Ласло Белади, Тамаш Краус

Сталин

ПРЕДИСЛОВИЕ К СОВЕТСКОМУ ИЗДАНИЮ

Повсюду в мире в идейно-политическом направлении, истоки которого уходят в революцию октября 1917 года, в наши дни проявляются признаки кризиса. Это утверждение неотделимо от того факта, что экономическая, социальная и политическая структура, сформировавшаяся в Советском Союзе в 30-х годах, исчерпала свою энергию и уже не может функционировать, а новое общественное устройство, новая модель еще не действует.

Как бы парадоксально это ни звучало, но безмерная трагедия сталинских времен еще сильнее подчеркивает значение Октябрьской революции. Мы еще яснее понимаем, что основные цели этой революции, самоуправленческое общество, то есть общество ассоциированного труда, остались нереализованными. Собственно говоря, все это видится особенно отчетливо в зеркале «сталинской модели». Следовательно, в наши дни, когда речь идет о ликвидации диктатуры сталинского происхождения, мы вновь сталкиваемся с неосуществленными целями революции и последствиями этого положения, с новыми альтернативами. Революционная альтернатива — это не что иное, как постепенная ликвидация обособившихся аппаратов власти и передача функций этих аппаратов различным сообществам людей внутри общества или же переход этих функций в руки трудовых коллективов. Большой вопрос наших дней — будет ли включен в повестку дня такой вариант? Для того чтобы понять причину, вызвавшую замедление развития социализма, нам необходимо уяснить, что сталинская модель общественного устройства, представлявшая собой отход от социализма и противопоставленная ему, была не просто продуктом злой воли Сталина, а явилась прежде всего результатом целой цепочки сложных исторических обусловленностей, возникла в процессе появления и исчезновения различных альтернатив.

Одной из особенностей упомянутого исторического формирования было то, что оно поглотило появившиеся ростки рабочей, производственной демократии, что на народы Советского Союза навалилась ужасная бюрократическая надстройка. Именно в невероятно большом числе жертв находит трагическое воплощение следующее положение: в какой степени возрастает роль одной личности в истории, в такой же мере уменьшается историческое значение каждого индивидуума…

В Восточной Европе и за ее пределами миллионы людей и целые народы верили в то, что утверждение системы, неразрывно связанной с именем Сталина, тождественно победе социализма. Небольшой народ, к которому относят себя авторы этой книги, испытал то же разочарование, что и многие другие восточноевропейские народы. Вера в социализм сейчас ослабла — и кто знает, на какое время. Страх перед возможностью реставрации сталинизма толкнул сотни тысяч, может быть миллионы, людей в сторону буржуазной демократии. Общее для Восточной Европы «впечатление» о сталинской системе, следовательно, не является русской или советской спецификой. В то же время мы, конечно, знаем, что история Советского Союза не сводится только к истории личной диктатуры Сталина. Творческую энергию народа, освобожденного революцией, нельзя было задушить… Без этого невозможно понять, как смог Советский Союз перенести войну, колоссальные жертвы, сталинщину и эпоху застоя. Однако нельзя сделать осознанный шаг вперед, если не проведен анализ проделанного пути, не выяснено, как и почему перепутали дороги к социализму те, кто отдали свои жизни за будущее его построение. Наши отцы и матери, если они находились на стороне социализма, а не на стороне буржуазии, искренне верили Сталину… Во что могут верить их потомки? В Восточной Европе все чаще возникает вопрос, есть ли третья возможность между восстановлением сталинизма и буржуазной реставрацией? Нашей книгой мы попытались дать исторический материал для ответа на такого рода вопросы.

Мало осталось слов, еще не утративших своего изначального значения. Мало осталось слов, которые не опорочены теми, кто стоял у власти. Мало осталось слов, которыми можно еще поднять миллионы на заводах и фабриках, в школах и больницах на создание самоуправленческого общества трудящихся, на первые шаги в этом направлении. Но такие слова все-таки есть. Если бы их не было, мы не стали бы писать эту книгу.

Успех общественного обновления в Венгрии зависит от того, сумеем ли мы радикально порвать с унаследованной сталинской структурой или же у нас произойдет «неосталинистская» реорганизация власти с приправой из либеральничающей многопартийной системы. Для ясного понимания этой проблемы требуются исторический анализ «сталинского феномена».

Слово «анализ» также входит в число опороченных слов. Чего только не анализировали безголовые чиновники «в интересах народа» или общества, но в большинстве случаев полученный результат не выходил за рамки консервации их господства. Читатель питает отвращение к анализу в сфере общественных наук, и, добавим, по праву. Перед ним встают сухие перечисления, выхолощенные фразы, необозримые строки статистических данных. К сожалению, общественные науки и у нас, и у вас не выходят за свои узкие рамки. Ученые пишут друг для друга. Но в наших странах веет ветер перемен. Мы сами начали познавать науку исторической публицистики. Насколько нам, это удалось, судить читателю. Мы хотели бы только подчеркнуть, что подготовили не узконаучный труд, а книгу, рассчитанную на самые широкие круги читателей. Мы не объясняем пространно свое кредо, ведь оно говорит само за себя, но считаем, что было бы интересно непосредственно познакомить читателя со своими намерениями.

Если у читателей вызовет удивление то, что различные главы книги не аналогичны по своей глубине и подробности изложения, то хотим отметить, что помимо соображений, связанных с объемом работы, это объясняется различной степенью документальной разработанности отдельных тем и проблем. Например, о роли Сталина в Великой Отечественной войне подробно рассказывает множество мемуаров, исследований и других работ. Некоторые проблемы, к примеру вопрос о связи Сталина и аппарата, мы рассматривали более детально, так как на русском (и на венгерском) языке об этом можно прочитать немного. Естественно, нас интересовал Сталин как личность, но мы ни на минуту не забывали, что сам Сталин тоже является «продуктом» истории. И это нужно было отразить в публицистической, научно-популярной работе на историческую тему.

В заключение мы хотели бы обратить внимание уважаемого читателя на то, что советология в Венгрии, несмотря на ее критический дух, всегда с симпатией и солидарностью следила и следит за усилиями советского народа в созидании нового мира.

Будапешт, апрель 1989 г .

Л. Белади

Т. Краус

КЕМ БЫЛ СТАЛИН?

Сегодня, когда И. В. Сталина в передачах московского телевидения называют преступником и убийцей, кажется, что в Восточной Европе можно сказать и написать что угодно об этом человеке, который в течение трех десятилетий возглавлял Советское государство и почитался как божество, а после разгрома фашистской Германии стал одним из самых авторитетных политиков мира.

В настоящее время книжный рынок весьма насыщен. Порой задумываешься, не пришло ли время авантюристов и дилетантов. Дилетант не чувствует риска, однако риск громаден. Многие поколения сейчас начинают узнавать, каким же был Сталин.

До сих пор на венгерском языке появилась одна-единственная официальная биография Сталина, изданная в 1947 году. Сейчас; она относится к числу библиографических редкостей.

В этой книге о нем говорилось, в частности, что «в Сталине миллионы рабочих всех стран видят своего учителя, на классических трудах которого они учились и учатся, как нужно успешно бороться против классового врага, как нужно готовить условия конечной победы пролетариата. Влияние Сталина — это влияние великой, славной большевистской партии… И. В. Сталин — гениальный вождь и учитель партии, великий стратег социалистической революции, руководитель Советского государства и полководец». Вся деятельность Сталина, подчеркивалось в этой книге, дает нам образец сочетания огромной теоретической мощи с исключительным по своему объему и размаху практическим опытом революционной борьбы. «Работа товарища Сталина исключительно многогранна; его энергия поистине изумительна. Круг вопросов, занимающих внимание Сталина, необъятен: сложнейшие вопросы теории марксизма-ленинизма — и школьные учебники для детей; проблемы внешней политики Советского Союза — и повседневная забота о благоустройстве пролетарской столицы; создание Великого северного морского пути — и осушение болот Колхиды; проблемы развития советской литературы и искусства — и редактирование устава колхозной жизни и, наконец, решение сложнейших вопросов теории и практики военного искусства». Такой была официальная оценка Сталина при его жизни.

