного троса. Вероятно, истратили весь воздух и стремительно поднялись на поверхность. Просто повезет, если у одного из них не возникнет эмболия.

А может быть, они проводили декомпрессию на глубине десяти или двадцати футов, затем всплыли под судном. Наверняка. Это разумно.

Но почему он не видел их? Вода прозрачна, как джин.

Лукас поднялся и отправился на корму. Шум все продолжался, непонятный шум, какой-то мокрый сосущий звук.

А теперь Лукас почувствовал запах.

Аммиак. Аммиак? Здесь?

Когда рыбак пробирался вдоль стенки каюты, судно внезапно круто поднялось с правого борта.

Господи! Что это?

Он услышал, как треснуло и разломилось дерево.

Судно теперь резко накренилось, и Лукасу приходилось делать усилия, чтобы удержаться на ногах. Он спрыгнул в кокпит. Стрела лебедки упала, отломанная в трех футах над палубой.

Лукас посмотрел за транец[17], и то, что он увидел, заставило его заледенеть и остановило его дыхание. Это был глаз, глаз величиной с луну, даже больше, глаз в подрагивающей слизи цвета артериальной крови.

Из уст Коувена вырвался крик — не слова, просто звуки, — и он вскочил, чтобы бежать от ужасного глаза. Дернулся вправо, сделал шаг, но судно вздыбилось опять, и его отбросило назад. Он наткнулся коленями на транец, вскинул руки и свалился за борт.

13

Маркус Шарп проверил показания приборов о наличии горючего и увидел, что через пятнадцать — двадцать минут ему придется возвращаться на базу.

Он находился в воздухе уже пару часов под предлогом обычного тренировочного патрулирования, а на самом деле пытаясь обнаружить кораблекрушение. Он кружил вокруг островов, низко летал над рифами на севере и северо-западе, высматривая балластные нагромождения. Он обнаружил известные места крушений «Кристобаля Колона» и «Каракета», но ничего нового.

Шарп надеялся открыть нетронутое кораблекрушение для Випа. Лучше всего испанский корабль конца шестнадцатого века, нагруженный слитками и золотыми цепями и, может быть, необработанными изумрудами. Но он согласился бы на что угодно старинное и нетронутое, чтобы восполнить быстро убывающие резервы энтузиазма, надежды и денег у Випа.

Шарп чувствовал себя виноватым: он практически обещал Випу, что тот может оставить себе плот, но, как он уже слышал, полиция конфискована плот по приказу этого много о себе воображающего маленького дерьма Сент-Джона.

И все по вине Шарпа, по крайней мере частично, потому что, как подчеркнул капитан Уиллингфорд в своей надменной манере, Шарп не имел права уполномочивать Випа Дарлинга предпринимать что-либо, уже не говоря о том, чтобы отдавать Дарлингу то, что практически являлось вещественным доказательством. Логика оправданий Шарпа не смогла тронуть Уиллингфорда, который заставил Маркуса выслушать получасовую лекцию о том, как надлежит себя вести американским военнослужащим, размещающимся на территории иностранных государств.

Сейчас Шарп летел над южным побережьем у Элбоу-Бич. Он видел множество людей, резвящихся среди пенистых волн, и нескольких аквалангистов, обследующих затонувший корабль «Поллокшилдс».

Приманка для акул, думал Шарп, если здесь еще остались акулы.

«Поллокшилдс» представлял собой опасность для многих поколений. Это был стальной корабль, нагруженный снарядами Первой мировой войны, затонувший на мелких рифах в 1915 году. Хотя значительная часть снарядов все еще оставалась взрывоопасной, дело было не в них. Опасен был металл. Аквалангисты приплывали с Элбоу-Бич, ковырялись среди остатков корабля, и волны, которые разбивались о корабль, иногда бросали ныряльщиков на острые осколки металла. Люди получали порезы, раны кровоточили, а аквалангисты вынуждены были плыть сотни ярдов до берега через спокойное непрозрачное мелководье, которое являлось охотничьим угодьем рифовых акул или, вернее, было таковым когда-то.

Шарп медленно покружил над аквалангистами на высоте пятисот футов, убедился, что никакие темные силуэты не прячутся поблизости, а потом сделал вираж к западу.

Вип однажды сказал, что друг его друга рылся в архивах Вест-Индии, разыскивая подробности об испанском флоте, который затонул у острова Доминика в 1567 году, и наткнулся на упоминание — почти в скобках — о том, что один корабль отделился от остальных еще в начале пути и ушел к южной оконечности Бермуд.

Разыскивать этого пропавшего ягненка было просто пустым номером, но чем черт не шутит?.. Маркусу все равно больше нечего было делать.

Второй пилот Шарпа, младший лейтенант по имени Форестер, закончил чтение «Пипл» и заявил:

— Мне нестерпимо хочется отлить.

— Мы почти дома, — отозвался Шарп.

Он уже был готов отказаться от поиска, набрать высоту и повернуть обратно к северу, когда вдруг ожило радио:

— Хьюи-один, говорит Киндли.

— Слушаю, Киндли.

— Как насчет небольшого патрульного полета, лейтенант?

— Если он не займет больше десяти минут. Иначе у Форестера лопнет мочевой пузырь и нам придется плыть домой. А в чем дело?

— Какая-то женщина позвонила в полицию и сказала, что видела, как в миле к югу от Юго-Западного барьера развалилось судно.

— Развалилось? Что она имела в виду? Взорвалось?

— Нет. Это и есть странная часть сообщения. Она сказала, что высматривала в подзорную трубу горбатых китов, иногда она может видеть их из своего дома, и видела, как это рыбацкое судно тридцати пяти или сорока футов длиной, по ее словам, просто развалилось на куски. Никакой вспышки пламени, никакого дыма, ничего. Оно развалилось, и все.

— Да, пустой номер. О'кей. Посмотрю, — ответил Шарп. — Это, во всяком случае, по дороге домой.

Он отжал рычаг налево, и вертолет повернул к югу.

Форестер проговорил:

— Давай быстро, а то я налью в штаны.

— Зажми его и задуши, — отозвался Шарп. — Это приказ.

Маркус оставил Юго-Западный барьер справа от себя, так чтобы солнце было прямо над головой и немного позади, стремясь избежать слепящего блеска на воде. Теперь ему было все отлично видно.

Но видеть было нечего.

Он держал курс на юг в течение двух минут, затем повернул на юго-восток. Ничего. Ничто не всплывало, ничто не качалось на воде, ничто не нарушало бесконечный покой голубых волн.

— Киндли, это Хьюи-один, — включил радио Шарп. — Я должен прекратить поиск. Там внизу ничего нет.

— Возвращайся домой, Хьюи-один. Вероятно, ничего и не было.

Шарп повернул на восток.

— Эй, — позвал Форестер и постучал по плексигласу рядом с собой, указывая вниз.

Шарп сделал вираж влево и взглянул на море. Он увидел два белых резиновых кранца, несколько досок, затем наполовину затопленную, похожую на белое одеяло, покрытое голубым туманом, крышу рубки судна.

— Уже не могу задерживаться, — сказал Шарп, — а то мы окажемся там, вместе с ней, — и установил курс 141, прямо на базу.

Маркус пересек линию рифов и был уже почти над островом, когда посмотрел направо и увидел «Капер», медленно пыхтящий в западном направлении вдоль берега.

Отправляйся домой, сказал он себе, не делай этого. Нет необходимости давать возможность Уиллингфорду второй раз выматывать тебе душу.

Затем он подумал: чихать на Уиллингфорда. Шарпа отчитывали и высокие чины, а Уиллингфорд был явно мелкой сошкой. Что еще они ему могут сделать? Вызвать к командованию? Ну и что? Он уже обдумывал другие возможности в жизни, и флот быстро отступал на второе место.

Маркус нажал на кнопку «передача» на микрофоне и вызвал:

— "Капер"... «Капер»... «Капер»... Говорит Хьюи-один.

* * *

Дарлинг с чашкой чаю в руках стоял в рулевой рубке, размышляя о том, сколько он может получить, если продаст свою масонскую бутылку — это была хорошая бутылка, редкость, ей было сто семьдесят лет, — когда раздался вызов по 16-му каналу.

Он снял микрофон с рычага:

— "Капер" слушает... перейди на двадцать седьмой, Маркус.

— Перехожу на двадцать седьмой.

— Еще какое-нибудь дерьмо? — спросил Майк.

— Не его вина в том, что случилось с плотом, — возразил Дарлинг. — Он пытался сделать доброе дело.

— "Капер", говорит Хьюи-один. Вип, примерно в двух милях прямо перед тобой находится разбитое судно. Считай, что это два-три-ноль от того места, где ты сейчас. Полторы мили от пляжа.

— Разбитое каким образом?

— Не знаю. На воде плавают обломки. У меня не осталось горючего, чтобы искать оставшихся в живых. Скорее всего, полицейский катер уже на пути к ним, но ты находишься ближе.

— Хорошо, Маркус. Пойду и проверю. — Дарлинг хотел повесить микрофон, но, охваченный добрыми чувствами, нажал кнопку опять. — Эй, Маркус! Наверно, в выходные я выйду в море, если это тебя интересует.

В голосе Шарпа послышалось облегчение:

— Я бы сказал, даже очень... то есть если меня не заставят мыть отхожие места.

Дарлинг повесил микрофон на рычаг, перевел приемник обратно на 16-й канал и обратился к Майку:

— Видишь? Окажи другу услугу, и тебе устроят хорошую головомойку. Ничего себе новость.

Он нажал рычаг дросселя и следил, как стрелка тахометра поднялась с 1500 оборотов в минуту до 2000.

— Почему флот прицепился к Маркусу? — спросил Майк.

— А как ты думаешь? Потому, что его сиятельство блудливый Сент-Джон добрался и до них.

Дарлинг заметил, что слишком часто в последнее время начал выходить из себя, и это удивляло его самого. Ему следует следить за собой и не позволить скатиться до паранойи.

Они с Майком возвратили поврежденные снасти аквариуму и рассказали то немногое, что им было известно по поводу случившегося. Дарлинг начал объяснять, как, по его мнению, могли бы быть улучшены новые снасти, но заместитель директора — щупленький нервный чернокожий мужчина, чью бородку клинышком в стиле Ван Дейка Дарлинг всегда считал маскировкой мышиной внешности, — сказал:

— Боюсь, что это не нужно.

— Что именно не нужно?

— Мы собираемся... э-э... прервать наш договор с вами.

— Что? Почему?

— Видите ли, это было... э-э... — он не решался взглянуть на Дарлинга, — дорогое оборудование... в конце концов.

— Акулы — животные крупные... в конце концов... Господи, Мильтон, если ты хочешь, чтобы я устанавливал снасти на глубину в десять футов, конечно, никто их не тронет. Но ты хочешь, чтобы я подвешивал их на глубине, где, между прочим, кое-что происходит, и желаешь, может быть, чтобы я действительно вылавливал что-то интересное, и вот поэтому существует риск. В этом все дело.

— Да, но... Боюсь, что дело окончено.

— А кто будет ловить для вас этих тварей?

— Ну, это еще следует решить.

Дарлинг глубоко вздохнул и закрыл глаза, пытаясь подавить гнев — и страх, в этом следовало бы признаться, — при мысли о восьмистах долларах в месяц, растворяющихся в воздухе.

— Это Сент-Джон, да?

Мильтон посмотрел в сторону, на телефон, как будто умоляя его зазвонить.

— Я не...

— Управление жизнью дикой природы. Он решил, что Управление жизнью дикой природы приберет к рукам и аквариум... правильно?

— Вы делаете поспешные...

— Он намерен забрать мои восемьсот долларов в месяц и применить глубинные сети и другие приспособления? А если вдруг он не выловит никакой дряни, то сможет отнести это на счет разливов нефти в Калифорнии.

Дарлинг знал, что он прав. Мильтон покрылся потом, его глаза рыскали из стороны в сторону:

— Ради самого неба, Вип...

— Верно, Мильтон. Я слишком бурно реагирую. — Дарлинг прошел к двери и открыл ее. Он увидел Майка, разговаривающего с черепахой, такой старой, что о ней говорили, будто это подарок Бермудам от королевы Виктории. — Но знаешь что? Я больше сожалею о вас. Я не очень-то много зарабатываю, но, по крайней мере, мне не приходится зарабатывать свои деньги, целуя задницу этой ирландской ящерицы.

Дарлинг был убежден, что Сент-Джон видел в нем угрозу своей власти, противника создания небольшой империи. Сент-Джон решил прибрать Дарлинга к рукам... или уничтожить его.

Но больше всего мучило и грызло Випа то, что день ото дня становилось все более очевидно: Сент-Джон добивается в этом успеха. Он обладал для этого всеми необходимыми средствами.

* * *

— Вон там, — сказал Майк, указывая на какой-то плавающий деревянный предмет.

Предмет был размером три на пять футов, к нему был прибит кусок полового покрытия, а по бокам свисали два обрывка цепи.

— Трап для ныряльщиков, — проговорил Дарлинг. — Подними его на борт.

Майк вышел на палубу, схватил багор и отправился к корме, в то время как Дарлинг поднялся по трапу на крыло мостика.

С высоты двенадцати футов над поверхностью воды ему были видны плававшие повсюду обломки, некоторые на фут были покрыты водой, другие качались на поверхности: кранцы, планки, подушки, спасательные жилеты. Воду покрывали пятна радужной пленки: это масло просочилось из двигателя, когда судно пошло ко дну.

— Подними все это на борт, — крикнул Вип Майку.

Целый час он лавировал среди обломков, и Майк подбирал предмет за предметом и забрасывал в кокпит.

— Хочешь подобрать и это? — спросил Майк, указывая на белый деревянный четырехугольный предмет четырех футов шириной и двенадцати футов длиной, который болтался на глубине фута-двух под водой.

— Нет, — ответил Дарлинг с крыла мостика. — Это крыша. — Затем что-то пришло ему в голову, и он крикнул: — Подожди, — поставил рычаг в нейтральное положение и спустился по трапу.

Он взял прикрепленный к двадцатифутовому тросу крюк и бросил его на дрейфующую крышу. Крюк зацепился за дальний край, Дарлинг потянул и приподнял угол крыши над водой. Он увидел цвет внутренней стороны щита — цвет зеленого горохового супа.

— Это судно Лукаса Коувена, — сказал он, выпуская щит обратно в воду и сворачивая трос.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел, как он прошлой весной красил судно. Он красил все внутри рубки в зеленый цвет детского поноса. Сказал, что купил краску на распродаже.

— Какого черта он делал здесь?

— Ты знаешь Лукаса, — пожал плечами Дарлинг. — Вероятно, у него была какая-нибудь идиотская идея, как быстро заработать пару долларов.

Они знали Лукаса Коувена более двадцати лет и всегда смотрели на него, как на человека, страдающего болезнью «почти»: почти все, чем занимался Коувен, могло принести ему средства для существования — почти, но не совсем. Он не мог приобрести достаточное количество ловушек для рыбы, чтобы окупить расходы на содержание судна, а когда ловушки были запрещены, у него не оказалось никакого другого занятия. Он брался за все ради нескольких баксов: возил воду, красил дома, строил причалы, — но он никогда не занимался чем-то достаточно долго", чтобы это дело превратилось в стабильный источник дохода.

— Как можно на этом месте заработать пару долларов? Здесь ничего нет.

— Нет, — согласился Дарлинг. — Здесь нет ничего, кроме «Дарема».

— Никто не ныряет к «Дарему». Во всяком случае, никто, у кого есть голова на плечах.

— Это верно. Давай посмотрим.

Дарлинг поднял резиновый кранец. На нем не было никаких отметин, никаких царапин, никаких рубцов или следов огня.

— У Лукаса стоял двигатель «Дженерал моторс», да? — спросил Майк.

— Ага, шестьсот семьдесят первый.

— Значит, не это вызвало взрыв. Может быть, плита, работающая на пропане?

— Может быть. Но, господи, такой грохот услышали бы даже в Сент-Джорджесе.

Дарлинг подобрал кусок планки с утопленным в ней винтом.

— Но тогда что же вызвало взрыв? Он возил взрывчатые вещества?

Дарлинг проговорил:

— А он вообще не взрывался. Суди сам: ничего не обуглено, никакого дыма, никаких разрушений, какие бывают при взрыве. — Он приблизил нос к дереву. — Никакой вони. Ты бы почувствовал запах, если бы это дерево подверглось действию жара. — Он бросил планку на палубу. — Судно каким-то образом внезапно развалилось.

— От чего? Здесь нет ничего, на что бы он мог натолкнуться.

— Не знаю. Может, киты-убийцы? Это было деревянное судно. Киты-убийцы могут превратить такую посудину в щепки.

— Киты? На расстоянии голоса от пляжа?

— Ну тогда сам и придумай объяснение. — Дарлинг вновь почувствовал, как внутри его поднимается гнев. Майк всегда хотел получить готовый ответ, а у Дарлинга, кажется, запас таких ответов становился все меньше и меньше. — Что еще? НЛО? Марсиане? Проклятая Зубастая Ведьма?

Он бросил планку на палубу.

— Ну, Вип... — начал Майк.

Дарлинг, теперь уже злясь на себя, проворчал: «Вот дерьмо» — и пнул спасательный жилет, который взлетел над палубой и свалился бы за борт, если бы Майк не перехватил его.

Майк уже хотел отбросить жилет в сторону, когда что-то привлекло его внимание:

— Что это?

Дарлинг взглянул. Оранжевая ткань, покрывающая капок, была изодрана в клочья, и придающий плавучесть материал вылез наружу. На жилете виднелись два следа — круги диаметром около шести сантиметров. Край каждого круга был зазубрен, будто по нему прошлись теркой, а в центре зиял глубокий порез.

— Господи Иисусе, — выдохнул Дарлинг. — Похоже, что это осьминог.

— Ну да. — Майк подумал, что Дарлинг пошутил. Осьминог! — Громадный, ужасный осьминог. Кстати, ты когда-нибудь видел осьминогов с зубами на присосках?

— Нет.

Майк был прав. Присоски на щупальцах осьминога были мягкими и гибкими. Человек мог снимать их со своих рук так же легко, как раскручивать бинт.

Но что же тогда здесь? Это явно животное. Судно не взорвалось, не натолкнулось на что-нибудь, в него не ударила молния, и оно не развалилось магическим образом. Оно встретилось с кем-то и было уничтожено.

Дарлинг бросил спасательный жилет на палубу и отшвырнул ногой какие-то куски дерева, чтобы очистить проход на бак. Одна из планок стукнулась о стальной фальшборт, и, когда она отскочила обратно, из нее что-то выпало и щелкнуло о палубу.

Это был коготь, в точности такой же, как тот, первый, похожий на серп, длиной в два дюйма и острый как бритва.

Дарлинг посмотрел за борт на неподвижную воду. Но на самом деле вода не была неподвижной, она была живой и как бы в подтверждение этому послала к «Каперу» тихую волну, поднявшую судно.

Когда судно вновь опустилось, из-под него что-то выплыло: резиновое, голубое с желтыми шевронами с каждой стороны.

Капюшон от костюма аквалангиста.

Дарлинг взял судовой багор, погрузил его в воду и подцепил находку. Капюшон напоминал чашу, полную водой, в которой плескались две маленькие рыбки с черными и желтыми полосками — морские юнкеры. Они чем-то кормились.

Дарлинг взял капюшон в руки. От резины исходил какой-то запах, острый и едкий, как аммиак.

От тела на капюшон падала тень, поэтому Дарлинг повернулся к солнцу, чтобы свет проник внутрь капюшона.

То, чем кормились рыбки, напоминало большой мраморный шар.

Майк подошел сзади и заглянул через плечо Дарлинга:

— Что это у тебя... О господи! — Майк задохнулся. — Это человеческий?

— Да, — ответил Дарлинг и отошел в сторону, чтобы не беспокоить Майка, когда того вырвало за борт.

14

Женщина смотрела в подзорную трубу до тех пор, пока у нее не заболела голова и не притупилось зрение. Она видела, как прилетел и улетел военно-морской вертолет, видела, как появился Вип Дарлинг на своем ветхом «Капере». Но где же полиция? Женщина исполнила свой гражданский долг, сообщив о том, что видела. Самое меньшее, что могла сделать полиция, это принять меры по сообщению.

Теперь, кажется, кого-то вытошнило через борт. Возможно, похмелье. Рыбаки все одинаковы: рыбачь весь день и пей всю ночь.

Если полиция не намерена действовать в ответ на сообщение, пожалуй, следует позвонить в газету. Иногда журналисты более усердны, чем полиция. Единственная причина, по которой она еще не схватилась за трубку, заключалась в том, что, возможно, один из ее любимых горбатых китов разбил судно — чисто случайно, конечно, — а несведущий журналист может соблазниться и написать нехорошие вещи о китах. Но она наблюдала и наблюдала и не обнаружила и признака китов — никаких фонтанов, никаких хвостовых плавников. Вероятно, уже спокойно можно обратиться в газету.

* * *

Журналист устремил взгляд на вспыхивающую лампочку телефона, выхватывая блокнот из ящика стола и благословляя свое везение. Он пытался разыскать эту женщину в течение целого часа, с тех пор как услышал по полицейскому каналу газеты первые сообщения, но радио гавани отказывалось называть ее имя.

Эта история могла помочь репортеру выбиться из рядовых, она могла стать пропуском в большую жизнь. Три прошедших года он писал на отупляющие темы вроде спора по поводу рыбных ловушек и повышения пошлины на импорт и уже начал отчаиваться, что когда-либо сможет сняться с этой богом забытой скалы. Беда Бермуд заключалась в том, что здесь никогда ничего не происходило, по крайней мере ничего такого, что могло бы заинтересовать телеграфные агентства, журналы или телевидение.

Но на этот раз кое-что иное. Смерть в море, особенно смерть при загадочных обстоятельствах, была динамитом.

Если он сумеет обыграть таинственную сторону происшествия, может быть, намекнуть на Бермудский треугольник, он, возможно, привлечет к себе внимание Ассошиэйтед Пресс, или «Кливленд плейн дилер», или, предел мечтаний, «Нью-Йорк таймс».

Он почти уже отказался от надежды разыскать эту женщину и собирался уходить, чтобы отправиться в Сомерсет встретить Випа Дарлинга, когда телефонный оператор соединила его.

Он нажал светящуюся кнопку и произнес:

— Это Брендан Ив, миссис Овербридж. Благодарю вас за звонок.

Он послушал несколько минут и затем переспросил:

— Вы уверены, что судно не взорвалось?

Опять она говорила, а он слушал. Господи, эта женщина любила поговорить! К тому времени, когда она закончила, репортер увидел, что исписал четыре страницы блокнота. Он смог бы теперь написать трактат по истории горбатых китов.

Но в монологе этой женщины попадались и ценные самородки. Репортер обратил внимание, что одно словосочетание он записал несколько раз, и теперь подчеркнул его: «морское чудовище».

Часть II

15

Доктор Герберт Тэлли сгорбился и прикрыл лицо от ветра, ревущего северо-восточного ветра, вздымающего соленую воду океана и смешивающего ее с дождем, создающего солоноватые брызги, которые обжигали листья до коричневого цвета. Доктор наступил в лужу и почувствовал, как ледяная вода проникла в ботинок и просочилась меж пальцев. С таким же успехом сейчас могла бы быть и зима. Единственная разница между летом и зимой в Новой Шотландии заключалась в том, что к зиме все листья срывались ветром.

Доктор пересек четырехугольный двор, остановился у административного здания, чтобы забрать свою почту, и поднялся по лестнице в свой крошечный кабинет.

Он запыхался от этого усилия, что вызвало раздражение, но не удивило его.

Ему недоставало физической нагрузки. У него вообще отсутствовала какая-либо физическая нагрузка. Погода была такой мерзкой и держалась так долго, что он не мог плавать или бегать трусцой. А он гордился тем, что чувствовал себя молодым в пятьдесят лет, но в пятьдесят один год, к сожалению, он начал ощущать себя стариком.

Он поклялся начать упражняться с завтрашнего дня, даже если будет сильнейший шторм. Ему это необходимо. Допустить вялость означало признать поражение, отказаться от мечтаний, примириться с тем, чтобы коротать дни в качестве преподавателя. Некоторые могут сказать, что академия — это кладбище науки, но Герберт Тэлли не был пока еще готов быть похороненным.

Такие дни, как сегодняшний, не поднимали настроения. Общее количество студентов, явившихся на его лекцию по головоногим, достигло шести человек — шесть оцепенелых студентов летнего лекционного курса, шесть неудачников, которым отказали в выдаче диплома, пока они не сдадут требуемые экзамены по естественным наукам. Тэлли сделал все от него зависящее, чтобы вселить в них свой энтузиазм. Он был одним из ведущих специалистов мира по цефалоподам и находил просто невероятным, что студенты не разделяли его любви к чудесным головоногим. Возможно, вина лежала на нем. Он был нетерпеливым преподавателем, который предпочитал показ — учению, действие — рассказу. В поездках и экспедициях он был волшебником. Но экспедиции больше не проводились, не могли проводиться, когда экономика западного мира была готова взорваться.

В кабинете Тэлли хватало места для письменного стола, стула, кресла для отдыха, лампы для чтения, книжного шкафа и столика для радиоприемника. Одну стену полностью занимала карта мира, выпускаемая «Нэшнл джиогрэфик». В нее Тэлли воткнул кнопки, отмечающие события в экспедициях по малакологии[18], за которыми он следил: обнаружение редких форм, опустошения, производимые загрязнением, и циклические катастрофы, такие, как красные приливы и цветение токсичных водорослей, которое может быть естественным или вызванным человеком.

На других стенах были развешаны свидетельства о его степенях, награды, благодарности, фотографии «знаменитостей» в его сфере деятельности: осьминогов, кальмаров, устриц, морских моллюсков, витых морских раковин, каури, а также заключенный в сосуд наутилус.

Тэлли повесил шляпу и плащ на заднюю сторону двери, включил радио, воткнул в розетку электрический чайник, чтобы вскипятить воду для чая, и сел почитать доставленную авиапочтой газету «Бостон глоб», единственную газету из доступных ему, которая признавала существование других вопросов, кроме спортивной рыбной ловли и мелких преступлений.

Никаких новостей практически не было, по крайней мере таких, которые могли заинтересовать стареющего малаколога, застрявшего в диких краях Новой Шотландии. Все было более или менее одно и то же.

Убаюкиваемый успокаивающим исполнением Шестой симфонии Бетховена под управлением Бруно Вальтера, стуком дождя и шепотом ветра, согретый чаем, Тэлли боролся со сном.

Внезапно его глаза широко раскрылись. Фраза — одна фраза из всех тысяч слов огромной страницы — проникла сквозь дремоту и отпечаталась в мозгу. Она пробудила профессора, как сигнал тревоги.

Морское чудовище.

О чем идет речь? Какое морское чудовище?

Он пробежал страницу глазами, не смог найти статью, просмотрел каждую колонку сверху донизу, и затем... вот она, крошечная статейка внизу страницы, то, что называется заполнителем.

ТРОЕ ПОГИБЛИ В МОРЕ

БЕРМУДЫ (Ассошиэйтед Пресс).

Три человека погибли вчера, когда их судно по неизвестной причине затонуло у побережья этой группы островов в Атлантическом океане. Среди жертв — двое детей магната средств массовой информации Осборна Мэннинга.

Не было никаких признаков взрыва или пожара, но некоторые местные жители высказали предположение, что в судно ударила молния, хотя сообщений о грозах не поступало.

Другие относят происшествие на счет морского чудовища. Единственные следы, замеченные полицией, — это странные отметины на деревянных планках и запах аммиака, исходящий от некоторых обломков.

Тэлли затаил дыхание. Он прочитал статью еще и еще раз. Встал со стула и подошел к карте, висящей на стене. Окраска кнопок имела кодовое значение, и доктор стал высматривать красные кнопки. Их было только две, обе у побережья Ньюфаундленда, обе относились к началу шестидесятых годов. У побережья Бермуд не было ничего.

До нынешнего случая.

Совершенно явно, что журналист не знал, о чем пишет. Он собрал факты, смешал их в кучу, не понимая, что неумышленно предложил ключ к разгадке проблемы. Аммиак. Аммиак был этим ключом. Тэлли почувствовал глубокое волнение от этого открытия, будто он внезапно натолкнулся на совершенно новый вид живых существ.

Данный вид, однако, не был новым: это была давняя судьба Тэлли, добыча, которую он искал, существо, на которое потратил большую часть профессиональной жизни, тварь, о которой написал книги.

Он вырвал статью из газеты и перечитал ее вновь.

— Неужели это может быть? — проговорил он вслух. — Господи милосердный, пусть это окажется правдой. После стольких лет. Уже пора.

Это было правдой, должно было ею быть. Ничем другим это не могло оказаться. И всего на расстоянии тысячи миль, в двух часах полета.

Но так же быстро, как пришло ликование, Тэлли охватило уныние. Ему необходимо попасть на Бермуды, но как? Он должен организовать поиск, настоящий научный поиск, но как он сможет оплатить его?

Сейчас университет ни за что не выделит фонды, пожертвования не поступают, у самого Тэлли денег нет и нет родственников, у которых можно было бы занять.

Доктор представил себя альпинистом, для которого внезапно, в разрыве облаков, открылась вершина — цель его устремлений. Ему придется прилагать усилия, чтобы достичь ее, но он будет прилагать эти усилия.

Он должен это сделать. Если он упустит эту возможность, то признает себя самым презренным из академических мошенников, декламатором данных, полученных другими учеными, объединителем чужих теорий.

Решение вопроса было очень простым: деньги, мир полон денег. Каким способом может он заполучить некоторое их количество?

По радио раздавалась музыка, которую он знал, но не мог вспомнить название: ритмичная мелодия, песня, навязчивая и печальная, но все же подающая надежду. Что это за песня? Провал в памяти вызвал у Тэлли раздражение, поэтому он отбросил все мысли о деньгах и сконцентрировался на том, чтобы вспомнить это произведение.

Песня закончилась, наступила короткая пауза, и началась следующая песня — такая же навязчивая, такая же дающая надежду, и Тэлли вспомнил, что это было: «Песни об умерших детях» Малера. Удивительная ирония, подумал Тэлли, из ужасной трагедии может быть создан дивный шедевр. Только человек высочайшей духовности может создать красоту из смерти детей.

Дети...

Его дыхание замерло.

Вот он, ответ на его затруднения.

Тэлли вынул из кармана вырезку из газеты и разгладил ее перед собой на письменном столе. Мэннинг, прочитал он, «магнат средств массовой информации Осборн Мэннинг».

Тэлли поднял трубку телефона и попросил телефонистку соединить его со справочной службой Нью-Йорка.

* * *

Осборн Мэннинг сидел в своем кабинете и пытался сосредоточиться на докладе одного из своих вице-президентов. Новости были приятными. При экономическом положении, движущемся к демпингу, люди не желают платить по семь долларов за билет в кино или по пятьдесят — в театр, не отправляются на воскресные автопрогулки и не посещают парки с аттракционами. Они выбирают дешевые развлечения, его развлечения — кабельное телевидение. Подписка возросла по всей стране, и его служащие смогли купить полдюжины новых монопольных прав по намеренно низким ценам у предпринимателей, которые оказались не в состоянии уплатить долги банку. У Мэннинга не было банковских долгов. Он предвидел наступление трудностей и понял, что в девяностые годы наличные деньги будут означать все. Он продал большинство своих малодоходных компаний в конце 1988 года по самой выгодной цене, и теперь у него было больше денег, чем у многих развивающихся стран.

Ну и что? Смогут ли деньги вернуть его ребят? Сделают ли деньги его жену здоровой? Он не знал, как много значила для него семья, пока не потерял ее. Могут ли деньги восстановить его семью?

Деньги не могут даже купить ему отмщение, а отмщение было единственной вещью, которой он жаждал, как будто оно могло искупить его грех, — он был отстраненным, почти отсутствующим отцом. В своих тайных, сокровенных мыслях он желал, чтобы его детей убил какой-нибудь наркоман. Тогда он мог бы сам убить этого подонка или нанял бы кого-нибудь сделать это.

Но у Мэннинга не было даже этого утешения — вообразить месть, потому что он не представлял себе, что убило его детей. Никто не знал. Каприз судьбы. Ужасно сожалеем. Боль грызла его, спазм прокатился из-под низа грудной клетки по кишечнику. Может, у него начинается язва? Ну что ж, подумал Мэннинг, он этого заслуживает.

Магнат отбросил доклад в сторону, откинулся на спинку стула и посмотрел на Центральный парк. Позднее солнце сверкало золотом, отражаясь от окон на Пятой авеню. Этот вид он любил, или любил раньше. Теперь его это не интересовало.

На столе загудел внутренний телефон. Мэннинг резко повернулся, нажал кнопку и проговорил:

— Черт возьми, Хелен, я же сказал вам, что...

— Мистер Мэннинг, это по поводу ваших детей.

— Что по их поводу? — А затем, чтобы познать ощущение этих слов во рту, он добавил: — Они мертвы.

Наступило молчание, и Мэннинг мысленно представил себе, как его секретарь проглотила слова.

— Да, сэр, — наконец сказала она. — Но на проводе канадский ученый...

— Кто?

— Человек, который утверждает, что знает, кто убил ваших детей.

Мэннинг внезапно оцепенел. Он не мог говорить.

— Мистер Мэннинг?..

Он протянул руку к телефону и увидел, что рука дрожит.

16

Вместе с другими своими сородичами в небольшой стае мать и китенок покоились на поверхности моря с тех пор, как солнце опустилось в западной части неба и на востоке появилась луна, похожая на бледный блин.

Это было ежедневное сборище, удовлетворяющее потребность в общении. Где бы они ни были, как бы ни были рассеяны по океану в течение дня, с наступлением ночи стая собиралась вместе, не для того, чтобы кормиться, не для того, чтобы продолжить род, но чтобы ощутить покой общения.

В прошлые времена, давным-давно, но все же в пределах памяти самых старших в стае, их было намного больше. Никаких сомнений по этому поводу не было, потому что киты — животные с самым большим мозгом на Земле — не задавали вопросов, они принимали веши такими, как они есть. Они приняли то, что их стало меньше, примут и неизбежное дальнейшее сокращение их количества, примут и то, что, возможно, стая уменьшится до двух или трех китов.

Но эти уникальные среди животных создания действительно ощущали утрату, действительно испытывали печаль. И хотя они принимали все как есть, все же они горевали.

Теперь, когда опустилась тьма, стая рассеялась. По одному и парами они медленно двигались в разные стороны и втягивали воздух через макушки голов — хор полых вздохов, — они заполняли огромные легкие и ныряли в темноту. Инстинкт гнал их на север, и на север они направлялись до тех пор, пока через месяцы не изменится ритм планеты и не погонит их обратно на юг.

Мать и китенок нырнули вместе. Всего несколько месяцев назад это было бы невозможно. Когда китенок был моложе, его легкие все еще развивались и им не хватало емкости, чтобы обеспечить погружение на целый час. Но теперь ему было два года, он вырос до двадцати пяти футов и весил более двадцати тонн. Его зубы на нижней челюсти прорезались и напоминали острые конусы, хорошо приспособленные для того, чтобы захватывать и зачерпывать пищу. Китенок перестал питаться молоком и теперь кормился живой добычей.

Нырнув в черную воду, продвигая свое тело мощными взмахами горизонтальных хвостов, они испускали свист и щелканье гидролокаторных импульсов, которые, возвращаясь назад, указывали, где добыча.

* * *

Тварь висела в темноте, ничего не ожидая, ничего не боясь и предоставляя себя на волю течения. Ее руки и щупальца свободно распростерлись по воде, извиваясь как змеи, плавники едва шевелились, однако удерживали животное в постоянном положении.

Внезапно существу был нанесен удар, затем еще, и то, что у твари считалось слухом, отметило резкий и пронзительный свист. Ее руки подобрались, ее щупальца свернулись в кольца и приготовились.

Приближался ее враг.

* * *

Ответ гидролокатора нельзя было спутать ни с чем: это добыча. Мать ударила хвостом, направляясь вниз, ускоряя движение, отдаляясь от своего детеныша по мере того, как все глубже и глубже уходила во тьму.

Китенок старался не отстать от матери и, прилагая усилия, поглощал кислород слишком быстро, но пока не ощущал этого.

Хотя местоположение добычи уже было известно и она не предпринимала попыток к бегству, мозг матери все посылал и посылал сигналы гидролокатора, потому что она решила: это будет первая взрослая добыча ее сына. Добыча была крупной, и ее следовало оглушить ударами гидролокаторных сигналов раньше, чем китенок сможет приняться за нее.

* * *

Подвергшаяся осаде, тварь отступила. Химические механизмы включились, насыщая плоть, гальванизируя и испещряя ее полосами свечения. Как будто противореча цветовой демонстрации, другие рефлексы опорожнили мешок, находящийся внутри тела, выбросив облако черных чернил в темную воду.

Удары били по твари вновь и вновь, бомбардируя плоть и приводя в замешательство маленький мозг.

Импульс обороны сменился импульсом нападения. Тварь повернулась, чтобы сражаться.

* * *

Добравшись до добычи, мать приостановилась, давая возможность китенку догнать, а затем и перегнать ее. Она выпустила последний пучок гидролокаторных ударов, затем отклонилась в сторону и стала кружить вокруг добычи.

Китенок бросился вниз, возбужденный надеждой на добычу, побуждаемый опытом миллионов лет. Он открыл пасть.

Тварь почувствовала давление звуковой волны и была отброшена им назад. Враг наступал на нее.

Она хлестнула щупальцами. Вначале они молотили вслепую, но затем нашли плоть, твердую и скользкую. Они окружили ее, присоски прилепились к ней, а крюки зарылись в нее.

Мускулы щупалец напряглись, подтягивая врага к твари, а саму тварь к врагу, как двух боксеров в клинче.

Китенок захлопнул пасть на... пустоте. Он был обескуражен. Что-то было не так. Он почувствовал давление позади головы, захватывающее его, замедляющее его движение.

Он боролся, колотил хвостом, извивался, неистово пытаясь освободиться от того, что тянуло его вниз, в бездну.

Легкие начали подавать сигналы о потребности в воздухе.

* * *

Мать плавала вокруг, встревоженная, чувствующая опасность, грозящую ее ребенку, но неспособная помочь ему. Ей была известна агрессия, ей была известна защита, но в программе ее мозга не был заложен код реакции на угрозу другому, даже ее собственному отпрыску. Она производила звуки — пронзительные, отчаянные и бесполезные.

* * *

Тварь оставалась прикованной к своему врагу. Враг метался, и по его движениям тварь почувствовала, что расстановка сил изменилась. Враг уже не был агрессором, он пытался освободиться.

Хотя здесь, в кромешной темноте, не было видно оттенков цвета, химические механизмы изменили их сочетания от обороны на нападение.

Чем сильнее враг пытался всплыть к поверхности, тем больше тварь вбирала воды в свое тело и выбрасывала ее через воронку под животом, заставляя себя и врага двигаться вниз, в бездну.

Китенок тонул. Лишенная кислорода мускулатура замирала частица за частицей. Агония прошла по его легким. Его мозг начал умирать.

Он прекратил борьбу.

* * *

Тварь почувствовала, что враг перестал бороться и начал тонуть. Хотя щупальца все еще захватывали плоть, тварь постепенно ослабила напряжение и стала падать вместе со своей жертвой, медленно вращаясь в воде.

Щупальца оторвали кусок ворвани и подали его рукам, а те передали щелкающему выступающему клюву.

* * *

Мать, кружась, следовала за китенком, определяя его положение при помощи гидролокаторных сигналов. Она посылала щелканье, свистки, выражающие горе, мычание беспомощного отчаяния. Наконец ее легкие тоже опустели, и с последней очередью звуков она ударила хвостом, чтобы подняться наверх, к дающему жизнь воздуху.

17

Маркус Шарп сидел на пляже, но ему бы хотелось находиться в каком-нибудь другом месте. Он даже не мог припомнить, когда был на пляже в последний раз, вероятно, он не был там со времен Карен. Он не особенно любил пляжи: ему не нравилось рассиживать на песке и глазеть на воду, пока кожа поджаривается на тропическом солнце. Необдуманный порыв, вызванный крушением планов, заставил его вскочить на мотоцикл и промчаться пятнадцать миль от базы до Хорсшу-Бей.

Было воскресенье, Шарп был свободен и надеялся отправиться с Випом Дарлингом понырять. Но когда он позвонил Дарлингу в восемь часов утра, тот сказал, что они с Майком намереваются весь день отбивать краску. Шарп предложил свою помощь, однако Вип отказался, заявив, что они будут работать в тесном трюме на корме, который никак не мог вместить трех человек.

Шарп в течение часа читал, а потом в одиннадцать часов оказался в видеопрокате, разглядывая названия фильмов. Посмотрев на часы, он понял с чувством уныния, граничащего с тошнотой, что для того, чтобы дотянуть до конца воскресенья, ему придется взять напрокат не одну, не две, но по крайней мере три кассеты.

«И это твоя жизнь, — сказал он сам себе, — делать выбор между „Сатирой на тему рождественских каникул“ и „Посмотрите, кто говорит“. Все, что осталось тебе, это выбирать, с кем провести время — с инфантильным взрослым или нахальным ребенком. Что бы сказала Карен? Она бы сказала: действуй, Маркус. Иди и ограбь банк, води самолет, подрезай ногти на ногах, все, что угодно. Но только делай что-то!»

Он вышел из видеопроката и попытался найти игроков в теннис, но все знакомые игроки в теннис играли в соккер[19], а ему эта игра не нравилась. Она сводилась к хорошей технике, но давала маленькие результаты; ему же нравились игры, где можно было достичь большого счета. Он позвонил паре дельцов, организующих морские рейсы для ныряльщиков, но на этот день все лодки уже ушли. Он добровольно предложил сделать вылет, но ни одного свободного вертолета не было.

Поэтому Маркус отправился на пляж, побуждаемый, как он догадывался, смутной надеждой встретить там какую-нибудь девушку, заслуживающую того, чтобы с ней поговорить, пойти на ленч и, может быть, даже договориться сходить вечером потанцевать. Неважно, что Маркус не умел танцевать, но это было лучше, чем сидеть в казармах для холостых офицеров и смотреть повторение «Кэгни и Лейси».

Но он совершил ошибку. Сидя на пляже и наблюдая, как дети резвятся на мелководье, как парочки прогуливаются по песку, а семьи устраивают пикники под пальмами, Маркус чувствовал себя все более и более тоскливо, все более и более безнадежно. Он раздумывал, нет ли на острове клубов для одиноких. Может быть, ему следует стать пьяницей и присоединиться к Обществу анонимных алкоголиков, просто ради компании.

Он увидел двух девушек, с которыми, наверно, можно было бы познакомиться, — американские туристки, хорошенькие и оживленные, в бикини достаточно открытых, чтобы возбудить интерес, но не настолько откровенных, чтобы известить, что они «на охоте». Девушки даже остановились и поговорили с Маркусом. Почему? Он не знал. Может быть, потому, что он выглядел безопасным: мужчина около тридцати и явно не самозваный Дон Жуан, учитывая его загар работающего человека — весь белый, кроме рук и лица. У одной из девушек была светлая кожа и рыжие волосы, у другой — хороший загар и волосы цвета воронова крыла.

Маркусу хотелось поговорить с ними, его голова заполнилась подходящими темами для начала разговора — флот, вертолеты, кораблекрушения, ныряние, Бермуды. Но он потерял навыки в этой игре в свидания и, ответив на их вопросы о ресторанах с умеренными ценами в Гамильтоне, позволил им удалиться. Конечно, в течение следующих пяти минут он придумал несколько планов, которые могли бы заинтересовать девушек, и выругал себя за то, что был таким тупоголовым идиотом.

Может быть, они пойдут купаться и у него появится еще одна возможность. Он войдет в воду поблизости от девушек и, как говорят местные жители, попытается «заболтать» их.

Но вдруг Маркус подумал; а ради чего стараться? Чего этим достигнешь? Он не чувствовал в этом необходимости. Он не чувствовал вообще никакой необходимости в этой затее со знакомством.

«И в этом, брат, — пришел он к выводу, — заключается твоя беда».

Шарп взглянул на водную ширь и увидел, как в сотне ярдов от берега кто-то занимающийся серфингом доблестно пытался подхватить в парус хоть дуновение ветерка и проплыть несколько футов. Но ни малейшего ветерка не было, поэтому парень все время опрокидывался назад, стягивая парус на себя.

Шарп подумал: а какова глубина воды в том месте, где парень катается на волнах? То, что разрушило судно Лукаса, находилось в глубоких водах.

Шарп считал примечательным то, что никакой паники не возникло, особенно после того, как газета слово в слово процитировала мнение той спятившей женщины, включая все ее идиотские утверждения насчет морского чудовища. Люди продолжали спокойно купаться, ходить под парусами и заниматься серфингом. Шарпу было лет пятнадцать, когда книга «Челюсти» прокатилась по Штатам, и у него остались яркие воспоминания о том, как родители не разрешали детям даже замочить ноги, о том, что закрывали пляжи, и о том, что нормальные во всех других отношениях взрослые отказывались заплывать на глубину более семи футов в... озерах.

Возможно, отсутствие паники в этом случае объяснялось отсутствием информации. Никто не знал, какого рода существо могло находиться там, в море, но это была не акула и не кит, поэтому никаких более или менее вероятных предположений не высказывалось. Шарп подозревал, что у Випа имелись кое-какие идеи, но Вип не привык строить догадки. Догадки, обычно говорил Дарлинг, являются потерей времени и энергии.

Маркус почувствовал голод, поэтому он поднялся на ноги и направился к буфету. Он уже собирался войти под деревья, когда увидел тех двух американских девушек. Они стягивали резинками волосы. Увидев, что Маркус наблюдает за ними, они помахали ему, вбежали в воду и поплыли.

«О'кей, — подумал он, — чем черт не шутит...» Он подождет, пока они не остановятся, войдет в воду, подплывет к ним и попытается придумать что-нибудь умное, чтобы завязать разговор.

Отплыв на тридцать — сорок ярдов от берега, девушки остановились. Их головы виднелись на расстоянии трех или четырех футов друг от друга. Девушки болтали и смеялись.

Шарп подошел к кромке воды. Увидев, что одна из девушек махнула рукой, он ответил ей.

Девушка взмахнула опять, на этот раз обеими руками, а затем скрылась под водой, и теперь вторая американка тоже махала и кричала. Нет, не кричала, понял Маркус. Визжала.

— Бог ты мой, — пробормотал он, бросился бежать, нырнул в воду и поплыл со спринтерской скоростью. Он месил руками воду, делая вдох только через три-четыре взмаха.

Маркус огляделся, чтобы определиться: он почти доплыл. Он увидел, что рыжеволосая девушка размахивает руками и визжит, и каждый раз, поднимая руки, она погружается в воду. Другая девушка пыталась подобраться под размахивающие как мельница руки подруги, схватить ее и остановить истерику.

Шарп подплыл сзади к рыжеволосой, прижал ее руки к бокам, обхватил девушку руками и откинулся назад, болтая ногами, чтобы удерживаться на плаву и держать голову девушки над водой. Он поискал глазами акулу, барракуду, физалию, посмотрел, нет ли крови.

— Я держу вас, — сказал он. — Все в порядке. Успокойтесь, все хорошо.

Визг девушки перешел в рыдания.

— Вы ранены? Что случилось?

Темноволосая начала объяснять:

— Она просто внезапно завизжала и стала размахивать руками.

Шарп почувствовал, как девушка расслабилась, снял свои руки и подложил ладонь под ее спину, чтобы поддерживать на воде.

— Что-то... — начала она.

— Укусило вас? — спросил Маркус.

— ...отвратительное, склизкое, мерзкое...

— Оно ужалило вас?

— Нет, оно...

Девушка повернулась и плача прильнула к Шарпу, чуть не потопив его.

Маркус скомандовал:

— Давайте-ка на берег, — взял ее руку и показал жестом, чтобы вторая девушка ухватила подругу за другую руку.

Вместе они отправились к берегу, загребая свободными руками и поддерживая пострадавшую. Вскоре они уже смогли достать ногами дно.

Пострадавшая девушка проговорила:

— Я уже нормально себя чувствую. Я просто... Это было... — Она взглянула на Шарпа, попыталась улыбнуться и добавила: — Благодарю вас.

— Вернусь через минуту, — заявил Маркус, повернулся и легко поплыл брассом.

Когда он счел, что достиг места, где находились до этого девушки, он остановился и медленно поплыл кругом, оглядывая воду. Он не знал, что ищет. Ядовитые медузы не водились на Бермудах, морских ос здесь тоже не было. Кроме того, девушка не пострадала физически, просто перепугалась. Здесь обитали португальские физалии, но их было бы видно сразу — их пурпурные пузыри плавали на поверхности. Маркус предположил, что это могли быть крупные безвредные медузы, которые держались под поверхностью воды, но девушка заметила бы их и их куски прилипли бы к ее телу.

Шарп направился к берегу, медленно разводя руками в стороны. Вдруг его рука что-то задела, он отдернул ее и поплыл назад. Посмотрел на воду в том месте, где только что находилась его рука. Там, в футе под водой, оказалось что-то кремово-белое и округлое, размером примерно с арбуз. Шарп осторожно протянул руку и прикоснулся к этому предмету. Предмет был склизким, неровным и мясистым, на ощупь похожим на разложившееся мясо. Шарп подвел ладонь под предмет. Нижняя часть оказалась твердой и скользкой. Маркус поднял находку на поверхность, и как только воздух коснулся предмета, в ноздри мужчине ударил мерзкий запах гниения, от которого на глаза навернулись слезы.

Это было не мясо, это был жир. Ворвань. Розовато-белая и растерзанная.

Шарп перевернул кусок. Кожа была сине-черной, а примерно в середине виднелись недавно нанесенные шрамы в виде круга в пять-шесть дюймов в поперечнике. В центре круга зиял один глубокий порез, который проникал сквозь кожу и углублялся в жир. С одного края куска отпечаталась половина еще одного круга.

— Господи Иисусе, — пробормотал Шарп.

Толкая кусок жира впереди себя, он поплыл к берегу.

На пляже дети толпились вокруг чего-то вынесенного морем. Они кололи предмет палками и толкали к нему друг друга, крича «Фу!» и «Какая дрянь!».

Шарп взглянул на находку и увидел, что это еще один кусок ворвани, поменьше, с двумя полукружиями, по одному на каждом конце.

Едва Маркус отвернулся, к детям подошел один из родителей, увидел, над чем они столпились, пробормотал: «Ни черта себе!» — и позвал:

— Эй, Нельсон, иди сюда, посмотри.

Шарп держал ворвань как можно дальше от лица. Девушки сидели рядом, рыжеволосая была закутана в полотенце, а рука смуглой обнимала ее за плечо.

— Она чувствует себя нормально, — сообщила темноволосая, улыбаясь Маркусу, и добавила: — Мы хотим поблагодарить вас. Могли бы мы... — Ветер донес до нее вонь от находки Шарпа. — Что это там?

— Мне нужно идти, — сказал Маркус.

Он подобрал свое полотенце, завернул в него ворвань, надел солнечные очки и пошел к тому месту, где оставил свой мотоцикл.

18

Дарлинг и Майк стояли на коленях в кормовом трюме «Капера», шлифуя песком острые края оставшейся несбитой краски. На их лицах были хирургические маски, чтобы пыль от краски не попадала в легкие, и автомобильные защитные очки, чтобы не поранить глаза.

Дарлинг владел «Капером» шесть лет, и корпус до сих пор был в хорошем состоянии. Вода нигде не просачивалась, даже вокруг корпуса сальника, но трюм имел склонность накапливать влагу, а повышенная влажность и соленый воздух со временем могли проесть все, что угодно.

Вип пребывал в отвратительном настроении. Он ненавидел эту работу — скалывание старой краски, он предпочел бы, чтобы ее выполнил ремонтный док, когда осенью судно будет вытащено из воды для окраски днища. Но док стоил сорок долларов за час работы каждого человека. И Дарлинг начал раздумывать, сможет ли он оплатить даже поднятие судна на слип, чтобы покрасить днище.

Вип почувствовал, как судно слегка наклонилось, когда кто-то поднялся на борт, услышат шаги на палубе наверху. Он поднял голову и увидел Шарпа, стоящего у открытого люка трюма.

— Привет, Маркус.

— Прости, что помешал.

— Не бери в голову. Я бы приветствовал самого Люцифера, если бы он отвлек меня от этой проклятой богом работы.

— Не мог бы ты взглянуть, что это у меня здесь такое?

— Охотно.

Дарлинг снял маску и очки и начал подниматься по трапу. Майк продолжал зачищать песком края, пока Дарлинг не сказал:

— Пошли посмотрим, Майкл. Не упускай возможности передохнуть.

Шарп положил узел на стол для разделки, находящийся в центре судна, и стал подальше от него, чтобы не чувствовать запах.

Лишь только Дарлинг приблизился к свертку, вонь ударила ему в нос и он воскликнул:

— Господи, парень! Что это ты мне приволок? Что-то дохлое?

— Даже очень, — подтвердил Шарп и рассказал Дарлингу о том, что произошло в Хорсшу-Бей.

Дарлинг придерживал конец полотенца, пока Майк разматывал сверток. Неизвестно откуда появились мухи, а две чайки, которые до сих пор сидели на воде, поднялись в воздух и начали кружить над судном.

— Кит, — определил Майк.

— И молодой, — кивнул Дарлинг.

— Откуда ты это знаешь? — удивился Шарп.

— Ворвань составляет тонкий слой. Он еще не получал полноценного питания. Посмотри, как жир становится розовым через несколько дюймов.

Майк спросил:

— Кашалот?

— Уверен.

— Попал под гребной винт?

— Нет, — сказал Шарп. — Переверни его.

Дарлинг перекинул ворвань лезвием ножа. Под прямыми солнечными лучами кольца от следов ран сияли как ожерелье, и гнилая плоть сочилась из пореза в центре.

Майк и Дарлинг взглянули друг на друга, затем Вип негромко проговорил:

— Черт возьми...

Он вошел в рубку, потянулся к полке и вернулся на палубу, держа в руках серпообразный коготь янтарного цвета. Он сунул коготь в порез в сине-черной коже. Размер когтя абсолютно соответствовал размеру раны.

— Черт возьми... — вновь проговорил Вип.

Шарп спросил:

— Что это, Вип? Кто это сделал?

— Надеюсь, не тот, кого я подозреваю, — сказал Дарлинг.

— А кто же?

Дарлинг указал на ворвань и сказал Майку:

— Выбрось эту дрянь за борт, пусть лещи покормятся. — Затем повернулся к Шарпу и проговорил: — Пошли.

— Куда?

— Нужно свериться с парой книг.

Идя вместе с Маркусом по тропинке, он увидел машину своей дочери на подъездной дороге у дома.

— Дейна здесь, — заметил он. — Интересно, по какому случаю?

Шарп еще ни разу не был в доме у Дарлинга. Он быстро огляделся вокруг. Это был классический бермудский дом восемнадцатого столетия, построенный как перевернутое судно. Массивные деревянные опоры поддерживали потолок, балки связывали стены. Сундуки, шкафчики, столы и пол — все было сделано из толстых стволов бермудского кедра — остатки тех времен, когда болезнь, поразившая кедры, еще не погубила их все. Комнаты были прохладными, темными и благоухали густым ароматом кедра.

Две женщины, сидевшие в столовой, подскочили со своих мест, когда увидели входящего Дарлинга.

Младшая — загорелая, с острыми чертами лица и волосами, выгоревшими от солнца, — быстро смешала бумаги, лежащие на столе перед ней, и прикрыла их другими.

Казалось, Дарлинг не заметил этого.

— Эй, Ящерка, — сказал он, подошел к дочери и поцеловал ее в щеку. — Что привело тебя к нам?

— Заговоры и планы, — ответила она. — Что же еще?

— Правильно, так и действуй, не давай врагам подкрасться. Ты знакома с Маркусом Шарпом? Маркус, это Дейна.

— Слышала о вас, — сказала Дейна, улыбнулась и пожала руку Шарпу.

— Рад с вами познакомиться, — ответил Маркус.

Он подумал, что Дейна выглядела обеспокоенной, ей было неловко. Она держалась спиной к столу, загораживая бумаги.

Дарлинг провел Шарпа через гостиную в небольшую комнатушку за ней; стены ее были уставлены книжными шкафами. Кроме шкафов здесь стояли только громадный, сделанный из кедра письменный стол и два стула.

— Мне должно быть стыдно, — заявил Дарлинг, включая свет.

— Почему?

— Полагаться на науку! Единственное, что признают ученые, это то, что они знают. То, чего они не знают, — это может быть все, что относится к области возможного, но недоказанного, — они отбрасывают как выдумки.

Шарп пробежал глазами по корешкам книг на полках. Похоже, здесь были собраны все книги, когда-либо написанные о море: Рашель Карсон и Жак-Ив Кусто, Самуэль Элиот Морисон и Мендель Патерсон, Питер Фрейхен и Питер Маттиссен. Причем книги не только о море, но и о монетах, керамике, стекле, кораблекрушениях, сокровищах, оружии.

— Ну, давай посмотрим.

Дарлинг снял с полки большой, заключенный в футляр том и прочитал заголовок: «Тайны моря». Он вынул книгу из футляра и открыл ее.

— Около десяти лет назад, — сказал он, перелистывая страницы, — я был на судне с людьми от Калифорнийского аквариума, помогая им вылавливать необычные существа. Однажды ночью мы увидели мексиканцев, ловящих рыбу на свет, и подплыли, чтобы посмотреть. Они на блесну ловили крупных кальмаров. Головоногих Гумбольта четырех или пяти футов в длину и весом пятьдесят или шестьдесят фунтов. Я никогда раньше не видел этих крупных тварей и поэтому решил нырнуть вместе с мексиканцами. Но не успела моя маска очиститься, как одна из этих тварей решила напасть на меня. Я ударил ее, и моментально одно из щупалец хлестнуло по мне и захватило мою кисть. Мне показалось, что в руку вонзилась сотня иголок. Я влепил твари в глаз, она отпустила меня, а я стал подниматься к поверхности, считая, что находиться в этом месте опасно для здоровья. И вдруг внезапно я почувствовал, что меня тянет вниз. Три эти проклятые твари схватили меня и волокли во мрак, в бездну. Должен сказать тебе, что Господь Бог нашел в своем сердце уголок и для глупых бермудцев, потому что все, за что ухватились эти твари, оторвалось: один из ластов, глубиномер, сумка для сбора образцов. Я рванул к поверхности. По какой-то причине существа не преследовали меня, и я забрался обратно на судно. Но после этого в течение целого месяца меня по ночам мучили кошмары.

— Господи, — пробормотал Шарп.

Дарлинг перевернул страницу, проговорил: «Вот», — и подвинул книгу к Шарпу.

— Что это? — спросил Маркус, рассматривая картину.

Это была гравюра на дереве девятнадцатого столетия, изображающая отвратительное существо, похожее на доисторического зверя, с огромным луковицеобразным туловищем, которое заканчивалось хвостом в форме наконечника стрелы. У твари было восемь корчащихся рук, два щупальца в два раза длиннее тела и пара гигантских глаз. На гравюре зверь поднимался из моря и разрушал парусное судно. Тела разлетались в разные стороны, и одна женщина с широко открытыми от ужаса глазами свисала с клюва твари.

— Это, — сказал Вип, — дедушка твари, которая схватила меня. Это Architeuthis dux — гигантский океанический кальмар.

— Кстати, о кошмарах. Этого же не бывает в действительности, так ведь?

— Еще как бывает, редко, но бывает. — Дарлинг помолчал. — На самом деле, Маркус, более чем просто «бывает». Теперь этот кошмар там, в море. Он у нас, у Бермуд.

Шарп посмотрел на Дарлинга:

— Постой, Вип...

— Ты мне не веришь? Ну что ж, может, ты поверишь Герману Мелвиллу. — Вип протянул руку и вытащил том «Моби Дика», перелистал страницы, пока не нашел нужную ему. Затем прочел вслух: — "...Мы пристально вглядывались в самое необычное, удивительное явление, какое когда-либо открывали перед человеком таинственные моря. Огромная мясистая масса длиной и шириной в фарлонги[20], блестящего кремового цвета, лежала на поверхности воды, бесчисленные длинные руки расходились от ее центра, они сворачивались и извивались, как гнездо, полное анаконд, будто пытаясь вслепую схватить все, что окажется в пределах их досягаемости".

Лишь только Дарлинг закрыл книгу, Шарп возразил:

— Вип, «Моби Дик» — это художественная литература.

— Не совсем. История с китом — реальный факт, основанный на случае, который произошел с судном под названием «Эссекс».

— И все же...

— Ты хочешь фактов? О'кей, мы найдем тебе факты. — Дарлинг взял еще одну книгу и прищурился, читая выцветшие буквы на корешке: — «Последний дракон». Написана Гербертом Тэлли, доктором философии. Это тебя убедит.

Много лет тому назад Вип загнул некоторые страницы и теперь открыл первую из них:

— "О гигантских кальмарах начали писать с шестнадцатого столетия, может быть, даже раньше. Наверное, вы слышали слово «кракен»? Это шведское слово означает «выкорчеванное дерево». Люди полагали, что именно так выглядят эти чудовища, со всеми их щупальцами, извивающимися, как корни. В наши дни ученые предпочитают слово «цефалопод», которое является довольно точным описанием".

— Почему? — спросил Шарп. — Что оно значит?

— Головоногие. Это потому, что их руки, которые люди приняли за ноги, выходят прямо из головы. — Вип обратился к следующей отметке. — Слушай, Маркус, — сказал он. — Один из этих гадов вынырнул в Индийском океане и затянул в пучину шхуну под названием «Перл» так же, как на той гравюре. Погибли все. Было более сотни очевидцев. — Дарлинг хлопнул по книге. — Черт знает что, — проговорил он. — Не могу поверить, что не распознал эту тварь раньше. Это так очевидно, больше нет никого, кто бы сумел так порвать наши снасти. Больше никто. Ни одна акула, когда-либо плававшая в океане, не настолько огромна и не настолько злобна, чтобы разбить в щепки тридцатишестифутовое судно. — Он помолчал. — И нет больше никого, кто был бы — пропитан злом насквозь, до самого нутра.

— Но, Вип, взгляни на дату, — указал Шарп на книгу. — Тысяча восемьсот семьдесят пятый год. Это ведь более сотни лет назад.

— Маркус, ты видел сам — те же следы на коже кита. — Дарлинг вынул из кармана один из когтей и поднял его. — Какой зверь имеет ножи, похожие на эти?

У Дарлинга появилось растущее чувство необходимости срочно действовать. Предположим, он прав. Предположим, это был гигантский кальмар. Что они смогут сделать? Поймать его? Едва ли. Убить? Как? Но если они не убьют его, что они смогут сделать — что вообще кто-нибудь сможет сделать, — чтобы избавиться от чудовища?

Дарлинг вынул с полок другие книги, передал несколько томов Шарпу, сам сел на кушетку и открыл одну из них.

— Читай, — сказал он. — Нам лучше узнать все, что можно, об этой твари.

Они углубились в книги Дарлинга о море. Упоминания о гигантском кальмаре были очень поверхностны и часто противоречивы, причем некоторые эксперты утверждали, что эти животные достигают не больше пятидесяти — шестидесяти футов длины, другие настаивали, что стофутовые или даже более крупные экземпляры плавают во всех океанах мира. Некоторые говорили, что присосковые диски гигантского кальмара имеют зубы и крюки, другие считали, что животные на щупальцах имеют или только зубы, или только крюки, а третьи уверяли, что ничего подобного не существует. Некоторые утверждали, что у кальмара в плоти имеются световые органы, которые создают биолюминесцентное свечение, другие ученые это отрицали.

— Никто ни в чем не может достичь согласия, — сказал Шарп, почитав некоторое время. — Это неприятные новости. Приятные новости состоят в том, что все зарегистрированные нападения на людей имели место в прошлом столетии.

— Нет, — возразил Дарлинг и передал Шарпу книгу Тэлли. — Кажется, относительно этой твари не бывает хороших новостей.

Шарп посмотрел на открытую страницу.

— Чепуха, — заявил он. — Тысяча девятьсот сорок первый. И кроме того, недалеко отсюда. Двенадцать моряков с торпедированного судна в спасательной лодке. Лодка была перегружена, и двоим из них приходилось висеть за бортом. В первую же ночь в кромешной тьме раздался визг, и один из этих людей исчез. На следующую ночь — та же история. Поэтому моряки все сгрудились в лодке. На третью ночь они услышали скрежет по планширу и почувствовали какой-то запах. В общем, оказалось, что это гигантский кальмар, который следовал за лодкой, оставаясь на глубине днем и поднимаясь ночью. Это он трогал лодку своими щупальцами. Щупальце коснулось одного из моряков, мгновенно обвилось вокруг него и уволокло за борт. Теперь люди знали, что это было, и на следующую ночь приготовились к встрече. И вот, когда щупальце появилось вновь и начало охоту, они накинулись и отрубили его, но один из моряков был очень сильно поранен. Кальмар убрался прочь и больше не появлялся. У раненого парня, как обнаружилось, были вырваны огромные куски мяса. Моряки сочли, что животное достигало... скольких? — Шарп провел пальцем вниз по странице. — Двадцати трех футов. Размером с большой автофургон.

Дарлинг подумал немного, затем спросил:

— Как ты считаешь, каких размеров были следы на коже китенка?

— Дюймов пять.

— Ах ты черт. — Дарлинг поднялся на ноги. — Этот проклятый кальмар может быть таким же огромным, как голубой кит.

— Голубой кит! — воскликнул Шарп. — Ради бога, Вип, это же в два раза больше, чем твое судно! Это ведь больше, чем динозавр. Голубой кит больше всех животных, когда-либо живших на Земле.

— По массе туловища это так, но, может быть, не по длине. И уж конечно, не по мерзости.

* * *

Направляясь обратно, они прошли через столовую. Шарлотта подняла голову и спросила:

— Вип, что это за разговоры насчет гигантского кальмара?

— Гигантского кальмара? Ты что, какой-нибудь медиум?

— Об этом только что говорили по радио. Кто-то что-то нашел на пляже, и один из ученых аквариума сказал...

— Да. Черт. Кажется, мы заимели гигантского кальмара.

— Завтра вечером состоится большое собрание по этому поводу. В здании Палаты. Рыбаки, ныряльщики, все, кто занимается плаванием под парусами. Все Бермуды бурлят.

— Ничего удивительного.

— А каких размеров эта тварь?

— Больших.

— Уильям, — сказала Шарлотта, поднялась из-за стола, подошла и взяла руку Дарлинга. — Обещай мне.

— Успокойся, Шарли. Никто, кроме круглого идиота, не станет нападать на подобного зверя.

— Кто-нибудь, вроде Лайама Сент-Джона, например.

— Что ты хочешь сказать?

— Сент-Джон заявил по радио, что намерен изловить животное. Чтобы спасти Бермуды. Он говорит, что он и, как он сказал, его «люди» знают, как это сделать.

— Черта с два, — проговорил Дарлинг. — Доктор Сент-Джон кончит тем, что окажется в желудке у этой твари. Туда ему и дорога. — Он наклонился, поцеловал жену и взглянул на стопку бумаг, лежащую на столе позади нее. — Что это вы, девочки, делаете? Прибираете к рукам «Дженерал моторс»?

— Да ничего особенного, — сказала Шарлотта и вернула мужу поцелуй. — Иди, куда собирался. — Она направилась к столу, остановилась и добавила: — Тебе звонили.

— Кто? Что им было нужно?

— Они не сказали. Иностранцы. Тот, с кем я говорила, по выговору похож на канадца. Они просто хотели знать, свободен ли ты.

— Свободен для чего? Ну ладно, можно догадаться. Если они позвонят еще, скажи им, что я был свободен вплоть до последних десяти минут. Теперь же, совершенно неожиданно, я ушел от дел.

19

«Что за насмешка», — думал Дарлинг, выходя из здания Палаты. Они созвали общеостровной форум, но на самом деле это оказалось просто-напросто смешным притворством, средством для премьера Соломона Такера показать населению, что он озабочен случившимся, в то время как в действительности он не предпринял никаких действий. Возможно, никто и не смог бы что-нибудь сделать, но премьер не счел нужным признать это. Как и большинство политиков, он распространялся о своих идеях и замыслах, фактически ничего не обещая.

Каждому из присутствовавших позволили выпустить пар и предложить безумные планы, что предпринять по поводу чудовища, о котором всего несколько человек когда-либо слышали и которое никто никогда не видел. Теперь, если все успокоится и придет в норму, старина Солли сможет говорить о демократии в действии, а если ситуация осложнится, он сможет переложить по крайней мере половину вины на людей, которых пригласил к участию в деле, но у которых не нашлось никаких решений этой задачи. Он оказывался в выигрыше при любых обстоятельствах.

Дарлинг глубоко вдохнул ночной воздух и решил отправиться домой пешком. Это всего две мили, а ему необходимо размяться после двухчасового сидения. Он решил, что собрание продлится по крайней мере еще час, пока люди будут пререкаться по поводу текстов предупреждений, которые придется выпустить.

Возможно, уже поздно беспокоиться о предупреждениях. Благодаря Лайаму Сент-Джону и его нескончаемой кампании по рекламированию собственной персоны в утренней газете появится такой заголовок: «Чудовище — это гигантский кальмар, Сент-Джон утверждает это». К настоящему моменту от этой новости горят все провода на планете.

Некоторые люди выразили надежду, что уже стартовавшие гонки Ньюпорт — Бермуды не пострадают, но та часть соревнований, которая приносила доход Бермудам, уже принесла убытки. Резервирование мест в отелях сократилось, поставщикам провизии некуда было ее поставлять, таксисты просиживали без дела, играя в криббидж на капотах своих автомобилей.

Даже Дарлинг ухитрился потерять кучу денег, которых еще не заработал. В середине собрания Эрнест Чемберс, ныряльщик, который ранее предложил Дарлингу работу по аренде судна во время перерыва в гонках, вскочил с места и заявил, что две трети его заказов на выход в море с ныряльщиками уже отменены, и поинтересовался, что собирается предпринять правительство по этому поводу.

Как и можно было ожидать, Сент-Джон выждал, когда обсуждение, казалось, зашло в тупик, затем поднялся со своего места среди членов кабинета и после напрасной попытки сделаться выше своих пяти футов и четырех дюймов при помощи взлохмачивания кудрей тыквенного цвета призвал к общественной поддержке его плана действий.

Так как никто не имел достаточных сведений о чудовище, чтобы вынести решение по плану Сент-Джона, раздались голоса, требующие, чтобы Дарлинг высказал свое мнение по этому поводу: «Вип вылавливал и видел все твари, которые Бог поместил в наших краях».

И Дарлинг рассказал собравшимся, что он читал по этому поводу, и предложил свои выводы: появление гигантского кальмара в районе Бермуд было делом случая, каким-то сбоем в природе, и, поскольку суда и люди не были его естественной пищей, он, по всей вероятности, скоро уйдет отсюда, а пытаться изловить или уничтожить его не имеет смысла, потому что, по его, Випа, мнению, никто не сможет этого сделать, несмотря на честолюбивый план доктора Сент-Джона. «Короче говоря, — сказал Дарлинг, — оставьте животное в покое и ждите».

Сент-Джон назвал подход Дарлинга к этому вопросу «бездеятельным пораженчеством», и это вызвало новый раунд той же дискуссии.

Когда Дарлинг уходил, пробиваясь локтями сквозь толпу людей, он слышал, как кто-то упомянул о выпуске официального предупреждения мореплавателям, кто-то еще предложил сделать сообщение в печати о том, что каждый год от укусов пчел гибнет больше людей, чем от всех морских существ, вместе взятых. Он слышал также, как премьер объявил о создании комитета по рассмотрению предложений, возглавлять который будет доктор Сент-Джон.

Дарлинг шагал вдоль дороги к Сомерсету и думал, что же делать. По мнению Випа, часть проблемы всех этих людей заключалась в новой, современной жизни. Раньше, в старые времена, люди приняли бы появление чего-то, подобного архитеутису, без каких-либо вопросов. Необъяснимое и неизбежное составляло часть их жизни, и люди умели смиряться с этим. Но теперь все иначе. Люди были разбалованы. Они не могли примириться с ситуацией, требующей терпения и не имеющей легких решений.

Когда Вип подошел к узкой части дороги, укрепленной с обеих сторон стенами из известняка, сзади к нему приблизилась машина. Он сошел с дороги и попятился к стене, чтобы дать автомобилю проехать, но, обогнав его, машина замедлила ход и остановилась прямо перед Дарлингом.

«Ну, что еще?» — подумал Вип. Он посмотрел на багажник машины и увидел фирменный знак «БМВ». Кто-то богатый... и глупый. В стране с ограничением скорости до двадцати миль в час машина марки «БМВ» не являлась средством передвижения, она была забавой.

Со стороны пассажирского сиденья вышел какой-то мужчина и направился к Випу.

— Капитан Дарлинг? — спросил он.

Дарлинг разглядел пиджак из твида, желтовато-коричневые брюки и прогулочные ботинки с невысоким верхом, но не видел лица незнакомца.

— Мы с вами знакомы? — спросил он.

— Меня зовут доктор Герберт Тэлли, капитан.

Тэлли. Что-то знакомое было в этом имени, но Дарлинг не мог вспомнить, что именно.

— Доктор в какой области?

— Малак... ну в общем, кальмары. Доктор по кальмарам, можно так сказать.

— Вы можете не упрощать язык, говоря со мной. Слово «малакология» мне известно.

— Простите. Конечно. Можем мы подвезти вас до...

— Я хотел бы прогуляться, — ответил Дарлинг и начал обходить машину, но затем что-то вспомнил, остановился и обратился к незнакомцу: — Тэлли. Доктор Тэлли. Это вы написали ту книгу... «Последний дракон»?

Тэлли улыбнулся и кивнул:

— Да, это я.

— Хорошая книга. Полна фактов. По крайней мере, я счел это фактами.

— Спасибо. Э-э... капитан... мы бы хотели поговорить с вами. Могли бы вы уделить нам несколько минут?

— Поговорить о чем?

— Об архитеутисах.

В мозгу Дарлинга прозвучал сигнал внимания. Это, должно быть, тот человек, что позвонил в его отсутствие. Шарлотта сказала, что по выговору он был похож на канадца, и произношение Тэлли некоторых слов с головой выдавало его. Вип ответил:

— Я уже сказал все, что мог сказать.

— Может быть, вы тогда могли бы послушать всего несколько минут... может, выпьем по стаканчику?

— Кто это мы?

Тэлли указал в сторону машины:

— Мистер Осборн Мэннинг.

Дарлинг ничего не ответил, как будто не понял, тогда Тэлли добавил:

— Мэннинг... отец тех...

— О да, простите.

— Мы... он... он будет благодарен, если вы уделите нам время.

Дарлинг задумался, желая, чтобы Шарлотта была сейчас рядом с ним. Он не умел вести разговоры с лощеными людьми. С другой стороны, он не хотел проявить грубость. Во всяком случае, не по отношению к человеку, который только что потерял двоих детей. Как бы он себя чувствовал, если бы Дейна была съедена какой-нибудь... тварью? Он не мог вообразить себе это и даже не хотел пытаться. Наконец он сказал:

— Думаю, от этого никто не пострадает.

— Прекрасно, — согласился Тэлли, открывая заднюю дверцу автомобиля. — Есть приятный отель за...

Дарлинг покачал головой:

— Проезжайте по дороге еще сто ярдов и остановитесь у вывески с надписью «У Шилли». Я найду вас там.

— Мы подвезем вас.

— Я лучше пройдусь, — сказал Дарлинг и продолжил путь.

Когда-то «У Шилли» было заправочной станцией с одной колонной, затем — дискотекой, дамским магазинчиком, видеопрокатом. Теперь это был ресторан с одним залом, владельцем которого был отставной рыбак, когда-то ловивший акул. Он рекламировал свой ресторан как «родину знаменитых бермудских оладий из мяса кончи», что являлось местной шуткой, так как этих бермудских улиток выловили всех до единой давным-давно. Если на Шилли наседали, то он подавал клиентам что-то, что он называл жареной рыбой, но все же главным источником дохода была дешевая выпивка. Скелет старой бензоколонки, окрашенный в пурпурный цвет, все еще красовался на парковочной площадке.

Дарлинг мог бы согласиться, чтобы Тэлли и Мэннинг отвезли его в отель; он не имел ничего против отелей. Но там они чувствовали бы себя спокойно, а он не хотел, чтобы так было. Он хотел, чтобы они нервничали и провели разговор быстро и конкретно.

Посмотрев на стоянку, он увидел, что «БМВ» уже стоит между двух побитых фургонов.

Дарлинг вошел в ресторан и задержался у входа, давая глазам привыкнуть к полумраку. Он уловил запах несвежего пива, сигаретного дыма и приятный сладкий аромат марихуаны. Дюжина мужчин сгрудились вокруг стола для игры в снукер, крича и делая ставки. Несколько человек спорили у древней доски пинбола[21]. Это были грубые люди, все очень вспыльчивые. И все чернокожие.

Около двери было несколько свободных столиков, но Тэлли и Мэннинг стояли вместе в углу, как будто отправленные туда в наказание учителем.

Огромный мужчина, черный, как гаитянин, и широкий, как защитник в американском футболе, соскользнул со стула у бара и легко подскочил к Дарлингу.

— Вип... — приветствовал он.

— Шилли...

— Они с тобой? — Шилли кивнул головой в сторону угла.

— Да, со мной.

— Ну что ж, хорошо. — Шилли неуклюже протопал к углу и позволил себе улыбнуться. — Джентльмены, — сказал он. — Пожалуйста, садитесь.

Он выдвинул стул от ближайшего стола и предложил его Мэннингу. Когда мужчины уселись, Шилли поинтересовался:

— Что будете заказывать?

Мэннинг начал:

— Мне бы хотелось «Столичную» с...

— Ром или пиво?

— Давай три «Дак энд сторми», Шилли, — распорядился Дарлинг.

— Считай, что они уже здесь, — ответил здоровяк и направился к бару.

Дарлинг посмотрел на Осборна Мэннинга, которому по виду было пятьдесят с небольшим. Мужчина был безукоризненного вида: ногти отполированы, волосы прекрасно уложены. Его синий костюм выглядел так, будто был выглажен, пока хозяин ожидал, когда его усадят за стол. Белая, без единого пятнышка, сорочка была накрахмалена, а шелковый синий галстук удерживался на месте золотой булавкой. Но не это не давало Дарлингу отвести взор. Его приковывали глаза Мэннинга. Даже в лучшие времена они, вероятно, выглядели запавшими. Его лоб выдвигался вперед и нависал, как костяная полка, а брови были густыми и темными. Но сейчас эти глаза походили на два черных туннеля, будто сами глазные яблоки исчезли.

«Может быть, здесь просто темно, — подумал Дарлинг. — Или это горе делает такое с человеком?»

Мэннинг заметил, что Дарлинг пристально рассматривает его, и произнес:

— Спасибо, что пришли.

Вип кивнул и попытался придумать что-нибудь вежливое в ответ, но не сумел найти ничего лучшего, чем:

— Никаких проблем.

— Вы живете поблизости? — спросил Тэлли, поддерживая разговор.

— Довольно близко, — Дарлинг кивнул на северную стену. — Через Мангровую бухту.

Шилли принес напитки. Тэлли сделал глоток и произнес:

— Великолепно.

Дарлинг наблюдал за реакцией Мэннинга, когда тот сделал маленький глоток. Мужчина поморщился, но подавил гримасу. Для рта, привыкшего к водке со льдом, подумал Дарлинг, ром с имбирным пивом, наверное, имеет вкус анчоусов с арахисовым маслом.

Затем наступила неловкая пауза, как будто Тэлли и Мэннинг не знали, как им начать разговор. У Дарлинга было довольно ясное представление о том, что им от него нужно, и ему пришлось заставить себя не поддаться соблазну сказать им, чтобы они подошли к делу, приступили к сути. Он не хотел казаться заинтересованным; за многие годы он заработал немало долларов, держа рот на замке и слушая. В самом худшем случае он всегда что-то узнавал.

Мэннинг держался натянуто, его пиджак был застегнут, руки сложены, глаза прикованы к пламени единственной свечи на столе.

«Какого черта, — подумал Дарлинг, — не может быть вреда от вежливости». И он обратился к Мэннингу:

— Очень сожалею о ваших ребятах.

— Да. — Это было все, что ответил Мэннинг.

— Не могу себе даже представить... у нас есть дочь... это, должно быть...

Он не знал, что еще сказать, поэтому замолчал.

Мэннинг оторвал взгляд от свечи и поднял голову. Его глаза все еще казались спрятанными в пещерах.

— Да, капитан, не можете. Вы не можете представить себе. До тех пор, пока это не случится с вами. — Мэннинг пошевелился на стуле. — Вы знаете, самое худшее, что я испытал до этого, было, когда они подали заявление в колледж. Впервые моим детям угрожало что-то, от чего я не мог их защитить. Их жизнь, их будущее находились в руках незнакомых людей, над которыми я не имел власти. Никогда, за всю мою жизнь, я не чувствовал себя таким бессильным. Однажды я обнаружил, что теряю зрение в одном глазу. Я отправился к докторам, прошел все обследования, но все было в порядке. Однако я продолжал терять зрение. Затем как-то раз я играл в сквош с одним приятелем и рассказал ему о своем недуге — думаю, как оправдание того, что я так сильно проигрывал, — и он ответил, что когда его дети поступали в колледж, у него появился язвенный колит. То, что случилось со мной, оказалось истерической слепотой. Как только детей приняли в колледж, она пропала. Я поклялся тогда, что ничего подобного больше не повторится, — Он сжал руки и покачал головой. — Вы хотите знать, каково это чувство? Я чувствую себя так, будто я мертв.

Тэлли сделал еще глоток, потом сказал:

— Капитан Дарлинг, нам понравилось то, что вы заявили на собрании.

— Вы были там? Зачем?

— Мы находились в конце комнаты. Нам хотелось узнать, как люди реагируют на все происходящее.

— Ну, это ясно, — ответил Дарлинг. — Они перепуганы до смерти. На грани паники. Они видят, что их миру угрожает что-то, чего они даже не могут понять, а тем более что-то предпринять для спасения.

— Но вы не... не перепуганы, как мне кажется.

— Вы слышали, что я сказал там. Этот случай нисколько не отличается от других огромных и ужасных природных явлений. Если вы не тронете это существо, оно не тронет вас — Дарлинг подумал о детях Мэннинга и добавил: — Ну в общем... как правило.

— Тот доктор, что был там, Сент-Джон... он попросту дурак.

— Это только одна сторона дела.

— Но есть кое-что, в чем я с вами не согласен. То, что происходит здесь, не случайное явление.

— Что же это тогда?

Дарлинг и Тэлли взглянули на Мэннинга, затем Тэлли продолжал:

— Скажите, капитан, что вы знаете об архитеутисах?

— Я прочитал то, что вы написали, и другие материалы. Не так уж много.

— Что вы думаете о них?

Дарлинг задумался.

— Всегда, когда я слышу разговор о чудовищах, — сказал он, — я вспоминаю о «Челюстях». Люди забывают, что «Челюсти» — художественный вымысел, а это, говоря другими словами... ну, вы знаете что... дерьмо, простите за выражение. Как только вышла эта кинокартина, капитан каждого судна, начиная отсюда и заканчивая Лонг-Айлендом и Южной Австралией, принялся фантазировать о тридцати-, сорока— и пятидесятифутовых белых акулах. Я завел себе правило: когда кто-то рассказывает мне о твари размером с трактор с прицепом, я сразу же уменьшаю это на треть или вполовину.

— Весьма здравое суждение, — согласился Тэлли. — Очень здравое. Но...

— Но, — продолжая Дарлинг, — что касается этого зверя, мне кажется, что, когда вы слышите рассказы о нем, правильным будет ничего не уменьшать. Правильным будет, наоборот, все удваивать.

— Именно, — подтвердил Тэлли. Его глаза сияли, и он наклонился к Дарлингу, как будто обрадовавшись, что нашел родственную душу. — Я уже сказал вам, что я малаколог, но моя специализация — теутология, изучение кальмаров, особенно архитеутисов — гигантских кальмаров. Я провел жизнь, изучая их. Я пользовался компьютерами, строил диаграммы, препарировал ткани их плоти, нюхал ее, пробовал на вкус...

— Пробовали? Какой же у нее вкус?

— Аммиака.

— А живого когда-нибудь видели?

— Нет, а вы?

— Никогда, — ответил Дарлинг. — И мне бы хотелось, чтобы так и осталось впредь.

— Чем больше я изучал их, тем больше убеждался в том, как мало знает человек о гигантских кальмарах. Никто не знает, до каких размеров они вырастают, до какого возраста живут, почему иногда попадают на мели и море выбрасывает их мертвые тела... даже сколько существует их видов: одни говорят, что три, а другие утверждают, что девятнадцать. Это классический пример старой пословицы: «Чем больше знаешь, тем больше понимаешь, как мало знаешь на самом деле». — Тэлли оборвал себя и в смущении добавил: — Простите, я увлекся. Я могу сказать об этом кратко, если вы...

— Продолжайте, — отозвался Мэннинг, — капитан Дарлинг должен знать.

«Они подбивают меня, — думал Вип, — они охотятся за мной, раздразнивая, будто я голодный марлин».

— У меня есть теория. Не хуже других и даже получше некоторых. До середины прошлого столетия никто особенно не верил в существование архитеутиса или вообще каких-либо гигантских головоногих. Несколько случаев, когда их видели, сочли за бред потерявших разум моряков. Но внезапно, в семидесятых годах девятнадцатого века, они стали появляться намного чаще: их видели, они оказывались на мелях и даже нападали на суда, и...

— Я читал об этих случаях, — сказал Дарлинг.

— Дело состоит вот в чем: было так много очевидцев, что люди впервые поверили в существование гигантских кальмаров. Затем все снова затихло до начала девятисотых годов, когда по неизвестной причине их стали обнаруживать вновь, были случаи их гибели на мелководье. Меня заинтересовало, есть ли в этом какая-то закономерность, поэтому я стал собирать все сообщения об их обнаружении и гибели на мелях. Я ввел эти материалы в компьютер вместе со всеми данными о значительных погодных изменениях — изменениях в направлении течения и тому подобное — и запросил компьютер найти какой-нибудь ритм или смысл всего этого. Компьютер выдал заключение, что закономерность в обнаружении и гибели на мелях гигантских кальмаров есть. Эти ритмы совпадают с циклическими отклонениями в ветвях Лабрадорского течения, огромного потока холодной воды, который омывает все Атлантическое побережье. Большую часть цикла архитеутис никогда и нигде не встречается, ни живой ни мертвый. Но в течение нескольких первых лет цикла по какой-то причине — температура воды, запасы пищи, не могу сказать, что именно, — это животное появляется.

— Какова продолжительность цикла? — спросил Дарлинг.

— Тридцать лет.

— И последний цикл начался в... — Он уже знал ответ до того, как слова слетели с его губ.

— В тысяча девятьсот шестидесятом.

— Понятно.

— Да, — подтвердил Тэлли. — Вы действительно понимаете. Архитеутис здесь потому, что пришло время. — Тэлли наклонился вперед, его руки лежали на столе. — Но дело заключается вот в чем: я могу предоставить целый том фактов с документальным подтверждением, но ни в коем случае не могу объяснить, почему это происходит. Некоторые ученые думают, что архитеутисы подхватываются теплым течением, задыхаются от недостатка кислорода, гибнут и море вымывает их на мелководье. Другие считают, что, возможно, то же действие оказывает на них холодная вода, скажем, вода ниже минус пяти градусов по Цельсию. Никто не знает наверняка.

«Этот человек, — подумал Дарлинг, — влюблен в гигантских кальмаров».

— Да, — сказал он, — все это очень интересно, но в вашем рассказе нет ни слова о том, почему это животное вдруг стало пожирать людей.

— Но ведь это-то как раз понятно! — воскликнул Тэлли и еще больше наклонился вперед. — Архитеутис питается всем, чем попало. Он питается в зависимости от обстоятельств, он ест все, что попадается ему на пути. Его нормальное питание — я обследовал желудок гигантского кальмара — акулы, скаты, крупная рыба. Но он будет есть все, что угодно. Предположим, что циклические течения выносят его вверх с глубины в две-три тысячи футов, где он обычно обитает. И предположим, он обнаруживает, что его привычные источники питания исчезли. Вы знаете об этом, капитан. Насколько мне известно, запасы рыбы на Бермудах почти иссякли. И допустим, все, что он обнаруживает, это...

Раздался треск, прозвучавший как ружейный выстрел, и что-то пролетело мимо лица Дарлинга.

Осборн Мэннинг сжал свою соломинку для коктейлей так сильно, что она разлетелась на куски.

— Сожалею, — проговорил он. — Извините.

— Нет, — возразил Тэлли. — Это я должен извиниться. Господи...

— Док, — продолжал Дарлинг после некоторой паузы, — есть одна вещь, о которой вы не сказали. Основное правило природы — равновесие. Когда появляется слишком много морских львов, вмиг увеличивается численность белых акул, чтобы сдержать их размножение. Когда слишком увеличивается количество людей, вспыхивает какая-нибудь чума, какая-нибудь Черная Смерть. Мне кажется, что появление этой твари здесь говорит о том, что природа находится в катастрофическом состоянии. Почему?

— У меня есть теория, — ответил Тэлли. — Не природа находится в катастрофическом состоянии, а люди довели ее до такого состояния. В природе есть только одно животное, добычей которого является архитеутис. Это кашалот. Но кашалоты уже могут считаться практически исчезнувшим видом. Поэтому возможно, что все больше и больше гигантских кальмаров остается в живых, и теперь они появляются вновь. Здесь.

— Вы хотите сказать, он не один, их много?

— Я не знаю. Но полагаю, что нет, так как пищи недостаточно для пропитания нескольких особей. Однако я могу ошибаться.

В голове Дарлинга теснилось еще много вопросов и всплывало множество пытающихся оформиться теорий. Но внезапно он понял, что заглатывает приманку, и заставил себя отступить, чтобы не дать Тэлли поймать себя на крючок.

Он демонстративно взглянул на часы и отодвинул стул.

— Уже поздно, — заявил он. — А я встаю рано.

— Э-э... капитан... — проговорил Тэлли, — дело в том, что это животное может быть изловлено.

Дарлинг покачал головой:

— Еще никто и никогда этого не делал.

— Пожалуй, нет, по крайней мере, настоящего архитеутиса. Живого — нет.

— Что дает вам основания думать, что вы сможете это сделать?