В своей книге «Сталин» самую значительную и авторитетную оценку его личности и исторической роли дал Л. Д. Троцкий, один из руководителей Октябрьской революции, соратник Сталина по партии тех времен и оппонент по дискуссиям, а затем его враг и жертва. Очевидно, Троцкий был одним из первых биографов Сталина. Через три года после выдворения из Советского Союза он издал в Берлине книгу под названием «Сталинская школа фальсификаций», одна из глав которой называлась «К политической биографии Сталина». После своей высылки Троцкий считал особенно важным доказать миру, что его великий противник в своей сатанинской фигуре соединяет одновременно черты заурядного провинциального бюрократа, преступника и братоубийцы. Чтобы избежать упрощений и нарисовать более убедительную картину, Троцкий подробно изучил жизнь Сталина и оставил потомкам обширное, но незавершенное произведение. Во время работы над этой книгой в августе 1940 года он стал жертвой покушения, организованного, как считают многие исследователи, по указанию Сталина.

Tроцкий видел в Сталине вождя «русского термидора», «могильщика революции», который олицетворял своеобразный бонапартизм, поднявшийся на обломках пролетарского государства. Он описывал его как политика, являющегося порождением бюрократического аппарата, выросшего на почве российской отсталости и хаоса в стране после гражданской войны. Он обрисовал Сталина как серого, заурядного человека, духовный горизонт которого не поднимается выше уровня провинциального чиновника. В его характере Троцкий усматривал восточное коварство, которое по-разному проявлялось в соответствии с конкретно-исторической обстановкой.

Менее исторично, но эффектно написал портрет Сталина тоже в 30-е годы Виктор Чернов, один из руководителей партии эсеров. Сталина и его режим он охарактеризовал как «восточный деспотизм». В другом месте он говорит, что этот режим — «диктатура ради диктатуры». Чернов полагал, что в личности Сталина соединились поп и солдат, которые чувствуют себя как дома только за кулисами власти.

Если Троцкого не подвела память, то сравнение Сталина с Чингисханом принадлежало первоначально Н. И. Бухарину. Конечно, подобных исторических аналогий, связанных с именем Сталина, так много, что их невозможно перечислить. В частности, Троцкий провел параллель между Сталиным, Гитлером и Муссолини. Правда, Троцкий всегда подчеркивал, что феномен Сталина вырос совсем на другой, социалистической почве, он является носителем и выразителем иных социально-экономических интересов, нежели фашизм и нацизм. Но эти аналогии еще больше затрудняют понимание данного феномена.

Еще одну версию роли Сталина дал Исаак Дойчер, бывший польский коммунист, функционер Коминтерна, а затем сторонник Троцкого. Кстати, Дойчер приобрел широкую известность как автор биографии Троцкого. Но и его книга о Сталине цитируется в литературе так же часто, как и аналогичная работа Троцкого. Дойчер считает Сталина органическим продуктом, естественным порождением российской действительности и российской революции. Под влиянием этой книги в западной историографии (а практически до последнего времени только на Западе занимались исследованиями политического портрета Сталина) постоянно подчеркивалась эта органическая связь, но без революционного подхода Дойчера.

Современные буржуазно-консервативные историки критически подходят к оценке Сталина, однако их подход имеет большой недостаток — они не видят, что Сталин не является естественным и закономерным продолжателем дела В. И. Ленина и Октябрьской революции. Очень многие исследователи попали в плен ложных аналогий, пытаясь понять сущность Октябрьской революции через призму анализа особенностей буржуазных революций в Западной Европе.

Точка зрения, согласно которой между Сталиным и Лениным существует самая непосредственная связь, игнорирует тот факт, что в ходе исторического развития в каждую эпоху существует несколько альтернативных вариантов такого развития.

Дойчер сознавал наличие проблемы, возникающей из механического противопоставления закономерностей и случайностей, но он не раз отходил от выведенной им самим преемственности.

Официальная точка зрения в СССР подчеркивала эту преемственность, прославлялось величие Сталина. Это как раз свидетельствовало о том, что история возвеличивалась. Другой, противоположный, односторонний подход «осуждает» историю, предъявляет ей претензии. А была ли третья возможность? Все ли было предопределено в историческом плане, или, напротив, все зависело от злой воли Сталина? Если же все зависело от него, тогда как же он мог быть незначительной фигурой, как это вытекает из оценок Троцкого? Действительно ли дальнейший ход исторического процесса был предопределен в 1922 — 1923 годах, как это представляется по Современным упрощенным взглядам?

Еще один вопрос: почему же так много жертв? Если мы считаем, что Сталин был самой историей, можем ли мы в то же время утверждать, что историческая закономерность воплотилась только и именно в нем? Можем ли мы так упрощать историю и роль исторического деятеля? Кем же был Сталин на самом деле? Убийцей или крупной личностью, направлявшей ход исторического развития, азиатским деспотом или деятелем рабочего движения, бесцветным бюрократом или учителем народов? Или он был и тем и другим одновременно? А может быть, ни одна из этих оценок не соответствует действительности? Перед нами стоит вопрос — кем же был Сталин?

СОСО ДЖУГАШВИЛИ — МОЛОДЫЕ ГОДЫ СТАЛИНА

Грубое и неприкрытое порабощение человека человеком, жестокая и незамаскированная общественная иерархия, примитивное насилие и отсутствие зачатков человеческого достоинства — характерные черты жизни людей, рожденных в кабале.

Исаак Дойчер

В нескольких десятках километров от столицы Грузии Тифлиса (ныне Тбилиси) находится городок Гори. В конце прошлого века он представлял собой поселение с одноэтажными домами, с пыльными улочками кварталов бедноты. Гори расположен на берегах Куры в живописной местности. На холмах вокруг города под горячим кавказским солнцем издавна произрастал виноград, из которого жители делали отличнее вино. В древние времена, согласно греческой мифологии, Ясон и аргонавты именно на черноморских берегах Грузии искали золотое руно.

В начале 70-х годов XIX века из села Диди-Лило в Гори переселился Виссарион Иванович Джугашвили, сапожник. Есть предположение, что он не был грузином по национальности, а происходил из осетин, живших в горах. В 1874 году он женился на юной Екатерине Георгиевне Геладзе, которая, как и ее муж, родилась в семье крепостных. Екатерина Георгиевна была неграмотной, подобно своему мужу не говорила по-русски.

Эта рыжеволосая привлекательная женщина была глубоко религиозной. Еще в молодости ей пришлось похоронить двух своих младенцев. Когда 9 декабря[1] (по григорианскому календарю 21 декабря) 1879 года родился сын Иосиф, она почувствовала, что жизнь ее приобрела новый смысл. Она нежно любила своего сына и ласково называла его Сосо, Сосело. Когда ее ребенок заболел, она самоотверженно выхаживала его. Болезнь не прошла бесследно: на лице И. В. Сталина остались метки от оспы, а одной рукой он двигал с трудом до конца своей жизни.

Родители по-разному представляли себе судьбу сына. Мать в 1888 году записала его в местное духовное училище. Но вскоре Виссарион Джугашвили забрал его оттуда. Он хотел, чтобы его сын также стал сапожником. Отец повез его с собой в Тифлис, где работал в течение трех лет на обувной фабрике Адельханова, после того как его собственная мастерская в Гори разорилась. Однако борьба в семье закончилась в пользу матери, отличавшейся сильной волей. Сосо опять вернулся в училище. Отец умер в 1890 году,

Екатерина Георгиевна работала прачкой в богатых семьях, чтобы прокормить себя и сына. Эта женщина прожила долгую жизнь. Она увидела, как ее сын стал руководителем гигантской страны, окруженным поклонением и восхищением людей. Сама она вела скромную, простую жизнь в Грузии. По просьбе сына она на короткое время переселилась в Кремль, но все же вскоре вернулась домой. Там она и умерла в 1937 году.

В духовном училище мальчик Джугашвили считался одним из лучших учеников. Он выделялся природным умом и особенно хорошей памятью. Эта его способность впоследствии получила дальнейшее развитие.

В то время обучение шло на русском языке, но грузинские национальные традиции все-таки сохранялись. По воспоминаниям одноклассников, Джугашвили прочитал все книги в городской библиотеке, особенно он любил романтическую грузинскую прозу. В те годы он познакомился с героями классических произведений Чавчавадзе и Руставели. Особое пристрастие он испытывал к книгам писателя Казбеги.

В июне 1894 года по окончании училища он был отмечен как лучший ученик. Учитель советовал его матери продолжить обучение способного мальчика. Молодой Иосиф Виссарионович, не достигший еще 15-летнего возраста, в сентябре 1894 года был зачислен в Тифлисскую православную духовную семинарию. С этого времени и до мая 1899 года это самое значительное учебное заведение Грузии оказывало решающее влияние на его духовное развитие. В эти годы он был слушателем семинарии, получавшим стипендию.

Закавказье, христианская Грузия были местом, где в течение веков встречались тысячелетние цивилизации и культуры, где жили многие народы, имевшие славное прошлое. В 1801 году часть Грузии вошла в состав царской империи, хотя вооруженные выступления против властей имели место еще и в 60-е годы. Согласно данным переписи 1897 года, численность грузин и родственных им этнических групп составляла приблизительно 1, 3-1, 4 миллиона, то есть около одного процента от всего населения России. Большинство жителей Грузии являлись безземельными крестьянами, поденщиками. Проведенные в 60-е годы реформы не ликвидировали полностью крепостничество, часть крестьян оставалась на положении временнообязанных до 1912 года. В городах правила царская администрация, представленная чиновниками русской национальности, кое-где были развиты ремесла, а сословие торговцев представляли в основном армяне.

В начале века в Закавказье началась индустриализация, а в Кутаиси приступили к добыче марганцевой руды. В то время этот район представлял собой сочетание патриархальных и современных капиталистических отношений.

Тифлис скоро был связан железной дорогой с черноморским портом Батуми, а также с Кутаиси и Баку. Политическая и духовная жизнь в губернском центре, насчитывавшем 150 тысяч жителей, проходила сравнительно оживленно. Общее настроение отличалось национализмом, правда, кое-кто видел в царской империи естественного союзника христианских кавказских народов в борьбе против турецко-персидской опасности, а на Москву многие смотрели с симпатией как на центр православия.

Естественно, среди проблем, занимавших интеллигенцию, на первом месте находились вопросы отношений Грузии и России. Представители интеллигенции постоянно подвергали критике царский режим с позиций либерального национализма. В городе издавалось немало литературных журналов, которые служили делу пропаганды грузинского языка, поддержания героических национальных традиций.

Молодые представители интеллигенции, ощущавшие остроту общественных проблем, уделяли больше всего внимания вопросам бедственного положения крестьян и высказывали в связи с этим радикальные мысли. Многие из них были сами выходцами из низших общественных слоев.

Духовную жизнь Грузии и ее столицы Тифлиса нельзя понять без учета того обстоятельства, что начиная с 30-х годов прошлого века из царской России в различные области Закавказья направлялся бесконечный поток политических ссыльных. В последние десятилетия века здесь уже появились и первые марксисты.

Что касается духовной семинарии, то она представляла собой замкнутый мирок. Семинаристы жили по жесткому расписанию, инспектора поддерживали суровую дисциплину, уделяя особое внимание воспитанию ортодоксально-догматических воззрений и сохранению безусловной преданности царизму.

С позиций сегодняшнего дня у нас нет оснований недооценивать роль церковного догматизма и его влияние на позднейшее мышление Сталина. Несколько десятилетий спустя, в 1931 году, в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом он сам так вспоминал об этом периоде:

«Людвиг. Что Вас толкнуло на оппозиционность? Быть может, плохое обращение со стороны родителей?

Сталин. Нет. Мои родители были необразованные люди, но обращались они со мной совсем не плохо. Другое дело православная духовная семинария, где я учился тогда. Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые имелись в семинарии, я готов был стать и действительно стал революционером, сторонником марксизма, как действительно революционного учения.

Людвиг. Но разве Вы не признаете положительных качеств иезуитов?

Сталин. Да, у них есть систематичность, настойчивость в работе для осуществления дурных целей. Но основной их метод — это слежка, шпионаж, залезание в душу, издевательство, — что может быть в этом положительного? Например, слежка в пансионате: в 9 часов звонок к чаю, уходим в столовую, а когда возвращаемся к себе в комнаты, оказывается, что уже за это время обыскали и перепотрошили все наши вещевые ящики… Что может быть в этом положительного?»[2]

Как ни странно, в 30-е годы XX века Сталин нашел в этом наследии определенное положительное содержание, хотя в конце прошлого века иезуитские методы вызывали у него возмущение и протест.

В реакционной атмосфере духовной семинарии у слушателей находили отклик политические проблемы, занимавшие тогда общественную мысль в Грузии. Несмотря на все предохранительные меры, влияние социальных бурь проникало сквозь стены духовной семинарии. Семинаристы выражали протесты, которые выливались в настоящие студенческие волнения. В 1893 году полиция приостановила занятия в семинарии из-за выступлений учащихся, а 87 человек были исключены из семинарии. Среди них были известные позднее большевики-революционеры Миха Цхакая и Ладо Кецховели, с которыми Джугашвили работал вместе в первые годы своей революционной деятельности.

Учась в семинарии, молодой Джугашвили анализировал свои ранние жизненные впечатления. Он попал в такое общество, в котором молодой человек, думавший самостоятельно и отличавшийся упрямством, должен был бороться за себя. Постижение национальных и социальных противоречий закономерным образом пробудило в нем протест, направило его сознание от религиозной ортодоксии к либерально-националистическим воззрениям, а затем в дальнейшем привело к более рациональным взглядам. Джугашвили не было еще и 16 лет, когда в литературной газете «Иверия» были опубликованы пять его стихотворений, а потом еще одно. Все они носили печать либерально-социалистических настроений. Эти юношеские стихи оставались неизвестными до декабря 1939 года, когда в 60-летний юбилей Сталина в газете «Заря Востока» была опубликована статья «Стихи юного Сталина».

О последних годах обучения Сталина в семинарии известно сравнительно мало. Его фигура долгое время оставалась незаметной в развитии революционных событий. Затем наступила пора «больших дел». Когда же начал проявляться интерес к различным периодам жизни Сталина и выявилась потребность описать юношеские годы вождя, то мало осталось живых свидетелей, да и атмосфера тех лет не способствовала полной объективности. Его товарищ по семинарии Иосиф Иремашвили написал воспоминания о школьных годах Сталина. Он был одногодком Джугашвили. Они вместе ходили в училище в Гори и вместе учились в семинарии. Сам он был меньшевиком и после 1917 года работал преподавателем в Тбилиси. В 1921 году был арестован, и тогда его сестра попросила помощи у Сталина. После освобождения из тюрьмы он вместе с другими грузинскими меньшевиками был выдворен из страны. Свои воспоминания он опубликовал в 1932 году в Берлине. Как пишет Иремашвили, в семинарии Джугашвили много читал, регулярно посещал городскую библиотеку. Постоянные конфликты между преподавателями и учащимися семинарии возникали из-за того, что учащиеся проносили в семинарию книги, многие из которых считались запрещенными. Тем, у кого находили запрещенные книги, грозило наказание карцером. Начиная с 1896 года Джугашвили постоянно получал предупреждения за чтение книг. Уже в то время он читал Щедрина, Гоголя, Чехова, любил Толстого, был знаком с произведениями Теккерея, Гюго, Бальзака. Наряду с художественной литературой он читал и научные произведения, например «Происхождение человека и половой отбор» Дарвина, «Сущность христианства» Фейербаха, «Историю цивилизации в Англии» Бокля, «Этику» Спинозы, «Основы химии» Менделеева.

Известный историк партии 30-х годов Емельян Ярославский в 1939 году написал книгу о юных годах Сталина. В ней он приводит два рапорта помощника инспектора семинарии за период с ноября 1896 года по март 1897 года: «Джугашвили, оказалось, имеет абонементный листок из „Дешевой библиотеки“, книгами которой он пользуется. Сегодня я конфисковал у него сочинение В. Гюго „Труженики моря“, где нашел и названный лист». На донесении надпись: «Наказать продолжительным карцером. Мною был уже предупрежден по поводу посторонней книги „93-й год“ В. Гюго». Следующая запись того же помощника инспектора: «В 11 часов вечера мною отобрана у Джугашвили Иосифа книга „Литературное развитие народных рас“ Летурно, взятая им из „Дешевой библиотеки“, В книге и абонементный листок. Читал названную книгу Джугашвили на церковной лестнице. В чтении книг из „Дешевой библиотеки“ названный ученик замечается уже в тринадцатый раз».