— Я знаю, что мы сможем.

— Почему, господи ты боже, вы хотите это сделать?

Тэлли вздрогнул.

— Почему? А почему нет? Это уникальный случай, это...

Мэннинг прервал его.

— Капитан Дарлинг, — проговорил он. — Эта... эта тварь, этот зверь... он убил моих детей. Моих единственных детей. Он погубил мою жизнь... наши жизни. Моя жена находится в полузабытьи под действием успокоительных средств с тех пор, как... она пыталась...

— Мистер Мэннинг, — возразил Дарлинг, — этот зверь — просто обычное животное. Он...

— Это существо, обладающее чувствами. Мне об этом сказал доктор Тэлли... и я считаю... что ему присуща какая-то форма гнева. Ему знакомо чувство мести. Ну что ж, мне тоже. Поверьте, мне тоже.

— Тем не менее это просто животное. Вы не можете мстить животному.

— Нет, могу.

— Но почему? Какой от этого...

— Это что-то, что я могу сделать. А вы бы хотели, чтобы я сидел, проклинал судьбу и говорил: таков мой удел? Я не стану этого делать. Я убью этого зверя.

— Нет, вам не удастся. Все, что вы сможете сделать, это...

Тэлли прервал Дарлинга:

— Капитан, мы можем сделать это. Архитеутис может быть изловлен.

— Возможно, если вы так считаете, доктор. Но оставьте меня в покое.

Неожиданно Мэннинг спросил:

— Сколько вы берете в день за фрахт судна?

— Я не...

— Сколько?

«Ну, начинается, — подумал Дарлинг. — Мне ни в коем случае не следовало приходить сюда».

— Тысячу долларов, — заявил он.

— Я дам вам пять тысяч в день плюс оплата расходов.

Дарлинг не ответил. Через какое-то время заговорил Тэлли:

— Это дело не только личное, капитан. Это животное должно быть поймано.

— Почему? Почему не дать ему просто убраться прочь?

— Потому что там, на собрании, вы были не правы еще по одному пункту. Оно не остановится, оно будет продолжать убивать людей.

— Пять минут назад это было только теорией, доктор. Теперь это уже доказанный факт, да?

— Вероятность, — признал Тэлли. — Если животное нашло источник питания, я не вижу причины, которая заставила бы его покинуть эти места. И я не верю, чтобы там, в океане, было бы какое-то живое существо, которое могло бы справиться с ним.

— Что ж, я тоже не могу. Найдите кого-нибудь еще.

— Никого больше нет, — сказал Мэннинг. — Кроме этого осла Сент-Джона...

— ...с его выдающимся планом, — вмешался Тэлли. — Неужели этот человек действительно думает, что может изловить архитеутиса, бросая взрывчатку в океан? Это смешно, это игра в жмурки!

Дарлинг пожал плечами:

— Зато он добьется того, что его имя появится в газетах. Послушайте, мистер Мэннинг, у вас есть деньги, вы можете нанять крупных специалистов, привести сюда судно...

— Не думайте, что я не пытался. Вы полагаете, что я хочу работать с вами... с местными жителями? Я знаю островитян, капитан, я знаю бермудцев. — Мэннинг поставил локти на стол и наклонился к Дарлингу. Его голос был тихим, но в тоне ощущалось такое напряжение, что казалось, он кричит. — Многие годы я владею здесь домом. И я знаю все о маленьких островах и недалеких умах. Я знаю, как вы вышагиваете с самодовольным видом и вопите о независимости. Я знаю, что вы думаете об иностранцах. С вашей точки зрения, я просто еще один богатый самоуверенный болван-янки.

Тэлли был просто ошеломлен. Дарлинг откинулся на стуле, улыбнулся и сказал Мэннингу:

— Вы знаете, как пользоваться словами.

— Мне надоела эта трепотня, капитан. Все дело вот в чем: я мог бы зафрахтовать судно, на побережье есть люди, которые просто умирают от желания поучаствовать в этом деле. Но у вашего тупоголового правительства так много правил, инструкций, так много разрешений, лицензий, так много сборов и пошлин, что потребовались бы месяцы, чтобы все уладить. Поэтому я должен использовать местных жителей, а это значит использовать вас. Вы — лучший из них. Как мне представляется, между мной и вами затруднение только в одном — в деньгах. Я, видимо, еще не предложил достаточную сумму. Тогда скажите мне. Скажите мне вашу цену.

Дарлинг довольно долго разглядывал его, а потом проговорил:

— Хорошо, позвольте мне сказать, как я смотрю на это дело, мистер Мэннинг. Вы богаты, и вы янки, но эти вещи не настраивают меня против вас. Но вы действительно самоуверенный болван, потому что полагаете, что деньги вернут вам ваших детей. Думаете, что, уничтожив зверя, вы вернете их. Но дело-то в том, что их ничто не вернет. Вы не можете купить себе покой.

— Я должен попытаться, капитан.

— О'кей, — ответил Дарлинг. — Вы открыли свои карты, теперь я открою свои. У меня капитал в двести пятьдесят тысяч долларов, заключенный в моем судне, и, несомненно, мне пригодились бы ваши деньги. Но все остальное имущество, которым я владею, заключено в одежде, которая сейчас на мне; и если я потеряю свое имущество, моя личная стоимость будет равна нулю. — Он встал. — Поэтому спасибо, несмотря ни на что.

Он кивнул Тэлли и вышел.

— Подумайте, капитан, — крикнул вслед Мэннинг.

* * *

Когда Дарлинг ушел, Тэлли допил свой стакан, вздохнул и проговорил:

— Должен отметить, Осборн, вы были...

— Не учите меня, как вести дела, — отрезал Мэннинг. — Деликатным обхождением мы бы тоже ничего не достигли. Мы понимаем друг друга, Дарлинг и я. Мы можем не нравиться друг другу, но мы друг друга понимаем...

Он подозвал Шилли, чтобы расплатиться.

Тэлли был взбешен. Он не мог поверить, как могло такое произойти. Все шло так удачно. Мэннинг предоставил ему незаполненный чек. Тэлли связал свою одержимость с одержимостью Мэннинга, была общая цель. Он мог покупать все, что хотел, и он приобрел наилучшее, новейшее, наиболее сложное снаряжение.

Но самое лучшее было то, что он имел план.

Однако теперь последнее, в чем он нуждался, последний винтик в его сложной машине был недоступен.

Ему пришлось скрыть свое разочарование, опасаясь, как бы оно не передалось Мэннингу. Если Мэннинг аннулирует свой чек, то тридцать лет исследований, надежд, мечтаний исчезнут как дым.

Они не разговаривали, пока не дошли до автостоянки, а затем Мэннинг спросил:

— Что нам известно о Дарлинге?

— Только его репутация. Он здесь самый лучший.

— Нет... о нем лично?

— Ничего.

— Порасспросите вокруг. На свете нет ни одного человека, у которого не было бы врагов. Найдите такого врага Дарлинга. Не жалейте на него денег. Скажите ему, что вам нужно знать все, что только есть: грязь, сплетни, ложь, слухи. Начинайте с рыбаков. Здесь маленькое поселение, работы нет, денег нет... Уверен, что они продадут собственную мать за возможность погубить конкурента.

— Вы хотите погубить этого человека? Почему?

— Нет. Я хочу управлять им, но не могу этого сделать, пока не узнаю о нем все, что можно узнать. Старая истина, Тэлли. Знание — сила. Утром я отправлюсь в деловую часть города, поговорю с некоторыми людьми, произведу некоторые расчеты.

— Поговорите о чем?

— О слабостях... денежных обязательствах. Еще одна старая истина: каждый человек имеет свою цену. Все, что нам нужно сделать, это узнать, какова цена Дарлинга. И тогда он наш.

Когда Дарлинг пришел домой, Шарлотта ожидала его в кухне. Лишь только он закончил свой рассказ о прошедшем вечере, она поцеловала мужа и сказала:

— Я горжусь тобой.

— Пять тысяч в день, — покачал головой Вип. — Я мог бы растянуть это дело на десять дней работы, может быть, больше.

— Да, но тогда...

Дарлинг обнял жену.

— Ты бы смогла устроить мне шикарные похороны.

Шарлотта не улыбнулась. Она посмотрела на мужа и проговорила:

— Только помни свое обещание, Уильям. Не связывайся с людьми, которым нечего терять.

20

Штурвал был огромным, и, чтобы справиться с ним, двух рук было мало, требовалось напряжение всех сил девушки. Это было колесо из нержавеющей стали, казалось, живущее своей собственной жизнью, стремящееся вырваться из рук, сделать судно неуправляемым и позволить ему переваливаться на волнах. Оно напоминало норовистую лошадь. Все сводилось к тому, чтобы показать этой лошади, кто хозяин, и тогда она подчинится.

Кэтрин не хотела допустить ошибку сейчас, после трехдневного ожидания возможности встать за штурвал и после выслушивания рассуждений отца, Тимми, Дейвида и остальных членов экипажа о том, как трудно управлять этим судном, когда идешь в бакштаг[22], что требуется мужская сила, чтобы подчинить его себе, а также что им следует подождать, пока спадет ветер и условия станут подходящими... ну и все такое прочее.

Кэтрин выпрямилась на сиденье, уперлась коленями в рулевую колонку и сжала штурвал так крепко, что пальцы начала сводить судорога. Мускулы рук уже болели, и девушка знала, что эта боль скоро станет невыносимой.

Тимми развалился на подушках рядом с сестрой. Дейвид и Питер растянулись на палубе, загорая. Сейчас, при длинном галсе, им нечего было делать, лишь только ждать следующей вахты.

— Немного поверни, — бросил Тимми.

— Почему?

— Потому что слегка полощет парус на грот-мачте. — Тимми указал на верхнюю часть грота. — А ты думала почему?

Кэтрин посмотрела вверх, щурясь от сверкающей белизны паруса на фоне синего неба. Тимми был прав, и ей стало неприятно — она должна была бы сама обратить на это внимание. Или услышать. Во всяком случае, заметить. Но всплески паруса были такими крошечными, такими незначительными, что трудно было поверить, чтобы это имело значение.

Она налегла на штурвал, отворачивая направо, пока не увидела, что опавший край паруса перестал полоскаться на ветру. Судно накренилось вправо, и Кэтрин пришлось упереться ногами, чтобы сохранить устойчивость.

— Так, теперь все в порядке, — сказал Тимми.

— Слава богу. Я очень рада, что ты заметил это. Теперь мы наверняка победим.

— Ну-ну, Кэти... это же гонки.

— Мог бы и не говорить этого.

Нигде не было видно ни единого судна. Сколько их стартовало? Пятьдесят? Сто? Кэтрин не имела понятия. Довольно много, так что старт был похож на мятеж кораблей: суда шли зигзагами, люди орали друг на друга, сигналы гудели во всю мочь. Но по мере того как проходили часы, начало казаться, что количество кораблей сократилось, в пределах видимости их становилось все меньше и меньше, как будто одно за другим они поглощались морем. Кэтрин знала, что на самом Деле каждый капитан воплощал свою собственную стратегию, шел своим собственным курсом, используя компьютеры, опыт, предположения и, возможно, даже магию вуду, чтобы найти совершенное сочетание ветра, приливов и течения, которое даст ему преимущество в гонках.

Тем не менее было жутковато находиться в одиночестве посреди океана, как сейчас. Судно имело почти пятьдесят футов в длину, и внизу, внутри, оно казалось большим и просторным, как дом. Но здесь, на палубе, окруженное со всех сторон бесконечным горизонтом и абсолютно пустым небом, оно представлялось таким же крошечным, как жучок на ковре.

Отец высунул голову через люк:

— Как идут дела, Маффин[23]?

Она очень просила отца называть ее Кэтрин. Хотя бы только в этом путешествии. Или Кэти. Как угодно, только не Маффин.

— Отлично, папочка.

— Как она справляется, Тим?

«Будь добрым, — мысленно молила она. — Не будь типичным тупоголовым братом».

— Довольно прилично... — ответил Тим.

«Спасибо».

— ...правда, немного рассеянна время от времени.

«Кретин!»

— Мы только что поймали на радаре Бермуды... на самом краю пятидесятимильного круга.

— Прекрасно, — сказала Кэтрин, надеясь, что не сморозила глупости.

— Конечно. Это значит, что мы можем идти этим курсом всю ночь и, если нам повезет, войти в канал как раз на рассвете. Не хотелось бы делать это в темноте.

— Господи, конечно, — воскликнул Тим. — Помнишь, как в прошлом году?

— Не напоминай мне.

«Ну конечно, — думала Кэтрин. — В прошлом году. Когда меня там не было. Именно в то время, когда я отсутствую, всегда происходит что-то интересное».

Отец начал спускаться в люк, но остановился и заметил:

— Странно. Радио гавани Бермуда передает предупреждение мореплавателям о каком-то животном, которое нападает на суда.

— Какой-нибудь кит? — спросила Кэтрин. — Может, он болен?

— Не знаю. Думаю, они просто пытаются подпитать хиреющий туризм, сыграть на Бермудском треугольнике. Во всяком случае, не следует рисковать. Каждый раз, когда вы разгуливаете по судну, цепляйте страховочный трос.

— Папа, но море совсем не бурное.

— Я знаю, Маффин, но лучше проявить осторожность, чем потом жалеть. — Он улыбнулся. — Я обещал твоей матери, что буду смотреть за тобой в оба глаза.

Он сделал знак Тиму, а затем спустился в каюту.

Тим выпрямился, протянул руку к спасательному жилету Кэтрин, размотал страховочный трос и пристегнул его к кольцу на рулевой колонке.

— А как же ты? — спросила она. — Ты даже не надел спасательный жилет.

— Я трижды участвовал в этих гонках, — ответил Тим. — И думаю, что знаю, как ходить по судну.

— Я тоже знаю.

— Спорь тогда с папой, а не со мной. Я просто выполняю приказ.

Тим улыбнулся и снова откинулся на подушки.

Кэтрин несколько раз сжала пальцы, чтобы подавить судороги, и переместила тяжесть тела, чтобы попытаться облегчить нагрузку на руки и плечи. У нее не было с собой часов, и она не знала, сколько еще ей придется бороться с этим идиотским штурвалом. Она надеялась, что уже не слишком долго, в противном случае она будет вынуждена просить Тима сменить ее, и он, конечно же, сострит так, что унизит ее, — ничего злого, разумеется, просто какое-нибудь тупое, выражающее мужское превосходство замечание.

Вообще-то она не из тех, кто пасует перед трудностями. Она умоляла, чтобы ее взяли в это путешествие, и она решила выполнять свою долю работы, включая и вахты. Она знала, что братья возражали против ее участия в гонках, и, если бы мать не усадила перед собой отца и не поговорила с ним по душам о справедливости, равенстве и обо всем остальном в том же духе, Кэтрин осталась бы дома в Фар-Хиллз и обучала бы игре в теннис десятилетних детей. Она обязана ради матери и ради самой себя доказать, что она — приобретение, а не обуза.

Но она просто не могла дождаться, когда это путешествие окончится, когда она доберется до Бермуд и проведет там пару дней, валяясь на пляже и разъезжая на мотоцикле, в то время как отец и все остальные будут рассуждать о плавании под парусами за выпивкой в яхт-клубе — нет, в «Ялик-клубе», как они его называют. Остроумно.

Затем она отправится на самолете домой. Так было условлено. Слава богу.

Кэтрин не могла постигнуть тайну загадочного обаяния плавания под парусами на крупных судах, хотя и изображала энтузиазм и пыталась изо всех сил осмыслить непонятные термины вроде «шкотовый угол паруса» или «идти в бакштаг».

Ей нравилось ходить под парусом на небольшой лодке у берега. Было приятно провести пару часов на воде, устраивая гонки с друзьями, изображая дикарей, а иногда даже переворачиваться вместе с лодкой, — но затем возвращаться домой к горячему душу, нормальной пище и долгому ночному сну.

Но это... Это было марафоном скуки, неудобства и переутомления. Никто не спал больше четырех или пяти часов в сутки. Никто не мылся. Кэтрин как-то попыталась принять душ, но дважды упала и разбила голову о мыльницу, поэтому примирилась с обтиранием тех частей тела, до которых могла достать, и тогда, когда имела возможность сделать это. Все было пропитано влагой. Все пахло солью и плесенью. Все помещения под палубами испускали такой запах, как гигантские промокшие резиновые спортивные туфли. Чтобы воспользоваться туалетом, нужно было иметь диплом о техническом образовании. Оба туалета засорялись по крайней мере раз в день, и неизбежно вина за это ложилась на Кэтрин и еще одну женщину на борту — заносчивую подругу Дэйвида, Эван, как будто девушки каким-то образом вступали в заговор против морской канализации. Кэтрин была назначена «помощником главного повара и мойщиком бутылок», что обернулось неудачной шуткой, потому что как можно приготовить что-либо приличное, когда все судно постоянно наклонено под таким углом, что с трудом можно сохранять равновесие. Все, что могла сделать девушка, это иметь наготове днем и ночью горячий кофе, бульон и все необходимое для сандвичей тем, кто желал перекусить.

Она бы примирилась со всеми этими неприятностями, если бы они компенсировались чем-нибудь приятным, но, насколько она могла заметить, гонки в океане — по крайней мере, в хорошую погоду — состояли из долгих разговоров, долгого сидения на месте и бешеной активности в течение получаса в день, когда ее вклад в общее дело сводился к тому, чтобы не путаться под ногами.

Кэтрин пришла к выводу, что все заключалось в мужском союзе, и, хотя она была довольна, что видела все своими глазами, впредь ей приятнее будет слушать и вежливо улыбаться рассказам ее братьев о героических делах в открытом море.

Ее руки и плечи уже не просто ныли, а вопили от боли, у нее не оставалось выбора — ей придется передать штурвал Тиму.

Но вдруг внезапно, как Божье благоволение, вахта закончилась. Ее отец и дядя Лу поднялись из люка, чтобы сменить ее и Тима, а два сына Лу прошли на бак, чтобы сменить Дейвида и Питера.

— Прекрасная работа, радость моя, — похвалил отец, проскользнув за штурвал. — Прямо по курсу.

— Ну и как, ты думаешь, идут наши дела? — спросил Тим.

— Трудно сказать. Думаю, что мы получили возможность сделать попытку претендовать на второе или третье место в нашем классе яхт. Радар показывает множество судов, но я не могу сказать, какие они.

Кэтрин отцепила свой страховочный трос от стального кольца и отправилась вниз. Она сняла спасательный жилет и бросила его на койку. Тим протиснулся мимо сестры, отправился в носовой кубрик и плюхнулся на одну из коек. Даже не снял ботинки. Ничего удивительного, что здесь стоял такой запах, как в гимнастическом зале.

Кэтрин решила выпить чашку бульона и немного почитать, пока не заснет. Больше делать было нечего.

Она слышат, как отец прокричал: «Готов к повороту». Над головой по фибергласу забарабанили шаги. Она схватилась за борт верхней койки, где Эван храпела, как мотопила, и приготовилась к перемене галса.

— Круто под ветер! — крикнул отец.

Судно выпрямилось и зависло на секунду, а затем, когда гик развернулся и парус с громким хлопком поймал ветер, оно накренилось налево. Раздался стук посуды в мойке — грязные чашки сдвинулись и повалились одна на другую.

Ей следовало вымыть чашки, это была ее обязанность. Но это была и обязанность Эван, а Эван не побеспокоилась. Она просто-напросто легла спать. Черт с ними, она помоет их позже. Кэтрин выполоскала одну чашку, налила в нее бульон и выпила его.

По пути к своей койке она остановилась и посмотрела на экран радара. Он сверкал, как зеленая видеоигра. Желтая линия двигалась по кругу, по часовой стрелке, вспыхивая золотыми точками, которые, как она знала, были другими судами. Вверху экрана находилось лохматое пятно.

«Привет, Бермуды, — подумала Кэтрин. — Оставьте мне немножко солнца. И может быть, в придачу красивого спасателя. Такого, который ненавидит парусные суда».

Она была довольна, что взглянула на экран. От этого она почувствовала себя менее одинокой.

Кэтрин легла на свою койку, включила небольшую лампу у себя над головой и взяла «Мумию» Энн Райс — книгу, которую мать Кэтрин выбрала для нее и которая была отличным спутником в путешествии, подобном этому: романтичная, страшная, достаточно длинная, чтобы ее хватило на несколько дней, и такая, которую легко можно начать читать и так же легко от нее оторваться, не забывая фабулу. Кэтрин нашла место, где остановилась. Рамзес вернул Клеопатру к жизни. Клеопатра развлекалась с каждым мужчиной, с которым знакомилась, а затем убивала его и...

Кэтрин потребовалось сходить в туалет. Она вздохнула, встала и пошла на корму, мимо навигационной карты. Открыла дверь в гальюн — вонь ударила в нос хуже, чем в общественных уборных на Пэнн-стейшн. Можно было бы даже и не смотреть, но Кэтрин все-таки заглянула: ну конечно, засорен. Она наступила на педаль для спуска воды и дернула один раз за рукоятку насоса, но раздавшийся звук — клокотанье, как при удушении, — удержал ее от повторной попытки.

Кэтрин отправилась на нос судна, в другой гальюн. На двери была прикреплена полоска бумаги со словами, написанными разметочным карандашом: «Не работает». Ничего себе.

Она вернулась к своей койке, открыла стоящий под ней ящик и извлекла свою «уборную для чрезвычайных ситуаций» — банку из-под майонеза.

Затем она вернулась в кормовой туалет и задержала дыхание, пока писала в банку. Она думала только об одном: «Господи, пусть скорее наступит завтрашний день, дай мне заснуть и не просыпаться, пока мы не встанем у причала».

Закончив, Кэтрин плотно завернула крышку и поднялась наверх через люк.

— Спасательный жилет, — напомнил отец.

— Я только... — она показала ему банку.

— Неужели оба?

— Да-а. Опять.

— Господи... Ну ладно, мы приведем их в порядок, когда будем в порту.

Дядя Лу усмехнулся и проговорил:

— Эх, дамы...

— Дядя Лу, — возразила Кэтрин. — Я была не слишком сильна в биологии, но думаю, что мужчины тоже ходят в туалет... иногда.

— Принимаю замечание, — согласился дядя Лу, улыбаясь.

— Давай, — сказал отец и протянул руку, чтобы взять банку.

— Я сама, — запротестовала девушка.

— Маффин...

— Я сама.

— Тогда надень спасательный жилет.

— Папочка... Ну хорошо.

Она попятилась назад вниз по лестнице, пошла к койке и взяла жилет. Кэтрин злилась, чувствовала себя неловко, возмущалась. Больше никто не носил спасательных жилетов, а ведь бегали по судну, как обезьяны. Она хотела сделать только три шага, чтобы вылить содержимое банки за борт, а отец заставляет ее нарядиться, как астронавта.

Кэтрин надела спасательный жилет и подумала: «А кто теперь поступает по-глупому? Почему ты не дала отцу вылить банку вместо тебя? Почему? Потому что. Потому что что? Потому что это... интимное дело. Глупая. Он менял твои пеленки. Неважно, уже слишком поздно».

Кэтрин поднялась наверх, обогнула штурвал и направилась к носу с подветренной стороны. Солнце висело почти над самым горизонтом, настолько низко, что океанские валы закрывали его, и здесь, в тени большого паруса, свет был таким же сумрачным, как вечером.

— Пристегнись, — скомандовал отец.

— Да, сэр.

Она защелкнула страховочный трос на четвертьдюймовый кабель, соединяющий два пиллерса.

— Я знаю, тебе трудно в это поверить, но я не просто пристаю к тебе, чтобы развлечься.

— Да, сэр.

Она знала, что в ее голосе прозвучало раздражение, но не могла сдержаться.

Девушка отвинтила крышку банки, уперлась коленями в пиллерс и наклонилась вперед, чтобы вылить содержимое. Банка была слишком большой для руки, и, когда Кэтрин перевернула ее вверх дном, она выскользнула. Инстинктивно девушка протянула другую руку, чтобы удержать банку, но уронила крышку и рванулась, чтобы схватить и ее. Внезапно небольшой порыв ветра сильнее накренил судно. Ноги Кэтрин лишились опоры, основная часть туловища перегнулась за борт, девушка потеряла равновесие и упала, перекувырнувшись в воздухе.

В эту долю секунды она знала, что страховочный трос удержит ее и выбросит обратно на судно, поэтому она напряглась и подняла руки к голове. Последовал рывок — страховочный трос натянулся. Кэтрин услышала свой собственный визг и что-то еще, странный звук чего-то разрывающегося, и затем, когда должен был последовать удар о борт судна, она почувствовала, что находится в воде.

Кэтрин оказалась под водой, вверх ногами, но затем спасательный жилет выровнял ее положение, и она вынырнула на поверхность. Она ничего не видела, волосы застилали глаза. Она откинула их, но все равно ничего не могла разглядеть, кроме воды, огромных колыхающихся валов сине-черной воды.

Это невозможно! Что случилось? Она посмотрела вниз, на жилет. На том месте, где оторвался страховочный трос, зияла лохматая дыра.

Кэтрин слышала крики отца и других людей, путаницу слов, она повернулась при помощи рук и на фоне заходящего солнца увидела удаляющуюся от нее верхушку мачты; парус хлопал на ветру, голоса становились все слабее.

Волна подхватила Кэтрин и высоко подняла ее на свою вершину, и теперь девушка могла видеть всю мачту и даже крышу рубки. Она закричала, но почувствовала — нет, поняла, — что ветер уносит ее крики в сторону, бросая их на восток, в ночь.

Волна ушла, и Кэтрин соскользнула во впадину и уже совсем не видела судна, даже верхушки мачты.

Она почувствовала в воде что-то, что охватило ее, что-то очень слабо, но различимо пульсирующее.

Двигатель. Они включили двигатель. Прекрасно. Теперь они могут маневрировать и быстро найдут ее. Быстро. Прежде, чем наступит ночь.

Подошел еще один вал, и с его гребня она опять увидела мачту, еще более удалившуюся, со всеми зажженными на ней огнями — фонарь на вершине мачты, бортовые огни, якорные огни — так, чтобы она смогла увидеть их. Кэтрин опять завизжала и замахала руками, но теперь на яхте уж точно не могли расслышать ее. Конечно, не могли, ведь работал двигатель.

Почему они продолжают удаляться? Почему они не повернут назад?

Но вдруг судно действительно сделало поворот, его нос быстро разворачивался направо; они идут обратно, к ней. Хорошо. Теперь они найдут ее.

Вал опустил девушку во впадину, где она не видела ничего, кроме воды. Если она не может видеть их, то как они смогут заметить ее? Они выступали над водой на пятьдесят футов. А она? На два фута?

«Экономь силы, — думала Кэтрин. — Не визжи, не размахивай руками, пока не поднимешься на вершину волны, где они могут заметить тебя».

Новый вал поднял ее, и она увидела судно почти целиком... но оно удалялось, шло в другом направлении.

Когда и эта волна ушла, Кэтрин посмотрела на запад. Солнце зашло, оставив только оранжевое сияние на горизонте и облака с розовеющими краями на темнеющем небе. Над головой уже были видны звезды.

Скоро наступит темнота. Они должны найти ее... должны... или...

Даже не смей думать об этом.

Господи, как холодно. Как она могла так сильно и так быстро замерзнуть? Девушка пробыла в воде всего несколько минут, но ее руки и ноги дрожали, а горло и челюсть дергались так сильно, что ей трудно было дышать.

* * *

Оно находилось в прохладном среднем слое воды, ему ничто не угрожало, и оно невозмутимо раскинулось по течению.

Недавно оно насытилось, с жадностью набив себя пищей, поэтому теперь не чувствовало побуждений к охоте.

Оно существовало, просто существовало. Но вдруг откуда-то издалека животное почувствовало пульсацию, слабые волны, прошедшие сквозь воду и постучавшие в его плоть.

Скорее из любопытства, чем ощущая в этом нужду, оно пошевелило хвостовыми плавниками и медленно поднялось. Если бы существо столкнулось с более теплой водой, оно бы остановилось, ибо сейчас им управляло лишь стремление к удобству. Но холодный слой не кончался, и поэтому тварь продолжала подниматься к поверхности.

Теперь животное почувствовало: свет, пульсация были где-то неподалеку, и что-то еще, что-то помимо пульсации, нарушало размеренное течение воды.

Что-то живое.

* * *

Вал поднял Кэтрин, и когда она достигла вершины, то увидела судно, все судно — совсем неподалеку — темное очертание на фоне сумеречного неба, с белыми, красными и зелеными огнями, сверкающими на мачте. Она завизжала и замахала руками, затем соскользнула с вершины волны обратно во впадину.

Они не заметили ее, не услышали. Почему? Они были так близко. Она же слышала их, слышала двигатель и, может быть, даже чей-то голос.

Она находится с подветренной стороны, вот почему. Звук идет от них к ней, а не наоборот.

Темно. Темно, уже почти ночь. И холодно. И глубоко. Как глубоко? Бесконечно.

Теперь наконец ужас охватил девушку; настоящий примитивный страх, он разлился по ее жилам и достиг каждого кончика нервов.

Ее отец говорил о чудовищах, и теперь она знала, что эти чудовища схватят ее. Кошмарные образы пронеслись в ее мозгу, образы, которые не тревожили ее с шести или восьми лет: все хищные звери, которые жили под ее кроватью, в шкафу и в шелестящих деревьях за окном. Мать всегда приходила к ней в комнату и успокаивала ее, говорила, что все хорошо, что чудовища просто выдуманы.

Но никто не спешил успокоить Кэтрин теперь. Выдумка стала реальностью.

Она чувствовала себя одинокой, она пребывала в таком одиночестве, о существовании которого даже и не подозревала; как будто она была единственным живым существом на всей планете. Мысли путались. Зачем она настаивала на том, чтобы принять участие в этой гонке? Почему она не дала отцу эту банку? Почему, почему, почему?

Кэтрин попыталась молиться, но все, что она сумела вспомнить, было: «Теперь я отхожу ко сну...»

Ей предстоит умереть.

Нет!

Она завизжала опять — без всякой цели, не для того, чтобы быть услышанной, но визгом живого существа, протестующего против смерти.

Ее подняло на гребень новой волны, и она увидела, что судно рядом, совсем близко, но что-то изменилось.

Оно было неподвижно, оно остановилось. Девушка не слышала шума двигателя.

Скользя во впадину, она услышала голос — отец кричал в рупор:

— Кэтрин, ты слышишь меня? Мы не можем тебя увидеть, но мы выключили двигатель, мы выключили все остальное оборудование и сейчас сможем услышать тебя. Слышишь? Как только я замолчу, завизжи изо всех сил, о'кей?.. Кричи!

В ее мозгу пронеслось: «Он назвал меня Кэтрин».

Она завизжала.

* * *

Тварь находилась в ста футах от поверхности. Она парила в толще воды, давая своим чувствам возможность собрать информацию.

Пульсация наверху прекратилась, но на поверхности было какое-то волнение, там двигалось что-то небольшое.

Живое существо.

Тварь начала медленно подниматься.

* * *

— Я слышу тебя, Кэтрин! Кричи еще! Еще!

Она завизжала опять, ее голос стал скрипучим и не таким громким, но она собрала все силы и заставила себя визжать снова и снова.

Волна подхватила ее, и с вершины девушка увидела, как к ней направляется луч прожектора. Она молилась о том, чтобы не спуститься с гребня волны до того, как луч обнаружит ее, но уже скользила вниз, вниз. Она замахала руками. Луч не попадет на нее!

В последний момент луч поймал поднятые руки Кэтрин — она увидела, как он осветил ее сжимающиеся пальцы, перестала размахивать и услышала голос, прокричавший в рупор:

— Мы увидели тебя.

Тогда она услышала, как вновь заработал двигатель.

Пульсация возникла вновь... ближе, более четко, она двигалась вперед, к небольшому живому существу.

Чувствуя возбуждение, тварь поднялась выше, ее цвет изменился. Не голод взбудоражил ее, не чувство предстоящего сражения, но простое желание убить.

Она начала ощущать волнение моря — она поднималась все ближе к поверхности.

* * *

Кэтрин поднялась на гребень волны, и свет прожектора ударил ей прямо в лицо и ослепил ее. Но судно было здесь, рядом, девушка ощущала ритм работы двигателя, улавливала запах выхлопных газов.

Что-то плеснулось около нее, что-то большое, она почувствовала, как рука обвила ее талию, и услышала голос:

— Я поймал тебя... все в порядке... все о'кей.

Тимми. Она обняла брата и почувствовала, что ее тянут вверх, ее рука коснулась борта судна.

* * *

Оно находилось здесь, это живое существо, оно барахталось прямо вверху.

Раненое животное.

Добыча.

Больше чем добыча.

Пища.

Тварь вобрала воду в полость своего тела, выбросила ее через воронку в животе и пулей рванулась наверх.

* * *

Чьи-то руки схватили Кэтрин и потянули так сильно, что ей показалось, будто предплечья могут вырваться из суставов, а потом она оказалась в объятиях отца, он крепко прижимал ее к себе и бормотал:

— О милая... о девочка моя... Маффин!

Другие руки вытянули на борт Тима, и он, кашляя, свалился на палубу.

А потом кто-то спросил:

— Что это за запах?

Она услышала звук включающегося мотора и почувствовала, что судно начало двигаться.

Потом, когда отец нес ее к кормовому люку, она слышала голоса:

— Эй, посмотрите!

— Что?

— Там, в глубине.

— Где?

— Что-то в воде.

— Я ничего не вижу.

— Вон там, прямо.

— Что? Что это такое?

— Не знаю. Что-то.

— Может, просто наш след?

— Нет, не думаю.

— Да ну, чепуха. Мы же нашли Кэтрин. Забудьте об этом.

* * *

Пульсация опять затихла, живое существо исчезло с поверхности воды.

Тварь переваливалась на волнах и осматривала воду одним из своих гигантских желто-белых глаз. Она подняла щупальца и провела ими по поверхности. Но ничего не обнаружила. И поэтому опять опустилась в бездну.

* * *

Завернутая в одеяла, Кэтрин лежала на своей койке и позволяла отцу поить ее бульоном. Отец плакал и смеялся одновременно, и его рука дрожала так, что в конце концов Кэтрин отобрала у него бульон и выпила его сама.

Эван раздела ее — уже не такая заносчивая и в общем-то очень милая, — вымыла горячей водой и дала один из своих тренировочных костюмов.

Тимми задержался по пути в душ и ничего не сказал, просто нагнулся и поцеловал сестру в лоб.

Дейвид, Питер, дядя Лу, все заходили к Кэтрин и что-нибудь говорили, и не было ни одного снисходительного замечания.

Она чувствовала себя знаменитостью, и ей это нравилось. Наконец-то и у нее появилась история, которую она сможет рассказывать, когда все остальные будут чем-нибудь хвастаться. На сей раз и она участвовала в приключении.

Веки Кэтрин закрылись. Она подумала, что хотела бы проспать весь переход до Бермуд.

21

Вип Дарлинг сделал вдох и обнаружил, что воздух поступает медленно, неохотно, как будто Вип высасывает уже опустевшую бутылку содовой. Его баллон был почти пуст. Возможно, удастся сделать еще один, в лучшем случае два вдоха, прежде чем он вынужден будет подняться на поверхность.

Впрочем, это не страшно. Вип находился на глубине всего пяти футов. Если при вдохе воздух больше не поступит, он выплюнет мундштук дыхательного аппарата, сделает выдох и всплывет на поверхность.

Однако сейчас ему не хотелось подниматься и менять баллон, а потом вновь нырять только затем, чтобы закончить эту идиотскую, богом проклятую работу, которая должна была бы занять не больше двадцати минут, а продолжалась уже второй час. Замена государственного бакена была легким делом: всякий, кто умел обращаться с плоскогубцами, мог ее выполнить; сам Вип проделывал это сотни раз. Все, что нужно было сделать, так это отсоединить бакен от цепи, поставить на цепь временный поплавок, поднять бакен на борт, сбросить новый в воду, замкнуть его на цепи и выловить поплавок. Вот и все дело.

Но не на сей раз. Вначале Майк дал Випу скобу для цепи не того размера, затем неправильного размера болт для скобы. Потом Дарлинг уронил болт нужного размера, и ему пришлось подниматься, чтобы подыскать замену, потому что Майк был так растревожен тем, что Дарлинг находился в воде один, что не мог найти даже свой зад. Затем, пока Дарлинг был на борту, разыскивая болт, Майк уронил судовой багор, которым держал бакен, и бакен был унесен течением, а им пришлось выбирать якорь и гоняться за этим чертовым бакеном — ведь ни один человек не нырнул бы, чтобы подтащить к судну трехсотфутовый стальной буй, которому вздумалось попутешествовать.

Уж если на то пошло, здесь, внизу, должен бы находиться Майк, а он, Дарлинг, подавал бы ему все необходимое, предмет за предметом. Майк и нырнул бы, если бы Вип не увидел, что его напарник перепуган мыслью, что какой-то огромный злодей сожрет его; от этого Майк мог бы забыть делать вдохи, у него развилась бы эмболия, и он бы непременно погиб. И поэтому Дарлинг решил выполнить эту работу сам.

Он задержал дыхание, установил болт в скобу и ударил по нему молотком. В воде молоток двигался медленно, и большая часть усилия растратилась до удара, поэтому Випу пришлось бить по болту еще. Вода и маска искажали предметы, а бакен дергался из стороны в сторону, поэтому удар пришелся криво, болт выскочил из скобы и упал вниз, в синеву океана.

Дарлинг выругался в мундштук, наблюдая за падением болта, сделал последний вдох, втягивая каждую оставшуюся частичку воздуха, и вытащил запасной болт из-под резинки плавок. Он ударил по нему молотком, болт вошел на место, как острый нож в свежую рыбу. Вип плотно завернул его плоскогубцами, затем осмотрел пространство внизу, чтобы удостовериться, что там нет никого, кто бы мог напасть, пока он будет подниматься на поверхность воды. Затем вытолкнул изо рта мундштук, сделал выдох и взболтнул ногами, чтобы всплыть вверх, к солнцу.

Майк ожидал его на трапе для ныряния.

— Все в порядке? — спросил он, забирая баллон и пояс с грузилом и поднимая их на палубу.

Дарлинг кивнул, подтянулся на площадку и лег лицом вниз, чтобы отдышаться.

— Что мы здесь делаем, Майкл? — спросил он, когда наконец смог говорить. — Нам бы сейчас сидеть в каком-нибудь кафе в Веро-Бич, потягивать «Пинк лейдиз» и любоваться заходом солнца, вместо того чтобы бросаться в море, чуть ли не тонуть, и всего за какие-то несчастные крохи.

— Они оплачивают горючее.

— Едва-едва, — сказал Дарлинг и решил добавить что-то приятное, чтобы исправить плохое настроение Майка, вызванное сознанием того, что не он сделал эту работу. — Только благодаря тебе.

Не так давно Майк пришел к выводу, что, внеся некоторые незначительные изменения в двигатель, он сможет заставить его хорошо работать на смеси дизельного топлива и керосина, что снизило бы стоимость горючего более чем на треть. А это, в свою очередь, означало, что они смогут заработать пару долларов на таких чепуховых работах, как сегодняшняя.

Дарлингу уже в течение многих лет не было необходимости работать с государственными бакенами, и он надеялся, что ему больше никогда не придется этого делать. Но когда он услышал, что правительство намеревается заменить один из бакенов главного канала и дает эту работу на конкурсной основе, он включился в торги заявок и, к своему удивлению, почти неловкости, обнаружил, что его предложение — самое дешевое.

Теперь они выполняли эту работу за пятьсот долларов и, так как их двигатель работал на более дешевом горючем, действительно могли заработать в этот день чистых двести пятьдесят долларов — конечно, это не бог весть что, но все же лучше, чем сидеть во дворе и считать волоски на соседской кошке.

Другой работы не было. По крайней мере, такой, за которую взялся бы Дарлинг. Договор с аквариумом прервался, во время перерыва в гонках ныряльщики не взяли в аренду ни единого судна, потому что, как только гонщики достигли берега и увидели статью в «Ньюсуик» с фотографией гигантского кальмара из Музея естественной истории в Нью-Йорке, они пришли к выводу, что ныряние исключается, даже на мелководных рифах, где самое страшное, что могло случиться, так это порезать колено о коралл. Прошло почти две недели с тех пор, как был обнаружен последний признак пребывания поблизости кальмара, и все же ни один ныряльщик не подошел к воде.

В этом не было никакого здравого смысла, думал Дарлинг, но, с другой стороны, здравый смысл отсутствовал и во многих других вещах. Весьма скоро появятся сообщения о людях, отказывающихся принимать душ из-за боязни, что гигантский кальмар выползет из сетки душа или по сточной трубе и сожрет их.

Тем не менее другие люди получали работу. Одно из судов с прозрачным дном написало на корме новое название: «Скуид хантер»[24] — оно возило туристов к началу рифов и давало им возможность всматриваться в воду, на сотню футов в глубину, в то время как капитан, разряженный как Индиана Джонс, пугал их до самых кишок всякой чепухой, передаваемой по громкоговорителю, стараясь подражать голосу Винсента Прайса[25].

Да, это было полной чепухой, но Дарлинг не винил капитана, нужно же было тому что-то делать. Обычно вывозившие в море аквалангистов суда могли бы с тем же успехом находиться сейчас в сухом доке. Приезжие боялись приближаться к воде и не собирались платить тридцать долларов за то, чтобы их возили вокруг островов и показывали достопримечательности. Какой-то предприимчивый владелец магазина сувениров уже создал серию украшений на тему кальмара, всякую дребедень, изготовленную из морских раковин и серебряной проволоки. Еще рассказывали об одном рыбаке, который просто наживал состояние, вылавливая косяки мелких кальмаров, замораживая их и запивая люцитом[26] а затем продавая под названием «настоящие карликовые чудовища Бермудского треугольника».

Прибыли представители отдаленных групп по охране окружающей среды и начали обходить дом за домом, собирая деньги на проведение кампании «Спасите кальмара». Дарлингу даже предложили стать местным представителем этой кампании, но он отказался на том основании, что архитеутис весьма успешно справлялся с делом своего спасения без какой-либо помощи со стороны Дарлинга или кого бы то ни было еще.

«Спасатели кальмара» не пробыли на Бермудах и сорока восьми часов, а уже ввязались в драку с оппозицией, некоторыми известными рыболовами-спортсменами, которые посылали свои яхты и катера на запад для охоты на морское чудовище. У некоторых из них не хватало терпения дождаться прибытия своих судов, и они пытались зафрахтовать судно Дарлинга, но он отказал им, как отказал Мэннингу и доктору, как там его... Тэлли.

Иногда Дарлинг сожалел, что не принял предложение Тэлли, особенно в такие дни, как сегодня, когда его рот болел от нажимов на регулятор мундштука, когда от холода Вип был похож на мороженое и изможден до состояния комы... и все ради пары сотен баксов, которые нужно будет разделить с Майком.

Но как говорится в пословице, Тэлли и Мэннинг принадлежали к такому сорту людей, с которыми нужно держать ухо востро. Шарлотта недаром обратила внимание, что с каждым из них было в общем-то опасно связываться: каждому нечего было терять. Дарлинг никогда не задумывался о том, ради чего все-таки стоит рисковать жизнью, помимо Шарлотты и Дейны, но он был твердо убежден, что, во всяком случае, не ради какой-то твари, которая питается людьми на завтрак и лодками на ленч.

Кроме того, у него были кое-какие надежды. Один ресторан в городе нуждался в ремонте своей пристани, и если Вип получит эту работу, то в течение целой недели будет зарабатывать по тысяче в день. Он слышал, что телефонная компания, возможно, захочет прокладывать кабель... грязная работа — выкачивать жижу, чтобы прорыть траншею для укладки кабеля, но в то же время честная, потому что оплачивала некоторые его счета и ничего при этом не уничтожала.

Это и было все, чего он хотел, — получить работу. Он не знал, как Шарлотта ухитрялась подавать на стол пищу, оплачивать счета за освещение и страховку, но она каким-то образом делала это.

Дарлинг смыл с себя соль в душе и надел шорты, в то время как Майк укладывал аппарат для ныряния и жарил макрель из холодильника. Они собиралась использовать макрель в качестве наживки, но кругом не было ничего, что можно было бы поймать, поэтому они решили, что могут ее съесть.

После ленча они прошли к юго-западу вдоль внешнего края рифов, потихоньку пробираясь к дому. Дарлинг намеревался сделать по пути остановку у городской пристани и вручить счет за проделанную работу Морскому управлению. У него там был приятель, который обещал оплатить счет наличными.

— Взгляни-ка туда, — заметил Майк, указывая вниз с ходового мостика: два люциана плавали вверх брюхом, и «Капер» как раз проходил между ними.

Чуть позже они увидели еще две рыбины, затем морского леща, морского ангела и четыре или пять рыб-юнкеров. Все они были дохлыми и распухшими.

— Что, черт возьми, происходит? — воскликнул Дарлинг.

В этот момент они услышали в отдалении шум, глубокий, раскатистый «бум-м-м», и почувствовали через сталь у них под ногами толчок, будто кто-то ударил кувалдой по корпусу «Капера».

Затем, в полумиле впереди и чуть правее, в глубоких водах, они разглядели судно, а перед ним — ливень брызг, спадающих на то, что было похоже на огромный горб из воды. У них на глазах горб исчез, поглощенный морем, и брызги стали просто белым пятном на поверхности.

Майк взял бинокль и навел его на судно.