Из воспоминаний Иремашвили мы знаем, что замкнутый и чрезвычайно упрямый по характеру Джугашвили часто спорил с товарищами по общественным и научным проблемам. Уже тогда он был раздражителен и применял хитрые аргументы в дискуссии. Было заметно, что у него проявляется комплекс, связанный с его социальными корнями и пониманием того, что он находится в худшем положении по сравнению со сверстниками из богатых семей, имевшими больше возможностей для образования. Это чувство, укоренившееся в глубине его души, всегда сопровождало Сталина на революционном пути, поскольку среди руководителей-большевиков он был, пожалуй, единственным, происходившим из крепостных.

Первое знакомство Джугашвили с марксизмом относится к 1897 году. По настоянию двух своих знакомых, Саши Цулукидзе и Ладо Кецховели, он начинает внимательно знакомиться с социалистической и марксистской литературой. В том же году он становится членом тайного марксистского кружка, действовавшего в духовной семинарии. В Грузии и вообще в Закавказье развитие марксизма совпало по времени с распространением капиталистических форм производства. Рабочие в основном были разбросаны по маленьким предприятиям. Самые большие трудовые коллективы имелись на железной дороге, а также на нефтяных промыслах Баку. Первые социал-демократические кружки в этом регионе возникли в 90-х годах в Тифлисе, их членами наряду с представителями интеллигенции были промышленные рабочие.

Крутым поворотом на пути революционного становления молодого Джугашвили явился август 1898 года (точная дата неизвестна). Тогда он стал членом грузинской социал-демократической организации под названием «Месаме даси». Позднее с этого момента отсчитывался партийный стаж Сталина.

Организация, название которой в переводе означает «Третья группа», была образована в 1892 году в губернском городе, и, поскольку у нее не было националистических целей, царские власти проявляли к ней определенную терпимость и позволяли действовать легально. Ной Жордания, впоследствии ставший известным меньшевистским политиком, был одним из руководителей этой организации и редактором ее газеты «Квали» («Борозда»). Он вспоминает, что как-то в редакции его навестил молодой Джугашвили и заявил, что готов бросить семинарию, для того чтобы вести революционную работу среди рабочих. Этому шагу Джугашвили способствовали Кецховели и Цулукидзе, которые в то время уже были социал-демократами. Жордания пишет, что он тогда отклонил предложение молодого человека и посоветовал ему скорее закончить учебу и получить образование. Но в любом случае уже в 1898 году Джугашвили был членом этой организации.

С самого начала он проявлял симпатию к двум своим товарищам, которые рекомендовали его в организацию и которые критиковали работу «Квали» и журнала организации «Моамбе» («Вестник»), выступая за решительные действия против царского режима. В конце 1898 года и весной 1899 года Джугашвили регулярно принимает участие в сходках читательского социалистического кружка «Месаме даси». Членами кружка являлись рабочие железнодорожных мастерских. В то время он якобы подготовил учебную программу для марксистских рабочих кружков. Однако текст ее не сохранился. Источником этой информации был сам Сталин. «Я вспоминаю 1898 год, когда я впервые получил кружок из рабочих железнодорожных мастерских. Это было лет 28 тому назад. Я вспоминаю, как я на квартире у т. Стуруа в присутствии Джибладзе (он был тогда тоже одним из моих учителей), Чодришвили, Чхеидзе, Бочоришвили, Нинуа и др. передовых рабочих Тифлиса получил первые уроки практической работы. В сравнении с этими товарищами я был тогда молодым человеком. Может быть, я был тогда немного больше начитан, чем многие из этих товарищей. Но как практический работник я был тогда, безусловно, начинающим. Здесь, в кругу этих товарищей, я получил тогда первое свое боевое революционное крещение… моими первыми учителями были тифлисские рабочие»[3].

Весной 1899 года все чаще и чаще молодой Джугашвили вступал в конфликты с дирекцией семинарии. В мае, после того как он получил сразу несколько замечаний за нарушение режима и за неявку на экзамен, его исключили из семинарии. Летом он остался без работы и на короткое время вернулся в родительский дом в Гори. В конце года, 28 декабря, он получил работу и служебную квартиру в Тифлисской физической обсерватории. Имея время и работу для прикрытия, он посвятил себя нелегальной деятельности. Участвовал в организации революционных выступлений. Весной 1900 года были арестованы руководители «Месаме даси». Однако полиция так и не узнала о том, что 20-летний молодой человек был одним из организаторов демонстрации 1 Мая. В этой демонстрации приняли участие несколько сот рабочих. Вблизи города на берегу одного озера они подняли несколько красных знамен и плакатов, написанных от руки, и молодой социал-демократ произнес первую в своей жизни публичную речь.

В 1900 году в Тифлис прибыл В. К. Курнатовский — представитель редакции «Искры», которую редактировал В. И. Ленин, и познакомился с руководителем демонстрации. Это был первый контакт Джугашвили с революционными силами за пределами Закавказья.

КОБА — ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР

Профессиональный революционер есть человек, который полностью отдает себя рабочему движению в условиях нелегальной и вынужденной конспирации. На это способен не всякий и, во всяком случае, не худший. Рабочее движение цивилизованного мира знает многочисленных профессиональных чиновников и профессиональных политиков; в подавляющем большинстве своем этот слой отличается консерватизмом, эгоизмом и ограниченностью, живет не для движения, а за счет движения. По сравнению со средним рабочим бюрократом Европы или Америки средний профессиональный революционер России представлял несравненно более привлекательную фигуру. Молодость революционного поколения совпадала с молодостью рабочего движения. Это было время людей от 18 до 30 лет. Революционеры свыше этого возраста насчитывались единицами и казались стариками. Движение еще совершенно не знало карьеризма, жило верой в будущее и духом самопожертвования.

Лев Троцкий

Весной 1901 года тифлисские социал-демократы вновь готовилось к празднованию 1 Мая. Охранка — политическая полиция царской России на этот раз была более бдительна. Уже 21 марта был арестован Курнатовский, добрались и до Джугашвили. Разыскивая авторов листовки, — призывавшей к демонстрации, полиция провела обыск на его квартире в обсерватории. Через неделю после этого молодой социал-демократ оставил место своей работы и перешел на нелегальное положение. В течение 16 лет он жил под различными фамилиями, скрываясь от полиции. Джугашвили стал профессиональным революционером, солдатом подпольной организации, боровшейся за власть.

Демонстрация в честь 1 Мая все-таки была проведена, но не так, как год назад. На этот раз на одной из центральных площадей Тифлиса собралось около двух тысяч демонстрантов. В колонну демонстрантов стреляли солдаты, имелись раненые, многих участников шествия арестовали. Эту значительную для Кавказа манифестацию отметила «Искра», выходившая за рубежом. После проведения демонстрации Джугашвили уехал в Гори.

Летом 1901 года Ладо Кецховели организовал в Баку подпольную типографию, о которой спустя десятилетия будут много говорить старые члены партий. Об этой типографии на основе воспоминаний кавказских социал-демократов так много смогут узнать пребывавшие дотоле в неведении читатели 30-х годов. В соответствии с новым подходом, утвердившимся в 30-е годы, авторы многих воспоминаний основные заслуги в создании типографии приписывали Сталину. Некоторые из них трактовали события так, что кавказская организация РСДРП и эта типография были прямо-таки вторым руководящим центром партии, во главе которого стоял, естественно, молодой Сталин. Это утверждение было только одним среди многих других фальсификаций истории партии, распространявшихся в те годы.

В сентябре 1901 года из бакинской типографии вышел первый номер нелегальной газеты тифлисской социал-демократической организации «Брдзола» («Борьба»). Газета вышла три раза. Второй и третий сдвоенный номер в декабре 1901 года, а затем в декабре 1902 года последний, четвертый номер. О выходе «Брдзолы» сообщала и «Искра». В первом номере газеты появилась неподписанная статья под названием «От редакции». В декабрьском номере 1901 года появилась вторая статья без подписи «Российская социал-демократическая партия и ее ближайшие задачи». Обе эти статьи можно прочитать в Собрании сочинений Сталина.