— Это судно аквариума, — сказал он.

— О боже, — вздохнул Дарлинг. — Лайам все-таки получил разрешение бомбить этого зверя.

* * *

Герберт Тэлли слизнул соленые брызги с солнечных очков и вытер стекла подолом рубашки. Он нашел маленькую серую рыбку, которую выбросило из воды взрывом и которая шлепнулась на его затылок, и бросил ее за борт, где другие рыбы — дюжины и дюжины, погибшие от сотрясения, — всплывали на поверхность белыми брюшками к солнцу.

— Это было довольно близко, — заметил Тэлли и заставил себя удержаться от использования других слов, которые ему хотелось выпалить, таких, как «дурак» и «идиот».

— Не особенно, доктор, — ответил Сент-Джон, кудряшки которого, пропитанные водой и разметанные взрывом, свисали, как сорняки в джунглях, по обеим сторонам лица. — Я изучал взрывчатые вещества. Мы были в полной безопасности.

Сент-Джон посмотрел за борт, затеняя рукой глаза, чтобы иметь возможность заглянуть вглубь, под слой мертвой рыбы. Он выпрямился, сделал шаг вперед и закричал своим людям на носу судна:

— Подготовьте еще один. И установите его на сей раз на глубине в сто морских саженей.

Рулевой, студент-выпускник с накачанными мускулами, выглядевший как звезда из фильма о сексе и серфинге, высунул голову из рубки и спросил:

— А далеко нам нужно отойти в море, чтобы была глубина в сто саженей?

— Пользуйся глубиномером, господи ты боже мой. Ты ведь знаешь, как это делается, а? Или мне все нужно делать самому?

— Глубиномер только что лопнул от взрыва.

— Тогда иди вон туда, — Сент-Джон махнул рукой в неопределенном направлении, туда, где вода становилась темнее. Повернувшись к Тэлли, он уточнил: — Вы согласны со мной, что, когда мы убьем это животное, оно всплывет?

— Вместо слова «когда» я употребил бы «если», — сказал Тэлли. — Если вы убьете животное. Тогда да.

«Вы согласны со мной?» Да это Тэлли рассказал все Сент-Джону, который не знал самых простых вещей о биологии архитеутиса. А теперь: согласен ли он?

— Даже если мы разорвем его на куски? — продолжал Сент-Джон.

— Да.

Тэлли не видел смысла более точно определять свое утверждение, потому что, похоже, у Сент-Джона было столько же шансов убить архитеутиса, как у десятилетнего ребенка попасть в воробья из рогатки.

— Он всплывет на поверхность даже с глубины ста морских саженей, шестисот футов?

— Откуда угодно. Как я вам уже сказал, содержание аммиака в плоти делает архитеутиса легче морской воды. Он всплывет, как всплывает нефть, как всплывает...

— Я знаю, знаю, — прервал Сент-Джон и отвернулся к носу судна.

Тэлли проглотил желчь и попытался придумать, как отвязаться от этого тирана-карлика, который обращался с ним, как с подмастерьем. Ему ни в коем случае не следовало принимать приглашение Сент-Джона присоединиться к его экспедиции.

Однако по телефону Сент-Джон был вежлив, внимателен, даже казался заинтересованным в том, чтобы Тэлли наблюдал его попытки убить гигантского кальмара. Он радушно принял Тэлли на борту тридцатипятифутового судна, принадлежащего аквариуму, представил своей команде из четырех человек — в том числе и молодому человеку, ответственному за взрывчатые вещества, который выглядел так, будто его тошнило либо от нервозности, либо от предвкушения морской болезни, — а затем принялся читать Тэлли лекцию на тему, которую Тэлли сделал трудом своей жизни, лекцию, пронизанную псевдофактами, собранными, как решил Тэлли, из комиксов, фильмов ужасов и газетенок, продающихся в супермаркетах.

Когда Тэлли возразил против одного из мнимых фактов Сент-Джона — не резко, не поучительно, а просто заявил, что нет убедительных доказательств, подтверждающих суждение Сент-Джона, что существуют только три вида архитеутиса, и многие ученые считают, что на самом деле могут существовать порядка девятнадцати видов, все с некоторыми отличительными характеристиками, — реакцией Сент-Джона было краткое: «Смехотворно», и он быстро переменил тему разговора. Все это убедило Тэлли, что Сент-Джона не интересовала возможность познать что-то и что он ожидал от Тэлли только одобрения и восхищения всем, что он, Сент-Джон, проделывал.

Самым поразительным было то, что Сент-Джон просто не подозревал о своем невежестве; он искренне верил в ту чепуху, которую сам изобретал. Как будто его ум собирал данные из всех источников — надежных, сомнительных и абсолютно фантастических, отбирал то, что ему нравилось, отбрасывал все остальное и лепил свою собственную непреложную истину.

Большую часть поездки Сент-Джон держался подальше от Тэлли и распорядился, чтобы последний оставался на корме, «где безопаснее», пока сам он читал своей команде лекции о гигантских кальмарах и подводных взрывах. Единственная причина, по которой он счел нужным еще раз заговорить с Тэлли — а это было сделано не в форме вопроса, но в виде гипотетического размышления по поводу плавучести некоторых типов плоти, — заключалась в том, что один из членов команды поинтересовался, как они узнают, убили ли чудовище, ведь коли у него нет плавательного пузыря, то оно, вероятно, пойдет ко дну... или нет?

Сент-Джон казался сраженным этим вопросом до тех пор, пока Тэлли не снабдил его информацией о том, что плоть архитеутиса обладает положительной плавучестью; эти сведения Сент-Джон передал своей команде, преподнеся это так, будто она излилась из рога изобилия его собственного ума.

Тэлли не имел ничего против того, чтобы насыщать Сент-Джона информацией. Но теперь его единственным желанием было убраться с этого судна до того, как коротышка совершит какую-нибудь глупую оплошность, из-за которой их разнесет на куски.

Если бы только они с Мэннингом смогли зафрахтовать судно! Они пытались это сделать, но, кроме старого парома, который нуждался в капитальном ремонте, не было ничего подходящих размеров. Несколько судов среднего размера, принадлежащих правительству, стояли у причалов, но когда Тэлли и Мэннинг делали запросы по поводу каждого из них, то сталкивались с бюрократической путаницей, полностью состряпанной — в чем Тэлли убеждался все больше и больше — Сент-Джоном, который желал сам справиться с этой морской тварью.

Мэннинг еще раз попытался привести судно из Штатов, но путевое время, таможенные формальности, осмотр и пошлины угрожали продержать их на берегу большую часть года.

Тем временем Тэлли понимал, что его шансы, и не исключено, что вообще единственные, последние шансы, которые предоставляет ему судьба, — увидеть, изучить и запечатлеть на пленку животное, которое владело его умом в течение тридцати лет, — уменьшаются с каждым днем. Сезонные изменения температуры воды и Гольфстрима могут подтолкнуть архитеутиса покинуть эти места.

Совершенно очевидно, их единственной надеждой был Вип Дарлинг. Из того, что они слышали о нем, и того, что узнали из разговоров с ним, они поняли, что это идеальный человек для подобного дела: опытный, откровенный, здравомыслящий, крепкий и решительный. Его судно также идеально подходило для такой работы. Как-то вечером, заметив, что Дарлинг с женой отправились куда-то на такси, Тэлли и Мэннинг арендовали ялик и прошли на веслах через Мангровую бухту. Они забрались на судно под покровом длинных теней сумерек, изучили его широкую корму, которая явно была способна выдержать тяжесть огромных катушек кабеля, его двигатель и полки с запчастями, одобрили подъемные устройства и тяговые приспособления, даже наклон носа и тип днища, которые говорили о крепости и устойчивости судна.

Они обсуждали возможность покупки судна у Дарлинга, но на основании нескольких нарочито случайных разговоров с обслуживающим персоналом в «Кембридж бичиз» и с рабочими в доках Тэлли узнал, что судно и человек неразлучны. Покупка судна была практически покупкой этого человека, а этот человек дал ясно понять, что он не продается.

Им еще нужно было обнаружить в Дарлинге его уязвимое место, которым они могли бы воспользоваться. Мэннинг не собирался отказываться от своих намерений. Он утверждал, что, имея достаточно времени, сможет найти ахиллесову пяту и у святого. У него было в запасе еще несколько знакомых, с кем можно поговорить, и несколько должников, с которых можно потребовать уплаты долга.

Тэлли, со своей стороны, больше уже не мог придумать, кого еще можно порасспросить или что еще испробовать. Оставался один человек, с которым он должен был встретиться в этот вечер, но Тэлли предполагал, что разговор сведется к просьбе о деньгах в обмен на обещание рассказать какую-нибудь жирную сплетню о Дарлинге. Таких попыток было уже несколько, но Тэлли отказывался платить, пока не услышит самой информации, и ни в одном случае грязь не стоила и десяти центов.

Но вчера вечером ему позвонил некто Карл Фрит, рыбак. Он сказал, что слышал о попытках Тэлли что-либо разнюхать о Випе Дарлинге и что, возможно, он в состоянии помочь. Единственная причина, по которой Тэлли сразу же не отказался от встречи, заключалась в том, что Фрит начал разговор заявлением, что ему не нужны деньги. Все, чего он хотел, так это справедливости, что бы он ни подразумевал под этим словом.

— Готово, — раздался голос с носа судна.

Сент-Джон спросил у рулевого:

— Мы сейчас там, где нужно?

— Да, сэр.

— На каком расстоянии мы от снаряда?

— Около сотни ярдов.

— Подойди ближе. Я хочу быть уверен, что сигнал достигнет цели.

— Но...

— Подойди ближе, черт возьми. Ты же хочешь, чтобы снаряд сработал, так ведь? Или не хочешь?

— Слушаюсь, сэр.

Пока рулевой включал двигатель и приводил судно в движение, Тэлли отошел как можно дальше. Он постучал по фибергласу и задался вопросом, обладает ли этот материал плавучестью.

Затем Сент-Джон закричал:

— Огонь!

Один из членов команды повернул включатель на зарядном устройстве.

Какое-то время ничего не происходило, стояла полная тишина, но потом послышался грохот, и как будто гигантская рука схватила судно и попыталась поднять его в воздух. А затем вода вокруг взметнулась тысячью брызг.

Наконец судно опустилось, брызги рассеялись, и Сент-Джон прошел на корму и нагнулся над бортом. Мелкая рыба — розовая, красная и коричневая — плавала на поверхности.

— Еще, глубже Он, наверно, находится еще глубже. Нам придется попробовать установить заряд на большую глубину.

Рулевой вышел из рубки сказал:

— Доктор Нэд говорит, что у нас открылась течь.

— Течь? Где?

— Стекло в смотровых иллюминаторах дало трещину.

— Почему ты подвел судно так близко?

— Что? Вы сами сказали мне...

— Безопасность судна отдана под твою ответственность. Если ты считал, что подходить так близко опасно, то твоей обязанностью было отказаться от этого.

Рулевой молча уставился на начальника.

— Идиот, — отругал его Сент-Джон и направился к носу. — Насколько серьезна течь?

— Может быть, на всякий случай нам отправиться домой?

— Глупости. Заклейте течь эпоксидом, — распорядился Сент-Джон и скрылся в рубке.

Тэлли подумал: «Прекрасно, теперь мы пойдем ко дну, и я, вероятно, утону здесь, неизвестно где». Он осмотрел кокпит, надеясь обнаружить что-то, что могло бы плавать на поверхности моря. Он увидел деревянную крышку люка и снял ее с петель, так чтобы она плавала свободно, если корма начнет погружаться в воду. Он посмотрел в направлении берега, определяя расстояние до него. Три мили? Четыре? Точно сказать было трудно, но берег казался очень, очень далеким.

Повернувшись обратно, он увидел совсем поблизости какое-то судно. Оно ничего не делало, просто стояло на месте, и нос его был направлен в их сторону. Это было большое судно.

Благодарение Господу, подумал Тэлли. По крайней мере, хоть кто-то придет, чтобы спасти нас.

Он услышал, как заработал двигатель, и почувствовал, что их судно медленно поворачивается и направляется к берегу.

Сент-Джон вышел из рубки, обливаясь потом. Его лицо было пунцовым то ли от напряжения, то ли от ярости.

— Вон там судно, — сказал Тэлли. — Может быть, нам следует...

— Я вижу. — Сент-Джон стукнул кулаком по переборке рубки и закричал: — Эй!

Рулевой высунул голову.

— Да, сэр.

— Видишь то судно? Вызови их по радио и прикажи, чтобы они следовали за нами в порт.

— Приказать им, доктор?

— Да, Рамси... прикажи. Скажи, кто мы такие, и прикажи следовать за нами в порт на случай, если нам потребуется помощь. Они так и сделают. Можешь быть уверен.

— Да, сэр.

Рулевой попятился в рубку, но Сент-Джон остановил его вопросом:

— Ты их знаешь?

— Да, сэр.

— Кто это?

— "Капер"... Это Вип Дарлинг.

— О-о-о, — протянул Сент-Джон, на секунду задумался, а потом проговорил: — Забудь.

— Сэр?

— Забудь. Не вызывай их. Просто веди нас домой.

Рулевой нахмурился, пожал плечами и скрылся в рубке.

* * *

— Посмотри, как оно держится, — сказал Майк.

— Низко... Получило пробоину.

— Хочешь идти в порт вслед за ними?

— Если им нужна помощь, они могут вызвать нас по радио, — отозвался Дарлинг. — Я бы хотел, чтобы так и было, но не думаю, что Лайам это сделает.

Он резко переложил штурвал, включил двигатель и направился к вехе, обозначавшей Западный Голубой канал. «Капер» шел по глубоководью, и нос судна еще несколько минут отбрасывал в стороны дохлых рыбешек.

Майк заметил:

— Да, он действительно разнес все к чертовой матери.

— Как жалко, что быть кретином не считается за преступление, — вздохнул Дарлинг. — А то мы могли бы засадить этого типа пожизненно.

— Что он использовал?

Дарлинг пожал плечами:

— Не думаю, чтобы он сам знал. Лишь бы взрывалось — только это ему и нужно. Какие-нибудь взрывчатые вещества... С-4... может быть, старый динамит.

— Но ведь все это нельзя просто так купить в бакалейной лавке.

— Можно. Вспомни, сколько у всех пороха. Тебе стоит только сказать, что хочешь подготовить место для пристани или фундамента. Человек, выдающий разрешения, не учитывает опасности идиотов.

— Все же это удивляет... Эй! — Майк смотрел на север и указывал на что-то сверкающее между двумя валами.

Дарлинг переложил штурвал, и судно закачалось, подставляя под волны левый борт.

— Будь я проклят, — проговорил Дарлинг, когда они приблизились к плавающему на поверхности моря предмету. — Опять та же икра... если это на самом деле икра.

Это было еще одно студенистое продолговатое, неровное, с отверстием посередине кольцо размером семь-восемь на два-три фута.

Дарлинг поставил двигатель в нейтральную позицию и, облокотившись на перила ходового мостика, посмотрел вниз.

— Я бы сказал, что это вещество, отрыгнутое китом, — заявил он. — Знаешь... серая амбра... конечно, если бы здесь еще остались киты.

— Недостаточно темная, — возразил Майк. — И не воняет.

— Да... тогда, должно быть, икра, но чья — будь я проклят, если знаю. — Дарлинг задумался. — Нам бы взять немного с собой, чтобы этот доктор Тэлли посмотрел.

— Хочешь, чтобы я ее зачерпнул?

— А почему нет?

Майк спустился вниз, нашел сачок с длинной рукояткой и прошел на корму, откуда без труда мог дотянуться до воды.

Дарлинг развернул судно по небольшому кругу и подвел его так, что студенистая масса скользнула вдоль борта.

Майк нагнулся и зачерпнул икру. Лишь только он прикоснулся к желе, оно распалось на куски.

— Черт. Развалилась.

— Захватил хоть сколько-нибудь?

— Дай еще попробую.

Дарлинг дал задний ход, а Майк вытянул руку с сачком.

Сачок коснулся воды, но что-то схватило его и потянуло вниз. Голени Майка ударились о низкий фальшборт, и он, перевесившись за борт слишком далеко, потерял равновесие.

— Ай! — заорал он и стал размахивать свободной рукой, хватая только воздух.

— Отпусти! — крикнул Дарлинг.

Но Майк не послушался. Он вцепился в алюминиевую рукоятку, как будто его рука была приварена к ней, и парня вытянуло за борт. Он совершил полусальто в воздухе и шлепнулся спиной в воду. Только тогда он отпустил сачок.

Дарлинг бросился к трапу и, то прыгая, то скользя вниз по ступенькам, поспешил на корму. Двигатель был уже застопорен, поэтому Майку не грозила опасность со стороны винта. Но Дарлинг боялся другого, боялся, что Майк впадет в панику, наглотается воды и утонет. А Майк действительно запаниковал. Он забыл, как плавать. Он нечленораздельно визжал и размахивал руками, как ветряная мельница, хотя был не дальше пяти футов от кормы судна.

Дарлинг схватил канат, закрепил один конец, а другой держал в руках.

— Майкл, — закричал он.

Но Майк не слышал, он продолжал бить руками и визжать.

Дарлинг свернул свободный конец каната в петлю, прицелился в голову Майка и бросил. Канат ударил парня по лицу, но тот не заметил. Наконец он наткнулся на него руками и рефлекторно вцепился в него. Тогда Дарлинг подтянул напарника к трапу для ныряния, нагнулся, схватил за шиворот и выволок на трап.

Майк лежал, хныкал и выплевывал воду. Потом он откашлялся, сделал прерывистый вдох, поднялся на колени и проговорил:

— Пропади все это пропадом.

— Ну что ты, Майкл, — улыбнулся Дарлинг. — Это была просто старая черепаха, вот и все. Я видел ее. Должно быть, решила сразиться с тобой за икру.

— Пропади она пропадом, пропади и ты. Пропади все кругом. Навсегда.

Дарлинг засмеялся.

— Ну как ты, в норме?

— Я лучше стану таксистом.

Когда Майк выжал одежду и завернулся в полотенце, Дарлинг вернулся к штурвалу и обошел по кругу то место, где на поверхности воды плавал сачок. Он поставил двигатель в нейтральное положение, судно еще немного двигалось по инерции и подошло вплотную к сачку. Вип подцепил его багром и поднял на борт.

Черепаха прорвала дыру в сетке, но несколько икринок все же зацепились в ячейках. Дарлинг подставил один из шариков под солнце и внимательно рассмотрел его. Внутри находилось что-то крошечное, слишком мелкое, чтобы понять, что это такое. Вип подумал было соскоблить икру в банку, но ее было так мало, что не стоило и затеваться. Поэтому он смыл студенистую массу в воду, бросил сачок на палубу и отправился вверх на ходовой мостик.

Через некоторое время, когда Дарлинг вошел в Западный Голубой канал, Майк появился на мостике с двумя чашками чаю.

— Мне это не нравится, — заявил Майк, подавая Дарлингу чашку.

— Падение за борт может, конечно, испортить день.

— Нет. Я имею в виду все вообще. Все, что происходит, вызывает у меня мандраж. Я бывал за бортом и раньше, но чтоб так перетрусить...

— Не зацикливайся на этом. У всех бывают неудачные дни.

— Но никто не испытывает мандража. Гнусная тварь перепугала меня. И мне даже чуть-чуть хочется, чтобы Лайам взорвал эту погань. Кто бы мог подумать, что паршивый кальмар может заставить меня свихнуться!

— Прекрати нести всякую чепуху, или ты сам заставишь себя свихнуться... просто уговоришь себя.

— Не могу сделать того, что уже сделано.

Дарлинг взглянул на Майка — тот сжался под полотенцем, его руки дрожали — и подумал: «Эта история открыла темную дверцу в душе парня. Просто удивительно, как непонятные нам веши могут пробудить в нас демонов, о существовании которых мы даже не подозреваем».

* * *

Они уже давно зашли в мелкие воды, слева поднимались крепости Докъярда, а розовые коттеджи «Кембридж бичиз» проглядывали между казуаринами справа, когда Майк, опиравшийся на перила и смотревший назад, сказал:

— Никогда не видел раньше этого красавца.

Дарлинг оглянулся. К северу, на расстоянии примерно трех миль, приближаясь к входу в глубокий Северный канал, шло небольшое судно не более ста двадцати — ста пятидесяти футов в длину, с белым корпусом и единственной черной трубой.

— Это не местный, — заметил Майк.

— Да, едва ли.

— И не военного флота. Похоже на одно из частных научных судов.

Дарлинг взял бинокль, уперся локтями в перила и взглянул на судно. Ему была видна спасательная шлюпка, подвешенная на шлюпбалках по правому борту, а сзади рубки — огромный стальной кран. Под краном, на раме, свисало что-то овальное, что-то с иллюминаторами.

— Будь я проклят, Майкл, — сказал Дарлинг. — Кто бы это ни был, у него на корме подвешен подводный модуль — что-то вроде маленькой подводной лодки.

Часть III

22

Капитан Уиллингфорд согнулся над письменным столом, подписывая заявки, когда Маркус Шарп дважды постучал по дверному косяку и сказал:

— Капитан?

— Шарп? В чем дело? — спросил Уиллингфорд, не поднимая головы от бумаг. — Нет, подождите, ничего не говорите. До нас дошли слухи, что здесь появилось научное судно, имеющее на борту оборудование космической эры, включающее в себя подводный модуль стоимостью в два миллиона долларов, который является последним достижением современной техники. И они прибыли сюда, чтобы отыскать этого гигантского кальмара. И вам стало известно, что мы намерены направить представителя военно-морских сил на это судно для участия в погружении подводного модуля. И вы пришли предложить себя в качестве добровольца. Вы считаете, что вы наиболее подходящий человек для этой работы. — Уиллингфорд поднял голову и улыбнулся. — Ведь так?

— Я... да, сэр. — Шарп вошел в кабинет и встал перед письменным столом капитана.

— А почему вы, Шарп? Вы просто «вертолетный летун», а не подводник. И почему я должен посылать офицера, а не простого матроса? Все, что мне нужно там, под водой, это пара глаз, кто-то, кто проследил бы, чтобы эти индюки не лезли куда не следует и не повредили бы случайно один из акустических кабелей военного флота.

— Я ныряльщик, сэр, — ответил Шарп. — Я знаю, как выглядит подводный мир. Я знаю, как выглядит наше подводное оборудование. Я, возможно, смогу увидеть то, что другие не заметят. — Он помолчал. — Я прошел подготовку по подводной оборонительной технике.

— Подготовку по подводной оборонительной технике? — переспросил Уиллингфорд. — Господи, Шарп, эти люди приехали сюда не для того, чтобы что-то взорвать. Они просто охотятся за сенсацией для своих журналов. Они желают быть первыми, кто сумеет заснять живого гигантского кальмара... кальмара, который, судя по тому, что я слышал, весьма вероятно, находится уже в тысяче миль отсюда.

— А как договорились с бермудским правительством? Мне казалось, что Бермуды меньше всего хотели бы шумихи по этому поводу.

— Вопрос только в деньгах. В чем же еще? Бермуды несут убытки. Туризм в упадке. Отели в затруднительном положении, рестораны тоже, спортивная ловля практически прекратилась, ныряльное дело остановилось. Когда эти люди из «Вояджера»...

— "Вояджер"?

— Это журнал. Совсем новый, его начал выпускать какой-то парень, заработавший тонну долларов на производстве шарикоподшипников. На Каймановых островах, используя совершенно новый финский подводный аппарат, они делали фильмы о необычных глубоководных морских жителях. Там до них дошли слухи о кальмаре, и они увидели в этом возможность неожиданного успеха — сенсационная новость, которая взметнет их на уровень журнала «Нэшнл джиогрэфик». У «Джиогрэфик» нет подводного аппарата, нет его ни у кого, во всяком случае у американцев, за исключением военно-морского флота. Бермуды, по крайней мере, сказали сами себе: а почему бы нам не пустить их? Если они найдут этого кальмара, прекрасно, может, тогда они найдут и способ убить его. Если нет — пусть тратят свое время и деньги на поиски, и, когда они его не обнаружат, мы можем оповестить всех, что это существо ушло, и заявить миру, что Бермуды вновь безопасны.

— А при чем здесь военно-морской флот? Я хочу сказать, что это бермудские воды, это, кажется...

— При чем здесь мы? Шарп, послушай... У Бермуд нет своих вод. По закону это воды НАТО. Но дело в том, что это американские воды. Каждая капля. Ты что, на самом деле думаешь, будто бермудцы установили все эти гидролокационные станции слежения за целью? Ты что, думаешь, бермудцы уложили все эти кабели? Те кабели, которые ведут наблюдение за советскими подлодками? Это Америка на островах, Шарп. И когда Пентагон услышал о договоре правительства Бермуд по поводу этого научного судна со всем его высокотехническим оборудованием, они взяли меня за жабры и потребовали, чтобы я обеспечил присутствие представителя ВМФ США на этом судне и на подводном модуле. Никто — и мне все равно, американские ли это граждане или какие другие человечки, — никто не будет лазить по нашим глубоководным установкам без того, чтобы рядом не находился присматривающий за ними представитель ВМФ.

Уиллингфорд откинулся на спинку стула.

— Так обстоит дело, Шарп. А что касается вас, то почему вы захотели отправиться пол воду в этом аппарате? Вы думаете, что сможете обнаружить какие-нибудь кораблекрушения для своего приятеля Випа Дарлинга?

— Нет, сэр, — быстро ответил Шарп, чувствуя неловкость. Ему никогда не приходило в голову, что Уиллингфорду известно, как Маркус использует время полетов, кружа над рифами и высматривая крушения. Однако Шарп мог бы и догадаться, ведь он никогда не был в вертолете один, с ним всегда находился по крайней мере еще человек, а военно-морская база представляла собой крошечное сообщество, где было полно людей, имеющих массу времени для сплетен. — Да и какой был бы смысл? — добавил он. — Даже если бы я и увидел что-нибудь на глубине пятисот или тысячи футов, все равно никакой возможности добраться до находки не было бы.

— А в чем же тогда причина? — спросил Уиллингфорд. — Что заставляет вас отправляться на полмили в глубину с людьми, которых вы не знаете, в маленьком стальном гробу на поиски чего-то, чего, вероятно, там нет и что могло бы убить вас, если бы оно там было?

— Потому что... — Шарп задумался, зная, что для большинства людей будет затруднительно понять ход его рассуждений. — Это что-то, чего я никогда не делал раньше. И я хочу посмотреть, на что это похоже.

— Но вы никогда раньше не были и на Луне. Вы бы отправились туда, если бы кто-нибудь вас пригласил?

— Да, сэр, конечно.

— Господи, Шарп, — вздохнул Уиллингфорд, покачивая головой. — Ну что ж, о'кей. Вы выиграли. Будьте на Докъярде в шестнадцать часов. Они собираются сегодня ночью выйти в море и стать на якоре, а подводный модуль опускать завтра с утра.

— Благодарю вас, сэр. Насколько это официально? Должен ли я быть в форме?

— Нет. Но захватите с собой свитер и теплые носки. Я слышал, что там, на глубине трех тысяч футов, в этой кромешной тьме, очень холодно.

— Да, сэр.

Шарп отдал честь и повернулся, чтобы идти.

— Шарп, — остановил его Уиллингфорд.

— Сэр?

— Я собирался направить вас, даже если бы вы не предложили свою кандидатуру, — усмехнулся Уиллингфорд. — Мне просто хотелось послушать ваши соображения.

* * *

Вернувшись к себе, Шарп упаковал в сумку все необходимое, затолкнул туда плейер с наушниками, несколько кассет и какую-то книгу. К тому времени, когда он принял душ, надел джинсы и рубашку, было почти пятнадцать часов. Докъярд находился на другом конце острова, в часе езды на мотоцикле, поэтому Маркус захватил сумку и направился к выходу. В дверях он вспомнил, что на следующий день договорился с Дарлингом отправиться понырять, поэтому вернулся и поднял телефонную трубку.

Ответила жена Дарлинга и, прежде чем Шарп смог передать свою просьбу, сказала, что Вип сейчас внизу, у судна, и она пойдет и позовет его. Ожидая у телефона, Шарп раздумывал, сказать ли Дарлингу, куда он направляется. Зная страсть флота к секретности, он предположил, что эта поездка не подлежит разглашению, хотя она и касается общественного журнала, который собирается запечатлеть ее на пленку. Но флот любил все засекречивать, начиная с количества картофеля, купленного для офицерской кухни, и заканчивая суммой, уплаченной за носки для рядового состава.

«Черт с ней, с этой секретностью, — решил Маркус — Вероятнее всего, Дарлинг уже обо всем знает из других источников».

— Рад, что ты позвонил, Маркус, — сказал Дарлинг, взяв трубку. — Я как раз собирался звонить тебе, узнать прогноз насчет дождя в связи с завтрашним нырянием. Здесь сейчас группа людей от какого-то журнала, они намерены спустить подводную лодку, чтобы сделать снимки кальмара. Они наняли меня сопровождать их.

— Ты собираешься с ними? Что ты подразумеваешь под сопровождением?

— Они не знают, где искать эту тварь. Они не знают, где обрываются рифы, где кончаются шельфы и начинаются глубокие воды. У них есть эхолот и другие приборы, и если бы они имели возможность потратить больше времени, то могли бы разузнать все сами, но работа судна стоит, наверно, десять тысяч в день, поэтому они используют меня — это наиболее короткий путь.

— И ты согласен пойти? Я думал...

— Маркус, это тысяча долларов в день. И все, что мне нужно делать, это показать, куда идти, сказать, на что направить камеры, и дрейфовать над подводной лодкой на случай, если она всплывет вдали от их судна. — Дарлинг рассмеялся. — Ты можешь, черт возьми, быть уверен, что я не собираюсь отправляться вниз в этой посудине.

— Вип, — сказал Шарп и умолк, чувствуя, как его энтузиазм начинает затухать. — Предполагается, что я отправлюсь с ними.

— Ты? Ради чего?

— Флот обеспокоен, что они начнут шнырять вокруг нашего оборудования, может быть, даже решат покрыть свои расходы, состряпав историю о том, сколько денег мы выбрасываем, контролируя подводные лодки, которых на самом деле не существует.

— Почему Уиллингфорд так уверен, что они не найдут кальмара?

— Флот думает, что он ушел из этих вод, — сказал Шарп. — Так же думают и люди из океанографического управления.

— Да, но я так не думаю. И Тэлли тоже. Иначе он уехал бы обратно в Канаду. Нет, очень похоже, что эта тварь все еще здесь. Я очень даже уверен, что она здесь. — Какое-то время Дарлинг молчал, а потом проговорил: — Ты сказал, что отправляешься вместе с ними. Но ты ведь не имеешь в виду, что опустишься вместе с ними в подводном аппарате?

— Именно это я и имею в виду, — возразил Шарп. — В этом все и дело.

— Не делай этого.

— Я должен, Вип.

— Нет, не должен, Маркус — Дарлинг помолчал, затем сказал: — Есть одна вещь, которую мы оба обязаны помнить: существует большая разница между храбростью и безрассудством.

23

Докъярд, судоверфь военно-морского королевского флота, была построена каторжниками, которых называли «ссыльными», потому что их присылали из Англии и расселяли в плавучих тюрьмах над илистым дном Грасси-Бей. Каменные стены верфи имели более десяти футов толщины, ее улицы были вручную вымощены булыжником. Она занимала все северное окончание острова Айр-ленд и когда-то была целым самостоятельным миром. Там располагались бараки для солдат, кухни, тюремные камеры, парусные и канатные склады, мелкие лавки, арсеналы.

Теперь же, когда Шарп шел вдоль набережной к небольшому судну, пришвартованному у пристани, которая и теперь время от времени принимала британские и американские военные корабли, он проходил мимо магазинчиков модных товаров, кафе, лавок, торгующих сувенирами, мимо какого-то музея.

Надпись на корме судна удостоверяла, что это «Эллис эксплорер» из Форт-Лодердейла. Шарп прошелся по пристани вдоль судна, меряя его шагами. Судно было длиной примерно сто пятьдесят футов, и большую его часть занимала открытая корма. Приблизительно на полпути между кормой и рубкой, в подвесной раме, располагался подводный модуль, покрытый брезентом. Определенно судно было совершенно новым, построенным, как предположил Маркус, оценив его стройные линии, в Голландии или Германии; кроме того, за ним тщательно ухаживали. На корпусе не было ни пятнышка ржавчины, ни одной зазубрины или потертости в покраске. Все канаты лежали на палубе тщательно свернутыми, а стальные и алюминиевые надстройки сверкали под лучами вечернего солнца. Кто бы ни владел этим судном, он нисколько не беспокоился о деньгах.

Какая-то женщина стояла на баке, бросая кусочки хлеба стайке мелких рыб.

— Привет, — сказал Шарп.

Женщина обернулась и ответила:

— Привет.

Ей было около тридцати лет. Высокая, гибкая, темная от загара, она была одета в подрезанные джинсы, мужскую рубашку, полы которой были завязаны узлом на талии, на руке — часы «Ролекс» для ныряльщиков. Ее выгоревшие на солнце каштановые волосы были коротко подстрижены и зачесаны назад, от лица. Солнечные очки висели на шнурке на шее.

— Я Маркус Шарп... Лейтенант Шарп.

— А-а... Да, конечно. Поднимайтесь на борт.

Шарп поднялся по трапу и ступил на палубу.

— Я Стефани Карр, — представилась женщина, улыбаясь и протягивая руку. — Я занимаюсь фотографией.

Она повела Маркуса на корму в небольшой салон для членов экипажа.

Эта общая каюта была просторной и уютно обставленной. В ней стояли два складных стола на шарнирах, два обитых винилом дивана, привинченных к полу, множество пластиковых стульев, стеллажи с книгами в мягких переплетах и на полке — телевизор и видеомагнитофон. Трап вел к рубке в передней части судна и вниз в камбуз и каюты на корме.

Невысокий, жилистый, подстриженный ежиком человек, который по виду мог быть любого возраста, от тридцати до сорока пяти, сидел на столе и смотрел фильм о Джеймсе Бонде.

— Это Эдди, — представила Стефани. — Он управляет подводным аппаратом. Эдди, это Маркус.

Эдди рассеянно махнул рукой и проговорил:

— Привет!

Шарп обратил внимание на то, что один из столов завален камерами, стробоскопами, экспонометрами и коробками с пленкой.

— А у вас есть автор подписей под фотографиями? — спросил он у Стефани.

— Нет, — ответила она. — Всем этим занимаюсь я. Кроме того, если мы получим снимки чудовища, то слова никому не будут нужны. — Она показала на трап, ведущий в кормовой отсек. — Там внизу есть пара свободных кают. Вы можете положить свои вещи в какой понравится.

Шарп бросил свою сумку на один из стульев.

— Кто такой Эллис? — спросил он. — Судно называется «Эллис эксплорер».

— Барнаби Эллис... Подшипники Эллиса... Фонд Эллиса... Издания Эллиса. Подшипники финансировали Фонд. Фонд — хозяин этого судна: когда одному из изданий требуется судно, они занимают его у Фонда.

— Вы работаете на него?

— Нет, я свободный фотограф. Я работаю для «Джиогрэфик», для «Трэвелер», для всех, кто желает платить мне.

— Эй, флотский, — донесся вниз голос с мостика.

— Пойдемте познакомимся с Гектором, — предложила Стефани и повела Шарпа на ходовой мостик.

Гектор выглядел лет на сорок с лишним. Темнокожий и мускулистый, он был в накрахмаленной белой сорочке с капитанскими знаками различия на плечах, в выглаженных черных брюках и начищенных черных ботинках. Вооружившись карандашом и линейкой, он трудился над картой водного пространства вокруг Бермуд.

— Этот Дарлинг, — заметил Гектор, — он сказал мне стать на якорь вот здесь. — Капитан ткнул пальцем в карту. — Но в этом месте бездонная глубина.

— А он показал, как пройти к этому месту? — спросил Шарп.

— Каждый метр. Вот здесь вокруг мыса, отсюда к северу, к бакену, затем к северо-западу до этой точки. Но на карте указано, что здесь до дна не меньше пятисот морских саженей. А я не могу стать на якорь при глубине в пятьсот морских саженей.

— Делайте так, как говорит Дарлинг, — посоветовал Шарп. — Если он говорит, что там есть дно, то там оно есть. Это может быть подводная гора, выступ рифа или часть шельфа.

— Но карта...

— Капитан, — сказал Шарп. — Здесь, на Бермудах, если бы мне предстояло выбирать между каким-нибудь картографом из службы по геодезической съемке побережья и Випом Дарлингом, я бы, не задумываясь, выбрал Випа Дарлинга.

* * *

Было уже больше пяти часов, когда они оставили позади Докъярд и направились на север, к вехам, обозначающим канал. Шарп и Стефани стояли на смотровой палубе, находящейся на крыше рубки, и наблюдали, как небольшие кучевые облака меняют окраску под лучами заходящего солнца.

— Где вы живете? — спросил Шарп.

— Более или менее — в Сан-Франциско. Но на самом деле — нигде. Там у меня крошечная квартирка, только чтобы было куда возвращаться, но я обычно отсутствую десять-одиннадцать месяцев в году.

— Значит, вы не замужем.

— Едва ли, — улыбнулась Стефани. — Кому я нужна? Муж бы никогда меня не видел. Когда я сразу после колледжа занялась фотографией, я работала для небольшой газеты в Канзасе и делала снимки из ночной жизни дикой природы. Я уже тогда знала, что мне предстоит сделать выбор. Я знала, что невозможно совместить и то и другое. Многие из моих друзей-фотографов, занимаюшихся тем же, что и я, — спорт, приключения, животные, — те, кто завел семьи, в большинстве случаев развелись.

— Стоит ли того ваше занятие?

— До сего времени стоило. Я ездила по всему миру, мой паспорт толстый, как телефонная книга. Я познакомилась со множеством людей, участвовала во множестве сумасшедших дел, фотографировала все, начиная с тигров и заканчивая полчищами муравьев. Но я начинаю уставать от такой жизни и время от времени подумываю о том, чтобы остановиться. И каждый раз, как я об этом подумаю, звонит телефон и я уже направляюсь куда-то в новое место. — Она указала рукой на море. — Как и сейчас.

— Что вы знаете о гигантском кальмаре?

— Ничего, то есть почти ничего. Я прочла пару статей по пути сюда. Насколько я поняла, еще никто его не сфотографировал, и этого для меня достаточно: не так уж часто кто-то из нас имеет возможность сделать что-то, что еще никогда раньше не делалось.

— Но знаете ли, для этого есть причина. Гигантские кальмары очень редки и очень опасны.

— Ну и что? — возразила она. — В этом и состоит интерес, не так ли? Взгляните на это с такой точки зрения. Нам платят за то, чтобы мы делали что-то, чего другие люди не могут сделать, даже имей они все деньги в мире, а именно рисковать и совершать открытия. Это и называется жить.

Глядя на нее, Шарп внезапно почувствовал укол боли, которую он не испытывал уже много месяцев, боли воспоминаний о Карен.

* * *

— А я говорю вам, — Гектор указал на эхолот, — здесь нет дна.

Слабый оранжевый луч вращался по круглому экрану, разгораясь ярче, когда проходил отметку 480 морских саженей.

— Вы уверены, что мы точно на месте?

— Спутниковая навигация показывает, что на месте, как раз там, где сказал Дарлинг.

Шарп выглянул в окно. Ничто в окраске воды не указывало на какую-либо отмель, море было везде одинакового серого цвета, как отполированная сталь.

— Отдайте якорь, — сказал он.

— Вам легко говорить, флотский, — возразил Гектор. — Это ведь не ваша пара тысяч за якорь и цепь.

— Отдайте якорь. Если вы его потеряете, я сам нырну за ним, — улыбнулся Шарп.

Гектор взглянул на Маркуса, проговорил: «Черт с ним» — и нажал пусковую кнопку. Они услышали всплеск, за которым последовал грохот цепи, проходящей через клюз. Кто-то из команды, одетый в тельняшку, стоял на форпике и наблюдал, как якорная цепь быстро погружается в воду.

— Не возражаете, если я включу наш сонар? — спросил Шарп.

— Валяйте.

Шарп включил прибор и прижался лицом к резиновой прокладке. Серый экран осветился, на нем появилась белая линия, создаваемая отраженными звуковыми импульсами и показывающая контуры дна, находящегося на расстоянии более полумили. «Где же она, — думал Шарп, — где эта таинственная мель, которая схватит и удержит якорь прежде, чем он провалится в бездну?»

Он услышал возглас Гектора: «Будь я проклят!» — и сразу же после этого в верхнем левом углу экрана появилась крошечная белая черточка, отражающая небольшое выпадание породы в скале. Грохот якорной цепи прекратился.

— Двести десять футов, — проговорил Гектор. — Откуда, черт возьми, Дарлинг знал об этом?

— Он провел двадцать пять лет здесь, на море, вот откуда, — пояснил Шарп. — Вип знает каждый прыщик на рифах, и он знал, как течение снесет ваш якорь.

— А знает ли он, где находится гигантский кальмар?

— Этого не знает никто, — ответил Шарп и спустился вниз, в салон.

* * *

Обедали в салоне: на стол подали гамбургеры, приготовленные в микроволновой печи, макароны и салат. Вымыв посуду, Эдди и два члена команды уселись у телевизора смотреть фильм «Охота за „Красным Октябрем“», а Гектор вернулся на мостик.

Стефани налила кофе Шарпу и себе, вынула сигарету из одного из чехлов для фотоаппаратов и пригласила Маркуса наружу, на открытую корму. Луна была настолько яркой, что затмила близкие к ней звезды, а море — ровным как зеркало.

— А как насчет вас? — спросила Стефани. — Вы женаты?

— Нет, — ответил Шарп, а затем, сам не зная почему, рассказал ей о Карен.

— Это тяжело, — согласилась женщина, когда он закончил свой рассказ. — Не думаю, чтобы я смогла справиться с болью такого рода.

Прежде чем Шарп смог что-либо ответить, они услышали голос Гектора:

— Эй, флотский.

Они прошли к носу судна по проходу вдоль левого борта и поднялись по четырем стальным ступенькам к внешней двери рубки.

— Идите сюда, — позвал Гектор.

Шарп вошел в рубку. В темноте она выглядела как опустевший клуб — ее освещали лишь красные, зеленые и оранжевые огоньки электронного оборудования.

— Что вы на это скажете? — Гектор указал на экран сонара.

— О чем?

— Мы поворачивались на якоре. Я думаю, может быть, мы повернулись так, что оказались прямо над каким-то погибшим кораблем.

Нагнувшись к прибору, Шарп подумал, какой бы это было приятной шуткой, если бы они на самом деле открыли старое кораблекрушение, невиданное и нетронутое сотни лет. У них есть подводный модуль, поэтому они могли бы добраться до погибшего судна и сделать фотографии, а может, даже что-то достать с него. Вип был бы поражен.

Шарп закрыл глаза, а затем вновь открыл их и сосредоточил взгляд на сером экране. Он знал, что изображения сонара могут быть поразительно точными, если исследуемый объект находится в хорошем состоянии, расположен вдали от других предметов и лежит на плоском дне. Он видел фотографии, сделанные с сонара, в «Нэшнл джиогрэфик» — снимок судна, которое затонуло в Арктике. Судно стояло на дне прямо, его мачты и надстройки были четко различимы, и оно выглядело так, как будто было готово к отплытию. Но это судно затонуло, стоя на якоре, и погрузилось на глубину трехсот футов. Здесь же, если и было судно, оно падало на глубину полумили, возможно, разваливаясь во время падения. Так что, скорее всего, это было не больше чем груда лома.

То, что он увидел, оказалось бесформенной массой. Он посмотрел на калибровочные цифры сбоку экрана. По-видимому, пятно составляло около двадцати или тридцати метров в длину, в общем-то подходящих размеров для затонувшего судна.

— Может быть, так оно и есть, — сказал Шарп.

— Взгляните на него завтра, из аппарата, — предложил Гектор. — В войну в этом районе погибло множество кораблей. Может, быть, это один из них. Продиктуйте мне, пожалуйста, данные по Лорану.

Шарп отошел от экрана сонара к Лорану и громко продиктовал данные Гектору, который записал их на листе бумаги.

Ни один из них больше не взглянул на экран прибора. Но если бы они это сделали, то увидели бы изменения в бесформенном пятне. Они бы увидели, что некоторые линии исчезли, другие появились, когда этот предмет на глубине трех тысяч футов под ними начал передвигаться.

24

Руки Карен тянулись к нему, ее глаза молили о помощи, она кричала, но кричала на непонятном языке. Он пытался добраться до нее, но его ноги не подчинялись. Он чувствовал себя так, будто пробирался по прозрачной грязи или будто что-то удерживало его и вынуждало двигаться, как в замедленных кадрах. Чем ближе он подбирался, тем дальше от него она казалась. И кроме того, что-то преследовало ее, он не видел что, но, должно быть, огромное и ужасное, так как ее страх перешел в панику, а крики стали еще громче. Совершенно неожиданно она исчезла, то, что преследовало ее, пропало, и все, что осталось, было громким, пронзительным звонком.

Шарп проснулся и какое-то время не мог понять, где он. Кровать была маленькой и не его, а освещение тусклым. Остался звонок, срочный призыв откуда-то поблизости от головы. Маркус обернулся и увидел на переборке телефон внутренней связи. Он поднял трубку и промямлил свое имя.

— Вставай и трудись, Маркус, — раздался голос Стефани. — Время отправляться.