Некоторые авторы воспоминаний из числа кавказских социал-демократов, в большинстве своем меньшевики, проявляли скептицизм по поводу того, являлся ли действительно Джугашвили автором этих статей. Один из таких социал-демократов, Арсенидзе, писал, что это утверждение даже в пресловутой книге Л. П. Берии[4], содержавшей перлы фальсификаций, в ее первом издании на грузинском языке не фигурировало. По мнению Арсенидзе, эти статьи позднее стали приписывать Сталину. Как бы там ни было, стиль этих статей отличается от работ Джугашвили более позднего периода.

Джугашвили, который среди профессиональных революционеров был известен под партийными кличками Коба, Иванович, Василий, с самого начала относился к типу социал-демократов организаторов — людей практики. В нем не чувствовалась одухотворенная решительность интеллигента, хотя с 1901 года он регулярно работал в партийной печати. Его образованность напоминала скорее образованность самоучки. Его произведения не несли следов работы над литературой, выходившей за рамки прочитанного в семинарии. Как в то время, так и позднее он скорее писал для сравнительно необразованных людей.

Во всех его работах и выступлениях до конца жизни чувствуется склонность к дидактике. Он с большим удовольствием использовал форму вопросов и ответов. Ход его мысли был прост и прямолинеен. Эти особенности стиля можно объяснить как внутренним движением его души, так и влиянием обучения в духовной семинарии. Строй предложений был немного тяжеловат, а различные словосочетания и обороты, казавшиеся образными, он в основном брал из церковного или военного лексикона. Для его статей не было характерно теоретизирование, поэтому они, несомненно, были общедоступны и понятны. В условиях начала XX века эта особенность имела первостепенное значение для революционера-пропагандиста,

Вслед за выходом первого номера газеты, в ноябре 1901 года Джугашвили становится членом Тифлисского комитета Российской социал-демократической рабочей партии. Вскоре После своего избрания он отправляется в Батуми. По некоторым данным, целью поездки было выполнение партийного задания, по другим — ему пришлось уехать из Тифлиса из-за личного конфликта с товарищами. Попутно заметим, что в мемуарной меньшевистской литературе утверждается, что Сталина вообще не избирали в то время в Тифлисский комитет РСДРП.

О партийной работе Сталина в первый период его революционной деятельности имеется не слишком много достоверных данных. Однако мы знаем, причем не только из меньшевистских источников, что в Батуми у него обострились отношения с членами местного партийного комитета. Многие товарищи были недовольны его грубостью и манерой поведения. Именно здесь Джугашвили взял себе псевдоним, под которым он приобрел известность в партийной среде. Многие его знакомые и после революции продолжали так его называть — Коба. Выбор этого имени не был случайным. В отличие от распространенного мнения у этого простого грузинского имени нет особого значения. Один из любимых писателей молодого Джугашвили, известный грузинский писатель-романтик Александр Казбеги, в своем романе «Отцеубийца», вышедшем в 1882 году, так назвал главного героя. Согласно более поздней официальной советской литературной критике, Коба является подлинным представителем народных героев. Он неподкупен, крепок духом, неустрашим.

В последние дни 1901 года Коба присутствовал на совещании представителей батумских социал-демократических кружков. Тогда была избрана местная руководящая группа, которая позднее стала практически Батумским комитетом РСДРП. До весны 1902 года она действовала в этом черноморском порту, где тогда начала развиваться промышленность. Удалось провести несколько выступлений рабочих. Забастовки свидетельствовали об успехах агитации социал-демократов. Была создана и типография. 9 марта состоялась крупная демонстрация, многие участники которой были расстреляны солдатами; 25 убитых осталось лежать на улице. Коба в знак протеста против расправы с демонстрантами сочинил прокламацию, в которой призывал рабочих к новым акциям протеста. 5 апреля 1902 года полиция совершила налет во время заседания Батумского комитета. Коба был арестован. Впервые он провел год в батумской тюрьме, затем был доставлен в Кутаиси. Осенью 1903 года его отправили по этапу в ссылку в Восточную Сибирь. 27 ноября он прибыл в Иркутскую губернию в село Новая Уда.

В период с 1902 по 1913 год Коба шесть раз подвергался арестам. Столько же раз его ссылали, и четыре раза ему удавалось бежать.

Уже в январе 1904 года он покинул Сибирь, впервые бежав из ссылки. В конце месяца он прибыл в Батуми, а потом в Тифлис.

Местные социал-демократические круги обсуждали последствия раскола, происшедшего на II съезде РСДРП. Разделение на большевиков и меньшевиков создало новую обстановку в партии. Чувствовалась определенная растерянность, которая проявлялась и в том, что, например, авторитетный революционер Л. Б. Красин, выступавший в Лондоне на стороне большевиков, выпустил из-под контроля бакинскую типографию партии, которая перешла в руки меньшевиков. И хотя в конце 1903 года в Тифлисе находился большевистский организатор Л. Б. Каменев, входивший в ближайшее окружение Ленина, да и три делегата Закавказской организации, вернувшиеся со II съезда, вели агитационную работу в пользу большевиков, все же сторонники Ленина не занимали ключевых позиций. Вернувшийся в город Коба поначалу занял выжидательную позицию в борьбе фракций. Согласно имеющимся документам, с конца 1904 года он уже выступал на основе большевистских принципов. В начале нового, 1905 года им была опубликована статья «Класс пролетариев и партия пролетариев» в газете «Пролетариатис брдзола» («Борьба пролетариата»), которая издавалась нелегально на грузинском языке. Эта статья, как следует из ее подзаголовка, разъясняла первый пункт Устава партии. Она была четким выражением позиции в дискуссии между большевиками и меньшевиками. Автор однозначно высказывался за большевистское течение, полностью раскрывая позиции большевиков, отстаивая их принципы организации партии. По его мнению, организационное единство партии должно опираться исключительно на полное совпадение взглядов. Он отмечал, что если «рушится единство взглядов — рушится и партия», что «наша партия является не скоплением одиночек-болтунов, а организацией руководителей», что партия «уподобилась крепости, двери которой открываются лишь для достойных», что «местные партийные организации составляют одну большую централизованную организацию»[5].

Большевистские принципы построения партии полностью соответствовали характеру Кобы. Он относился к тому типу профессиональных революционеров партийных работников, для которых ленинское понимание построения партии имело решающее значение. Однако в годы подполья стало явным и расхождение взглядов В. И. Ленина и Кобы. По мнению Ленина, партия, будучи закрытой организацией, в то же время является авангардом масс. Свои силы она черпает в массах и поэтому должна поддерживать живые связи с движением масс. Коба же определенным образом абсолютизировал организацию. Он склонялся к тому, что закрытая организация испытанных борцов стоит больше, чем стихийное движение масс.

Осенью 1904 года Коба вновь появляется в Батуми. Он встретился и с уже упоминавшимся меньшевиком Арсенидзе, который оставил воспоминания об этом периоде. Его характеристика Кобы отличается определенной тенденциозностью. Конечно, можно задать вопрос, не являются ли некоторые его оценки реконструированными позднее? Но все-таки наблюдения автора представляются поучительными. Он отмечал у Кобы полное отсутствие человеческих мотивов революционера. Отсюда, видимо, и вытекало его отношение к людям как к вещам, а к вещам он подходил исключительно на основе чистой целесообразности. Не чувствовался в нем характерный для революционера внутренний огонь, не было видно душевной теплоты. Выражался он грубо, а в речи чувствовались сила и настойчивость.

В течение 1904 года в Тифлисе вновь появляется Лев Каменев с целью организации региональной конференции социал-демократов Закавказья. Коба не участвовал в работе этой конференции. Узнав о стачке бакинских нефтяников, он поспешил в этот город, однако опоздал. Стачка закончилась подписанием первого в России коллективного договора.