Повесив трубку, Шарп почувствовал резкое повышение адреналина в крови. Он вызвался участвовать в этом деле добровольно; но то, что вчера казалось увлекательным, сегодня быстро становилось пугающим. Он еще никогда не погружался в подводной лодке, не говоря уже о подводной лодке размером в треть вагона метро. Ему не нравились переполненные лифты (да и кому они нравились), и он чувствовал беспокойство во внутренних каютах на судах. Он внезапно подумал, не обнаружится ли у него клаустрофобия — боязнь замкнутого пространства.

«Ну что ж, — решил он, — скоро ты это узнаешь».

Бреясь, надевая джинсы, рубашку, шерстяные носки и свитер, он вновь почувствовал возбуждение. По крайней мере, это было действие, вызов. Во всяком случае что-то новое. Как сказала бы Стефани, это и означало жить.

Солнце едва поднялось из-за горизонта, когда Шарп вошел в салон и налил себе чашку кофе. Через окно в задней стенке каюты он видел Эдди и одного из членов команды, снимающих брезент с подводного аппарата. Стефани была на кормовой палубе, вставляла видеокамеру в корпус модуля. Взглянув направо, Шарп увидел, что к левому борту судна пришвартован «Капер». Маркус собирался выйти из салона, но остановился, услышав сверху, с мостика, голос Дарлинга, разговаривающего с Гектором.

— Привет, Маркус, — улыбнулся Дарлинг, когда Шарп появился на мостике. — Ты уверен, что все еще хочешь отправиться вниз и отморозить себе ягодицы?

— Да, — ответил Шарп. — Уверен.

Дарлинг повернулся к Гектору:

— Я дам указание помощнику немного подождать, пока вы спускаете модуль на воду, а потом он будет отслеживать аппарат на моем оборудовании.

Шарп спросил:

— Что ты собираешься делать, Вип?

— Присматривать за тобой, Маркус, — отозвался Дарлинг и улыбнулся. — Ты слишком ценная личность, чтобы тебя потерять.

Он спустился с мостика и отправился на корму, чтобы переговорить с Майком, находящимся на «Капере».

Шарп решил выпить кофе на корме, но на трапе столкнулся со Стефани, которая поднималась наверх; она жестом пригласила его следовать за ней через водонепроницаемую дверь над главной каютой позади мостика.

Это была комната, оборудованная для наблюдения за подводным аппаратом, в ней было темно, освещалась она только красной лампочкой сверху и четырьмя телевизионными мониторами, на которых светились цветные линии.

Один из членов команды, которого звали, как помнил Шарп, Энди, сидел перед приборной панелью, усыпанной разноцветными лампочками и кнопками, на голове парня был головной телефон с микрофоном.

— Энди контролирует все наши системы, — объяснила Стефани, — твой друг Вип тоже будет здесь — мы сможем поговорить с ним в любое время.

Шарп указал на телемониторы:

— Подводный аппарат подключен к передающим системам на поверхности?

— Все записывается на видеопленку для Фонда. Это осуществляется при помощи оптиковолоконного кабеля. Я установила видеокамеры внутри и снаружи модуля, плюс к этому у меня есть еще и обычные фотокамеры. Что, если я дам и тебе фотоаппарат? Мы будем сидеть у разных иллюминаторов и, возможно, увидим совершенно разные вещи.

— Конечно, — согласился Шарп. — Если у тебя есть аппарат, полностью рассчитанный на идиотов. Какие снимки ты хочешь получить? Горгоновы кораллы? Водоросли?

— Ну нет, — усмехнулась Стефани. — Чудовищ. Ничего, кроме чудовищ. По-настоящему огромных.

* * *

При близком рассмотрении подводный аппарат показался Шарпу похожим на гигантскую капсулу антигистадина, капсулу, имеющую руки. Каждая рука была снабжена на концах стальными клешнями, а между ними в шарообразном корпусе была установлена видеокамера.

Солнце уже поднялось, не было ни малейшего дуновения ветерка. Шарп обливался потом, когда спускался внутрь аппарата через круглый люк наверху капсулы. Матрос, оперирующий краном, показал ему поднятый вверх большой палец, но Шарп лишь слабо улыбнулся в ответ.

Стефани уже была внутри, так же как и Эдди. Одетый в куртку на пуху, он сгорбился в переднем отсеке модуля, чтобы проверить переключатели и измерительную аппаратуру.

Внутренность подводного модуля являла собой трубу длиной в двенадцать футов, шириной в шесть футов и высотой в пять футов. Имелись три небольших иллюминатора — один на носу аппарата для Эдди и по одному с каждой стороны для Стефани и Шарпа. На стальной палубе перед иллюминатором Шарпа лежала квадратная подушка, он опустился на колени и прополз к ней. Он обнаружил, что может сидеть с поджатыми ногами, стоять на коленях, прижав лицо к иллюминатору, или лежать с поднятыми ногами. Но выпрямиться не было никакой возможности.

Что будет, если у него случится судорога? Как он сможет избавиться от нее? «Не думай об этом, — приказал он себе. — Просто делай, что от тебя требуется».

— Сколько времени нужно, чтобы добраться до дна? — спросил Маркус.

— Полчаса, — ответила Стефани. — Мы опускаемся по сто футов в минуту.

Не так уж плохо. Во всяком случае, он может пережить это в течение часа.

— А как долго мы пробудем там, внизу?

— Часа четыре.

«Ни за что, — подумал Шарп. — Нет ни единого шанса».

Он услышал, как над ними захлопнулась крышка люка, потом раздался скрежет металла, когда ее завинчивали.

Стефани передала ему небольшой 35-миллиметровый фотоаппарат с широкоугольным объективом и сказала:

— Все заряжено и готово. Нужно только нажимать кнопку.

Шарп попытался взять камеру, но она выскользнула из потных ладоней, и Стефани поймала ее в дюйме от стальной палубы.

— Ты похож на саму смерть.

— Не шути так, — ответил Шарп, вытирая ладони и беря фотоаппарат.

— Что тебя беспокоит? Это глубоководное судно — высшее достижение современной техники, а Эдди — пилот высшего класса, — улыбнулась Стефани. — Так ведь, Эдди?

— Самого что ни на есть чертова класса "А", — ответил Эдди, что-то пробормотал в микрофон, прикрепленный к его головному телефону, и внезапно капсула дернулась и начала подниматься — это кран снял ее с крепежной рамы и вынес за борт судна. Она немного поболталась в воздухе, как качели в парке аттракционов, и Шарпу пришлось упереться в переборки, чтобы его не швырнуло через весь аппарат. Затем капсула медленно опустилась, с глухим шумом погрузилась в воду и легко закачалась на волнах.

Шарп выглянул в иллюминатор и увидел, что море плещет в стекла. Сверху донесся металлический звук высвобождаемой из подвесного кольца модуля соединительной скобы. Капсула начала погружаться. Теперь уже вода покрыла иллюминаторы. Шарп прижался щекой к стеклу и поднял глаза вверх, стараясь бросить еще один, последний, взгляд на солнечный свет. Синева неба, белизна облаков и золото солнца, преломляемые движущейся водой, кружились в завораживающем танце.

Затем краски постепенно поблекли, сменившись однотонной синей мглой. Все звуки, кроме тихого жужжания электродвигателя в самом подводном аппарате, умолкли.

Море поглотило весь окружающий мир.

Пот быстро испарился со лба, спины и под мышками, и Шарп почувствовал озноб. Менее чем за минуту температура упала приблизительно на пятнадцать градусов по Цельсию. И все же Маркус продолжал потеть, не из-за жары, а от страха и медленно надвигающегося приступа клаустрофобии.

Он посмотрел в иллюминатор и увидел, что синева быстро сгущается до фиолетового цвета. Он осмелился взглянуть вниз. Солнечные лучи, казалось, пытались осветить воду, но они рассеивались и поглощались темнотой. Внизу синева уступала место черноте и становилась вечной ночью.

Они медленно погружались, ничего не видя, ничего не слыша, ничего не чувствуя. Шарп вдруг понял, что именно эта абсолютная пустота действует на него успокаивающе, потому что он начал вспоминать рассказы Дарлинга о том, кто обитает здесь, внизу, в этой ночи, в этой тьме. И его пробирала дрожь.

25

Шарпу было холодно. Его шерстяные носки пропитались влагой от внутренней конденсации в стальной капсуле. Вверху, на поверхности, сырость давала прохладу и была приятна, но теперь, хотя влага испарилась, его носки не просохли. Пальцы ног онемели, а ступни чесались. Шарп засунул руки под свитер и отстранился от иллюминатора, чтобы взглянуть через плечо Эдди на приборы. Внешняя температура составляла 4 градуса по Цельсию. Внутри было ненамного теплее — чуть выше 10 градусов. Они находились на глубине двух тысяч футов и продолжали погружаться.

Эдди проговорил в микрофон:

— Активизирую освещение, — и щелкнул выключателем.

На крыше аппарата вспыхнули две стоваттные лампы. Они бросали желтый поток света, проникающий на пятнадцать — двадцать футов, пока его не поглощала темнота.

И тогда целый мир внезапно возник перед глазами Шарпа. Планктонные животные появлялись и исчезали в потоке света. Крошечная креветка приклеилась к иллюминатору и начала целеустремленно продвигаться по стеклу. Что-то, напоминающее серо-красную ленту с желтыми глазами и прической «помпадур» из крошечных шипов, извиваясь, подплыло к иллюминатору, покрутилось перед ним мгновение и молниеносно исчезло.

— Посмотрите, — воскликнул Эдди, указывая на что-то перед своим иллюминатором.

Шарп вытянул шею, но то, на что указывал Эдди, уже исчезло. Маркус обратился к своему иллюминатору и мгновение спустя увидел это существо, спокойно плавающее вокруг капсулы, — существо, созданное чьим-то потревоженным воображением.

Это был морской черт: круглый, похожий на луковицу, коричневато-желтый, волочащий за собой короткие слизистые плавники. Его глаза выпячивались, как сине-зеленые болячки, его зубы напоминали алмазные иглы, его плоть переплеталась сетью черных вен. Он выглядел как киста с зубами. Там, где следовало быть носу, торчал белый стебелек, и на его вершине, сверкая как маяк, находился огонек.

Шарп видел фотографии морского черта. Эти животные использовали свой стебелек как приманку, размахивая огоньком перед раскрытым ртом для привлечения любопытствующей и неосторожной добычи. Вокруг не было ничего, с чем можно было бы сопоставить этого обитателя глубин, поэтому Шарп не мог определить, как далеко находится эта рыба и каковы ее размеры.

— Как ты думаешь? — спросил он Эдди и развел руки на пару футов.

Эдди усмехнулся, поднял руку и развел большой и указательный пальцы. Рыба была самое большее четырех дюймов длины.

Шарп услышал, как фотоаппарат Стефани отщелкивает кадр за кадром. Девушка прижала аппарат к иллюминатору и вращала объектив, надеясь съемкой наобум поймать нужную экспозицию.

— Мне казалось, тебе нужны только чудовища, — заметил Шарп.

— А это что, по-твоему? — Стефани указала на свой иллюминатор. — Господи боже, посмотрите на это!

Шарп увидел, как что-то темное мелькнуло в иллюминаторе Стефани. Он повернулся обратно, ожидая, пока животное проплывет вокруг капсулы. Это существо, казалось, не имело плавников: оно могло бы быть желтой стрелой, если бы вся пищеварительная система, кишечник и желудок, не свисала вниз из мешочка и не тянулась, пульсируя, вслед за ним. Нижняя челюсть животного была усеяна булавочными зубами, а его черные, с молочно-белыми белками глаза выступали на голове, как круглые пуговицы.

Вскоре и другие животные с любопытством и без боязни столпились вокруг капсулы, притягиваемые светом. Здесь были и змееподобные существа, у которых, казалось, вдоль спин развеваются волосы, и угри с огромными глазами и фонариками, похожими на опухоль на головах, и полупрозрачные шары, как будто состоящие из сплошного рта.

Шарп вздрогнул, когда внутри капсулы неожиданно загудел голос Дарлинга:

— У тебя там веселенький зоопарк, Маркус. Если аквариум опомнится, то я буду знать, куда опускать ловушки в следующий раз.

— Пусть они увидят эти снимки, Вип, — ответил Шарп. — Тогда они приползут к тебе на четвереньках.

Забыв о своем страхе, не обращая внимания на озноб, Шарп взял фотоаппарат, который дала ему Стефани, настроил его и встал на колени в ожидании, когда мимо проплывет следующее крошечное чудо.

26

Майк шлепнул себя по щеке, и боль на какое-то время взбодрила его. Но как только он снова стал смотреть на экран рыбоискателя, то почувствован, что веки опускаются. Он встал, потянулся, зевнул и выглянул в окно. «Эллис эксплорер» находился на расстоянии полумили, а за ним виднелась серая громада Бермуд. Помимо этого, от горизонта до горизонта на море не было никого.

Вип приказал Майку прилипнуть глазами к экрану рыбоискателя — он называл рыбоискатель гидролокатором бедняков, — и уже больше часа Майк выполнял приказ. Но изображение совсем не менялось, на экране светилась линия, которая обрисовывала дно, и прямо над ней — небольшая точка, означающая дрейфующий подводный аппарат. Больше — совсем ничего. Никакого рваного пятна, свидетельствующего о стае рыб, и уж конечно, никакого определенного признака того, что мимо проплывает что-то большое и плотное, например кит.

Обычно Майк не любил оставаться один на судне, но на этот раз дело обстояло иначе. Поблизости находилось другое судно, и там был Вип, все действия осуществлялись на расстоянии полумили и не затрагивали Майка. Ему не нужно было ничего делать самому — только наблюдать и сообщить, если заметит что-то. Самое главное, ему не нужно было принимать никаких решений.

Он не просто чувствовал себя спокойно — он был загипнотизирован неподвижным экраном и тем, как нежно море покачивало «Капер». И прежде чем успел сообразить, что произошло, он дважды обнаружил, что убаюкан этим мерным покачиванием и засыпает. Он и не проснулся бы, если бы не стукнулся головой о переборку.

Радио с треском ожило, и Майк услышал голос Дарлинга:

— "Капер", «Капер», отвечайте.

Майк взял микрофон, нажал кнопку «передача» и сказал:

— Валяй, Вип.

— Как ты там, Майк?

— Заснул почти мертвым сном. Это хуже, чем наблюдать, как высыхает краска.

— Ничего не происходит — сделай передышку.

— Так я и поступлю, — ответил Майк. — Сварю кофе, выйду на свежий воздух и повожусь с этим подлым насосом.

— Оставь радио включенным, а дверь открытой, чтобы услышать меня, если я тебя вызову.

— Хорошо, Вип. Всегда наготове.

Майк повесил микрофон на рычаг, еще раз взглянул на рыбоискатель, убедился, что изображение не изменилось, и сошел вниз.

Экран рыбоискателя продолжал светиться. В течение некоторого времени изображение оставалось неподвижным, как фотоснимок. Затем с правой стороны экрана, приблизительно на трети расстояния от дна, появилось новое изображение. Оно было плотным — единая масса — и начало медленно двигаться поперек экрана, к подводному аппарату.

27

Тварь претерпела некоторые изменения. До сего времени, пока она росла и взрослела, она жила в благоприятных условиях, дрейфуя по течению, питаясь любой пищей, какая попадалась на ее пути. Но изобилие пищи кончилось; теперь пассивное существование уже не гарантировало выживания.

Инстинкты твари не изменились — они были генетически запрограммированы, непреложны, — но изменилось побуждение к выживанию. Она стала более энергично приспосабливаться к окружающей среде. Тварь больше не могла прожить, подбирая что придется, обстоятельства заставляли ее стать охотником.

Дрейфуя в месте слияния двух потоков, огибавших вулкан, тварь вдруг заволновалась: появилось что-то, что нарушало нормальный ритм моря.

Существо почувствовало изменения в своей среде обитания, как будто внезапно в его мир хлынула новая энергия. В воде возникло слабое, но настойчивое пульсирование, мелкие животные заметались во все стороны, испуская биосвечение, более крупные задвигались поблизости, незаметно меняя давление воды.

Маленький и сравнительно слабый человеческий глаз не смог бы заметить вообще какой-либо свет, но огромные сетчатые оболочки глаза твари были заполнены палочками, которые вбирали и отмечали даже малейший проблеск света.

И теперь они обнаружили нечто гораздо большее, чем проблеск. Где-то в пространстве, внизу, двигался источник света, испуская пульсирующий звук и будоража животных.

Тварь ничего не ела много дней и, хотя не реагировала на время, все же подчинялась естественным биологическим циклам.

Она втянула воду в полость внутри тела и выбросила ее через воронку, направляясь к источнику света.

Она начала охоту.

28

— Ты, кажется, совсем замерз, Маркус, — проговорила Стефани.

Шарп кивнул:

— Это ты правильно подметила. — Он скрестил руки на груди, засунул ладони под мышки, но никак не мог перестать дрожать. — А как это ты умудряешься не мерзнуть?

— Я одета в несколько слоев: слой шерсти на слое шелка, а тот — на слое хлопка. — Она повернулась к Эдди. — А где кофе?

Эдди показал рукой:

— Вон там, в коробке.

Стефани протянула руку, открыла пластиковую коробку и вынула термос. Она налила полный стаканчик и передала его Шарпу.

Кофе был крепким, кисловато-горьким, без сахара, и резким, но, когда он разлился по желудку, Шарп обрадовался теплу.

— Спасибо, — проговорил он.

Маркус взглянул на часы. Они находились внизу почти три часа, дрейфуя на глубине двух с половиной тысяч футов, приблизительно в пятистах футах над дном, и не видели ничего, кроме мелких странных существ, которые с любопытством собрались вокруг капсулы, а затем исчезли во тьме.

— А что, если я посажу ее на дно? — предложил Эдди в микрофон.

В ответ раздался голос Дарлинга:

— Почему бы и нет? Может, увидите какую-нибудь акулу.

Эдди подал рычаг управления вперед, и капсула начала опускаться.

Дно походило на те снимки поверхности Луны, которые видел Шарп: бесплодное пыльное холмистое пространство. Подводный аппарат создал небольшую волну давления, со дна поднялся ил и по мере движения аппарата волнами разошелся в стороны.

Внезапно Эдди выпрямился и закричал:

— Господи!

— Что? — спросил Шарп. — Что там такое?

Эдди указал на иллюминатор Шарпа, Маркус затенил глаза и прижал лицо к стеклу.

Змеи, подумал Шарп вначале. Целый миллион змей кишит над падалью.

Но затем, присмотревшись внимательнее, он решил: нет, это не могут быть змеи, это угри. Но нет, и не угри — у них есть плавники. Это были рыбы, рыбы какого-то странного типа, корчащиеся, извивающиеся и раздирающие плоть. Куски плоти падали и плыли прочь. На них мгновенно набрасывались, поглощали и превращали в молекулы стаи других, более мелких стервятников.

Одно из похожих на угря или змею существ отделилось от пищи, попятилось прочь и, сбитое с толку или разъяренное светом, напало на модуль. Оно ткнулось мордой в иллюминатор Шарпа и било по нему, как будто для того, чтобы вобрать всю капсулу в свой желудок. Его морда вся превратилась в пасть, по краям которой находились похожие на пилы зубы, а в центре торчал ищущий язык. Тело заворачивалось как штопор в неистовом стремлении заставить зубы просверлить дыру в добыче.

Миксина, понял Шарп, один из демонов ночных кошмаров; она просверливает отверстия в более крупных животных и, вгрызаясь в них, доводит до гибели.

Эдди направил аппарат на лохматый клубок миксин и носом капсулы разогнал их, и тогда Шарп смог увидеть, чем они кормились.

— Кашалот! — воскликнул он. — Это нижняя челюсть кашалота. Ты видишь, Вип?

— Да.

Голос Дарлинга звучал подавленно и издалека.

— Что же, черт возьми, может убить кашалота?!

Дарлинг не ответил, но в наступившей тишине Шарп внезапно подумал: «Я знаю». И покрылся потом. Он напрягал глаза, пытаясь разглядеть что-либо за пределами освещаемого пространства. Рыбы метались туда-сюда, не пропадая насовсем из поля зрения, но внезапно исчезая и появляясь: призраки, пересекающие рубеж света. Своим присутствием они успокоили Маркуса. Когда-то Вип сказал, что, пока рыба находится поблизости, не нужно беспокоиться по поводу акул, потому что рыба понимает электромагнитные импульсы, которые предупреждают, что акула намеревается напасть. А человек понимает это слишком поздно. Так что беспокоиться нужно, когда рыба исчезает.

Но с другой стороны, напомнил себе Шарп, архитеутис — не акула. И поднял свой фотоаппарат к иллюминатору.

29

Глаза твари вбирали все больше и больше света, а другие органы отмечали усиление вибрации в воде. Что-то было поблизости, и это что-то двигалось.

Органы обоняния твари не обнаружили признаков жизни в этом предмете, не дали подтверждения о добыче. Если бы тварь была не такой голодной, она, возможно, проявила бы больше осторожности, могла бы продержаться во тьме и выждать. Но требования плоти побуждали мозг быть безрассудным, поэтому она продолжала двигаться вперед, к источнику света.

Вскоре тварь увидела свет, крошечные булавочные головки свечения, прорезающие черноту, и все ее тело ощутило толчки вибрации, исходящие от этого предмета.

Движение означало жизнь; вибрация означала жизнь. Поэтому, хотя и не почувствовав еще запах жизни, тварь решила, что этот предмет живой.

Она бросилась в атаку.

30

— Этой твари здесь внизу нет, — сказал Эдди. — Мы поднимаемся.

Он потянул на себя рычаг управления.

Шарп взглянул на цифровые показатели на приборной доске. Цифры начали меняться с 970 метров на 969 — до невозможности медленно, подумал Шарп и попытался мысленно заставить цифры мелькать быстрее. Он вздохнул и стал массировать пальцы ног, опасаясь, не отморожены ли они.

Внезапно капсулу тряхнуло, она завалилась на сторону. Шарпа сбило с колен, и он ухватился за поручень. Капсула выровнялась и продолжала двигаться вверх.

— Что это было, черт возьми? — воскликнул Шарп.

Эдди не ответил. Он наклонился вперед, его плечи напряглись. Стефани спиной прижалась к переборке, а руками уперлась в палубу.

— Что это было, Эдди? — задала она тот же вопрос.

— Я не видел, — ответил пилот. — Такое ощущение, как будто мы попали в воздушную яму или над нами проплыло какое-то судно.

— Ты хочешь сказать, это было течение?

Голос Дарлинга по громкоговорителю заявил:

— Такого быть не может. Там внизу нет никаких течений. — Вип помолчал. — Но там что-то есть.

Когда слова Дарлинга дошли до сознания Шарпа, он внезапно почувствовал тяжесть в животе, как будто там находился мешок с камнями. «О господи, — подумал означалось».

Он увидел, что фотоаппарат откатился в сторону, подобрал его, проверил, настроен ли он, и отрегулировал фокус. Маркус заметил, что пальцы плохо подчиняются ему. Они дрожали, и казалось, каждый из них независим и не слушается приказов мозга. Капля пота скатилась с кончика носа на объектив, и Маркус вытер ее полой рубашки.

Он посмотрел на Стефани. Она стояла спиной к нему, объектив ее камеры был направлен на иллюминатор. Она нажата на кнопку, и аппарат отщелкал дюжину снимков за пару секунд.

— Сделай несколько снимков, Маркус, — предложила она, не поворачиваясь.

— Снимков чего? — спросил Шарп. — Я ничего не вижу.

— Объектив имеет более широкий обзор, чем глаз. Может, он что-то увидит.

Прежде чем Шарп успел ответить, капсулу тряхнуло еще раз, весьма сильно. Она накренилась влево. Перед лучами прожекторов промелькнула какая-то тень, на мгновение затемнив их.

— Будь ты проклята, — воскликнул Эдди и схватился за рычаг управления, выпрямляя капсулу.

Шарп прижал фотокамеру к иллюминатору, перемотал пленку, открыл затвор и стал делать снимки.

Капсула опять поднималась. Шарп посмотрел на показатели глубины: 960 метров... 959... 958...

31

Гигантский кальмар мчался во тьме, охваченный приступами нерастраченной ярости. Его щупальца с расправленными когтями молотили по воде, затем сворачивались и били вновь, будто пытаясь исполосовать само море. Окраска животного менялась от серой до коричневой, от желто-бордовой до красной и розовой и снова становилась пепельно-белой.

Один раз он прошел над этим светящимся предметом, оценивая его, а затем попытался убить его, хотя признаки жизни были смутными и неопределенными.

Предмет был с твердым, непроницаемым панцирем, и он защищался, энергично двигаясь и издавая незнакомые звуки.

Кальмар не продолжил нападение потому, что первая атака не дала стимулирующих следов крови или разодранной плоти.

Он двинулся дальше в поисках другой пищи.

Но клетки его плоти не привыкли к воздержанию; от ожидания добычи у него начали выделяться пищеварительные соки. И теперь они вызывали у твари боль, сумятицу и гнев.

В поисках пищи, любой пищи, кальмар метался в воде, постепенно поднимаясь все выше и выше, хотя и вдалеке от отступающего светящегося предмета, не нападая на него, но тем не менее следуя за ним.

32

— Это действительно было что-то, — сказала Стефани, вылезая из открытого люка и усаживаясь на его краю. Она улыбнулась Дарлингу и Гектору, стоявшим внизу на палубе судна.

Шарп протиснулся в люк и сел рядом с девушкой. Он сделал глубокий вдох, наслаждаясь свежим воздухом.

— Вы его видели? — спросил Гектор.

— Мы видели миллион невероятнейших существ, — ответила Стефани. — Существ, о которых я раньше не имела ни малейшего представления. Уж не говоря о том, чтобы заснять их на пленку.

— Нет, я имею в виду ту тварь, что швыряла вас из стороны в сторону. Ту, что раскачивала модуль.

— Не знаю, в общем-то я не видела ее. — Стефани взглянула на Шарпа. — А ты?

— Нет, — ответил Маркус, глядя на Дарлинга. — А ты поймал что-нибудь на видео, Вип?

— Только тень, — ответил Дарлинг и занялся осмотром подводного аппарата, то тут, то там трогая краску.

Эдди, который вышел из капсулы раньше и теперь помогал членам команды закрепить ее в раме, сказал:

— Что бы это ни было, оно не захотело связываться с нами. Оно посмотрело на модуль и продолжало оставаться на расстоянии.

— Возможно, — проговорил Дарлинг.

Он задержался в своем осмотре и что-то трогал рукой.

Шарп нагнулся и посмотрел на то место, к которому прикасался Вип. Пальцы Дарлинга что-то терли на краске. Шарп увидел пять рваных следов длиной в два или три фута: что-то процарапало покрытие и обнажило металл под ним.

— Это кальмар, так ведь? — сказал Маркус.

Дарлинг кивнул:

— Мне кажется, это он.

— Пусть, если и так, — заявил Эдди. — Он осмотрел нас и убрался прочь.

— В следующий раз мы будем готовы к встрече с ним, — подхватила Стефани. — Я перезаряжу видеокамеры. — Она вытащила ноги из люка, соскользнула с капсулы и спросила Эдди: — Через сколько часов мы будем готовы ко второму погружению?

— Через четыре, — ответил тот, глядя на часы. — Мы должны быть готовы примерно через три с половиной — четыре часа.

«Только не я, — подумал Шарп. — Для одного дня с меня достаточно приключений».

— Я останусь наверху, — заявил он. — Я увижу на экране телевизора достаточно, чтобы успокоить флот.

— Ты не смог бы отправиться с ними, даже если бы и захотел, флотский, — сказал Гектор. — Ты уже заменен.

— Кем?

Гектор не ответил, тогда Шарп взглянул на Дарлинга и увидел раздражение на лице друга. Дарлинг отвернулся и сплюнул за борт.

33

Герберт Тэлли проследил, как потрепанный грузовичок-пикап направился к выезду подъездной дороги, затем повернулся и вошел в дом. Пересек гостиную, прошел по коридору и открыл дверь в спальню Мэннинга.

— Проснись, Осборн, — сказал он.

В комнате пахло ночным дыханием и бренди. Тэлли направился к дальней стене, раздвинул шторы и открыл окно.

Мэннинг застонал и проговорил:

— Который час?

— Почти полдень. Приходи на террасу, я буду там.

Пока Мэннинг чистил зубы и наливал себе кофе, Тэлли стоял на террасе и смотрел на Кастл-Харбор. В аэропорту «Боинг-747» с грохотом заходил на посадку, и, когда пилот включал реверс, вой становился таким громким, что ложка на блюдце у Тэлли дрожала. Что такого привлекательного было в городе Такера, удивлялся ученый, что манило богачей и знаменитостей покупать и переустраивать огромные дома, практически стоящие друг на друге? Ради привилегии выносить оглушительный шум двадцать раз в день? Осознание исключительности, решил он: калитка в конце тропинки между живыми изгородями и вывеска, на которой написано: «Частная собственность».

Мэннинг, одетый в купальный халат, вышел из кухни со своим кофе:

— Что случилось?

— Этот рыбак Фрит. Он только что был здесь. Полчаса назад он поймал интересную радиоболтовню между исследовательским судном и базой военно-морского флота. Какой-то лейтенант Шарп отдавал рапорт базе.

— И? — Мэннинг был раздражителен и нетерпелив, а его похмелье не способствовало ведению дел. Увидев, что Тэлли приумолк и улыбнулся, он гаркнул: — Будь все проклято, Герберт, прекрати свои штучки! Что происходит?

— Судно называется «Эллис эксплорер». У них на борту есть подводный аппарат. Они здесь, чтобы найти архитеутиса. Я думаю, что они отыскали его, хотя сами в этом не уверены.

— Эллис, — проговорил Мэннинг. — Барнаби Эллис?

— Не знаю. Думаю, что так. Но суть в том, Осборн, что, по-моему, кальмар все еще здесь и все еще голоден. А там, в море, находится судно с оборудованием, имеющее возможность доставить людей туда, вниз, к архитеутису. На этом подводном аппарате мы могли бы увидеть его, изучить, сделать фильмы, узнать о нем. И ты мог бы убить его, если... — Тэлли умолк.

— Если что?

— Если мы сможем попасть к ним на борт. У тебя есть власть, Осборн. Настало время воспользоваться ею.

Мэннинг задумался, некоторое время над чем-то размышлял, затем встал и вошел в дом. Тэлли услышат, как он нажимал кнопки телефона.

Тэлли отошел к краю террасы и посмотрел вниз, на большой овальный бассейн. Рядом с бассейном лежал баллон для подводного плавания с заплечным мешком и регулятором. Тэлли определил, что баллон лежал там уже много дней, если не недель, так как был усыпан сосновыми иглами и среди ремней устроила гнездо саламандра.

Доктор подумал, что, возможно, этот баллон использовал кто-то из детей Мэннинга, и, наверно, Мэннинг оставил его там как своего рода мрачный мемориал.

Тэлли начал испытывать беспокойство. Мэннинг проводил вечера за бутылкой бренди, и Тэлли почувствовал, что горячий гнев американца из-за бездействия и неудач стал переходить в отчаяние.

Он услышал, что Мэннинг говорит по телефону, и подумал: «Прекрасно, может быть, это вновь заставит дела зашевелиться».

Выйдя на террасу, магнат заявил:

— Все улажено. Я поговорил с самим Барнаби. Это судно здесь от одного из журналов Эллиса. Он согласен убрать своих людей и дать нам возможность завтра осуществить попытку.

— Завтра? — переспросил Тэлли. — А почему не сегодня? Фрит сказал, что у них намечено погружение во второй половине дня.

— Подводный аппарат занят. Бермудское правительство сегодня кого-то отправляет на нем. Кажется, у них есть план, как убить кальмара.

— Как? — Тэлли внезапно ощутил приступ тошноты. — Как они смогут убить это животное?

— Не имею представления, — ответил Мэннинг. — Но я не стал бы волноваться по этому поводу.

— Как ты можешь так безразлично относиться к этому? Ты затратил...

— Я бы сказал, что у них один шанс из миллиона.

— Почему?

— Потому что главным охотником на кальмара они посылают твоего приятеля Лайама Сент-Джона.

34

Шарп и Дарлинг стояли на смотровой площадке и наблюдали, как Сент-Джон выгружал с судна аквариума свое оборудование. Это были четыре алюминиевых ящика, два ящика свежей рыбы и усовершенствованная рыбная ловушка размером в четыре квадратных фута, сделанная из проволочной сетки и скрепленная стальной проволокой.

Сент-Джон посовещался с Эдди и Стефани. Затем Эдди позвал двух членов команды, они подтащили ящики к подводному аппарату и стали укреплять ловушку на крыше модуля перед люком.

Стефани поднялась по трапу на смотровую палубу.

— Это должно быть интересно, — сказала она. — Он расшевелил даже Гектора, а это требует немалых усилий.

Она указала на кормовую палубу, и они увидели, что Гектор ходит следом за Сент-Джоном, задавая ему вопросы.

Дарлинг посмотрел на Стефани и после некоторого раздумья сказал:

— Иногда существуют причины, в силу которых определенные вещи никогда не делались, и это потому, что их невозможно сделать.

— Я знаю, — ответила Стефани. — Но в данном случае это не кажется невозможным. Просто смелая попытка.

— Значит, вы думаете, что у него есть шанс?

— Какой-то шанс, безусловно. И конечно, у него много приманки. Сто фунтов свежего тунца могут привлечь кого угодно из обитателей глубин, и это займет животное на время, достаточное, чтобы мы успели сделать то, что должны сделать.

— А как Сент-Джон предполагает убить кальмара? — спросил Дарлинг.

— Двумя видами оружия, — ответила Стефани, указывая на механические руки модуля. — Оба прикреплены к рукам аппарата, и он может управлять ими изнутри. Одно — это гарпунное ружье, заряженное шприцем со стрихнином в количестве, достаточном, чтобы убить дюжину слонов. Другое — вроде подводного ружья у ныряльщиков, оно стреляет двенадцатикалиберным снарядом, начиненным дробью из ртути, которая разрывается, как ядовитая шрапнель. Я не очень много знаю о гигантском кальмаре, но мне кажется, что у Сент-Джона достаточно вооружения, чтобы уничтожить это животное трижды. Эдди думает так же.

— Мне понятно, что это вам кажется разумным, — заметил Дарлинг. — Но вы не учли то, что у кальмара нет разума. Он не играет по вашим правилам. Он устанавливает правила сам.

— Сент-Джон учел это.

— Каким образом?

— Если его оружие не уничтожит кальмара, Сент-Джон считает, что кальмар обовьется вокруг капсулы, и тогда при помощи кабелей он может быть поднят на поверхность и здесь уничтожен.

— Господи, девушка, — воскликнул Дарлинг. — Это то же, что пытаться поймать тигра, засунув ему в пасть руку и крича: попался! Разве вы не понимаете, что это за зверь?

— Он не сможет раздавить модуль, — сказала Стефани. — Я считаю, что идея Сент-Джона выглядит довольно интересной.

— Ну а я считаю, что она выглядит как чистейшее идиотство, — заявил Дарлинг и покинул палубу.

— Не спускайся, — попросил Шарп Стефани, когда Дарлинг ушел. — Пусть Сент-Джон самостоятельно испробует свое средство. Ты можешь пойти в следующий раз.

— Это очень мило с твоей стороны, Маркус, — проявлять такое внимание. Но я хочу пойти. Я здесь именно для этого.

* * *

Дарлинг вошел в рубку, спросил разрешения у Гектора и вызвал «Капер», который к этому времени отнесло на милю к северу.

Прошло некоторое время, прежде чем Майк ответил на вызов. Дарлинг предположил, что напарник был на корме, дремал или работал над помпой.

— Просто проверяю, Майкл, — сказал он. — Ты не спишь?

— Теперь уже нет. Ты не возражаешь, если я спущу лесу, чтобы выловить себе несколько лещей?

— Конечно нет, но сначала приведи судно обратно к «Эллису». Подойди на расстояние пары сотен ярдов, выключи двигатель, и пусть судно дрейфует. В этом случае ты сможешь наблюдать за подводным аппаратом.

— О'кей. Когда они спускаются?

— Приблизительно через час. И, Майкл, когда модуль будет внизу, постарайся не задремать. Я хочу, чтобы ты был в полной форме и запустил все цилиндры в случае необходимости.

— Хорошо, Вип. «Капер» всегда наготове.

35

Майк поставил двигатель в нейтральную позицию и предоставил судну возможность свободно дрейфовать. Он посмотрел на стальную воду и попытался определить расстояние до исследовательского судна. Сто пятьдесят ярдов, предположил он, может, двести. Приблизительно так, как нужно. Он выключил двигатель.

Взяв бинокль с полки над штурвалом, Майк навел его на подводный модуль. Люк был открыт, и люди все еще возились с механическими руками аппарата. У Майка еще было много времени.

Он пошел на корму и разрезал макрель, которую предварительно выложил на солнце, чтобы она оттаяла. Он нацепил два крючка на лесу, насадил по половине макрели на каждый, подвязал к концу лесы двухфунтовое грузило и сбросил все приспособление за борт. Он пропускал разматывающуюся лесу через пальцы, пока не счел, что крючки находятся на глубине около ста футов. Тогда он остановил лесу и встал, прислонившись боком к фальшборту, держа лесу кончиками пальцев и подергивая ее через каждые несколько секунд, чтобы создать впечатление раненой рыбы.

У своих ног он увидел ведро, в котором до этого лежала макрель. Ведро было наполовину наполнено водой с кровью, чешуей и кусочками мяса. Майк взял ведро, вылил содержимое за борт и наблюдал, как за судном потянулась тонкая пленка крови и масла.

Прошло пять минут, поклевки не было, и Майк решил, что если вокруг и есть рыба, то она находится намного выше или ниже его приманки. Рыбоискатель все еще был включен, так почему бы Майку не воспользоваться им и не посмотреть, сможет ли локатор навести его на какой-нибудь косяк рыбы? Майк замотал лесу вокруг крепительной утки и отправился на нос судна в рубку.

Изображение на экране было весьма странным. Майк никогда раньше не видел ничего подобного. Если бы он доподлинно не знал, что под ним глубина в три тысячи футов, он бы поклялся, что судно стоит на суше. Получалось, будто некоторые импульсы, посылаемые рыбоискателем, отскакивали от чего-то, находящегося прямо под судном, в то время как другие проходили дальше в глубину, но на пути отклонялись в стороны. Изображение было мерцающим и неясным.

Может быть, что-то зацепилось за находящийся под корпусом фитинг, крепящий импульсный повторитель локатора. Когда они придут в порт, Майк возьмет баллон для подводного плавания и заглянет под судно. А может, испортился сам рыбоискатель? В теперешние времена, когда все изготовлено из кристаллов, печатных плат и невидимых таинственных штучек, которые доступны только пониманию японцев с их микроскопами, нормальный человек никак не может разобраться во всей этой электронике и правильно определить неисправность.

Майк решил, что после окончания рыбной ловли и спуска на глубину подводного модуля он разберет установку и посмотрит, в чем дело. Может быть, в какой-нибудь ерунде вроде незакрепленной проволоки.

Он отправился обратно на корму, отвязал лесу и сразу же понял, что с ней что-то не в порядке. Она была слишком легкой. Оторвалось грузило, а с ним, наверно, и крючки, и наживка. Майк выругался и стал наматывать лесу на катушку.

36

Тварь выпустила массу воды из воронки и двинулась сквозь синюю воду, разыскивая хотя бы слабый след запаха пищи. Она нашла этот запах, затем потеряла, потом опять нашла и вновь потеряла.

Ей было неуютно в такой близости от поверхности, она не привыкла к теплой воде и не была бы здесь, наверху, если бы не голод. Она нашла два кусочка пищи, проглотила их и теперь отдыхала в тени какого-то предмета, находящегося на поверхности воды. Но тварь чувствовала себя оглушенной валом раздражающих импульсов, исходящих от этого предмета над ней, и поэтому вскоре, двинулась вновь.

Она бросилась из слоя синей воды в фиолетовый, затем опять поднялась.

Но ничего не нашла.

Однако чем выше она поднималась к поверхности, тем вода казалась более обещающей. Ничего существенного, только какие-то намеки, подвергающие животное танталовым мукам, как будто вода вблизи поверхности содержала остатки пищи.

Тварь поднялась еще выше, ближе к тому темному предмету, и спланировала прямо под него, выталкивая перед и над собой огромную массу воды.

37

«Провались пропадом эти молодые акулы, — думал Майк, рассматривая конец лесы из моноволокна. — Стоит только оставить на минуту закрепленную лесу, как они подкрадываются и откусывают ее к чертовой матери».

Неожиданно судно вздыбилось над водой, как будто подброшенное неожиданным валом. Майк поднял глаза от лесы и взглянул на спокойное море. Удивительно, как могут возникать — просто ниоткуда — эти донные валы. Вдали он видел, что кран на «Эллис эксплорер» поднял с крепежной рамы подводный модуль и вынес его за борт.

Сколько времени, они говорили, требуется модулю, чтобы достичь дна? Полчаса? У него есть время снарядить еще одну лесу. Но на сей раз он не оставит ее, он будет держать ее в руках, и если какая-нибудь молодая акула захочет покуситься на приманку, ее ожидает сюрприз, какого она не видела за всю свою жизнь.

Майк взял с крышки люка в середине судна новый проволочный вожак, прислонился к фальшборту и поднес отверстие в шарнире на конце вожака к глазам, чтобы лучше видеть, куда вставить лесу. С первого раза он не попал в отверстие. «Старею, — подумал он, — скоро потребуются бабушкины очки».

Позади Майка раздался хлюпающий звук, но парень слишком сосредоточился на том, чтобы вставить лесу в ушко шарнира. Леса скользнула в отверстие.

— Попалась! — проговорил Майк.

Он опять услышал хлюпанье, на сей раз еще ближе, и кроме этого — какой-то скребущий звук. Он начал поворачиваться и в этот момент почувствовал запах, знакомый запах... но никак не мог точно определить его.

А затем внезапно мир померк для Майка. Что-то обвило его грудь и голову, что-то плотное и мокрое. Руки Майка ухватились за это что-то, но вскоре ослабели, когда тварь начала сдавливать его тело. Он почувствовал такую боль, будто в его плоть вонзились тысячи мелких кинжалов.

В тот момент, когда ноги Майка отделились от палубы и он ощутил, что его тянет по воздуху, он понял, что именно произошло.

38

Энди сидел у приборной панели в каюте с контрольным оборудованием. Дарлинг с головным телефоном стоял позади него, а Шарп стоял рядом с Дарлингом.

Два из четырех мониторов не светились, потому что использовались только две видеокамеры. Одна из них показывала внутреннюю часть капсулы: Эдди, держащего рычаг управления и смотрящего в иллюминатор, Сент-Джона, проверяющего управление механическими руками аппарата, Стефани, настраивающую объектив одного из фотоаппаратов. Второй монитор показывал пространство вне капсулы: яркое свечение от ламп, массу планктона и красные водовороты, исчезающие по мере того, как завихряющиеся течения сносили кровь рыбы из проволочной клети. Время от времени перед камерой мелькала небольшая рыбешка, обезумевшая от невозможности протиснуться через проволочную сетку и добраться до источника дразнящего кровавого следа.

— Две тысячи восемьсот, — отметил Энди. — Они почти на месте.

Вскоре стало заметно дно. Вращение винта модуля взбаламутило ил, образовавший облако, которое затуманило объектив видеокамер.

Капсула села на дно, и облако рассеялось.

Внезапно над дном прошла тень, исчезла в темноте, а затем прошла вновь, но в обратном направлении.

— Акула, — сказал Дарлинг. — Лайам не учел акул. Возможно, она нападет на приманку.

Изображение на мониторе закачалось — капсулу встряхнуло.

— Что это? — услышали они возглас Сент-Джона.

— Акула, доктор, — ответил Энди в микрофон. — Просто-напросто акула.

— Тогда сделайте что-нибудь, — потребовал Сент-Джон.

Дарлинг рассмеялся:

— Мы находимся на расстоянии полумили, Лайам. Что прикажешь нам делать?

Энди нажал на кнопку, повернул рычаг управления. Монитор внешней камеры, казалось, двинулся вперед, а затем повернулся и стал показывать, что творится над капсулой. Теперь им была видна проволочная сетка.

— Это шестижаберная акула, — сказал Дарлинг. — Довольно редкая.

Акула была шоколадно-коричневого цвета, с яркими зелеными глазами и шестью волнистыми жаберными прорезями. Она была небольшой, в два раза меньше клети, но упрямой. Она вцепилась в угол ловушки и раскачивалась из стороны в сторону, пытаясь прорвать дыру в сетке. Более мелкие рыбы держались в стороне, как стервятники, ожидая получить свою долю добычи.

— Почему рыба не скрылась? — спросил Шарп. — Я думал, что она держится подальше от кормящихся акул.

— Акула сосредоточилась, но не на них, — ответил Дарлинг. — Они это понимают. Она посылает электромагнитные сигналы, которые они отлично воспринимают. Если акула разозлится и набросится на них или если приплывет еще одна, то посмотришь, как они разбегутся.

На другом мониторе они видели, как Сент-Джон прополз вперед и взялся за рукоятки, управляющие одной из механических рук аппарата. В углублении на контрольной панели помещался четырехдюймовый черно-белый монитор, показывающий изображение с внешней видеокамеры.