Накануне первой русской революции, 8 января 1905 года была напечатана первая листовка, написанная Кобой: «Рабочие Кавказа, пора отомстить!» В этой листовке автор предсказывал быстрый крах царизма и призывал пролетариат: «…сплотимся вокруг партийных комитетов… только партийные комитеты могут достойным образом руководить нами, только они осветят нам путь в „обетованную землю“, называемую социалистическим миром! Партия, которая открыла нам глаза и указала на врагов, которая организовала нас в грозную армию и повела на борьбу с врагами, которая в радости и горе не покидала нас и шла всегда впереди нас, — это Российская социал-демократическая рабочая партия!»[6]

Царское правительство пыталось задушить революционные выступления, в Закавказье, постоянно раздувая национальные противоречия и направляя социальное недовольство главным образом против армян. Коба написал целый ряд листовок в защиту интернационализма. Хорошее знание сложных национальных отношений в Закавказье способствовало тому, что позднее он стал известным специалистом по национальному вопросу. Коба неизменно выражал большевистские взгляды в Грузии, которая в то время считалась меньшевистской крепостью. По некоторым данным, М. М. Литвинов, ставший впоследствии наркомом по иностранным делам, информировал об этом Ленина, находившегося в эмиграции, позитивно оценив деятельность молодого ленинца, его склонность к полемике, острые дискуссионные выступления. В июле 1905 года Н. К. Крупская попросила Кавказский союзный комитет РСДРП прислать ей брошюру Кобы. Это был первый, хотя и косвенный контакт между Лениным и Сталиным.

В конце ноября Коба присутствовал на IV большевистской конференции Кавказского союза РСДРП. Здесь наряду с другими товарищами он был избран делегатом на I конференцию РСДРП. Он принимал участие в заседаниях конференции, состоявшейся в декабре 1905 года в финском городе Таммерфорсе, под партийной кличкой Иванович. Здесь он в первый раз встретился с Лениным. Спустя много лет, говоря о своих впечатлениях, он писал, что был поражен: «Я надеялся увидеть горного орла нашей партии, великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически, ибо Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и представительного. Каково же было мое разочарование, когда я увидел самого обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных…

Принято, что «великий человек» обычно должен запаздывать на собрания, с тем чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления, причем перед появлением «великого человека» члены собрания предупреждают: «Тсс… тише… он идет». Эта обрядность казалась мне нелишней, ибо она импонирует, внушает уважение. Каково же было мое разочарование, когда я узнал, что Ленин явился на собрание раньше делегатов и, забившись где-то в углу, по-простецки ведет беседу, самую обыкновенную беседу с самыми обыкновенными делегатами конференции. Не скрою, что это показалось мне тогда некоторым нарушением некоторых необходимых правил»[7].

На конференции Коба, в отличие от Ленина, голосовал за бойкот Думы, созданного тогда «полупарламента». Его позиция, очевидно, сложилась под влиянием свежих личных впечатлений от революционизировавшейся России. Он верил в стихийный подъем народного движения. Негативное отношение партийных работников, прибывших из России, к парламентским формам вынудило Ленина изменить свою позицию. Он сам пересмотрел свои представления. Этот конфликт не приобрел особого значения. Вопрос о применении легальных и нелегальных форм борьбы только после поражения первой русской революции сыграл значительную роль в дискуссиях среди большевиков. Во всяком случае, этот конфликт указывал на наличие подспудно существующих противоречий между партийными работниками, находившимися в стране, и профессиональными революционерами, жившими в эмиграции. Подлинный психологический разрыв между теми, кто работал дома, и эмигрантами в полном масштабе проявился только много лет спустя. Крупская так писала о тех, кто работал в России, о членах комитетов, так называемых «комитетчиках»: «Комитетчик был обычно человеком довольно самоуверенным: он видел, какое громадное влияние на массы имеет работа комитета; комитетчик, как правило, никакого внутрипартийного демократизма не признавал: провалы одни от этого демократизма только получаются, с движением мы и так-де связаны, говорили комитетчики; комитетчик всегда внутренне презирал немного заграницу, которая-де с жиру бесится и склоки устраивает: „посадить бы их в русские условия“.

Коба, будучи типичным представителем российских комитетчиков, обходился без непосредственных связей с международным, европейским рабочим движением, с самыми активными слоями европейской культуры. Его опыт формировался в обстановке царского самодержавия, в удушающей атмосфере того времени. Однако он это компенсировал тесными связями с практикой классовой борьбы в России. Это воспитывало в нем сочувствие к кадрам, работавшим внутри страны, вызывало симпатию к образу мышления практических организаторов, в то же время порождало недоверие к эмигрантам.

После конференции Коба вернулся в Тифлис. В начале 1906 года в статье «Две схватки» он анализирует опыт революции 1905 года. По его мнению, декабрьское восстание потерпело поражение потому, что не удалось поддержать его наступательный дух, кроме того, сказалось отсутствие единого руководства.

Единство попытались восстановить на IV съезде РСДРП. На этом съезде, проведенном в апреле 1906 года в Стокгольме, были представлены все течения российской социал-демократии. Коба (Иванович) неоднократно брал слово, выступал в поддержку Ленина, однако по вопросу, стоявшему в центре дискуссии, — вопросу о земле — выразил особое мнение. Он подчеркивал необходимость раздела земли. Коба отверг предложения меньшевиков о муниципализации земли, то есть передаче ее в общественное пользование, а также и предложение большевиков о национализации земли, о передаче ее в государственную собственность. В этом случае он руководствовался весьма практическими соображениями. По личному опыту он знал, что крестьяне мечтают получить землю.

На съезде партии в Стокгольме вновь обсуждался вопрос о боевых отрядах партии. Была принята резолюция с осуждением террористических акций, которые в тот период все меньше носили политический характер. Объектами экспроприаций, или «эксов», как их называли, являлись банки, почтовые вагоны, перевозка денег. Эти акции служили укреплению материальной базы партии, увеличению ее денежных средств. Резолюция съезда давала разрешение на проведение налетов только на склады оружия. Ленин, исходя из того, что наступление революции будет продолжаться, возражал против негативного по своему духу решения. Вопреки резолюции съезда летом 1906 года такого рода акции продолжались. Кобу даже хотели судить партийным судом за нарушение этой резолюции. Общеизвестны были его хорошие связи с двумя самыми дерзкими участниками «эксов» — Камо и Цинцадзе. Собственно говоря, Коба руководил проведением экспроприаций на Кавказе.

На V съезде РСДРП в Лондоне в мае 1007 года была вновь принята резолюция с запрещением такого рода партизанских акций. Ленин голосовал против этой резолюции.

В феврале 1907 года Коба написал предисловие к грузинскому изданию брошюры К. Каутского «Движущие силы и перспективы русской революции». Хотя у него не было особых теоретических наклонностей и способностей, он дал точную картину перспектив русской революции и основных принципов стратегии и тактики большевиков. Его главные тезисы совпадали с решениями большевиков на съезде в Лондоне. Он представлял, что в России буржуазия, учитывая ее незначительную политическую силу, не может играть революционную роль. Именно поэтому он, в отличие от меньшевиков, выступал за союз с крестьянством. Он понял, что различие исторических структур не способствует вызреванию в России буржуазной революции в традиционном западноевропейском смысле. В то время как А. С. Мартынов, один из теоретиков меньшевиков, исходил из того, что гегемония пролетариата в демократической революции — это вредная утопия, большевики же, как говорил Коба, заявляют: «…правда, наша революция является буржуазной, но это вовсе не означает, что она является повторением французской революции… У нас же пролетариат представляет собой сравнительно более сознательную и организованную силу, вследствие чего он уже не довольствуется ролью придатка буржуазии и как наиболее революционный класс становится во главе современного движения». Коба удачно использовал слова Каутского: «Русский либерализм совершенно иного рода, чем либерализм Западной Европы, и уже в силу одного этого чрезвычайно ошибочно брать Великую французскую революцию прямо за образец теперешней русской»[8].

В качестве делегата с совещательным голосом Коба присутствовал на съезде партии в Лондоне. Для него этот съезд представлял в личном плане особый интерес, потому что там он впервые встретился со своим будущим главным соперником — Л. Д. Троцким.

Вернувшись на Кавказ, Коба в ходе агитационной поездки делился впечатлениями о съезде. Затем он опубликовал статью о съезде в Лондоне с подзаголовком «Записки делегата» в газете «Бакинский пролетарий», издававшейся на русском языке. По его оценке, съезд в Лондоне разделился на две фракции: на большевиков, которые представляют прогрессивный промышленный пролетариат России, и на меньшевиков, которые имеют поддержку главным образом в отсталых губерниях, например, на Кавказе. Автор проанализировал национальный состав делегатов съезда, обратил внимание на то, что среди меньшевиков большинство составляют делегаты еврейской национальности, в то время как большевики — русские. В этой связи он замечает шутя, что «не мешало бы нам, большевикам, устроить в партии погром»[9]. Коба, отвергавший расовую дискриминацию, естественно, не был антисемитом, но грубые шутки такого рода характерны для него. Главным результатом съезда он считал победу партии над оппортунистическим Центральным Комитетом, поражение «интеллигентских шатаний», недостойных пролетариата. В статье он выразил убеждение, что стоящий вне фракций Троцкий является «красивой ненужностью».

Комментируя шутки Кобы, вряд ли можно согласиться с Троцким, который десятилетиями позднее, уже находясь в ссылке, писал о Сталине: «По своим взглядам Коба стал интернационалистом. Стал ли он им по своим чувствам? Великоросс Ленин органически не выносил шуток и анекдотов, способных задеть чувства угнетенной нации».

Летом 1907 года Коба был занят организацией стачечного движения, а осенью — избирательной кампанией в III Государственную думу. После того как бакинская рабочая курия избрала большевистского депутата, Коба сформулировал для него депутатский наказ. Между 1907 и 1910 годами, не считая 15 месяцев, проведенных в тюрьме и ссылке, Коба работал в качестве профсоюзного руководителя в Баку. Позднее он так вспоминал об этом периоде своей жизни: «Три года революционной работы среди рабочих нефтяной промышленности закалили меня как практического борца и одного из практических местных руководителей. В общении с такими передовыми рабочими Баку, как Вацек, Саратовец, Фиолетов и др., с одной стороны, и в буре глубочайших конфликтов между рабочими и нефтепромышленниками — с другой стороны, я впервые узнал, что значит руководить большими массами рабочих. Там, в Баку, я получил, таким образом, второе свое боевое революционное крещение. Там я стал подмастерьем от революции»[10].

В ходе его революционной работы произошло важное событие. 25 октября на общегородской большевистской конференции Коба был избран членом Бакинского комитета РСДРП. После почти полугода работы в составе комитета 25 марта 1908 года он был арестован и до 9 ноября находился в Баиловской тюрьме в Баку, Где среди политических заключенных организовал кружок по изучению марксистской литературы.

В постоянной дискуссии с меньшевиками и эсерами он отстаивал большевистские принципы. 9 ноября был объявлен приговор об отправке его в ссылку. В январе 1909 года состав со ссыльными прибыл в Вологду — губернский город, находившийся в 600 километрах от Петербурга. Местом пребывания ссыльного Кобы был определен город Сольвычегодск. Перенеся возвратный тиф, он добрался до февраля до этого города и оставался там до своего побега в июне.

Ленин обратил внимание на кавказского большевика, находившегося в ссылке. Дело в том, что в ходе дискуссий в годы эмиграций от него постепенно отрывались ближайшие соратники, и поэтому он обращал особое внимание на рост кадров внутри страны. Знакомству с Кобой способствовало то, что тот в это время писал свои статьи уже не на грузинском, а на русском языке. Однако неутомимый революционер-организатор Коба с нарастающим раздражением наблюдал за различными теоретическими дискуссиями, которые становились характерными для жизни партии. Он не делал исключения и для полемики Ленина со своими оппонентами в годы эмиграции. Коба вскоре просто выразил свое отношение к философской дискуссии В. И. Ленина с А. А. Богдановым, назвав ее «бурей в стакане воды».

О Кобе, который позднее стал Сталиным, часто говорят, что теория не была его сильной стороной. По нашему мнению, это означает прежде всего, что в любой обстановке, в любой ситуации он считал для себя вполне достаточным тот объем теоретических знаний, который был им усвоен к данному моменту. Для мышления Сталина в молодые годы был характерен своеобразный эмпиризм. Когда он познакомился с марксизмом, то его, несомненно, привлекла ориентированность на практику, то, что практика была в центре учения. Под практикой он прежде всего понимал политическую практику. Он совершенно не чувствовал тонкого соотношения теории и практики, его не занимали вопросы внутреннего развития теории. Однако особое значение для него приобрела другая сторона марксизма.

Марксизм был для Сталина единым учением, которое дает веру в ликвидацию социального неравенства и указывает практике путь, ведущий к этому. Понятие «практика» (это можно подтвердить ссылками на документы) с точки зрения Кобы растворялось в понятии «партия», а с ней он связывал веру в ликвидацию эксплуататорских порядков. Все это носило общий декларативный характер.

Сталин-Коба по-своему воспринимал главное в марксистском учении — теорию классовой борьбы. То есть он, что было характерно для многих революционеров той эпохи, упрощал общественные проблемы и сводил их к вопросам классовой борьбы. В политической практике он использовал выстроенную им строгую дуалистическую конструкцию, рассматривавшую противоборствующие в классовой борьбе силы как взаимоисключающие друг друга.

Уже тогда у него прослеживалась тенденция спрямлять путь между теорией и практикой. Он не принимал во внимание их сложную взаимозависимость, переходы между ними.

24 июня 1909 года Коба бежал из ссылки. В начале июля он провел несколько дней в Петербурге, а затем в середине месяца прибыл в Баку. Он сразу же предпринял шаги для того, чтобы восстановить издание газеты «Бакинский пролетарий». Очередной номер газеты вышел 1 августа, в нем была напечатана новая статья энергичного организатора под названием «Партийный кризис и наши задачи». Причину кризиса в партии автор видел в том, что она оторвалась от широких масс, ее организации действуют изолированно друг от друга. Решение этой проблемы Коба видел в сплочении фабрично-заводских комитетов и руководимых передовыми рабочими организаций посредством общерусской газеты. Она будет их направлять, но издавать ее надо в России, а не за границей. Газета должна находиться в центре партийной работы. Газета, по его мнению, могла бы сплотить партию вокруг Центрального Комитета, ведь руководство партийной работой-это обязанность ЦК, но «она плохо исполняется в настоящее время»[11]. Основная мысль статьи — не высказанная прямо, но явная критика в адрес заграничного партийного руководства, заграничных органов, стоящих «вдали от русской действительности»[12].

Следующий номер газеты, вышедший 27 августа, опубликовал резолюцию Бакинского комитета по поводу обстановки, сложившейся в расширенной редакции «Пролетария». Резолюция, автором которой был Коба, выражала согласие с критикой богостроителей типа Богданова — Луначарского, однако осуждала организационную политику большинства редакции и возражала против любых попыток исключить сторонников меньшинства редакции из партийных рядов. Резолюция признавала необходимой и возможной совместную работу обеих частей редакции.

В ноябре — декабре 1909 года Коба написал серию статей под заголовком «Письма с Кавказа» для газеты «Социал-демократ», издававшейся в эмиграции. Он с ленинских позиций анализировал экономическую и политическую обстановку в Баку и Тифлисе, не стесняясь в выражениях, резко критиковал меньшевиков. В некоторых исследованиях утверждается, что Ленин с удовлетворением отмечал отчеты своего сторонника с Кавказа. Затем, после того как резолюция Бакинского комитета от 22 января 1910 года уже не только призвала к изданию общерусской газеты в России, но и высказалась за перенесение практического центра руководства партийной работой в страну, Ленин задумался о возможности осуществления такой организационной перегруппировки.

23 марта, на другой день после заседания Бакинского комитета Джугашвили, действовавший тогда под фамилией Меликянц, был арестован. Он снова попал в Баиловскую тюрьму, а в сентябре был опять выслан в Сольвычегодск. Уже после ареста вышла из печати его статья, посвященная Августу Бебелю. Затем в течение двух лет У него не было возможности публиковать свои работы.

В июне 1911 года закончился срок ссылки Кобы. Поскольку ему было запрещено возвращаться на Кавказ, в обе столицы и в фабрично-заводские центры, он выбрал местом своего пребывания уже знакомую Вологду. В город он прибыл в середине июля, а в начале сентября уехал нелегально в Петербург, чтобы установить связи с местной партийной организацией. 9 сентября после встречи с С. Я. Аллилуевым он опять попал под стражу. В декабре высылается в Вологду на три года.