Сверившись с монитором, как хирург, производящий артроскопию, Сент-Джон потянул одну из рукояток, и механическая рука согнулась; он нажал на другую рукоятку, и рука поднялась и повернулась, направив свою иглу на проволочную клеть.

— Ай-ай, — проговорил Дарлинг. Он нажал кнопку «передача» и сказал в микрофон: — Не делай этого, Лайам. Оставь проклятую акулу в покое.

По громкоговорителю разнесся голос Сент-Джона:

— Почему это я должен позволить акуле схватить всю приманку?

— Слушай, она не может прорвать твою клетку. У шестижаберных акул нет больших, способных разорвать проволоку зубов. Она подергает клетку, погнет ее, но не сможет разрушить.

— Это ты так считаешь.

Дарлинг вздохнул, поискал другой довод и сказал:

— Послушай, Лайам. Если ты хочешь убить себя, то это твое дело, но с тобой там, внизу, еще два человека, которые, возможно, не особенно горят желанием играть на арфах на том свете.

Они увидели, что Стефани придвинулась к Сент-Джону, и услышали, как она сказала:

— Доктор, если мы потратим один из ваших зарядов на акулу, этим мы вполовину уменьшим наши шансы.

— Не беспокойтесь, мисс Карр, — ответил Сент-Джон. — Останется достаточно, чтобы выполнить нашу задачу.

На одном мониторе было видно, как Сент-Джон нажал на кнопку, а на другом — взрыв пузырьков, когда стрела вылетела из гарпунного ружья и вонзилась в акулу как раз позади жаберных отверстий.

Несколько секунд казалось, что акула не обратила внимания на укол. Затем внезапно ее тело выгнулось дугой, хвост и грудные плавники затвердели, пасть оторвалась от клетки и осталась открытой. Негнущаяся и дрожащая, она повисла в воде, а потом, как самолет-истребитель, отделяющийся от своего соединения, накренилась направо, перевернулась, ударилась о стену капсулы и свалилась в ил.

Тогда более мелкая рыба приблизилась и с любопытством поплавала вокруг трупа, прежде чем вновь обратиться к приманке в клетке.

Один из видеомониторов показывал Стефани, прижимающую фотоаппарат к иллюминатору и делающую снимки.

— Не привлечет ли мертвая акула других акул? — спросил Шарп.

— Нет, — ответил Дарлинг. — В этом отношении акулы ведут себя странно. Они убивают друг друга, но, если одна из них погибает, они держатся в отдалении. Похоже, что в этом они видят свою собственную смерть. — Дарлинг умолк и взглянул на монитор. — Некоторые существа не могут переносить вид смерти, а другие процветают на ней.

39

Кальмар получил пищу, но после такого длительного ее отсутствия белок, поглощенный им, не удовлетворил голод, а скорее раздразнил, подстегивая острое желание получить еще. Поэтому зверь продолжал охоту.

Внезапно на его чувства обрушились новые противоречивые сигналы — сигналы о пище: живой добыче, мертвой добыче, о свете, движении, звуках. И он начал рыскать туда-сюда, сбиваемый с толку, готовый к защите, зверски голодный, агрессивный.

Он поднялся вверх, разыскивая источник противоречивых сигналов, но ничего не нашел. Поэтому он опустился вниз, ощущая под собой мягкое дно.

Зоркие глаза заметили проблески биосвечения, исходящие от мелких животных поблизости, но он не обратил на них внимания. Затем свет стал разливаться все больше и больше. Взбудораженный, чувствующий одновременно и возможность добычи, и опасность, кальмар втянул в себя воду, выбросил ее и начал двигаться вдоль дна.

По мере приближения к источнику света тварь почувствовала, что свечение стало резким и отталкивающим. Рефлекс подсказывал существу отступить во тьму, но органы обоняния начали получать сильные, всеподавляюшие сигналы следов пищи: недавно убитое животное, сытная и питательная добыча.

Голод гнал его вперед.

Кальмар поднялся со дна, прошел над источником света и позволил течению отнести себя во тьму. Он пристроился там, где пропали сигналы опасности и где он мог сосредоточиться на запахе добычи, находящейся под ним.

Кальмар бросился вниз.

40

Шарп зевнул, потянулся и потряс головой. Он с трудом удерживался от сна. Уже больше часа они наблюдали за модулем, и ни на одном из мониторов не было видно никакого движения. Это усыпляло так же, как наблюдение за контрольной схемой на экране телевизора. В подводном модуле Стефани, Сент-Джон и Эдди не сказали почти ни слова и едва пошевелились. Стефани сделала несколько снимков странных животных, которые толпились у ее иллюминатора, а сейчас она просто стояла на коленях и наблюдала.

Сент-Джон посмотрел на видеокамеру и спросил:

— Сколько времени прошло?

— Девяносто минут, — ответил Энди в микрофон.

Сент-Джон кивнул и продолжал таращиться в свой иллюминатор.

Внешняя видеокамера снова была приведена в исходное положение и показывала тушу акулы, лежащую вверх брюхом в иле. Ранее к ней бросилась миксина и попыталась просверлить дыру, но шкура была слишком твердой, и миксина ушла в поисках более легкой добычи.

Дверь в контрольную каюту открылась, и вошел Дарлинг, неся две чашки кофе. Он передал одну Шарпу и сказал:

— Я не мог найти настоящие сливки, поэтому... о черт!

— Что? — спросил Шарп и вслед за Дарлингом посмотрел на монитор.

— Рыбы. Они исчезли.

Пока Дарлинг надевал головной телефон и отыскивал кнопку «передача», до Шарпа дошел смысл слов друга. Ни одно глубоководное существо не ходило по краю тьмы, ни одна мелкая рыбешка не кружила над мертвой акулой, ни один крошечный стервятник не хватал выплывшие из проволочной сетки кусочки тунца.

— Лайам! — закричал Дарлинг. — Будь настороже! Берегись!

Сент-Джон вздрогнул от голоса Дарлинга и оглянулся, но ничего не увидел.

— Беречься чего?

И тут раздался глухой звук, затем скрежетанье, хруст, почти такой же, как бывает, когда судно врезается в сушу.

Затем капсулу дернуло вверх, и она наклонилась вперед. Внутренняя камера показала, что Стефани и Сент-Джона бросило на Эдди, и все они свалились на контрольную панель. На мониторе внешней камеры не было видно ничего, кроме ила.

Эдди выругался, Сент-Джон схватил рукоятки управления механическими руками модуля и попытался оперировать ими.

— Рука застряла в иле, — завопил он.

— Включи двигатель, — сказал Дарлинг Эдди. — Этому зверю не понравится винт.

Они видели, как Эдди потянул рычаг и включил двигатель, и услышали, как мотор модуля завыл, а затем пронзительно завизжал от быстроты оборотов. Капсула поднялась вверх, и механическая рука освободилась.

— Камера! — скомандовал Сент-Джон.

Эдди взялся за рукоятки управления внешней камеры, в то время как сам Сент-Джон согнул и поднял механическую руку, его палец лежал на спусковой кнопке.

Монитор показал, что внешняя камера выдвинулась и повернулась. Ил сменился чистой водой, затем на борту капсулы стало различимо пятно, затем...

— Что это за чертовщина? — спросил Шарп.

На мониторе была видна поверхность, покрытая розовато-серыми кольцами, каждое из которых дрожало на отдельном черенке, края были зазубрены, а в центре блестел коготь янтарного цвета.

— Беда, вот что это, — ответил Дарлинг и закричал в микрофон: — Стреляй, Лайам!

Через секунду видеокамеру вырвало из креплений, и экран погас.

* * *

Тварь раздавила камеру щупальцами и отбросила ее.

Затем она вновь обратилась к разорванным клочкам пиши, ее восемь коротких рук царапали и разрывали добычу, а тварь вновь искала, чем бы еще насытить щелкающий клюв. Но больше ничего не было.

Существо находилось в замешательстве: следы пищи были повсюду, вода была насыщена ими. Все чувства твари говорили ей, что пища есть, а голод требовал этой пищи. Но где она?

Тварь заметила большой твердый панцирь и связала увиденное с запахом добычи.

Она охватила панцирь щупальцами и начала разрушать его.

— Я не вижу его, — кричал Сент-Джон. — Куда он девался?

— Стреляй, Лайам, — кричал Дарлинг. — Стреляй, этот ублюдок такой огромный, что промахнуться невозможно.

Они видели, как Сент-Джон нажал кнопку.

— Оно не стреляет, — завопил он, нажимая кнопку вновь и вновь.

Стефани завизжала.

— Смотрите! — Она указывала на свой иллюминатор. — Вон там, в иле. Гарпунное ружье. Эта тварь оторвала его.

В этот момент капсула задрожала и стала переваливаться из стороны в сторону. Сент-Джон поскользнулся и свалился на Стефани. Эдди цеплялся за рукоятки управления. Виды за иллюминаторами мелькали и менялись, как кусочки стекла в калейдоскопе: ил, вода, свет, тьма.

Капсула вновь задрожала, раздались скребущие звуки.

Наблюдая все это в единственный видеомонитор, Шарп испытывал чувство тошноты от беспомощности.

— Мы должны что-то сделать, — сказал он.

— Что именно? — спросил Дарлинг.

— Нужно поднять капсулу. Запустить лебедку. Может быть, движение отпугнет кальмара.

— Десять минут уйдет, чтобы выбрать слабину кабеля, — ответил Дарлинг. — А у них нет Десяти минут. Все, чему предстоит случиться, случится прямо сейчас.

Тварь старалась найти слабое место. Оно где-то должно быть. У любой добычи всегда есть слабое место. Этот предмет был вполовину меньше твари и, хотя был крепким и плотным, не оказывал сопротивления.

Тварь легко подняла его двумя щупальцами, повернула и попыталась раздавить. Затем она притянула предмет к восьми коротким рукам и схватила его. Она открыла клюв и попробовала шкуру врага языком. Язык медленно продвигался, облизывая, ощупывая, обдирая.

* * *

— Что это за шум? — прошептал Сент-Джон.

Звук был таким, будто грубый напильник царапал корпус модуля.

Теперь капсула была перевернута кверху дном, и все трое стояли на коленях на потолке и поддерживали себя руками.

— Он играет с вами, — сказал Дарлинг по микрофону. — Как кошка с фантиком. Если повезет, ему надоест и он оставит вас в покое.

Сент-Джон поднял голову, как будто прислушиваясь еще к какому-то звуку.

— Наш двигатель заглох, — проговорил он.

— Как только тварь вас отпустит, мы поднимем вас лебедкой. Теперь уже скоро.

Шарп подождал, пока Дарлинг не отключил микрофон, и спросил:

— Ты веришь в это?

Дарлинг помолчал, прежде чем ответить:

— Нет. Эта сволочь найдет, как проникнуть внутрь.

* * *

Язык скользил по шкуре, исследуя структуру, отыскивая отличие. Но шкура везде была одинакова: твердая, безвкусная, мертвая. Язык стал двигаться быстрее, тварь теряла терпение. Какой-то сигнал промелькнул в ее мозгу и исчез.

Язык остановился, вернулся назад и начал облизывать снова, более медленно.

Вот. Сигнал повторился и был устойчив. Структура шкуры стала иной: более гладкой, более тонкой.

Более слабой.

* * *

Вероятно, Стефани услышала шум позади себя — находящимся в каюте «Эллис эксплорер» было видно, что она повернулась, чтобы посмотреть на свой иллюминатор. То, что она увидела, заставило ее завизжать и попятиться.

Сент-Джон взглянул в том же направлении и задохнулся.

— Что там? — спросил Дарлинг.

— По-моему... — проговорил Сент-Джон, — по-моему, это язык.

Энди изменил угол видеокамеры внутри подводного аппарата и сфокусировал на иллюминаторе, и тогда они тоже смогли увидеть это. Язык. Он лизал иллюминатор, покрывая стекло розовой плотью. Затем он отодвинулся, стал конусообразным и постучал по стеклу. Звук напоминал постукивание молотка, вбивающего мебельные гвозди.

Затем язык убрался, и какое-то время иллюминатор оставался черным. Раздался звук, подобный оглушительному визгу.

Сент-Джон схватил с крюка переборки фонарь и осветил иллюминатор. Они смогли увидеть только часть его, потому что он был больше, чем иллюминатор, намного больше: загнутый, подобный косе клюв цвета янтаря, и его острие давило на стекло.

Стефани прижалась к противоположной переборке, а Сент-Джон безмолвно стоял на коленях и направлял свет фонаря на иллюминатор. Эдди повернулся к видеокамере и проговорил:

— Проклятье!

Потом раздался треск, и в какую-то долю секунды вода, как взрыв, ворвалась внутрь капсулы, раздался громкий визг, крики... а затем наступила тишина, монитор погас.

Все трое наверху продолжали молча смотреть на пустой экран.

41

Как только Дарлинг сел в такси, он снял галстук и засунул его в карман пиджака. Он чувствовал, что задыхается, и опустил стекло, чтобы ветер обдувал лицо.

Он ненавидел похороны. Похороны и больницы. И не только потому, что они были связаны с болезнью и смертью: они означали полную потерю контроля. Они были свидетельством ошибки, заложенной в те представления, которыми он руководствовался в жизни: что ловкий и осторожный человек способен выжить, рассчитывая, насколько он может рисковать, и никогда не переступая этой черты. Больницы и похороны были доказательством того, что эта черта иногда сдвигалась.

Кроме того, Дарлинг считал, что похороны ровным счетом ничего не делали для покойника, они устраивались для живых.

Майк всегда соглашался с ним в этом. Давным-давно они заключили договор, что, если один из них умрет, другой похоронит его в море, не устраивая никаких церемоний. Ну что ж, Майк действительно был похоронен в море, но не так, как они себе это представляли.

Это были небольшие похороны: только семья и Дарлинг, и несколько слов, произнесенных португальским проповедником, и пара спетых гимнов. Никаких вопросов, никаких упреков, никакого обсуждения того, что случилось. Наоборот, вдова Майка, ее два брата и две сестры делали все возможное, чтобы успокоить Дарлинга.

И это, разумеется, привело к тому, что он чувствовал себя еще хуже.

Он не сказал им правды о том, как погиб Майк. Он и Шарп были единственными, кто знал правду, и никто больше ни при каких обстоятельствах не мог предположить что-либо в этом духе. Они не видели смысла в том, чтобы расписывать перед семьей картины, которые преследовали бы вдову и родственников в страшных снах всю оставшуюся жизнь. Поэтому Дарлинг сказал, что Майк упал за борт и утонул: он, наверно, при падении ударился головой о трап и потерял сознание.

Они рассказали это же и властям, не испытывая никаких угрызений совести по поводу сокрытия улик. На видеопленке было запечатлено и так достаточно кровавых событий, чтобы удовлетворить любых вампиров. Еще одна жертва не прибавила бы ничего.

Когда Дарлинг не получил ответа на свой вызов «Капера», он был готов сожрать Майка за то, что тот заснул на вахте. Они с Шарпом попросили у Гектора моторную лодку и поспешили пересечь полмили открытой воды, направляясь к дрейфующему судну. Шарп все еще находился в шоке: он сидел в лодке, как зомби. Но когда они обнаружили, что Майк исчез, Маркус быстро пришел в себя.

Первые пятнадцать — двадцать минут они были убеждены, что Майк свалился за борт. Отметив направление течения и дрейфа судна, они воспользовались быстрым маневренным маленьким катером и обыскали около мили. Но затем решили, что высота крыла ходового мостика «Капера» позволит осмотреть большее пространство, и вернулись на судно. Подойдя к судну с правого борта, они увидели царапины на краске корпуса.

А затем, поднявшись на палубу и проведя руками по фальшборту, они обнаружили слизь и почувствовали запах, и это объяснило им, что произошло на самом деле.

Дарлинга не было на судне, когда случилось несчастье, и даже будь он там, вероятнее всего, он не смог бы ничего сделать. Тем не менее, Вип взвалил всю вину на себя. Понимая, что это в общем-то нелогично, он все же знал, что зерно справедливости в этом есть: Майк не был человеком, способным принимать решения самостоятельно, он полагался на то, что Вип укажет ему, как нужно действовать; он никогда не любил один оставаться на судне, и Вип знал все это.

«Прекрати, — приказал себе Дарлинг. — В этом нет никакого смысла».

Таксист включил радио, начали передавать полуденные новости, все больше наполненные мрачными картинами экономического положения Бермуд. За неделю, последовавшую за катастрофой подводного аппарата, число туристов снизилось на пятьдесят процентов.

Население требовало от правительства предпринять что-то, чтобы избавиться от животного, но ни у кого не было никаких конкретных предложений, и правительство продолжало свои консультации с учеными из Калифорнии и Ньюфаундленда, а те не могли достичь консенсуса. Со временем, как с надеждой предсказывали все они, гигантский кальмар просто покинет воды Бермуд.

Уже больше никто не желал связываться со зверем — то есть никто, кроме доктора Тэлли и Осборна Мэннинга. Они писали Дарлингу, пытались дозвониться, посылали телеграммы, испробовали все средства. Они даже пытались убедить его, что помощь в уничтожении твари до некоторой степени является его обязанностью, что тварь является одновременно и символом, и симптомом нарушения равновесия в природе и ее уничтожение приведет к началу восстановления нормального порядка вещей. Они подняли свою ставку, заявив, что если Дарлинг согласится вывозить их в море в течение самое большее десяти дней, то он сможет заработать чистых 100 тысяч долларов. Ответ Дарлинга был весьма прост: зачем покойнику 100 тысяч долларов?

Отказаться от такой приманки было не просто, потому что, как понимал Вип, каждый из этой парочки — притом каждый по-своему — почти свихнулся. Мэннинг помешался на своей личной вендетте, Тэлли — на потребности доказать, что его жизнь прошла не напрасно. Их головы, взятые вместе, не могли бы составить и одной полноценной.

Как понял Дарлинг, они даже обратились к военно-морскому флоту США. По словам Маркуса, Мэннинг связался с одним из сенаторов, который в свою очередь связался с министерством обороны, а те запросили мнение капитана Уиллингфорда о том, как можно изловить и уничтожить зверя. Этот запрос чрезвычайно обеспокоил Уиллингфорда, отчасти потому, что любой запрос Пентагона он воспринимал как критику, а отчасти потому, что он был трус. Он не хотел вызвать недовольство сенатора, который в один прекрасный день мог оказать влияние на то, сменит ли капитан своего серебряного орла на серебряную звезду. И поэтому Уиллингфорд сорвал свое беспокойство на Маркусе, на которого он каким-то образом пытался возложить вину за провал всего дела.

Но расследование оправдало Шарпа и официально возложило вину на самый удобный из всех существующих объектов — на покойного Лайама Сент-Джона, который состряпал то, что, оглядываясь назад, теперь рассматривалось как безрассудный план, да на Эдди, который согласился участвовать в этом плане.

Когда такси свернуло на Кембридж-роуд, новости закончились. Дарлинг отметил, что слово «кальмар» не было упомянуто ни разу.

Самого Дарлинга больше всего беспокоило то, как найти способ заработать деньги на жизнь. Он решил, что настало время продать дорогую ему масонскую бутылку, и один торговец в Гамильтоне сказал ему, что кое-кто проявил интерес к ней. Если вызвать у пары коллекционеров желание поторговаться, Вип смог бы получить несколько тысяч долларов. Он знал, что некоторое время тому назад Шарлотта послала фирме «Сотби» запрос о возможности выставить на один из их аукционов ее коллекцию монет, унаследованную от отца. Вип подумал, что следует пересмотреть предметы искусства, находящиеся в доме, чтобы узнать, есть ли среди них еще что-нибудь достаточно редкое, что можно было бы продать. Дарлингу было тяжело поступать подобным образом, это было все равно что по частям распродавать свое прошлое или частицы себя самого. Но выбора не было.

Все же одна реальная надежда оставалась. Позвонили из аквариума и сообщили, что заинтересованы в обсуждении нового соглашения. Теперь, когда Сент-Джона больше не было, они могли принимать решения, основанные на целесообразности, а не на эгоизме. Это помогло бы частично оплатить горючее.

Однако они с Шарлоттой не питались горючим.

* * *

Поперек грунтовой дороги, ведущей к дому Дарлинга, была протянута цепь. Вип заплатил шоферу, вышел из такси, отомкнул цепь и опустил ее на землю.

Поднимаясь к дому, на подъездной дороге он увидел машину Дейны. Что она здесь делает в такую рань? Разве она не работает? Хоть кто-то в этой семье должен работать! Вип поморщился и подумал: «Прекрасно, еще один крошечный шаг — и ты станешь настоящим тунеядцем».

Вдруг он услышал голос:

— Капитан Дарлинг?

Он повернулся и увидел, что к нему идут Тэлли и Мэннинг. Мэннинг шагал впереди, в безукоризненном сером костюме, голубой сорочке и полосатом галстуке, в руке он нес портфель; Тэлли следовал за ним и выглядел, как показалось Дарлингу, нервным и смущенным.

— Что вам нужно? — спросил Вип.

— Мы хотим поговорить с вами, — ответил Мэннинг.

— Мне не о чем говорить.

Дарлинг повернулся к дому.

— Лучше поговорите с нами сейчас, капитан, — предупредил Мэннинг, — или позже вам придется разговаривать с законом.

Дарлинг остановился:

— С законом? Каким законом? Вам что, больше нечего делать, как только угрожать людям?

— Я никому не угрожаю, капитан, я просто констатирую факт.

— Хорошо. Давайте выкладывайте, что у вас есть, и идите своей дорогой.

— Может быть, мы... — Мэннинг указал на дом, — пройдем в дом и обсудим это как...

— Я не цивилизованный человек, мистер Мэннинг, я обозленный рыбак, которому до смерти надоело слушать, как мне говорят...

— Как хотите, капитан. Доктор Тэлли и я уже сделали вам то, что мы считаем щедрым предложением за вашу помощь. В свете последних событий, однако, мы готовы увеличить предложенную сумму.

— Господи, парень, неужели ты все еще не понимаешь, на что именно собираешься охотиться? Разве вы оба не знаете...

— Да, капитан, мы знаем. Но дело в том, что мы верим, что можем убить кальмара. Не мы двое и не вы один, а мы трое, все вместе.

— Убить его? Возможно, вам удастся увидеть его, но это будет последнее, что вы когда-либо увидите. Убить его? У вас нет ни малейшего шанса. Я не вижу, как можно справиться с этим зверем.

— Капитан, — начал Тэлли. — Позвольте мне...

— Замолчи, Герберт, — оборвал ученого Мэннинг. — Слова его не убедят. — Он снова повернулся к Дарлингу. — Окончательное предложение, капитан. Если вы вывезете нас для охоты на гигантского кальмара, я заплачу вам двести тысяч долларов. Если мы не найдем его, если он уже ушел из этих мест, если мы не сможем убить его, то эти деньги все равно ваши. Единственное обязательство с вашей стороны — по-честному предпринять попытку.

— Вы все еще думаете, что деньги могут достичь цели, — проговорил Дарлинг. — Однако это не так. Идите и напейтесь, если это поможет вам. Помолитесь за ваших детей, отдайте деньги на доброе дело в память о них. Это, по крайней мере, достойная трата.

Мэннинг посмотрел на Тэлли, и Дарлинг увидел, что ученый прикрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Это ваше последнее слово? — спросил Мэннинг.

— Первое, последнее... называйте как хотите.

— Я сожалею, капитан, вы не оставляете мне выбора. Вы нам нужны. Вы единственный человек, обладающий мастерством, знаниями и судном. Поэтому... — Мэннинг помолчал и затем продолжил. — Так вот: я должен заявить вам, что в течение десяти дней по окончании сегодняшнего дня вы должны вручить мне заверенный чек на двенадцать тысяч долларов. Если вы не выполните этого в срок, то вам предоставляется тридцать дней для вашего выезда и вывоза имущества из дома.

Дарлинг пристально посмотрел на Мэннинга, мысленно повторил сказанное и перевел взгляд на Тэлли, не поднимавшего глаз от земли.

— Одну минуту, — сказал Дарлинг. Наверно, он неправильно понял, это, должно быть, какая-то ошибка. — Я должен разобраться. Я отдаю вам двенадцать тысяч долларов за то, что не вывожу вас в море. Или вы вышибаете меня из дома.

— Правильно. Видите ли, капитан, я являюсь владельцем вашего дома... или, говоря точнее, я им стану очень скоро.

Дарлинг рассмеялся.

— Ага. Теперь еще скажите мне, что вы мой прапрадедушка и что вы построили этот дом в 1770 году. — И, отворачиваясь от них, добавил: — Вы, друзья мои, курите очень сильную травку.

— Капитан. — Мэннинг вынул из портфеля бумажную папку и протянул Дарлингу лист бумаги. — Прочтите это.

Бумага была составлена на юридическом языке и наполнена выражениями типа «с каковой целью» и «упомянутая сторона». Единственное, что смог понять в ней Дарлинг, — это название дома, его адрес, передача права на что-то Осборну Мэннингу и несколько цифр. Может быть, Шарлотта способна будет разобраться в этом.

— Мне нужны мои очки, — сказал Вип.

— О, пожалуйста. Но почему бы мне не рассказать вам суть дела? Ваша жена занимала деньги, используя дом как дополнительное обеспечение. Она почти на три месяца просрочила платежи и уже дважды получала уведомление, что стоит перед опасностью невыполнения обязательств. Я выкупил долговую расписку у кредитора. Через десять дней я лишу вас права выкупа этого долгового обязательства.

— Дерьмо собачье, — заявил Дарлинг, уставившись на документ. В этой бумаге не может быть упомянуто все это, потому что такое просто не могло произойти. — Клочок бумаги ничего не значит. Шарли не могла сделать ничего подобного. Никогда.

— Она это сделала, капитан.

— Дерьмо собачье, — повторил Дарлинг и повернулся к дому, сжимая бумагу в руках.

* * *

Шарлотта и Дейна сидели за кухонным столом.

Обтянутая сеткой дверь захлопнулась за Дарлингом, и он вошел в кухню.

— Вы не поверите, что этот...

Дарлинг умолк, когда увидел лица жены и дочери. Обе женщины перед его приходом плакали, а теперь, увидев его, начали плакать вновь.

— Нет, — пробормотал он. А потом спросил: — Почему?

— Потому что нам нужно было жить, Уильям.

— Мы и жили. У нас была еда, у нас было горючее.

— У нас была еда потому, что ее приносила Дейна. Как, ты думаешь, я должна была оплачивать электричество? Как я должна была платить налоги за дом? Как я должна была починить морозильную камеру, когда она испортилась и вся твоя наживка оттаяла? А трещина в цистерне... у нас не было бы воды. Наша страховка находилась на грани аннуляции. Они собирались отключить газ. — Шарлотта вытерла глаза и посмотрела на мужа. — На какие шиши, по-твоему, мы жили все эти месяцы?

— Но... Я хочу сказать... были же вещи, которые мы могли бы продать. Монеты...

— Я продала их. И масонскую бутылку, и кувшин Беллармина, и... все остальное. Больше ничего не осталось.

— Я схожу в банк. Господи, Дерек не может просто...

— Это не банк, — сказана Дейна. — Они не давали тебе денег под закладную. У тебя не было постоянного дохода. Я предложила быть соподписчиком долгового обязательства, но тем не менее они отказали.

— Кто же тогда дал денег взаймы?

— Арам Агаянян, — ответила Шарлотта.

— Агаянян? — воскликнул Дарлинг. — Этот извращенец?

Арам Агаянян был недавним иммигрантом на Бермудах. Он нажил состояние, создавая умеренно-порнографические фильмы для канадского кабельного телевидения, и выбрал Бермуды как убежище от налогов.

— Почему ты обратилась к нему?

— Потому что он предложил. Дейна работала со счетами для одной из его компаний, она задала ему пару вопросов о получении займа, и... в общем, он предложил.

— Господи, — проговорил Дарлинг, поворачиваясь к дочери, — тебе потребовалось вывешивать наше грязное белье перед этой армянской звездой порнухи?

— Ты хочешь, чтобы я сказала, что я сожалею, папа? Ну что ж, это так. Я сожалею. Доволен? Что, ты от этого чувствуешь себя лучше? — Дейна старалась не разрыдаться. — Но дело в том, что именно он предложил. Никаких условий, никаких сроков платежей. Платите, когда сможете, сказал он. Я никогда не подумала бы, что он продаст долговую расписку. Он этого не хотел.

— Почему же тогда он это сделал?

— Я думаю, мистер Мэннинг сделал одно из тех предложений, от которого он не мог отказаться. Мистер Мэннинг владеет многими компаниями кабельного телевидения.

— Как Мэннинг узнал обо всем этом?

— Агаянян думает, должно быть, от Карла Фрита.

— Что? Есть хоть один человек на этом острове, кому не известны мои дела? — услышал Дарлинг собственный крик. — А как тот узнал?

— Он работал на пристани Агаяняна и, наверное, что-то подслушал.

— Великолепно, потрясающе. — Дарлинг чувствовал себя преданным и запутавшимся. Он оглянулся и безотчетно прикоснулся к одной из стен. — Двести с лишним лет, — проговорил он.

— Это всего-навсего дом, Уильям, — сказала Шарлотта. — Мы найдем себе какое-нибудь другое жилье. Дейна хочет, чтобы мы переехали к ней. На некоторое время. Это всего-навсего дом.

— Нет, Шарли. Это не так. Это не «всего-навсего дом». Это больше двух столетий Дарлингов. Это наша семья. — Вип посмотрел на жену и дочь. — Он был передан мне, и если у меня и есть хоть одно обязательство в жизни, так это продолжать передавать его по наследству.

— Оставь, Уильям. Мы живы, мы вместе. Только это и имеет значение.

— Черта с два, — проговорил Дарлинг, повернулся и вышел из комнаты. — Черта с два.

42

Когда Дарлинг вернулся к выезду с подъездной дороги, картина не изменилась: Тэлли по-прежнему беспокойно вышагивал, Мэннинг стоял неподвижно, как манекен на Бонд-стрит.

Дарлинг жестом пригласил их следовать за собой, но, когда он вел мужчин по подъездной дороге, ему вдруг показалось, что Мэннинг за его спиной злорадствует, поэтому ему пришлось перебороть желание резко повернуться к американцу.

Он ткнул рукой в сторону стола на террасе, предлагая им сесть.

— Значит, вы уверены, что зверь все еще в наших местах? — спросил он Тэлли.

— Да.

— А на основании чего?

— Потому что пока ничего не изменилось. Сезон все тот же, течения не поменяли направление, не было никаких сильных штормов. Вчера вечером я получил данные от Национальной администрации по океану и атмосфере. Они считают — это основанное на опыте предположение, — что Гольфстрим не начнет свое сезонное смещение, может быть, еще в течение месяца. — Тэлли чувствовал, что его энтузиазм возвращается, вытесняя неловкость от соучастия в шантаже Мэннинга. — Тем временем архитеутис находит себе пишу — не обычную для него пишу, но все же пищу. У него нет никаких причин уходить отсюда.

— У него не было никаких причин и приходить сюда.

— Да, но он пришел, он здесь. Очень важно помнить, капитан, что не следует делать из архитеутиса демона. Это — животное, а не дьявол. Ему присущи свои собственные циклы, оно живет в соответствии с естественными ритмами. По-видимому, оно голодает и сбито с толку. Оно не находит обычной для него пищи. Я думаю, что смогу заманить его имитацией нормальных условий.

— Это еще что за чертовщина?

— Положитесь на меня.

— И вы действительно верите, что сможете одолеть эту тварь?

— Я полагаю, да.

— До того, как она перебьет всех?

— Да. Да, я думаю.

— Каким образом?

Тэлли помолчал.

— Я расскажу вам... вскоре.

— Это государственная тайна или что еще?

— Нет. Поймите, я не играю в прятки. Методы зависят от обстоятельств, от того, как ведет себя животное. Оно может... существует возможность... я хочу попробовать сделать это — заставить архитеутиса убить самого себя.

Дарлинг посмотрел на Мэннинга и увидел, что тот с каменным выражением лица рассматривает бухту, как будто эти подробности были для него скучны.

— Конечно, док, — подхватил Дарлинг. — Оно может также сняться с места и полететь на Венеру, но я бы на это не рассчитывал. Я думаю, что имею право на...

— Нет, капитан, — сказал Мэннинг, внезапно вновь проявляя заинтересованность. На его губах играла тонкая улыбка. — У вас нет прав. У вас есть обязанность вывести судно и помочь нам.

— Послушай. Осборн, — начал Тэлли. — Я не думаю...

— А почему бы нет, Герберт? Мы здесь люди нецивилизованные, капитан Дарлинг сам так сказал, и я его за это уважаю. Вежливость обманчива и влечет за собой ненужную трату времени. Лучше, чтобы мы с самого начала точно знали свое положение.

Дарлинг почувствовал острую боль позади глазных яблок, вызванную, как он понимал, гневом и бессилием. Он сдавил виски, пытаясь выдавить эту боль. Ему хотелось ударить Мэннинга, но американец был прав. Он узнал цену Дарлинга и купил его, и не было никакого смысла притворяться, что это не так.

Дарлинг спросил:

— Когда вы хотите выйти в море?

— Как только сможем, — ответил Мэннинг. — Все, что нам нужно, это погрузить оборудование.

— Мне нужно взять горючее и пищу. Мы сможем выйти завтра.

— Горючее, — проговорил Мэннинг, сунул руку в портфель и вынул запечатанную пачку стодолларовых купюр. — Десять тысяч достаточно для начала?

— Должно хватить.

— А теперь условия. — Мэннинг защелкнул портфель. — Доктор Тэлли убежден, что сможет разыскать и подманить кальмара в течение семидесяти двух часов. Таким образом, вы снарядите судно на три дня. Независимо от того, поймаем ли мы зверя, по возвращении я уничтожу долговое обязательство и выплачу вам оставшуюся от двухсот тысяч долларов сумму. Ваш чистый заработок после уплаты долга за дом должен составить сто тысяч с лишком... — Он поднялся. — Согласны?

— Нет, — ответил Дарлинг.

— Что значит нет?

— Вот мои условия. — Дарлинг смотрел на Мэннинга в упор. — Вы сожжете расписку сейчас, у меня на глазах. Прежде чем мы отойдем от причала, вы вручите мне пятьдесят тысяч долларов наличными, и они останутся здесь, у моей жены, остальные будут положены в банк на ее имя до выполнения условий соглашения, на случай если мы не вернемся.

Мэннинг задумался, затем вновь открыл свой портфель и вынул долговую расписку и золотую зажигалку фирмы «Данхилл».

— Вы человек чести, капитан, — сказал он, держа расписку и касаясь ее пламенем зажигалки. — Это нам известно. Но я тоже человек чести. Если сделка заключена, я не уклоняюсь от нее. Вы не должны не доверять мне.

— Это не имеет никакого отношения к доверию, — ответил Дарлинг. — Я хочу обеспечить свою жену.

* * *

Дарлинг проследил, как Тэлли и Мэннинг прошли по подъездной дороге и свернули к стоянке на «Кембридж бичиз», затем положил пачку купюр в карман и спустился по тропинке к судну. Он запустил двигатель, поднялся на крыло ходового мостика и уже хотел включить скорость, когда вспомнил, что судно все еще пришвартовано к причалу.

Вип почувствовал себя так, будто кто-то нанес ему удар в живот; он судорожно выдохнул и оперся о поручни. Это было первое ощутимое напоминание, что Майка больше нет. Вип оставался в таком положении некоторое время, пока это состояние не прошло, а затем спустился вниз и отдал швартовы.

Обходя мыс Мангровой бухты по пути к заправочным колонкам в Докъярде, Дарлинг размышлял, кого он смог бы нанять в помощники. У него не было оснований думать, что Тэлли или Мэннинг знают что-нибудь об оснастке, о том, как держать судно по ветру, или о множестве других деталей, требующихся для вождения судна.

Нет, пришел он к выводу, никто не подходит. У Випа было много друзей и знакомых, способных и, возможно, даже пожелавших бы выполнить эту работу, но он не собирался приглашать их. Он не намеревался быть ответственным еще за одну смерть.

Он один сделает все. Конечно, не совсем один. У него есть союзник, он лежит в ящике в трюме, и Вип применит его, если возникнет необходимость.

«Единственный шанс, мистер Мэннинг, — думал Вип. — Я предоставляю вам единственный шанс. И если вы прошляпите его, я разнесу этого ублюдка на мелкие кусочки».

* * *

Почти три часа потребовалось Дарлингу, чтобы закачать в цистерны «Капера» две тысячи галлонов дизельного топлива и семьсот галлонов свежей воды, а также закупить шесть пакетов бакалейного продовольствия, свежих и сушеных фруктов и овощей, солонины, консервированного тунца, брусков сыра чеддер, ковриг хлеба, тушеного мяса и разных видов фасоли. К тому времени, когда они съедят все эти запасы, они либо вернутся домой, либо отправятся на тот свет.

Когда Дарлинг вернулся на свой причал, уже наступал вечер. Он снял с судна лишнее оборудование: разбитые ловушки, баллоны для подводного плавания, части разобранного компрессора. Вип наткнулся на насос, над которым работал Майк. Он подержал его в руках, посмотрел на него и подумал, что ощущает в нем энергию Майка.

«Не будь дураком», — сказал он себе и отнес насос на берег.

* * *

Шарлотта была в кухне и занималась тем, чем занималась всегда, когда дела были плохи и она не знала, что еще можно делать: она стряпала. Она зажарила целую ногу барашка и приготовила столько салата, что им можно было бы накормить целый полк.

— Ждешь гостей? — спросил Дарлинг, подошел к жене и поцеловал в шею сзади.

— После двадцати одного года, — проговорила она, — мне бы следовало догадаться, как ты поступишь.

— Я удивил даже самого себя. До сегодняшнего дня я думал, что в мире есть только две вещи, которые для меня имеют значение. — Дарлинг достал пиво из холодильника. — Интересно, что сказал бы мой старик?

— Он сказал бы, что ты набитый дурак.

— Сомневаюсь. Он очень дорожил корнями, поэтому все Дарлинги любили этот дом. Это были их корни. Теперь это и наши корни.

— А как насчет нас? — Шарлотта повернулась к мужу, в ее глазах стояли слезы. — Разве нас с Дейной тебе недостаточно?

— Без этого дома мы уже не будем самими собой, Шарли. Кем будем мы, живя в кондоминиуме в деловой части города или заняв свободную комнату в квартире Дейны? Просто парой старых калош, ждущих, когда наступит закат. Это не для нас.

В холле зазвонил телефон. Дарлинг взял трубку, предложил звонящему убираться подальше и вернулся в кухню.

— Журналист, — сказал он. — Видимо, такой вещи, как не внесенный в телефонную книгу номер, не существует.

— Днем звонил Маркус, — сказала Шарлотта.

— Ты рассказала ему, что происходит?

— Да. Я подумала, что, может быть, он сумеет придумать способ, как остановить тебя.

— И он смог?

— Конечно нет. Он думает, что ты можешь ходить по воде.

— Он хороший паренек.

— Нет, просто еще один набитый дурак.

Дарлинг посмотрел на спину жены.

— Я люблю тебя, Шарли. Я говорю это не слишком часто, но ты знаешь, что я люблю тебя.

— Думаю, что недостаточно.

— Ну что ж... — Он вздохнул, желая вспомнить успокаивающие слова.

— А может быть, ты недостаточно любишь себя? — продолжала Шарлотта, взбивая соус в пену.

Это был самый странный вопрос из всех когда-либо слышанных Дарлингом. Что значит любить себя? Что это за человек, который любит себя? Он не мог придумать ответа, поэтому включил телевизор, чтобы послушать прогноз погоды.

Они оставили телевизор включенным, пока ели, предоставляя местному диктору заполнить молчание, потому что оба чувствовали, что больше говорить нечего и любая попытка вести разговор может закончиться словами, о которых они пожалеют.

После ужина Дарлинг вышел на газон перед домом и посмотрел на бухту. Было еще достаточно светло — тот мягкий лиловый свет, который предшествует ночи. Вип увидел двух цапель, стоящих как часовые на мелководье у мыса: возможно, они надеялись выловить в сумерках кефаль на ужин. Тихий трепет, напоминающий звук раскрывающегося бумажного веера, возвестил о приближении стаи мальков, несущихся через бухту, едва касаясь стеклянной глади воды.

Когда Вип был ребенком, он проводил целые вечера, наблюдая за бухтой, увлеченный ею так, как другие дети были увлечены радио или телевидением. Из бухты исходили звуки, а иногда и вздохи, которые волновали его воображение так же, как звуки, созданные в павильоне звукозаписи. Мародерствующая барракуда прорезалась сквозь стаю макрели, и вода закипала кровавой пеной. Приходили акулы, иногда в одиночку, иногда парами и тройками. Их спинные плавники разрезали поверхность воды, когда они спокойно двигались в поисках добычи, будто исполняя какой-то примитивный ритуал грабежа. Крабы поспешно убегали на песчаные пляжи; черепахи выпускали воздух из легких, как крошечные кузнечные мехи; раздраженные кискади отчитывали друг друга на вершинах деревьев.

Бухта была жизнью и смертью, она давала Випу чувство покоя и безопасности, которое он не мог ясно выразить. Оно несло с собой заверение в непрерывности жизни.

Бухта все еще жила, не так полнокровно, как раньше, но в ней оставалось еще многое, что можно было любить.

Над деревьями на востоке показалась полная луна, метнувшая золотые стрелы на цапель и осветившая их, будто позолоченные статуи.

— Шарли, — сказал Дарлинг. — Выйди посмотри.

Он услышал ее шаги в доме, но они затихли у обтянутой сеткой двери.

— Нет, — проговорила Шарлотта.

— Почему?

Она не ответила. Вместо этого она подумала: «О Уильям, ты похож на старого индейца, сидящего на холме и готовящегося к смерти».

Часть IV

43

Дарлинг был разбужен свистом ветра в ветвях растущих за домом казуарин. Было еще темно, но ему не обязательно было выглядывать в окно, чтобы определить погоду: его уши сказали ему, что дует северо-западный ветер со скоростью от пятнадцати до двадцати узлов. В это время года северо-западный ветер был неустойчивым, поэтому вскоре он должен перемениться на устойчивый юго-западный или на северо-восточный и завихриться в небольшой шторм. Вип надеялся на шторм. Может быть, плавание в бурном море вызовет у Тэлли и Мэннинга морскую болезнь и они откажутся от своей затеи.

Но на это нечего было рассчитывать. Эти двое были захвачены такими силами, которые они, вероятно, и сами не осознают и которым, конечно, не могут не подчиняться, и ничто, кроме разве урагана, не удержит их.

Шарлотта лежала, свернувшись, как маленькая девочка, и глубоко дышала. Он нагнулся и поцеловал жену в шею, вдыхая ее запах и задерживая дыхание, как будто пытаясь унести с собой воспоминания о ней.

К тому времени, как он побрился, сварил кофе и разогрел кусок вчерашней бараньей ноги, небо на востоке начало светлеть и кискади стали собираться в ветвях пойнсианы, чтобы провозгласить наступление дня.

Дарлинг постоял на газоне и оглядел небо. Все еще дул свежий ветер; низкие тучи гнало к юго-востоку. Но край высокого перистого облака медленно полз к северу, указывая на то, что ветер вскоре вновь переменится на южный. К полудню зыбь на мелководье затихнет, а большие валы постепенно исчезнут в глубоких водах.

Судно натягивало канаты, тихо покачиваясь на волнах. Вип уже хотел подняться на борт, когда вдруг почувствовал, что в каюте кто-то есть. Он не был полностью уверен, поэтому приостановился и прислушался. Помимо обычных звуков — скрипа канатов, плеска воды о корпус — он услышал чье-то дыхание.

Какой-нибудь проклятый журналист, подумал он, один из этих шустрых мальчиков, которые думают, что «нет» означает «приложи побольше усилий» и что у них есть право вторгаться в частную жизнь.

Вип перешагнул через площадку трапа, ступая на стальную палубу, и сказал:

— К тому времени, как я досчитаю до трех, твоя задница должна быть на берегу, или тебе придется совершить длинный-длинный заплыв. — Затем он перешагнул через порог каюты, проговорил: — Раз... — и увидел Маркуса Шарпа, который, вскочив с места, стукнулся головой о верхнюю койку.

Шарп зевнул, потер голову, улыбнулся и сказал:

— Доброго утра, Вип...

— Вот это да, будь я проклят! — воскликнул Дарлинг. — Чему я обязан этим удовольствием?

— Я подумал, что, может быть, сегодня тебе потребуется помощь.

— Я рад паре дружеских рук, это точно, но что скажет по этому поводу Дядя Сэм?

— Дядя Сэм и послал меня... в некотором роде. Ученые по всей стране — по всему миру — пытаются подтолкнуть военно-морской флот организовать экспедицию для охоты на этого кальмара, но флот заявляет, что у него нет на это средств. Я думаю, дело в том, что флот не желает заниматься тем, о чем не имеет ни малейшего представления, и подвергать себя риску оказаться в смешном положении. Во всяком случае, они насели на Уиллингфорда, как будто от него ожидают, что он предоставит им какое-то чудодейственное средство. Когда я сказал ему, что мы выходим в море, он посчитал, что это произведет хорошее впечатление, если флот также примет участие в экспедиции, некоторым образом вывесит свой флаг — то есть меня. Предполагается, что мое присутствие создаст впечатление, будто Уиллингфорд действительно что-то предпринимает. — Шарп помолчал. — Я пытался позвонить. Я думал, что ты не будешь... Я надеюсь, что ты не возражаешь.

— Черт возьми, конечно нет. Но послушай, Маркус, я хочу, чтобы ты знал заранее, на что ты отправляешься. Эти люди...

— Я видел это животное, Вип. Или почти видел.

— Тогда о'кей. Ты прошел подготовку по подрывному делу, так?

— В течение года.

— Отлично. Это нам пригодится, — улыбнулся Дарлинг. — А тем временем первое, что нужно сделать, это сварить кофе.

* * *

В шесть тридцать они снялись с якоря и медленно прошли через бухту к городской пристани, где около арендованного пикапа, доверху заваленного ящиками, их ожидали Тэлли и Мэннинг. Тэлли был в штормовке, брюках хаки и коротких резиновых сапогах. Мэннинг выглядел так, как будто сошел со страниц каталога: высокие морские сапоги, брюки с заглаженными складками, бежевая рубашка с эмблемой клуба на груди и хрустящая новая куртка фирмы «Гор-Текс» для плохой погоды.

— Для чего все это барахло? — спросил Дарлинг с крыла мостика, в то время как Шарп закреплял швартовы, — Хотите построить себе небоскреб?

Ни Тэлли, ни Мэннинг не ответили, и Дарлинг понял, что между ними сохранились натянутые отношения. «Интересно, — подумал он, — что еще они хотят? Они добились своего, и все должно бы быть замечательно».

Всего было выгружено двадцать два ящика, и их разместили на палубе под наблюдением Тэлли. Некоторые из ящиков ученый пожелал поместить в каюту, чтобы укрыть от непогоды, но большинство было уложено на корме.

Когда весь груз оказался на борту, Мэннинг вынул из кабины грузовика еще один длинный ящик. По тому, как американец нес его, Дарлинг понял, что ящик тяжелый, а старание Мэннинга не допустить, чтобы ящик обо что-нибудь ударился, указывало на то, что его содержимое представляет ценность.

— Что это? — спросил Дарлинг Мэннинга.

— Не имеет значения, — буркнул тот и скрылся в каюте. «Ах вот как? — сказал себе Дарлинг. — Ну, это мы еще посмотрим».

Фургон местной телевизионной станции выкатился из-за угла в конце проулка и остановился у края пристани. Из машины вышел журналист, за ним последовал оператор и бросился устанавливать свое оборудование.

— Капитан Дарлинг, — позвал журналист, — простите, можем ли мы поговорить с вами? Для Зет-би-эм.

— Нет, — ответил Дарлинг с крыла мостика.

— Только одну минутку. — Журналист оглянулся, чтобы убедиться, что оператор подготовился и начал снимать. — Вы отправляетесь за чудовищем. Что заставляет вас...

— Нет, ничего подобного. Что за чертовщина, сынок? Никто в здравом уме не стал бы этого делать. — Он посмотрел на корму и приказал Шарпу: — Отдай швартовы, Маркус, — а когда увидел, что все концы втянуты на борт, включил двигатель и начал медленно продвигаться между множеством судов, стоящих на якоре в бухте.

Он подождал, пока не убедился в том, что их не услышат на пристани, и тогда наклонился над перилами ходового мостика и сказал:

— Мистер Мэннинг, не можете ли вы на секундочку подняться сюда?

Мэннинг поднялся по трапу, прошел вперед и с нетерпением спросил:

— В чем дело?

— Что находится в вашем ящике?

— Я сказал вам все, что вам нужно знать.

— А-а, — протянул Дарлинг. — Понимаю.

В сотне ярдов впереди прямо на их пути стояла бортом шестидесятифутовая шхуна, а на ее флангах находились два пятидесятифутовых рыбацких судна.

— Ну что ж, тогда так... — Дарлинг схватил руку Мэннинга и положил ее на штурвал. — Вот, действуйте.

Затем он повернулся, сошел с ходового мостика и направился к трапу.

— Что вы делаете? — закричал Мэннинг.

— Собираюсь вздремнуть.

— Что-о?

— Это ваше предприятие, вы и заправляйте им.

— Вернитесь сюда! — закричал Мэннинг, глядя вперед.

Шхуна была уже на расстоянии пятидесяти ярдов, и они все приближались к ней. Свернуть было некуда, со всех сторон стояли суда.

Дарлинг начал спускаться по трапу:

— Позовите меня, когда прибудем на место.

Мэннинг потянул рычаг управления назад и крутанул штурвал, но судно не остановилось, оно отклонилось от курса, но все равно шло прямо на шхуну. Он дернул рукоятку назад, и «Капер» с грохотом переключился на задний ход и начал пятиться к корме рыбацкого судна.

— Что вы хотите? — закричал американец.

— Вы хотите заправлять всем делом? Ну вот и заправляйте.

— Нет, — запротестовал Мэннинг. — Я... Помогите!

Он двинул рычаг управления вперед, и судно вновь нацелилось на шхуну.

Дарлинг подождал еще секунду, пока Мэннинга не охватила паника, пока он не взмахнул руками и не дернулся назад. Тогда Дарлинг бросился вверх по трапу, перескакивая ступеньки, быстро прошел по палубе и взял штурвал. Он крутанул рулевое колесо, полностью открыл дроссельную заслонку и, как портной, вставляющий нитку в иголку, провел судно между носом шхуны и кормой рыбацкого судна на расстоянии не более шести дюймов от каждого из них.

— Интересно, не правда ли? — проговорил Дарлинг, когда они вышли на открытую воду. — Те вещи, которые нельзя купить за деньги.

Мэннинг был разозлен:

— Это было абсолютно не нуж...

— Нет, это было просто необходимо, — возразил Дарлинг. — Послушайте, мистер Мэннинг, нам предстоит работать вместе, и недопустимо, чтобы каждый из нас метался по всему судну со своими собственными делами. Тэлли знает все о животных, но не знает океана. Маркус знает океан, но не знает ничего о животных. Я знаю кое-что об этих двух вещах, а вы, как я понимаю, не знаете вообще ничего, кроме умения делать деньги. Поэтому скажите, что в ящике.

Мэннинг помолчал, затем ответил:

— Винтовка.

— Как вы провезли ее сюда? На Бермудах косо смотрят на огнестрельное оружие.

— В разобранном виде. Я разложил ее части по ящикам Тэлли. Только оружейник сообразил бы, что к чему.

— Винтовка какой системы?

— Финская автоматическая боевая винтовка «Валмет». В ней обычно используются стандартные патроны НАТО калибра семь шестьдесят пять сотых миллиметра.

— Что вы подразумеваете под словом «обычно»? Вы что-то изменили в винтовке?

— Да, пули. Обойма составлена так, что каждая третья пуля — фосфорная, трассирующая, а другие наполнены цианидом.

— И вы полагаете, что можете этим убить зверя?

— Так мы договорились. Тэлли найдет кальмара, проведет какие ему нужно наблюдения, а затем я убью его.

— Вам это обязательно надо сделать самому?

— Да.

Дарлинг немного подумал.

— Неужели вы думаете, что теперь можете что-то сделать для ваших ребят?

— К ним это больше не имеет отношения. Теперь дело во мне. Это что-то такое, что я должен сделать.

— Понимаю, — вздохнул Дарлинг. — О'кей, мистер Мэннинг, но выслушайте мой совет. Сделайте все возможное с первой попытки, потому что я предоставляю вам только один шанс. А потом начнется моя игра. Я возьму все на себя.

— И что вы будете делать?

— Я собираюсь взорвать его и превратить в пыль. Или попытаюсь сделать это.

— Довольно справедливо, — согласился Мэннинг. — Хотите кофе?

— Конечно, черный.

Мэннинг направился к трапу.

— Я прикажу, чтобы помощник принес его.

— Помощник, мистер Мэннинг, — заметил Дарлинг, — это лейтенант вашего штатовского военно-морского флота. Не приказывайте ему, а попросите. И добавьте «пожалуйста».

Мэннинг открыл было рот, но вновь закрыл его.

— Извините, — только и сказал он и спустился вниз.

У выхода из бухты Дарлинг повернул к северу. Обогнув мыс и направляясь к каналу, он оглянулся. Между двумя норфолкскими соснами на мысу стояла Шарлотта, и ее ночная сорочка раздувалась на ветру. Он помахал ей она ответила тем же, потом повернулась и пошла по газону к дому.

Шарп принес Дарлингу кофе и остался стоять рядом с другом на крыле ходового мостика. Они смотрели на северо-восток, на то место у края глубокой воды, где раньше на якоре стоял «Эллис эксплорер».

Какое-то время оба они молчали, а затем Дарлинг спросил:

— Тебе нравилась эта девушка?

— Да, я даже думал... ну, не важно, не имеет значения.

— Конечно, это имеет значение.

Тэлли поднялся на мостик и встал в стороне. Он казался нетерпеливым и был возбужден.

— Часто выходили в море, док? — поинтересовался Дарлинг.

— Несколько лет тому назад, собирал осьминогов. Но никогда ничего похожего на это не было. Всю жизнь я ожидал именно такого случая, возможности найти гигантского кальмара. Это мой дракон.

— Теперь это уже дракон, да?

— Я думаю о нем именно так. Поэтому я и назвал мою книгу «Последний дракон». Человечеству нужны драконы, они были нужны всегда, чтобы объяснять непонятное. Вы видели старинные карты? Когда люди наносили на них неведомые земли, они писали: «Здесь обитают драконы», и этим было сказано все. Я провел всю жизнь за чтением и созданием книг о драконах. Понимаете ли вы, какое это вознаграждение — в конце концов приблизиться к одному из них?

— Мне кажется, док, — заметил Дарлинг, — что некоторых драконов лучше оставить в покое.

— Но не для ученых. — Внезапно Тэлли указал на что-то и закричал: — Смотрите!

Полдюжины летающих рыб бросились врассыпную от носа судна, пролетев над водой пятьдесят с лишним ярдов, прежде чем шлепнуться в воду. Лицо Тэлли засветилось от удовольствия.

Они наткнулись на полосу саргассовых водорослей — плавучие пятна желтой растительности, не связанные между собой, но тем не менее тянущиеся одна за другой к горизонту, как муравьи.

— А они всегда составляют прямую линию? — спросил Тэлли.

— Похоже, что так. Это какая-то тайна, как и икра, которую мы видели. Я не могу понять, что это за штука, откуда она появляется и куда уходит.

— Какая штука? Как она выглядит?

Дарлинг описал огромные студенистые продолговатые предметы с отверстием посередине и рассказал, как они поворачивались вокруг своей оси будто для того, чтобы подставить все стороны под солнечные лучи.

Тэлли задавал вопросы, выспрашивал у Дарлинга подробности и с каждым ответом становился все более возбужденным.

— Это яичный мешок, — наконец сказал он. — Никто раньше не видел их. По крайней мере, за последние сто лет. Как вы думаете, сможете ли вы отыскать еще?

— Никогда нельзя знать наперед. Я ни разу не видел ни одного до того дня. А теперь увидел целых два. Мы пытались выловить один из них, но он развалился.

— Да, так и следовало ожидать. А как только вяжущее вещество — кокон — распадается, животные, находящиеся внутри, гибнут.

— Что за существа живут в таком мешке?

Тэлли оглядел водное пространство, затем медленно повернулся и посмотрел на Дарлинга:

— А как вы думаете, капитан?

— Откуда мне знать?.. — Дарлинг помолчал. — Господи! Маленькие детеныши кальмара? В этом желе?

— Сотни, — подтвердил Тэлли. — Может быть, тысячи.

— Но они погибнут, верно? — спросил Шарп.

— Обычно так и бывает. Большинство из них гибнут.

— Кто-нибудь съест их, — предположил Дарлинг.

— Да, — сказал Тэлли. — То есть в том случае, если там, в воде, останется кто-нибудь, кто сможет это сделать.

44

— Вы когда-нибудь читали Гомера? — спросил Тэлли, доставая из одного из своих ящиков и передавая Дарлингу шестидюймовый крюк из нержавеющей стали. — Гомера с моря цвета темного вина.

— Не смогу сказать, что я делал это, — ответил Дарлинг, нацепил на острие крюка макрель и бросил рыбу в кучку с другими.

— Это парень, который написал «Илиаду», — пояснил Шарп.

Он прикреплял шарниры к петлям крюков, затем привязывал шестифутовые вожаки из титановой проволоки к каждому шарниру.

— Именно, — подтвердил Тэлли. — Есть люди, и я один из них, кто считает, что Гомер три тысячи лет тому назад вел речь о гигантском кальмаре. Он назвал его Сциллой, и вот как он описал его:

Ног двенадцать у Сциллы, и все они тонки и жидки,

Длинных шесть извиваются шей (на плечах), а на шеях

По голове ужасающей, в пасти у каждой в три ряда

Полные черною смертью обильные частые зубы...

...Из мореходцев никто похвалиться не мог бы, что мимо

Он с кораблем невредимо проехал: хватает по мужу

Каждой она головой и в пещеру к себе увлекает...

Тэлли улыбнулся.

— Яркое описание, как вы считаете?

— Для меня это звучит так, — сказал Дарлинг, прикрепляя проволочные вожаки к одному из приспособлений Тэлли со складывающимся зонтиком, — как будто у этого вашего Гомера было двенадцативольтовое воображение. — Он оттащил зонтичную снасть через палубу и положил ее вместе с двумя другими.

— Ничего подобного, — возразил Тэлли. — Вообразите себя моряком в те далекие времена, когда драконами и чудовищами объясняли все непонятное. Предположим, вы встретились с архитеутисом. Как бы вы описали его людям, оставшимся дома? Или даже в теперешние времена. Предположим, что вы были на транспортном судне, перевозящем войска во время Второй мировой войны, и какой-нибудь кальмар напал на ваш корабль. Как бы вы описали огромное чудовище, которое поднялось неизвестно откуда и пыталось оторвать рулевой пост вашего судна?

— А они делали это? — спросил Дарлинг, пристегивая верхнее кольцо одной из снастей с зонтиком к отрезку кабеля, соединенного с нейлоновым тросом.

— Несколько раз у Гавайских островов.

— А почему бы гигантскому кальмару вдруг нападать на судно?

— Никто не знает, — покачал головой Тэлли. — Это и есть самое удивительное.

Рядом с ними внезапно разразился треск винтовочных выстрелов — тридцать выстрелов так быстро следовали один за другим, что слились в единый звук раздираемой ткани. Все трое резко повернулись и увидели Мэннинга, стоящего на корме со своей боевой винтовкой в руках. За судном, среди кровавых кусков разнесенного в клочья буревестника, плавали перья.

— Зачем ты это сделал? — спросил Тэлли.

— Немного практики, Герберт, — сказал Мэннинг, выбросил пустую обойму из винтовки и вставил новую.

* * *

Им потребовался целый час, чтобы опустить снасть, которую Тэлли окрестил «Фаза-один» всей программы. От полудюймового троса длиной в три тысячи футов на разных уровнях, на расстоянии друг от друга, веером расходились шесть зонтичных снастей. На каждой снасти на титановых вожаках было закреплено десять наживок. Проволоку было невозможно сломать, крючки были несгибаемые и имели четыре дюйма ширины у основания — такие большие, что единственным животным, которое могло бы соблазниться попробовать один из них, была акула. И если акула действительно попадет на крючок, размышляли они, то ее метания разошлют сигналы несчастья, которые усилят действие приманки. А если архитеутис заглотнет один из крюков, он начнет хлестать своими многочисленными руками и (как теоретизировал Тэлли) запутается еще во многих крюках так, что в конце концов потеряет подвижность.

— Сколько предположительно весит этот зверь? — спросил Дарлинг, когда Тэлли описал свой план.

— Невозможно сказать наверняка. Я взвешивал только мертвых кальмаров. Думаю, большой кальмар может весить пять или даже десять тонн.

— Десять тонн! Я не могу взять мертвую тушу в десять тонн на борт судна, а эта штучка едва ли окажется мертвой. Я, возможно, смог бы буксировать десять тонн, но...

— Никто не просит вас делать это. Мы подтянем его лебедкой, и, когда Осборн убьет его, я вырежу из его плоти куски для образцов.

— Чем? Вашим перочинным ножом?

— Я видел, что у вас внизу есть цепная пила. Она работает?

— Вы честолюбивы, док, признаю это за вами, — сказал Дарлинг. — Но предположим, тварь не пожелает играть по вашим правилам?

— Это животное, капитан, — ответил Тэлли. — Просто животное, никогда не забывайте об этом.

Когда трос был спущен, Дарлинг и Шарп связали в ряд три четырехфутовых розовых пластиковых швартовых буя, прикрепили их к концу троса и спустили за борт.

— А что теперь? — спросил Шарп.

— Нет смысла трогать их пару часов, — сказал Дарлинг. — Давай поедим.

* * *

После ленча Тэлли распаковал некоторые ящики, установил видеомонитор и проверил пару видеокамер, в то время как Мэннинг сидел на одной из коек и читал журнал. Дарлинг сделал знак Шарпу следовать за ним наружу. Судно дрейфовало рядом с буями, но немного быстрее их, поэтому теперь буи отстали на сто ярдов от кормы.

— Док прав насчет одного, — заметил Дарлинг, наблюдая с кормы за розовыми бочками. — Все, что запутается в этих снастях, поймет, что оно попалось.

— Я не думаю, что Тэлли хочет убить его.

— Нет, этот тронутый просто хочет увидеть проклятую тварь и изучить ее. В этом вся беда с учеными, они просто не понимают, когда природу лучше предоставить самой себе.

— Может быть, если он будет биться о снасти, то прикончит сам себя?

— Точно, Маркус, — сказал Дарлинг с улыбкой, — но на случай, если у зверя окажутся свои собственные идеи на этот счет, давай приготовимся. Принеси мне багор.

— Для чего?

— Мы подготовим себе небольшую страховку.

Дарлинг спустился по трапу через кормовой люк и скрылся в трюме.

Когда Шарп разыскал багор на носу и принес его на корму, Дарлинг стоял у люка трюма в средней части судна и открывал картонку размером в две обувные коробки. На боку картонки было выведено только одно слово иностранными буквами.

— Что это? — спросил Шарп.

Дарлинг запустил руку в коробку и вытащил то, что выглядело как колбаска шести дюймов в длину и приблизительно трех дюймов в диаметре, покрытая темно-красной пластиковой оболочкой. Он протянул это Шарпу, улыбнулся и сказал:

— "Семтекс".

— "Семтекс"! — воскликнул Шарп. — Господи, Вип, это же оружие террористов.

Он слышал о «Семтексе», но никогда не видел его. Это было современное взрывчатое вещество, изготовляемое в Чехословакии и используемое наиболее искушенными международными террористами из-за того, что оно было чрезвычайно мощным, легким в обращении, а самое главное — надежным. Только глупый и одновременно неуклюжий человек мог привести его в действие по ошибке. Кассетный проигрыватель, который взорвал авиалайнер «Пан-Ам-103», был набит «Семтексом».

— Где ты его раздобыл?

— Если бы люди знали, что летает вместе с ними по всему миру, Маркус, они никогда бы не покидали дома. Оно прибыло вместе с частями компрессора, который я заказал в Германии. Наверно, просто произошла ошибка при упаковке. Только богу известно, куда предназначалось это вещество. Вначале я не знал, что это за чертовщина, не знал этого и таможенный инспектор, но я подумал: зачем отдавать что-то, что в один прекрасный день может пригодиться? Поэтому я сказал ему, что это смазка. Ему было все равно. Только пару недель спустя я увидел в книге рисунок «Семтекса» и понял, черт меня побери, что я хранил в гараже. — Дарлинг повернул конец «колбаски» к Шарпу. Она была цвета омлета. — У нас здесь его достаточно, чтобы оторвать конец Бермуд и отправить его до самого Гаити. Но есть одна небольшая проблема.

— Какая?

— У нас нет детонаторов. Вероятно, Майк снес их на берег и забыл принести обратно. Майк не любит... — Дарлинг помолчал, судорожно вздохнул и поправился: — не любил ходить в море с тем, что могло нас потопить.

— Наверно, мы сможем сделать детонатор, — сказал Шарп.

— Что тебе для этого нужно?

— Бензин... обычное горючее.

— Внизу есть канистра для подвесного мотора.

— Глицерин. У тебя есть стиральный порошок «Люкс»?

— На камбузе, под мойкой. Такой?

— Нет. Мне нужен «спусковой крючок», что-то, что произвело бы зажигание. Лучше всего подошел бы фосфор. Если у тебя есть коробка кухонных спичек, мы могли бы...

— Пустяковое дело. У Мэннинга есть пара сотен обойм фосфорных трассирующих пуль. Сколько нужно?

— Всего одну. Маленький кусочек может наделать больших дел. Но, Вип... я никогда еще этого не делал. Я читал об этом, но я никогда не делал на практике.

— Я тоже никогда не гонялся за десятитонными кальмарами, — ответил Дарлинг.

* * *

— Это не похоже на бомбу, — заметил Шарп, когда они закончили. — Больше смахивает на дешевый фейерверк.

— Или на розыгрыш в представлении мясника, — сказал Дарлинг. — Думаешь, это сработает?

— Должно сработать.

— Одно утешение, Маркус: если не сработает, то не останется никого, чтобы выругать тебя.

Они смешали газолин и мыльный порошок в густую пасту, которую прижали, как комок резины, к концу «Семтекса». Затем Шарп вскрыл один из фосфорных трассирующих патронов Мэннинга. Он работал, погрузив руки в миску с водой, потому что фосфор возгорается при контакте с воздухом. Отбросив свинцовую пулю, он вылил остаток фосфора, пороха и воды в маленький стеклянный аптечный пузырек, который затем запечатал и погрузил в пасту. Используя клейкую ленту, они прикрепили все устройство к концу десятифутового багра. Дарлинг поднял багор и потряс его, чтобы убедиться, что бомба привязана крепко.

— А что произойдет, если кальмар проглотит ее раньше, чем раздавит пузырек? — спросил он.

— Тогда она не взорвется, — ответил Шарп. — Если воздух не соприкоснется с фосфором, он не загорится. Если он не загорится, то не приведет в действие детонатор. Это будет провал.

— Поэтому ты хочешь, чтобы я заставил эту тварь раскусить нашу бомбу.

— У тебя в распоряжении только одна секунда, Вип. Затем прыгай или...

— Я знаю, знаю. Если нам повезет, сработает план Тэлли и бомба нам не потребуется. — Дарлинг помолчал. — Конечно, если нам повезет по-настоящему, то мы вообще не найдем этого ублюдка.

Он взобрался на крыло ходового мостика, прошел вперед к штурвалу, повернул судно к югу и стал отыскивать плавающие буи.

Чтобы смастерить подрывное устройство и привинтить к перилам стойку для удилища, а к ней в вертикальном положении, от греха подальше, прикрепить багор, им потребовался час. Дарлинг не беспокоился о буях, даже не думал о них.

Он удивился, что не увидел их сразу. Судно не могло отдрейфовать больше чем на полмили от буев, а в такой ясный день, как этот, большие розовые бочки должны быть видны по крайней мере за милю. Он точно знал, где они были: он сориентировался по объектам на берегу, когда сбрасывал буи. Возможно, волнение на море было сильнее, чем он думал, и бочки находились между валами. Он увидит их через минуту.

Но не увидел. Ни через минуту, ни через две, ни через три. Вип двигался на юг в течение пяти минут и по береговым ориентирам понял, что был уже дальше того места, где оставил буи.

Они исчезли.

Вип взял бинокль и навел его на полосу саргассовых водорослей. Если буи дрейфовали по течению, то они продвигались в том же направлении, что и водоросли, поэтому он проследил полосу водорослей до самого горизонта.

Пусто.

Он услышал шаги сзади, затем голос Мэннинга:

— Вы потеряли их?

— Нет, — ответил Дарлинг. — Просто еще не нашел.

— Будь оно все проклято! Если бы вы не потратили столько времени на...

Дарлинг поднял руку, внезапно насторожившись: он что-то услышал, что-то почувствовал или уловил.

Ощущение шло от ног, понял он. Очень слабое и далеко внизу — странное ощущение глухого удара. Почти как далекий взрыв.

— Что, господи, вы...

Теперь Дарлинг понял, что это, хотя верилось в это с трудом.

— Черт побери! — выругался он, плечом отодвинул Мэннинга в сторону, подошел к поручням и посмотрел вниз, в бездонную синеву.

В этот момент в глубине появился буй, единственный оставшийся неповрежденным, он устремился к поверхности, как сорвавшаяся ракета. Бочка выскочила из воды с громким сосущим звуком «уф» и взлетела на полдюжины футов в воздух, обдав брызгами палубу, прежде чем упала в воду и запрыгала на поверхности. Клочья двух других буев волочились за ней.

Тэлли и Шарп услышали эту суматоху и вышли из каюты. К тому времени, когда Дарлинг спустился на палубу, Шарп подцепил трос кошкой и вытаскивал буй на борт. Дарлинг отцепил буй, бросил трос в сторону, намотал его конец вокруг лебедки и включил ее.

— Это он? — спросил Мэннинг. — Это кальмар?

Трос дрожал, с него стекала вода, Дарлинг ощупывал его пальцами.

— Я не могу утверждать, мистер Мэннинг, но я скажу вам вот что: любое существо, достаточно сильное, чтобы проволочить на расстояние полумили многослойный трос вместе с тремя швартовыми буями, каждый из которых рассчитан держать на плаву полтонны, и способное потопить их на такую глубину, что два из них лопнули, — это, конечно, огромный сукин сын. — Дарлинг нагнулся над бортом и продолжал: — Но я не могу сказать, там он еще или нет.

— Он был подцеплен на крюк, — сказал Тэлли. — Он там. Он не может разорвать такую проволоку или погнуть крюки.

— Никогда не говорите «никогда», док, особенно если имеете дело с чем-то, что выходит за пределы обычного.

Затем Дарлинг попросил Шарпа:

— Возьми нож, Маркус, и води по нему оселком, пока он не станет острым как бритва, а затем вернись сюда и стань рядом со мной.

Шарп отправился в каюту, Тэлли последовал за ним и принялся заправлять видеокамеру.

— Нож, капитан? — спросил Мэннинг. — Для чего?

— Если это действительно чудовище, если оно достигает хотя бы половины таких размеров, каких, по словам дока, оно может быть, и если в нем осталась хотя бы искра жизни, я собираюсь перерезать трос и оставить ублюдка в покое.

— Вы не сделаете ничего подобного. По крайней мере, пока я не выстрелю в него.

— Ну, это мы посмотрим.

— Конечно, посмотрим, — заключил Мэннинг и направился в каюту.

* * *

Тэлли установил треногу на крыле ходового мостика, пристроил к ней видеокамеру, а Мэннинг занял место у поручней; его винтовка, которую он держал у груди, была заряжена обоймой из тридцати патронов. Внизу Дарлинг управлял лебедкой, а Шарп пропускал трос на пластиковый барабан.

Когда барабан был заполнен наполовину, Дарлинг подергал трос. Затем он остановил лебедку, намотал трос на руку и потянул его.

— Он ушел, — бросил Вип. — Если вообще был там. Сейчас его нет; на этом тросе нет ничего, кроме самого троса.

— Этого не может быть, — возразил Тэлли.

— Через минуту узнаем, — сказал Дарлинг и снова запустил лебедку.

— Значит, он не был подцеплен на крюк.

— Вы хотите сказать, что он тянул эти буи вниз просто ради спортивного интереса?

Показались первые зонтиковые снасти, и Шарп поднял их на борт. Приманки были на месте, целые и невредимые. Через минуту подняли вторую снасть, затем третью. Никто не притронулся ни к одной из них.

Когда появился четвертый зонтик, Шарп поднял руку и Дарлинг замедлил движение лебедки.

— Господи! — проговорил Шарп, доставая снасть. — Как будто ее переехал поезд.

Снасть была раздавлена, проволока туго закручена вокруг троса. С тросом и проволоками сплелись кусочки белого мышечного волокна. Две наживки были нетронуты, они все еще болтались на крюках, но остальные исчезли, и от крюков не осталось ничего, кроме пары дюймов изжеванного ствола.

Камера Тэлли работала беспрерывно, его глаз был прижат к видоискателю. Дарлинг подержал один из крюков перед камерой.

— Их невозможно разогнуть, да? Невозможно переломить? Смотрите, док, тот, кто находится там, внизу, не просто разогнул их, он их откусил.

Шарп подобрал со снасти несколько белых волокон, и они оставили едкую вонь на его пальцах. Он поморщился и вытер ладони о брюки.

— Это архитеутис, — воскликнул Тэлли. — Это запах аммиака. Он оставил нам свою визитную карточку.

Он выключил камеру.

— Разве от других животных не воняет аммиаком? — спросил Дарлинг.

— Не так сильно, как от архитеутиса. Это как бы его подпись и главное основание для наших — хоть каких-то — знаний о нем. Никто не видел ни одного живого архитеутиса. По крайней мере, в этом столетии, за исключением единственного случая, когда в сороковых годах он убил несколько человек, и то все происходило в темноте и никто по-настоящему не разглядел животное. Но люди видели мертвых гигантских кальмаров: двух вынесло волнами у Ньюфаундленда в шестидесятые годы. Они были выброшены на берег, а не потонули, оттого что, в отличие от рыб, не имеют плавательного пузыря. Их плоть пропитана ионами аммиака, а удельный вес ионов аммиака немного меньше, чем морской воды. Он составляет одну целую двадцать одну тысячную по сравнению с одной целой двадцатью двумя тысячными, если вам это интересно. Я видел мертвых кальмаров, капитан, и они не просто пахли аммиаком, они были пропитаны этим запахом. — Тэлли повернулся к Мэннингу. — Это он, Осборн. Он здесь, вне всяких сомнений. Мы нашли его.

— Послушайте, док, — проговорил Дарлинг. — Вы или сошли с ума, или хитрите с нами. Поймать на крюк гигантского кальмара невозможно. Его невозможно поймать при помощи подводного аппарата. Тогда скажите, ради бога, каким образом вы думаете изловить его?

Тэлли заявил:

— Живыми существами управляют два примитивных инстинкта, капитан, не так ли? Один из них голод. А какой второй?

Дарлинг взглянул на Шарпа, тот пожал плечами:

— Не знаю. Секс?

— Да, — подтвердил Тэлли. — Секс. Я собираюсь изловить гигантского кальмара при помощи секса.

45

Ящики Тэлли были пронумерованы, и он внес подробное описание их содержимого в таможенную декларацию. Теперь он заглянул в этот список и с помощью Шарпа и Дарлинга рассортировал ящики и разложил их на кормовой палубе в строгом порядке.

Мэннинг стоял в стороне и пристально разглядывал воду. Дарлингу казалось, что американец сводил все свое существование к одной мысли, имеющей одну направленность, при этом он отбрасывал все наслоения социальных установлений и сосредоточился только на одном неудержимом побуждении — убить. В прошлом Дарлинг встречал таких людей — людей, потерявших всякие представления о безопасности; на судне не было ничего опасней, чем они.

Когда Тэлли удовлетворился расположением своих ящиков, он подозвал Дарлинга и Шарпа к длинному алюминиевому ящику размером с гроб, который закрывался на защелкивающиеся замки. Тэлли открыл замки и поднял крышку.

— Признайтесь, — сказал он, — разве это не самая сексуальная штука, какую вам приходилось видеть?

То, что было уложено в пенопласт, показалось Дарлингу похожим на шестифутовую кеглю, сделанную из какого-то нового вида пластмассы и окрашенную в ярко-красный цвет. Сотни крошечных крючков из нержавеющей стали свисали на шарнирах по всей длине предмета, а на верхней части было вделано трехдюймовое кольцо из нержавеющей стали.

Тэлли поднял этот предмет за кольцо и передал Дарлингу. Устройство весило не больше десяти фунтов, а когда Дарлинг постучал по нему, то послышался глухой звук.

— Я сдаюсь, — признался Вип и передал предмет Шарпу.

— Это гениально, абсолютно гениально, — заявил Тэлли.

— Очевидно, да, — согласился Дарлинг. — Но в чем состоит гениальность?

Тэлли забрал устройство у Шарпа и, взяв за оба конца, держал перед собой.

— Считайте это, — начал он объяснение, — телом, головой и торсом архитеутиса, тем, что мы называем мантией. Как правило, тело гигантского кальмара — независимо от вида, будь то dux, japonica или sanctipauli — составляет около трети всей его длины. Поэтому данный предмет представляет собой животное, общая длина которого, включая руки и щупальца, составляет восемнадцать или двадцать футов.

— Детеныш, — сказал Шарп. — Подросток.

— Не обязательно. Во всяком случае, это не важно, сексуальное влечение не замечает размеров. Даже если наше животное, как я думаю, в четыре или пять раз больше этого, инстинкт толкнет его к размножению. Если зверь самец, то он пожелает отложить свою сперму в этой штуке, если самка, то она захочет, чтобы ее оплодотворили.

— Ради какого черта эта тварь пожелает иметь что-либо общее с куском пластика? — спросил Дарлинг.

— Вот здесь-то и проявляется гениальность. — Тэлли начал отвинчивать стальное кольцо. — Я потратил годы, разрабатывая химический состав, в совершенстве воспроизводящий аттрактант размножения архитеутисов. За некоторое время я смог добыть образцы плоти двух мертвых кальмаров. Я вырезал яйцевод большой самки, которая попала на мель в Новой Шотландии, а затем, два года назад, я услышал, что на Кейп-Код была вынесена волнами часть мантии самца. К тому времени, когда я попал туда, от кальмара осталось немного, птицы и крабы поработали над ним. Но часть плоти была засыпана песком и таким образом защищена, и я смог добыть весь сперматофорный мешок. Он был более трех футов длиной. Месяцами я исследовал обе части, мужскую и женскую, при помощи микроскопов, спектроскопов и компьютеров. В конце концов я смог синтезировать химический стимулятор.

— Вы уверены? — спросил Дарлинг. — Вы когда-нибудь испытывали его?

— В природных условиях? Нет. Но в лаборатории — да. С научной точки зрения — это вполне обоснованно. Не буду утруждать вас научными подробностями, но так же, как собака в период течки испускает мускусный запах, так же, как люди реагируют на тестостерон и феромоны и все другие гормональные сигналы, гигантский кальмар реагирует на химические вещества, испускаемые другими особями этого вида во время периода, соответствующего тому, что у млекопитающих называется периодом течки. — Он прижал палец к отверстию под стальным кольцом. — Флакон жидкости, вылитый сюда и растворенный в морской воде, просочится через крошечные отверстия, расположенные за каждым крючком. Это создаст след, который протянется на мили. Архитеутис поймет, что кто-то его вида готов к размножению, и это будет зов природы, которому зверь не сможет противиться.

— А он не поймет, что его надули? — спросил Шарп.

— Нет. Вспомните, там, внизу, почти нет света, поэтому он не особенно полагается на свои глаза. Мы знаем, что он может менять окраску, но не знаем, может ли он видеть цвета, поэтому, чтобы не попасть впросак, я окрасил эту подделку в красный цвет, так как известно, что это цвет его возбужденного состояния. А форма нашей подделки выбрана правильно. Мы подвесим рядом с ней химические огоньки, так что если животное привыкло полагаться на свое зрение в подтверждение других восприятий, огоньки должны создать достаточно свечения, чтобы все казалось убедительным. — Тэлли помолчал. — Возможно, все это излишне, — произнес он. — След мог бы иметь то же действие, если бы я просто дал жидкости просочиться из флакона. Но то, что мы сделали приманку правильной формы и нужного цвета, не может повредить. Когда играешь в карты с неизвестностью, лучше иметь как можно больше козырей.

— О'кей, — согласился Дарлинг. — Итак: он появляется и до одури занимается с этой штукой любовью, а что потом?

— У зверя восемь рук и два щупальца, и он обовьет их все вокруг этого предмета. Он прижмется к нему. — Тэлли потрепал несколько крючков, крючки зазвенели. — Каждый из них проникнет в его плоть — недостаточно, чтобы насторожить его, и, конечно, недостаточно, чтобы причинить боль. Но когда он попытается уйти прочь, он не сможет это сделать. И тогда мы подтягиваем его вверх, просто достаточно близко к поверхности, чтобы я смог сделать съемку, а Осборн — убить его. Затем я вырежу несколько образцов. — Тэлли посмотрел на Дарлинга, затем перевел взгляд на Шарпа и улыбнулся.

— Что ж. Одно случится непременно, — усмехнулся Вип. — К тому времени, как тварь поднимется наверх, мы будем иметь одного взбешенного кальмара.

— Я так не думаю. Я считаю, его будет занимать только одна вещь: выживание. Быстрое изменение температуры воды может ошеломить его, изменение давления может убить его раньше, чем он достигнет поверхности. Он может быть так истощен, что не сможет дышать. Но что бы ни случилось, — закончил Тэлли, поворачиваясь и указывая на Мэннинга, — в этот момент к делу приступит Осборн.

Мэннинг подтвердил слова Тэлли коротким кивком и качнул винтовкой.

— Знаете, что меня пугает? — спросил Дарлинг. — Вы слишком уверены во всем этом. Мне приходилось видеть, как очень многие прекрасные планы полетели к чертям собачьим. — Он повернулся к Шарпу. — Маркус, я дьявольски рад, что мы изготовили себе эту бомбу.

— Вам не потребуется взрывчатка, капитан, — заявил Тэлли. — Вот увидите.

— Надеюсь, что так. Но из того, что я видел, я заключил, что эту тварь нельзя недооценивать.

* * *

Потребовалось больше трех часов, чтобы собрать сооружение Тэлли, которое представляло собой шедевр сложности, требующий тысячу футов троса, сотни футов кабеля и видеокамеру для кругового обзора при слабом освещении, которая помещалась в сфере из плексигласа размером с магический кристалл гадалки. Тэлли не учел, что предметы, подвешенные на длинном тросе под водой, имеют тенденцию непредсказуемо вращаться, и ошибочно предположил, что его камера будет висеть рядом с приманкой и сфокусируется на ней, поэтому Дарлингу пришлось принести снизу свою цепную пилу, найти маленькую доску, отрезать кусок и привязать его между камерой и приманкой как распорку.

— Сколько времени камера будет работать? — спросил Вип, когда Тэлли воткнул вилку провода в аккумулятор.

— Пленка рассчитана на сто двадцать минут, — ответил ученый, — и литиевая батарея у основания будет давать энергию камере и огням все это время. Но она не просто включится и будет работать без перерыва, ею управляет таймер, который включает ее на одну минуту через каждые пять минут. Я смогу также включить ее отсюда, когда найду нужным.

Уже наступили сумерки, когда сооружение было наконец готово. Ветер замер, и море напоминало луг, покрытый стальными валами.

Шарп наблюдал за парой чаек, круживших над кормой в ожидании подачки в виде хлеба и рыбы для наживки, а затем улетевших. Провожая их взглядом на запад, он внезапно что-то увидел вдали, на поверхности моря. Вначале он подумал, что это всплески ныряющих птиц, но нет, это были не всплески. Они были слишком длинными, а вода взметалась слишком высоко, скорее как брызги. Вскоре Шарп понял, что это.

— Смотри, Вип, — указал он рукой. — Киты.

— Это отрадно, — отозвался Дарлинг. — По крайней мере, еще хоть немного осталось.

— Какие это киты? Горбачи?

— Нет. Кашалоты. Горбачи не задерживаются на месте, как эти, они все время движутся. Кашалоты всегда собираются в стаи в сумерки. Не знаю почему. Может, чтобы пообщаться.

Тэлли посмотрел на китов, сложил ладони рупором и крикнул:

— Уходите отсюда!

— Дарлинг засмеялся:

— Что вы имеете против китов, док?

— Ничего. Я просто не хочу, чтобы они отпугнули архитеутиса. Вы знаете, они едят кальмаров.

— Я бы не стал беспокоиться по этому поводу, — ответил Дарлинг. — Я не знаю ничего из когда-либо созданного Господом, что могло бы заставить этого зверя бежать прочь от испуга. Киты не такие глупые, как мы, — они знают, когда нужно оставить все как есть.

Тэлли ушел в каюту, а к тому времени, когда он вернулся, киты нырнули в глубину и море сомкнулось над их спинами.

Ученый держал в руках пузырек с прозрачной жидкостью. По его указанию Дарлинг и Шарп вертикально держали приманку и ведрами заливали внутрь морскую воду. Затем Тэлли отвинтил крышку пузырька и протянул его мужчинам.

— Ради науки, — предложил он.

Дарлинг помешкал, затем пожал плечами и проговорил:

— Какого черта... не каждый день приходится нюхать возбужденного кальмара.

Он взялся за кисть Тэлли и приблизил нос к пузырьку — и почувствовал, как обожгло оболочку ноздрей. На глазах у него появились слезы, а желудок стало выворачивать наизнанку; Вип, спотыкаясь и кашляя, попятился назад.

Тэлли засмеялся и спросил:

— Ну, как вы это находите?

— Как нахожу? — Дарлинг задохнулся. — Черт его побери! Аммиак, сера... и такую дрянь эти уроды применяют, чтобы сердце стучало повеселей... амилнитрит и еще что-то, я не пойму, что-то абсолютно плохое.

— Плохое? — переспросил Тэлли. — Вы подразумеваете, порочное? Такого понятия, как «порочное животное», не существует.

— Это вы так считаете, док. Что касается меня, то я начинаю думать иначе.

Тэлли вылил содержимое пузырька в воду внутри приманки и плотно завинтил стальное кольцо. Они прицепили кольцо к кабелю, а затем опустили все сооружение в воду, причем при спуске Дарлинг и Шарп поддерживали концы распорки. Некоторое время приманка плавала на поверхности, пока из нее не вышли остатки воздуха, а затем она погрузилась в воду, оставляя за собой след из пузырьков.

Дарлинг и Шарп управляли ручными лебедками, установленными по обе стороны кормы. Они синхронно опускали в море кабель, затем тросы, останавливаясь через каждые двенадцать футов, чтобы дать Тэлли возможность закрепить на тросе кабель видеокамеры.

Наступила темнота, звезды рассыпали серебряное сияние на неподвижный океан, и восходящая луна провела золотую дорожку от восточного горизонта к корме судна, а позади у них тепло мерцал свет каюты.

Наконец в девять часов на тросах прошла отметка 480 морских саженей, и они остановили устройство, закрепили тросы вокруг лебедок и привязали их к металлической буксирной стойке, проходящей через палубу вниз к килю.

— Хотите немного перекусить, мистер Мэннинг? — спросил Дарлинг, проходя вместе с Шарпом вперед, на нос «Капера».

Мэннинг отрицательно покачал головой и продолжал смотреть на воду.

Тэлли сел у стола в каюте, настраивая видеомагнитофон, монитор и ящик с приборами управления. Дарлинг вошел за ним следом и посмотрел на монитор. Приманка была на месте, она покачивалась перед экраном, и из сотен дырочек в ее поверхности сочились и тянулись во тьму, образуя след, сверкающие струи.

Дарлинг заметил, что Тэлли начал потеть и его рука дрожала, когда он поворачивал рычажки на контрольной панели.

— До вас начинает доходить, док? — спросил он. — Иногда бывает лучше, если наши мечты не сбываются.

— Я не боюсь, капитан, — резко ответил Тэлли. — Я просто возбужден. Я ждал этого момента тридцать лет. Нет, я не боюсь.

— Ну а я боюсь, — заявил Вип и вошел в рулевую рубку.

Он посмотрел в окно на спокойное ночное море. На всем водном пространстве больше не было никаких огней, ни одного рыбацкого судна, ни проходящего мимо корабля. Они были одни. Легкая дрожь пробежала по спине Випа, и он стряхнул ее.

Дарлинг повернулся к эхолоту. Самописец вычерчивал рисунок на разграфленной бумаге, и Вип определил глубину. Дно находилось от них в трех тысячах футов. Таким образом, если они с Шарпом точно отмерили трос, приманка и камера подвешены в ста двадцати футах над дном. Вип направился было обратно в каюту, но остановился, достал и включил рыбоискатель и настроил его на глубину до пяти сотен морских саженей. Экран разогрелся, дно светилось на нем прямой линией. Кроме этого, он ничего не отражал.

— След от приманки разгоняет отсюда все живое вплоть до Азорских островов, — сказал Дарлинг, входя в каюту. — Между нами и дном нет ни окуня, ни акулы.

— Конечно нет, — согласился Тэлли. — Их не может быть. Они понимают, что нужно держаться подальше. — Он выключил камеру и установил таймер.

Дарлинг подошел к двери и щелкнул выключателем. Вспыхнули галогенные лампы, установленные на крыле ходового мостика, а кормовая палуба залилась светом. Через окно Дарлинг видел, что Мэннинг не двинулся с места, как будто не заметил внезапного взрыва освещения. Он сгорбившись сидел на крышке среднего люка, ружье покоилось у него на коленях.

Шарп передал Дарлингу сандвич и кивнул в сторону Мэннинга:

— Ему тоже отнести?

— Пища его не интересует, — ответил Дарлинг. — Этот человек пожирает самого себя.

— Осборн несчастен, — объяснил Тэлли, доставая кусок хлеба и сыр. — Он потерял перспективу. Три недели назад это был человек, имеющий власть и знающий, как ее употребить. Мы заключили договор, который давал ему возможность отомстить. Он рассматривал это как хорошую сделку. Но теперь этот план стал... его чувство мести превратилось в одержимость.

— Можно ли его осуждать? — спросил Шарп.

— Конечно. Он ведет себя неразумно.

— Хуже чем неразумно, — возразил Дарлинг. — Он опасен.

— Это пройдет. Мы предоставим ему возможность выпалить из винтовки по архитеутису, и он вновь станет тем, кем был всегда, — победителем.

— Так просто? Неужели?

— Живые существа предсказуемы, капитан, даже человек.

— Все живые существа? Включая архитеутиса?

— О да. Он запрограммирован точно так же, как и любая машина. Как только нам станут известны коды, его поведение станет предсказуемым. Это безусловно.

* * *

К десяти тридцати таймер включил камеру дюжину раз, и каждый раз они собирались у монитора и видели приманку, покачивающуюся перед экраном и источающую ленту следов. Вверх по течению от приманки, как светлячки, промелькнули несколько крошечных ракообразных существ, оставивших за собой яркое свечение. Вниз по течению не было видно ничего, кроме пустоты.

Судно дрейфовало по спокойному морю, держась по курсу, не переваливаясь на волнах, а мягко покачиваясь, как детская колыбель. Свет из каюты создавал впечатление уютного оранжевого кокона, усиливая иллюзию покоя.

— Предположим, что он не придет сегодня ночью, — обратился Дарлинг к Тэлли.

— Тогда утром или днем. Но он придет обязательно.

— Значит, мы вполне можем поспать.

— Если сумеете.

— Следовало бы. И вам тоже.

Шарп отправился в кубрик. Тэлли просмотрел еще один цикл на мониторе, затем откинулся на скамье и закрыл глаза. Дарлинг вышел наружу.

Мэннинг все еще сидел на крышке люка, но весь съежился. Заснул.

Дарлинг проверил тросы. Они уходили прямо вниз, неподвижные и нетронутые. Он посмотрел в сторону берега. Бермуды выделялись на фоне черного неба розовым сиянием, и Вип мог различить очертания огромного отеля «Саутгемптон принцесс», украшенного гирляндами лампочек, и охватывающий большое пространство луч маяка на Гиббс-Хилл. Они находились на расстоянии десяти миль от берега, но Випа успокаивало сознание того, что там, на берегу, все еще есть его дом. Он подумал о Шарлотте, лежащей в их кровати, и внезапно его охватило чувство одиночества.

Когда Дарлинг вернулся в каюту, монитор опять работал, бросая бледные серые тени на лицо спящего Тэлли.

Вип поднялся в рулевую рубку и тихо стоял, слушая звуки ночи. Генератор мурлыкал, самописец эхолота шипел, отмечая дрейф судна на линии, отражающей глубину в пять сотен морских саженей; рыбоискатель жужжал, и его экран все еще отражал бесплодную пустыню. Вип слышал звук воды, нежно ласкающей стальной корпус, и тихое дыхание Тэлли.

Он отправился в каюту и лег на одну из коек. Он стремился заснуть, чтобы отвлечься от своих мыслей, но, хотя был изнурен, все же знал наверняка, что его ум не захочет спрятаться в успокоительное забытье. Еще с тех времен, как Вип юнгой впервые вышел в море, всегда, когда он спал на судне, часть его мозга была на страже, отмечая любое изменение ветра, малейшее изменение в ритмах океана.

Этот вахтенный в его голове выполнял свои обязанности и в лучшие времена, когда судно ходило, казалось, над неистощимыми природными запасами и когда быть разбуженным среди ночи могло означать скорее обещание, чем угрозу. Вахтенный не расслабился даже в последние тяжелые годы, когда ночи были наполнены пустыми надеждами.

Дарлинг знал, что этот вахтенный будет исполнять свои обязанности и теперь, когда впервые в жизни наиболее горячей надеждой Дарлинга было то, чтобы море под ним оставалось бесплодной, безжизненной пустыней.

Его дыхание замедлилось; мозг поддался усталости. Вахтенный стоял на страже, одинокий часовой.

46

Гигантский кальмар распустил свою мантию, втянул воду внутрь и выбросил ее через воронку в животе. Он продвигал свое огромное тело сквозь ночное море с силой, которая толкала волны перед ним и оставляла водовороты позади.

Гонимый самым главным из всех импульсов, он мчался в одну сторону, затем остановился, бросился в другую, заставляя свои многочисленные рецепторы собирать все больше и больше разрозненных сигналов, которые возбуждали его до неистовства. Химические процессы в его организме пришли в замешательство, и хроматофоры, приведенные ими в действие, меняли окраску плоти от бледно-серой до розовой, темно-бордовой и красной, отражая эмоции от беспокойства до страсти.

Получаемые сигналы были частично незнакомы, а частично известны твари, но ее мозг регистрировал только то, что они были неотразимы.

И поэтому тварь мчалась все дальше и дальше, взмывая вверх и снижаясь, как самолет, потерявший управление, или гигантская хищная птица, впавшая в неистовство.

Внезапно кальмар наткнулся на струю сигналов: это был след, ясный и безошибочный.

Тварь направилась по нему, забыв обо всем остальном.

47

Дарлинг проснулся, не понимая, что его разбудило. Некоторое время он спокойно лежал, прислушиваясь и стараясь понять, что происходит.

Он услышал знакомые звуки: жужжание холодильника, царапанье по бумаге самописца эхолота, дыхание Тэлли. Все окружающее было знакомо: темнота, прорезаемая только слабым красным мерцанием из нактоуза в рулевой рубке. Но он почувствовал изменения в движении «Капера». Появилось какое-то сопротивление, как будто судно больше не двигалось вместе с морским течением, а скорее боролось с ним.

Вип скатился с койки, прошел к двери и шагнул наружу. Как только его глаза определили направление движения воды, он понял, в чем дело. Судно шло в противоположном направлении.

Что-то тянуло его назад.

Тогда Вип посмотрел на корму и увидел, что по ней плещут и разбрасывают брызги небольшие волны. Тросы все еще уходили в воду под прямым углом, но они дрожали, и даже на расстоянии Вип слышал высокий писк напрягающихся волокон.

«Ну вот, — подумал он. — Начинается».

Он нырнул обратно в каюту и закричал:

— Маркус!

Тэлли выпрямился на скамейке и спросил:

— Что?

— Включите ваш монитор, док, — скомандовал Дарлинг, затем позвал снова: — Маркус! Давай сюда.

— Почему? — спрашивал еще не проснувшийся как следует Тэлли. — Что...

— Мы подцепили на крючок этого сукина сына, вот что. И он тащит нас назад.

Дарлинг потянулся через Тэлли и включил монитор. Экран сверкнул и осветился. Изображение было неопределенным: водоворот пузырьков и теней, вспышки света, пронизывающие темноту, — картина хаоса и неистовства.

— Приманка! — вскричал Тэлли. — Где приманка?

— Он ее захватил, — сказал Дарлинг, — и пытается удрать.

Как раз в это время снизу появился Шарп. Дарлинг сделал ему знак и вышел наружу.

Мэннинг, весь мокрый от брызг, стоял на корме, уставившись на звенящие тросы.

— Это он? — спросил американец.

— Или это наш зверь, или мы подцепили самого дьявола.

Дарлинг направил Шарпа на лебедку правого борта, а сам подошел к лебедке на левом борту, и вместе они принялись накручивать тросы.

Некоторое время ничего не получалось: вес на лебедках был слишком велик, чтобы подтянуть его, поэтому барабаны просто прокручивались под тросами. Судно продолжало двигаться в обратную сторону, разбрасывая брызги, когда корма зарывалась в волны.

Но вдруг тросы ослабли, и судно остановилось.

— Напряжение исчезло, — сказал Шарп. — Что он, сорвался с крюка?

— Может быть. Или просто поворачивает. Не могу сказать точно. Продолжай накручивать.

Они накручивали одновременно правый и левый тросы, выбирая по футу каждую секунду — десять морских саженей в минуту. Мускулы на руках Дарлинга болели, а затем начали гореть, и он менял руки каждые несколько поворотов.

— Вип, он, должно быть, сорвался, — предположил Шарп, когда двухсотсаженные отметки на тросах прошли через барабаны лебедок и упали кольцами у их ног. — Должно быть, сорвался.

— Не думаю, — ответил Дарлинг. Его рука лежала на тросе, и он проверял его натяжение. На тросах находился груз, но напряжение отсутствовало, была тяжесть, но не было активности. — Судя по тросам, он здесь, но он не тянет. Может, отдыхает.

— А вдруг мертв? — произнес Шарп с надеждой.

— Продолжай наворачивать, Маркус, — ответил Дарлинг.

Из каюты появился Тэлли.

— Я ничего не могу рассмотреть на видео. Это какая-то мешанина.

— Но тем не менее оставьте камеру включенной.

— Я так и сделал.

Тэлли встал позади них, прислонившись к переборке каюты. Он вынул из ящика еще одну видеокамеру и спешил зарядить в нее магнитную ленту и присоединить батарею.

Внезапно Шарп воскликнул:

— Вип! Смотри! — и указал рукой.

Тросы больше не висели вертикально, они медленно начали скользить прочь от судна. Но лебедки не захлебывались, и трос продолжал поступать на борт.

— Он поднимается! — закричал Дарлинг. — Он совсем как сарган, пытающийся сорваться с крючка: тянет, останавливается, набирается сил, а теперь вновь собирается действовать. — Он посмотрел на Мэннинга и проговорил: — Взведите курок. Это то, чего вы ожидали. — Потом обратился к Тэлли: — Если вы хотите снять что-то на пленку, док, делайте это быстрее. Зверь не собирается здесь задерживаться.

В последующие минуты никто не произнес ни слова. Для Дарлинга молчание было подобно обманчивому спокойствию в центре урагана.

Дарлинг и Шарп вращали рукоятки лебедок, трос поступал на борт, но вот он закончился, и через фальшборт загрохотали большие замки, а за ними последовали первые отрезки кабеля.

— Осталось пятьдесят саженей, Маркус, — сказал Дарлинг. — Это еще одна-две минуты.

Кабели поступили на лебедку вслед за замками, подрагивающие, натянутые и уходящие под углом в глубину.

Тварь, должно быть, приближалась к поверхности. Определить наверняка было нельзя, так же, как и определить, глубоко ли она находится и как далеко от судна.

Все пристально смотрели на воду за кормой, пытаясь проследить серебряные нити кабеля, рассмотреть что-то за пределами круга света, отбрасываемого галогенными лампами.

— Покажись, ты, ублюдок! — выкрикнул Дарлинг и внезапно понял, что характер его страха изменился. То, что он ощущал теперь, не было боязнью, предчувствием или ужасом, это было возбуждающее чувство опасности перед встречей с противником более грозным, чем он когда-либо себе представлял. Это было почти как электрозаряд, здоровый страх, подумал он, и этот страх переплетался с лихорадкой охотника.

В этот момент лебедки дернулись, забуксовали, и только что вытащенный из воды кабель рванулся из уложенных на палубе колец и зазмеился за борт.

— Что это он делает? — закричал Шарп.

— Он опять удирает, — ответил Дарлинг, схватил рукоятку лебедки и налег на нее, но лебедка отказывалась работать, и кабель продолжал отступать в воду.

— Нет! — заорал Мэннинг. — Задержите его!

— Не могу, — ответил Дарлинг, — и ничто не сможет.

— Вы просто не хотите. Вы боитесь. Я покажу вам, как надо.

Мэннинг бросил винтовку, нагнулся к кольцу кабеля, лежавшему у его ног, и ухватился за него.

— Не трогайте! — завопил Дарлинг и сделал шаг к Мэннингу, но прежде, чем он смог остановить американца, Мэннинг набросил кабель на буксирную стойку, которая проходила до самого киля, закрутил и привязал его.

— Вот, — заявил он.

Кабель продолжал сбегать с кормы, с гудением проходя через стальной фальшборт. Мэннинг повернулся лицом к корме и поднял винтовку в ожидании, когда тварь появится на прицеле. Но, поворачиваясь, он поскользнулся, и именно в тот момент тварь, должно быть, увеличила скорость, потому что внезапно кольца кабеля подпрыгнули и понеслись за борт. Мэннинг пытался вернуть себе равновесие, но одна нога попала в петлю кабеля, кабель резко затянулся вокруг бедра, и американца подняло над палубой, как куклу. Какую-то долю секунды он висел в лучах света. Он не издал ни звука, винтовка выпала из его рук.

Огромная сила рывком натянула кабели, и Мэннинг полетел вперед спиной, раскинув руки, как будто собирался нырнуть в воду с вышки. На мгновение вспышка света осветила его лицо, и Дарлинг не увидел на нем ни ужаса, ни боли, ни протеста — только удивление, словно последним чувством Мэннинга было недоумение, что судьба имела безрассудство помешать ему.

Винтовка ударилась о палубу и выстрелила, пуля рикошетом отскочила от фальшборта и просвистела над их головами.

Дарлинг подумал, что нога Мэннинга оторвалась от тела, так как что-то вроде бы упало в воду. Но он не слышал всплеска — все звуки поглотились скрежетом кабеля, затягивающегося вокруг стойки. Мгновенно кабель вытянулся в горизонтальную линию, и судно потянуло назад. Волны плескали о транец, промочив насквозь троих мужчин.

Дарлинг увидел, что кабель поднялся выше, и заорал:

— Он всплыл!

— Где? — кричал Тэлли. — Где?

Они услышали всплеск, звук раздуваемых кузнечных мехов и почувствовали резкую вонь. Брызги, окатившие их, внезапно стали дождем черных чернил.

Дарлинг стоял на коленях. Он начал подниматься, но в десяти или пятнадцати футах за кормой увидел проблеск серебра и инстинктивно понял, что это такое. Оплетки кабеля начали рваться и закручиваться.

— Пригнитесь! — закричал он.

— Что? — не понял Тэлли.

Дарлинг прыгнул на канадца и прижал его к палубе. Лишь только они упали, из-за кормы судна раздался гул — как будто выстрел из «магнума» в туннеле, — за которым немедленно последовал пронзительный свист.

Отрезок кабеля провизжал над их головами и вдребезги разбил окна каюты. Следом за ним пролетел второй, и они услышали треск футляра видеокамеры, разлетевшегося о стальную переборку.

Некоторое время судно раскачивалось и рыскало, но вскоре вновь осело на волнах.

— Господи Иисусе, — проговорил Тэлли.

Дарлинг откатился от ученого и поднялся на ноги. Он посмотрел за корму, во тьму. Никаких признаков того, что там кто-то находился, — ни взбаламученной воды, ни единого звука. Только нежное дуновение ветерка над безмолвным морем.

48

Лицо Тэлли было цвета картона, а когда он поднялся с палубы, то дрожал так сильно, что с трудом держался на ногах.

— Я никогда не думал... — начал он, но его голос постепенно замер.

— Забудьте об этом, — сказал Дарлинг.

Они с Шарпом втягивали на палубу мотки троса, которыми была усеяна поверхность моря рядом с судном.

— Вы были правы, — признал Тэлли. — С самого начала вы были правы. Нет способа, которым мы...

— Послушайте, док... — Дарлинг посмотрел на ученого и подумал: этот человек в отчаянии, через минуту он свалится. — Когда мы доберемся до берега, у нас будет достаточно времени распускать сопли и стенать. Мы скажем добрые слова о мистере Мэннинге и сделаем все, как полагается. Но в данный момент я хочу одного — увести отсюда «Капер» куда угодно, хоть к чертовой матери. Идите в каюту и прилягте.

— Да, — согласился Тэлли. — Хорошо. — И ушел.

Когда они втянули на борт последний моток, Шарп наклонился над кормой и сказал:

— Надеюсь, ни один кусок троса не обмотался вокруг винта.

— Хочешь нырнуть и проверить? — спросил Дарлинг, направляясь к рубке. — Я не хочу. — Затем добавил: — Тэлли был прав в одном: этот ублюдок действительно клюнул на приманку. А сейчас — кто знает? Все, что знаю я, так это то, что я хочу быть где-нибудь подальше от этого места, когда он сообразит, что его надули.

В каюте Тэлли сидел у стола. Он перемотал видеопленку и просматривал ее снова.

— Что вы ищете? — спросил Дарлинг.

— Все, что угодно, — ответил ученый, — хоть какие-нибудь изображения.

Дарлинг направился к рулевой рубке и попросил Шарпа:

— Проверь давление масла, Маркус.

Шарп открыл дверь в машинное отделение и начал спускаться вниз.

Внезапно Тэлли дернулся на сиденье и закричал:

— Во имя всех святых!

Его глаза были широко раскрыты, он уставился на монитор и вслепую искал кнопки управления магнитофона. Он нашел нужный кадр и нажал кнопку «пауза». Шарп и Дарлинг встали позади ученого.

На мониторе были видны лишь пузыри и пена. Тэлли нажал запуск пленки, и изображение запрыгало.

— Вот приманка, — он указал на мелькание чего-то плотного и блестящего. На черно-белом экране это изображение было темно-серым. В следующем кадре приманка исчезла, затем появилась снова вверху экрана. Тэлли указал на низ экрана: — Теперь смотрите.

Снизу появился сероватый горб и в отрывистом пульсе движения кадров стал подниматься до тех пор, пока не заполнил весь экран. Кадры менялись, а сероватая тень продолжала ползти вверх. Затем низ экрана заполнился чем-то беловатым, закругленным сверху. Оно двигалось все выше и выше, как будто для того, чтобы заполнить весь экран.

Объект, наверно, удалился от камеры, потому что постепенно изображение расширилось и предмет предстал как совершенный круг беловатого оттенка, а в его центре располагался другой круг, чернее эбенового дерева.

— О господи, — выдохнул Шарп. — Это глаз?

Тэлли кивнул.

— Каковы его размеры? — спросил Дарлинг.

— Трудно сказать, — ответил Тэлли. — Там нет ничего, с чем его можно было бы сравнить. Но если фокусное расстояние камеры около шести футов и глаз заполняет весь кадр, значит, он должен быть... вот таким. — Он раздвинул руки на два фута и некоторое время смотрел на них, будто не в состоянии поверить размеру, который сам изобразил. А потом голосом, почти не отличающимся от шепота, продолжил: — Эта тварь, вероятно, длиной в девяносто футов, а то и больше. — Он взглянул на Дарлинга. — Она может быть длиной в сто футов...

— Мы на коленях возблагодарим Бога, что нам не пришлось столкнуться с этим ублюдком более близко, — покачал головой Дарлинг. Затем он повернулся и поднялся в рулевую рубку.

Начинался рассвет. Небо на востоке просветлело, став серо-голубым, и восходящее солнце провело розовую полосу над горизонтом.

Дарлинг нажал на кнопку стартера и ожидал услышать предупреждающий звонок из машинного отсека и урчащий кашель заработавшего двигателя.

Но он услышал лишь щелчок, и больше ничего.

Он вновь нажал на кнопку. На сей раз вообще никакого звука. Дарлинг несколько раз выругался про себя, а потом стукнул ладонью по штурвалу. Как только он понял, что двигатель не заводится, он сообразил почему. Отсутствовал шум генератора. Тишина давала понять, что в какой-то момент ночью генератор остался без горючего. Батареи автоматически включились, но, опустошаемые в течение многих часов освещением, холодильником, эхолотом и рыбоискателем, они постепенно иссякли. Они все еще давали некоторую энергию, но не могли выработать ее достаточно, чтобы завести большой дизельный двигатель.

Успокоившись, Дарлинг стал размышлять, какую из двух полностью заряженных батарей компрессора будет легче передвинуть к основному двигателю, выбрал одну из них и мысленно проследил всю процедуру демонтажа батареи с креплений, продвижения через путаницу механизмов в машинном отсеке и установки рядом с двигателем.

Это была изнурительная работа, но это — еще не конец света.

Когда он проходил по рулевой рубке, направляясь вниз, в машинное отделение, ему пришло в голову, что следует выключить все приборы в целях экономии энергии. Вся сила новой батареи должна быть направлена на зажигание двигателя. Он повернул рычаг эхолота, и самописец остановился. Выключатель рыбоискателя находился дальше. Когда Вип дотянулся до него, его взгляд задержался на экране.

Экран не был пуст. Мгновение Вип думал: это хорошо, жизнь возвращается. Но он всмотрелся более внимательно и понял, что никогда не видел на экране подобного изображения. Не было маленьких точек, свидетельствовавших о присутствии отдельных рыб, или пятен, которые показывали косяки более крупных существ. Изображение на экране было единой плотной массой, массой чего-то живого. Что-то всплывало к поверхности, и всплывало очень быстро.

49

Зверь, как торпеда, рванулся вверх. Случайный наблюдатель мог бы подумать, что это отступление, потому что существо двигалось спиной вперед, но это не было отступлением. Природа устроила гигантского кальмара так, что он с большей скоростью и умением двигался именно спиной вперед. Он нападал, и его треугольный хвост напоминал наконечник стрелы, летящей к цели. Зверь был более ста футов длиной от когтей на щупальцах до кончика хвоста и весил дюжину тонн. Но он не имел представления о своих размерах и о том, что является самым крупным животным в море.

Сейчас его щупальца были оттянуты назад, а руки сведены вместе. Волочащийся хвост для увеличения скорости принял обтекаемую форму.

Химические процессы в его организме оживились, и окраска зверя менялась много раз, по мере того как его чувства старались расшифровать противоречивые сигналы. Вначале появился неотразимый импульс к размножению, затем недоумение, когда животное пыталось спариться и не смогло осуществить это, затем замешательство, когда незнакомый предмет продолжал испускать призывный след, затем беспокойство, когда кальмар пытался отбросить от себя незнакомца и не мог этого сделать, потому что предмет прикрепился к нему как паразит, затем ярость, когда животное поняло угрозу, исходящую от этого предмета, и при помощи клюва и рук приступило к уничтожению угрозы.

Теперь осталась лишь ярость, и то была ярость иного характера. Тело зверя окрасилось в глубокий, зловещий красный цвет.

Раньше гигантский кальмар всегда реагировал на импульсы ярости мгновенными взрывами приступов разрушения, которые поглощали его гнев. Но на этот раз ярость не ослабевала, она становилась все сильнее и сильнее. И теперь она имела цель.

И поэтому в животном пробудился охотник, гонимый желанием принести не только разрушение, но и смерть.

50

Тысяча футов, сообразил Дарлинг, сверившись с рыбоискателем. Тварь находится на глубине тысячи футов и поднимается с быстротою пули. У них есть пять минут, не больше, а возможно, и меньше.

Вип спрыгнул вниз, в каюту.

— Приготовь багор, Маркус, — скомандовал он. — И проверь детонатор.

— Что случилось? — спросил Тэлли.

— Этот ублюдок опять идет на нас, — ответил Дарлинг. — А моя чертова батарея села.

Он скрылся в машинном отсеке.

* * *

Шарп поднялся на крыло ходового мостика, поднял багор и осмотрел бомбу. Паста из глицерина и газолина затвердела, но все еще была влажной, и он ровно размазал ее по верхнему концу взрывчатки. Затем вдавил пузырек поглубже в пасту так, чтобы он не смог выпасть, даже если придется размахивать багром.

Устройство казалось элементарным, но должно было сработать. Как только воздух попадет на фосфор, вещество воспламенится и вызовет мгновенную цепную реакцию. «Семтекс» взорвется. Все, что им нужно сделать, это добиться, чтобы зверь прокусил пузырек или раздавил его своими щупальцами.

Им нужно лишь подать взрывчатку стофутовому чудовищу и отпрыгнуть в сторону прежде, чем их разорвет в клочья.

Только и всего.

Шарп внезапно ощутил тошноту. Он взглянул на спокойное море, пятнистое от лучей восходящего солнца. Все было так мирно. Откуда Вип взял, что тварь поднимается? Как он мог быть уверен в этом? Может быть, он видел на экране кита?

«Перестань, — сказал себе Шарп. — Перестань фантазировать и будь готов».

Устройство сработает. Должно сработать.

* * *

Дарлинг полз по машинному отделению и толкал перед собой тяжелую батарею. Костяшки на руках кровоточили, а ноги сводила судорога. Когда Вип счел, что батарея поставлена достаточно близко, чтобы кабели достали до нее, он отвинтил севшую батарею с ее основания. Ему было все равно, если новая батарея сорвется с места или перевернется, — как только он запустит двигатель, она больше не понадобится.

Он задержался, только чтобы проверить, что присоединил кабели верно — положительный к положительному полюсу, а отрицательный к отрицательному, — и привинтил батарею.

Затем он поднялся на ноги и помчался вверх по трапу.

51

Добыча была прямо над ним.

Он видел ее своими глазами, чувствовал ее сенсорами своего тела. Он не задержался, чтобы разобраться в том, какая это добыча, не искал признаков жизни или запаха пищи.

Но добыча была незнакомой, поэтому инстинкт приказал зверю быть осторожным и вначале оценить ее. И подобно тому, как акула кружит около незнакомых объектов, как кит испускает звуковые импульсы и расшифровывает отраженные сигналы, Architeutis dux прошел один раз под добычей и осмотрел ее. Сила его движения послала вверх волны.

Но внезапно добыча над ним разразилась ревом и начала двигаться.

Зверь расценил шум и движение как признаки бегства. Он быстро распустил воронку в животе, сократил тело и бросился в атаку.

52

Дарлинг почувствовал, как вздыбилось над водой судно. У него перехватило дыхание, он нажал кнопку и через секунду услышал урчание большого дизельного двигателя. Не собираясь ждать, пока двигатель прогреется, он двинул рычаг дроссельной заслонки и навалился на него.

Вначале судно рванулось вперед, а потом внезапно резко остановилось, будто удерживаемое кормовым якорем. Оно осело назад, нос поднялся, и Дарлинга швырнуло на переборку. Затем судно вновь подалось вперед и зарылось носом в воду. Но оно все еще оставалось на месте.

Высота звука двигателя изменилась, вместо рева он начал жалобно выть, потом сбиваться, дважды кашлянул и заглох; судно замерло.

«Бог ты мой, — подумал Дарлинг, — тварь сломала винт, или защемила его, или пригнула к валу». Внезапно его прошиб озноб.

Он зашел в каюту и через нее вышел на корму.

Тэлли стоял у среднего трюма, онемело уставившись в море.

— Где он? Я думал, вы сказали...

— Прямо под нами, — ответил Дарлинг. — Он основательно надул нас.

Вип прошел на корму и посмотрел через транец в воду. В нескольких футах под трапом для ныряния, вытягиваясь из-под судна как змея, выглядывал кончик щупальца.

Стоя рядом с Дарлингом, Тэлли предположил:

— Он, наверно, пытался схватить винт.

— А теперь потерял одну руку. Может быть, это его отпугнет.

— Нет, не отпугнет. Это только разъярит его, вот и все.

Дарлинг взглянул вверх, на крыло мостика, и увидел Шарпа, стоящего у перил с винтовкой Мэннинга в руках. Он начал подниматься по трапу, но услышал, что Тэлли позвал его:

— Капитан...

— Что?

— Я сожалею. Это все была моя...

— Забудьте об этом. Сожаление — это потеря времени, а у нас его мало. Наденьте спасательный жилет.

— Разве мы тонем?

— Пока еще нет.

Багор стоял вертикально в стойке для удилищ, и Дарлинг взял его и взвесил на руке.

— Я сделаю это, — заявил Шарп, указывая на бомбу на конце багра.

— Нет, Маркус, — возразил Дарлинг и попытался улыбнуться. — Это исключительное право капитана.

Тогда они оба посмотрели на воду. Солнце вышло из-за горизонта и поблекло из оранжевого до золотого; оттенок моря изменился, серые краски уступили место цвету голубой стали.

* * *

Зверь корчился в темноте, обезумевший от боли и замешательства. Зеленая жидкость сочилась из культи оторванной руки.

Он не лишился возможности действовать — он не чувствовал потери сил. Он понял одно: то, что он считал добычей, было больше чем добыча. Это был враг.

Тварь вновь поднялась к поверхности.

* * *

Дарлинг и Шарп осматривали море с носа судна, когда вдруг сзади раздался вопль Тэлли:

— Нет!

Они мгновенно повернулись, взглянули на корму и застыли.

Что-то взбиралось на судно через фальшборт. Мгновение казалось, что оно растекается по палубе, как гигантский пурпурный слизняк. Затем его передняя часть закрутилась назад, как губа, и оно начало подниматься и разворачиваться в стороны, как веер, пока не достигло четырех футов в ширину и восьми футов в высоту и не закрыло солнечные лучи. Оно было покрыто дрожащими кольцами, напоминавшими голодные рты, и в каждом кольце Дарлинг мог разглядеть сверкающий янтарный клинок.

— Стреляй в него, Маркус! — закричал Дарлинг. — Стреляй!

Но Шарп стоял с открытым ртом, загипнотизированный увиденным, винтовка бесполезно лежала в его руках. Тэлли услышал что-то, повернулся налево и завизжал. Посередине судна на борт скользило второе щупальце.

Визг вывел Шарпа из ступора, он круто повернулся и сделал три выстрела. Одна пуля пролетела слишком высоко; вторая попала в переборку и отскочила рикошетом прочь; третья попала точно в середину расширения на конце щупальца. Плоть не отреагировала, не начала кровоточить, дергаться или сворачиваться. Она просто поглотила пулю.

Щупальца все больше и больше взгромождались на борт судна, извиваясь змеями и падая кучей пурпурной плоти, каждый атом которой двигался, пульсировал и дрожал, словно у каждого атома была своя цель. Казалось, что они почуяли на борту судна движение и жизнь: расширения на концах щупалец наклонились и начали продвигаться на кольцах вперед, как рыскающие пауки.

Тэлли был будто парализован. Он не отстранялся, не двигался, он застыл на месте.

— Док, — закричал Дарлинг, — бегите оттуда, черт вас подери!

Оба щупальца сгрудились на корме, на краткий миг замерли, как будто тварь задумалась, а затем внезапно растянулись; их мускулы напряглись, и корма была прижата вниз. Океан позади «Капера» поднялся вверх, будто в его недрах рождалась гора. Послышался всасывающий звук и рев.

— Господи Иисусе, — завопил Дарлинг, — он поднимается на борт! — и попятился, держа багор на уровне плеча, как копье.

Вначале они увидели руки, семь хлещущих рук, которые ухватились за корму и, как атлет, поднимающий свое тело на параллельные брусья, нажали на нее, чтобы поднять себя.

Затем Дарлинг и Шарп увидели глаз, беловато-желтый и невозможно огромный, как луна, поднимающаяся над солнцем; в его центре был зрачок бездонной черноты.

Корма осела так, что омывалась водой. Вода стала поступать на борт, потекла к носу, начала заливать кормовые трюмы.

«Он таки сделал это, — думал Дарлинг. — Этот ублюдок потопит „Капер“. А потом подберет по одному и нас».

Появился второй глаз: тварь повернула голову, и показалось, что она увидела свою жертву. Между глаз дрожали и извивались руки, а в месте соединения рук, как яблочко в мишени, ожидая пищи, рефлекторно щелкал двухфутовый острый и выступающий вперед клюв. Звук был похож на падение деревьев во время шторма, как будто огромные стволы ломались ревущим ветром.

Тэлли внезапно пришел в себя. Он повернулся, побежал к трапу и начал подниматься. Он был на полпути к крылу мостика, когда тварь увидела его.

Одно из щупалец разогнулось, поднялось в воздух и рванулось вперед, стараясь добраться до жертвы. Тэлли видел его приближение и попытался увернуться, но ноги сорвались с трапа, и он повис на руках на одной из ступенек. Щупальце обвилось вокруг трапа, вырвало его из переборки и подняло над крылом мостика вместе с Тэлли, раскачивающимся на нем, как марионетка.

— Прыгайте, док, — закричал Дарлинг, в то время как второе щупальце просвистело у него над головой и хлестнуло Тэлли.

Тэлли разжат руки и упал, ударившись ногами о забортный выступ крыла ходового мостика; секунду он висел на нем, пытаясь поймать руками поручни. Его глаза были широко распахнуты, а рот раскрыт. Затем, почти как при замедленных кадрах, он опрокинулся назад и упал в море. Щупальце раздавило трап и отбросило его.

Шарп стрелял из винтовки в зверя до тех пор, пока не кончилась обойма. Трассирующие пули устремлялись в переливающуюся плоть и исчезали в ней.

Хвост твари подталкивал тело вверх, на судно; корма опускалась все глубже и глубже. Нос поднялся над водой, снизу раздался звук разбивающихся о переборки приборов, стульев и посуды.

— Уходи, Маркус, — приказал Дарлинг.

— Уходи ты. Дай мне...

— Уходи, черт тебя подери!

Шарп взглянул на Дарлинга, хотел что-то сказать, но говорить было нечего.

Он прыгнул за борт.

Дарлинг повернулся к корме. Он с трудом удерживался на ногах, палуба выскальзывала из-под него, и он согнулся, упираясь одной ногой в поручни.

Тварь раздирала судно на куски. Щупальца били куда попало, хватая все, к чему прикасались: барабан троса, крышку люка, мачту антенны. Они раздробляли их и выбрасывали в море. Втягивая воздух в мантию и выбрасывая его из воронки, тварь издавала звуки, напоминающие хрюканье свиньи.

Но вдруг ее буйство прекратилось, будто она что-то внезапно вспомнила; громадная голова с мордой, похожей на гнездо гадюк, повернулась к Дарлингу. Щупальца хлестнули воздух, каждое ухватило по стальному пиллерсу крыла мостика. Дарлинг видел, как вздулась плоть животного, когда оно сократило мускулы. Щупальца подтянули тело наверх, и тварь бросилась вперед.

Дарлинг уперся одной ногой в поручни, а другой в палубу и поднял багор над головой, как гарпун. Он пытался определить, как далеко он находится от клюва кальмара.

Казалось, что тварь падает на него. Ее руки вытягивались вперед. Дарлинг сосредоточился только на скрежещущем клюве и нанес удар.

Багор был вырван из его рук, а сам он отброшен к железным поручням. Он видел, как одно из щупалец подняло багор и бросило его в воду.

Единственная мысль промелькнула в голове Дарлинга: «Вот теперь я умру».

Руки твари протянулись к нему. Он пригнулся, потерял равновесие, упал, скользнул через край крыла мостика и свалился на наклоненную кормовую палубу. И обнаружил, что стоит по пояс в воде. Он начал пробираться к поручням. Если бы ему удалось выпрыгнуть за борт, прочь от судна, возможно, он смог бы спрятаться среди обломков, может быть, тварь потеряет интерес, может быть...

Зверь появился из-за угла каюты, громоздясь над ней; его щупальца раскачивались из стороны в сторону, как танцующие кобры. Все семь рук, даже сочащаяся культя восьмой, протянулись к Випу, чтобы затолкать его в янтарный клюв.

Дарлинг повернулся и стал пробираться к другому борту. Одна из рук шлепнула по воде рядом с ним, он увернулся, споткнулся, но удержался на ногах. Сколько шагов нужно пройти? Пять? Десять? Он ни за что не доберется. Но Вип продолжал идти, потому что ему больше ничего не оставалось и потому что что-то в его душе отказывалось сдаваться.

Какой-то предмет загородил дорогу. Дарлинг пытался отодвинуть его, но тот оказался слишком тяжелым и не поддавался. Он посмотрел на предмет, раздумывая, нельзя ли нырнуть под него. Это оказалась оторванная крышка большого люка. На ней лежала цепная пила.

Дарлинг не колебался, не мешкал, не раздумывал. Он схватил пилу и дернул пусковой шнур. Пила включилась с первой попытки, и маленький мотор с угрожающим рычанием заработал на холостом ходу. Вип нажал на пусковой рычаг, и полотно пилы закружилось, разбрасывая капли смазки.

Дарлинг услышал свой собственный голос: «О'кей» — и повернулся лицом к врагу.

Тварь будто задержалась на мгновение, а затем, с хрюканьем выпустив воздух, рванулась на Випа.

Он вновь нажал на пусковой рычаг, и вой пилы перешел в пронзительный визг.

Одна из извивающихся рук мелькнула перед лицом Дарлинга, и он взмахнул пилой. Зубья инструмента вгрызлись в плоть, и Випа окатило вонью аммиака. Мотор работал напряженно и, казалось, замедлил темп, как будто при пилке дерева, но Дарлинг думал: «Нет, не сдавайся, только не теперь».

Высота звука мотора вновь изменилась, вновь поднялась, и зубья пилы вгрызлись глубже, бросая в лицо Дарлинга куски плоти.

Рука была отрезана и упала. У зверя вырвался звук, звук ярости и боли.

Другая рука схватила Дарлинга, потом еще одна, и он хлестал по ним пилой. При прикосновении пилы руки отдергивались и отступали, а затем, будто управляемые обезумевшим мозгом твари, вновь нападали. Град кусков плоти разразился вокруг Дарлинга, и он был залит зеленой слизью и черными чернилами.

Внезапно он почувствовал, как что-то коснулось его ноги под водой, начало ползти вверх и обхватило за пояс.

Одно из щупалец все-таки добралось до него. Вип повернулся, надеясь увидеть его и атаковать пилой раньше, чем оно прочно схватит его, но в массе сворачивающихся, извивающихся рук он не мог отличить это щупальце от других.

Обхватив человека, щупальце, как питон, начало сжимать его, и Дарлинг ощутил жгучую боль, когда крюки в каждой из круглых присосок впились в кожу. Он почувствовал, что его ноги оторвались от палубы, и понял, что, как только окажется в воздухе, его можно будет считать мертвым.

Дарлинг вывернулся так, чтобы быть лицом к щелкающему клюву. В то время как щупальце сжимало его тело и выталкивало воздух из легких, он, держа пилу перед собой, наклонился к клюву. Клюв открылся, и на секунду Дарлинг увидел дрожащий язык — розовый и похожий на терку.

— Вот тебе, — закричал Вип и вогнал пилу глубоко в разверстый клюв.

Пила захлебнулась и соскользнула; ее зубья не могли прорезаться сквозь костистый клюв. Дарлинг вновь поднял инструмент, но одна из рук мелькнула перед его лицом, обхватила его руки, вырвала пилу и отбросила ее в сторону.

«Теперь, — подумал Дарлинг, — теперь я действительно мертв».

Щупальце сжалось, и Дарлинг понял, что туман, который начал заволакивать его глаза, означает наступление забвения. Он почувствовал, как поднимается из воды, увидел клюв, тянущийся к нему, ощутил зловоние.

Он увидел один глаз твари, темный, пустой и безжалостный.

Но внезапно ему показалось, что сам зверь поднялся вверх, будто подталкиваемый снизу какой-то силой.

Разнесся звук, не похожий ни на что когда-либо слышанное Дарлингом, — какой-то внезапный рык, — и что-то огромное и сине-черное вырвалось из моря, держа кальмара во рту.

Щупальце, обхватившее Дарлинга, отчаянно искривилось, и Вип почувствовал, что летит в воздухе и падает в пустоту.

53

— Тащи! — закричал Шарп.

Тэлли опустил руку в воду, отыскивая ремень Дарлинга. Нащупав его, он потянул и с помощью Шарпа, поддерживающего Дарлинга за руки, вытащил его на перевернутую крышку люка. Крышку заливало водой, но дерево, из которого ее сделали, было толстым и прочным, а сама она — достаточно большой, чтобы на ней поместились трое мужчин.

Рубашка Випа была разодрана в клочья, кровавые царапины пересекали грудь и живот в тех местах, где крюки твари разорвали кожу.

Шарп пощупал артерию на шее Дарлинга: биение пульса было сильным и ровным.

— Если ничего не оборвалось внутри, с ним должно быть все о'кей.

В темном тумане Дарлинг расслышал слово «о'кей» и почувствовал себя плывущим вверх, к свету. Он открыл глаза.

— Как себя чувствуешь, Вип?

— Как будто по мне проехал грузовик. Грузовик, полный ножей.

Шарп приподнял Дарлинга и поддерживал под спину.

— Посмотри, — указал он.

Дарлинг оглянулся. Покачивание крышки люка на волнах вызывало у него тошноту, и он потряс головой, чтобы прояснить ее.

Судно исчезло. Исчезло и животное.

— Что это было? — спросил Дарлинг. — Что сделало все это?

— Один из кашалотов, — ответил Шарп. — Он схватил этого проклятого кальмара. Откусил прямо за головой.

Внезапно в воде произошло движение, и Дарлинг вздрогнул.

— Все в порядке, — успокоил Тэлли. — Просто жизнь. Просто природа.

Поверхность моря была усыпана плотью кальмара, и на каждый кусок шло нападение. Суматоха вокруг судна была подобна звонку на обед, призывающему существ и с мелководья, и из глубин. Спинной плавник акулы прорезал обломки «Капера». Черепаха высунула из воды голову, осмотрелась кругом и вновь ушла в глубину. Бонито взбивали волны, набрасываясь толпой на свежую и не оказывающую сопротивления добычу. Спинороги, окуни и щучки игнорировали друг друга, носясь среди питательного бульона.

— Прекрасно, — проговорил Дарлинг, откидываясь назад. — Мне нравится вот такая жизнь.

— Я не знаю, где мы и куда направляемся, — сказал Шарп. — Я не вижу берега. Я вообще ничего не вижу.

Дарлинг намочил и поднял палец.

— Северо-западный ветер, — объявил он. — Мы идем домой.

54

Его породили в бездне, и он пребывал там многие недели, прикрепленный к выступу горного склона. Затем он оторвался, как и было запланировано для него природой, и, поднимаемый концентрацией ионов аммиака, начал медленно дрейфовать к поверхности. В далекие времена его могли бы сожрать по пути наверх — ведь он был питательной пищей.

Но ничто не напало на него; никто не нарушил его целостности и не вызвал наплыв морской воды, которая убила бы крошечных существ, находящихся внутри его. Итак, он благополучно достиг поверхности и купался в солнечном свете, необходимом для выживания.

Он плавал на поверхности спокойного моря, не замечая ветра и погоды, такой тонкий, почти прозрачный. Но его студенистая оболочка была удивительно прочной.

Он имел форму овала с отверстием в центре. Он поворачивал все свои стороны к солнцу, подставляя всего себя питательным веществам, посылаемым с расстояния почти ста миллионов миль.

Однако он был уязвим. Черепаха могла полакомиться им, акула, проплывающая мимо, могла распороть его. Природа предопределила так, что многие существа должны погибнуть, став пищей для других и поддерживая тем самым равновесие в цепи питания.

Но в самой природе произошло нарушение равновесия, и поэтому желеобразный овал вращался на поверхности воды дни и ночи до тех пор, пока не закончился его цикл. Созрев, он распался на части и выбросил в море тысячи маленьких мешочков, в каждом из которых находилась полностью развившаяся тварь. Когда каждая тварь почувствовала, что ее время пришло и она живет своей жизнью, она высвободилась из мешочка и сразу же начала поиски пищи.

Они были каннибалами, эти существа, и те, что были посильнее, набросились на своих собратьев и пожрали их. Но существ было так много и они рассеялись в воде так быстро, что большинство выжило и опустилось в приятные для них холодные струи пучины.

Почти все они должны были бы оказаться съеденными на пути ко дну или к укрытию в трещинах подводных вулканических склонов. В лучшем случае только одна тварь из сотни должна была бы выжить.

Но хищники исчезли, и, хотя одиночные охотники все еще встречались и собирали свою жатву, уже не существовало больших стай, которые когда-то выполняли роль естественных регуляторов. Огромные косяки бонито и макрели, стаи мелких белых кальмаров, морских щучек, тунцов, прожорливых ваху, барракуд — все исчезли.

И поэтому к тому времени, когда твари опустились на три тысячи футов и укрылись в скалах, почти десять процентов — а это примерно сто отдельных особей, а может быть, и двести или триста — остались живы.

Они парили в воде, каждая сама по себе, ведь каждая из них была вполне самостоятельна; они втягивали воду в свои мантии и выталкивали ее через воронки в животе. С каждым вдохом росла их уверенность. Их тела развивались медленно, и в течение года или чуть дольше они опасались хищников. Но настанет время, когда они осознают свою уникальность, свое превосходство. Тогда они отважатся выйти на простор океана.

Они парили в толще воды и ждали своего часа.

Примечания

1

Из-за обилия функций, выполняемых этими щупальцами, их называют руками. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Углубленное открытое помещение в кормовой части палубы.

3

Система, при помощи которой определяют местоположение судна в открытом море.

4

Шкафчик для компаса и приборов.

5

Название яхты Гриффинов означает «выходное пособие».

6

Жаркое из утки (фр.).

7

Международный сигнал бедствия, по созвучию с французским m'aider — «помогите».

8

Пигментные клетки в кожном покрове.

9

Пигмент гемолимфы некоторых беспозвоночных.

10

Смесь, мешанина.

11

Капер — в широком смысле — морской разбойник.

12

Аппарат для подводного плавания.

13

Приспособление для направления снасти.

14

Имеется в виду обозначение научных степеней — начальные буквы после фамилии.

15

Доктор философии.

16

Выточенный брусок с двумя рогами для крепления снасти.

17

Плоский срез кормы судна.

18

Направление зоологии, изучающее моллюсков.

19

Американское название европейского футбола.

20

1 фарлонг — 201,168 метра.

21

То же, что и китайский бильярд: доска с лунками и мишенями, по которой при помощи пружины запускается металлический шарик.

22

Курс судна, при котором его продольная плоскость составляет с линией направления ветра угол больше 90 и меньше 180 градусов.

23

Пончик, сдобная булочка (англ.).

24

«Охотник за кальмаром».

25

Американский актер, снимавшийся в фильмах ужасов.

26

Прозрачный материал, напоминающий смолу и служащий заменителем стекла.

Content

Питер Бенчли
Тварь

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть II

15

16

17

18

19

20

21

Часть III

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Часть IV

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

Примечания