В январе 1912 года состоялась VI (Пражская) Всероссийская конференция РСДРП. С этим партийным форумом связан поворот в решении организационного вопроса, с 1903 года стоявшего на повестке дня в партии. Окончательно и бесповоротно оформился и стал самостоятельным большевистский ЦК РСДРП. Это принесло Кобе первый значительный партийный пост всероссийского значения. Уже во время конференции Ленин внес предложение о том, чтобы во вновь избираемый ЦК вошел и кавказский большевик, находившийся в то время в ссылке в Вологде. Однако это предложение было отклонено, вероятно, потому, что кандидат не был широко известен среди партийного актива, прежде всего его не знали партийные работники, находившиеся в эмиграции. На конференции был избран ЦК из семи человек с пятью кандидатами. Два большевика с Кавказа, Г. К. Орджоникидзе и С. С. Спандарян, вошли в состав ЦК.

На Пленуме ЦК уже в конце конференции в его состав были дополнительно кооптированы Я. М. Свердлов, Г. И. Петровский, И. С. Белостоцкий, а также Коба, который на официальных форумах проходил под именем Иванович, а в печати издавал работы под фамилиями Стефин или Сталин. Руководящий орган партии в своем новом составе пополнился за счет партийных работников-практиков. Целям улучшения партийной работы в России служило и такое мероприятие, за которое раньше выступал и Коба, как образование нового Русского бюро ЦК — высшего оперативного органа, назначаемого Центральным Комитетом партии. Бюро работало формально до 1910 года, имея уже свой четвертый состав. Однако этот орган не мог удовлетворительно решать вопросы руководства и координации деятельности партийных организаций. До 1910 года в состав Бюро входили представители меньшевиков и Бунда. В пятый по счету состав Русского бюро вошли партийные работники из России, избранные членами ЦК, среди них был и Коба.

Коба познакомился с решениями Пражской конференции в феврале 1912 года, когда по поручению Ленина к нему в Вологду прибыл Орджоникидзе. Вскоре Коба написал листовку, в которой высоко отзывался об итогах конференции и призывал партийные организации сплотиться вокруг ЦК. Листовка была подписана им от имени Центрального Комитета РСДРП.

Совершив побег из ссылки, Коба в марте 1912 года находится сначала на юге, потом в Москве, а 10 апреля прибывает в столицу царской России. Здесь он провел только 12 дней на свободе, участвуя в издании и редактировании большевистского органа «Звезда». Именно тогда эта газета начала дискуссию с Лениным, нападая на него за борьбу против примирения между фракциями. Коба подготовил прокламацию к 1 Мая, сыграл определенную роль в выходе в свет 22 апреля (5 мая) первого номера «Правды». Заявления Кобы того периода свидетельствовали о том, что он не воспринял решение Пражской конференции о ликвидаторах. Для первого номера «Правды» им была написана передовая статья «Наши цели», в которой он открыто и однозначно высказался за примирение фракций. «Мощное и полное жизни движение немыслимо без разногласий, — писал он, — только на кладбище осуществимо „полное тождество взглядов“!»[13] Эта позиция, вне всякого сомнения, была более умеренной по сравнению со взглядами Ленина. Однако это не препятствовало их интенсивному сотрудничеству.

После выхода первого номера газеты Коба был арестован и в начале июля сослан в Нарымский край. Проведя там полтора месяца, он бежал в Петербург. Подключился к кампании по выборам в IV Государственную думу, хотя ранее высказывался за бойкот этих выборов. Осенью Коба занимается организационно-журналистской деятельностью в связи с этими событиями. Он стал автором «Наказа петербургских рабочих своему рабочему депутату».

Пробыв короткое время в конце октября в Москве, в середине следующего месяца он уже выехал по приглашению Ленина в Краков. Там состоялось заседание членов ЦК, на котором обсуждалось предстоящее совещание ЦК РСДРП с партийными работниками из России. На этой встрече нужно было сформулировать позицию самостоятельной большевистской организации, оформившейся в Праге, по вопросу о взаимоотношений фракций социал-демократов в Думе. Ленин самым решительным образом выступил за разрыв.

После возвращения в Россию Коба в одной из статей в «Правде» пытался как-то сгладить остроту противоречий. В политическом воззвании, подготовленном в декабре, он призывал рабочих к единому выступлению. В конце декабря Коба получил письмо от Крупской, которая от имени Ленина просила его вновь приехать в Краков. Там должно было состояться совещание ЦК РСДРП с партийными работниками, и туда должны были прибыть шесть большевистских депутатов Думы. На атом совещании была рассмотрена деятельность «Правды». Свердлову было поручено приступить к работе в газете, чтобы усилить большевистские позиции. Отстраненный таким образом от дел Коба некоторое время оставался в Кракове, а в конце января уехал в Вену. Поездка в Вену явилась его самой длительной заграничной поездкой. Почти шесть недель он находился вдали от России. Эта поездка стала знаменательной и в другом отношении. 12 января в «Социал-демократе» была опубликована статья, подписанная К. Сталин. Говоря о выборах в Думу, автор подверг резкой критике деятельность ликвидаторов. В этой статье Сталин называл Троцкого «шумливым чемпионом с фальшивыми мускулами»[14]. Сталин отправился в Вену, потому что Ленин попросил его подготовить статью по национальному вопросу для теоретического журнала партии «Просвещение». В столице Австро-Венгрии он вновь встретился с Троцким, познакомился с Н. И. Бухариным, который оказал ему серьезную помощь в освоении специальной литературы на немецком языке, прежде всего трудов австромарксистов. Следует заметить, что помимо грузинского Сталин знал только русский язык.

Статья Сталина «Марксизм и национальный вопрос», в 1914 году изданная отдельной брошюрой, приобрела известность среди марксистов. Она служила ориентиром в практическом подходе к национальному вопросу. Ленин с одобрением отзывался об этой работе, он писал А. М. Горькому: «У нас один чудесный грузин засел и пишет для „Просвещения“ большую статью, собрав все австрийские и пр. материалы»[15].

Для России национальный вопрос был чрезвычайно актуальным. Естественно, социалистическое движение было вынуждено считаться с наличием множества этнических групп, народностей и национальностей. Однако в национальном вопросе у международной социал-демократии не было единого мнения. Австрийские марксисты социал-демократы в империи с пестрым национальным составом поддерживали идею культурно-национальной автономии, более того, этот принцип был положен в организационную основу формирования партии. Она сложилась как федерация автономных национальных партий. Такого подхода придерживались в российском рабочем движении часть меньшевиков и еврейский рабочий союз Бунд. Однако большевики стояли на других позициях. Они относили решение национального вопроса к числу задач буржуазно-демократической революции и признавали право наций на самоопределение вплоть до государственного отделения.

Вместе с тем интересы классовой борьбы требовали объединения пролетариата каждой нации в централизованную партию. Эту дилемму было непросто решить на уровне теории, поэтому приходилось постоянно сопоставлять целесообразность реализации права наций на самоопределение с интересами пролетарского движения. Перед своей поездкой в Вену Сталин консультировался с Ленининым по этому вопросу, но можно вполне определеленно сказать, что статья явилась точным отражением его собственных взглядов. Может вызвать удивление тот факт, что Ленин выбрал для написания этой работы именно организатора-практика Сталина, а не предпочел ему эмигранта из среды интеллигенции. Особенность большевистского движения состояла в том, что партийные деятели-организаторы время от времени брались за решение теоретических вопросов либо под влиянием обстоятельств, либо по поручению партии. Причем на на эти вопросы надо было немедленно отвечать в интересах рабочего движения. Очевидно, Ленин руководствовался педагогическими соображениями, остановив выбор на Сталине, чтобы тем самым ослабить внутрипартийную борьбу между большевиками-эмигрантами и партийными работниками внутри России. Он хотел, чтобы член ЦК, выдвинутый им в состав этого органа, доказал свои способности. К тому же Сталин был представителем значительного национального меньшинства и в качестве политического работника хорошо знал национальные отношения на Кавказе.

Написанная им работа ясным и понятным языком выражала суть комплексной проблемы, хотя и не содержала оригинальных положений. В первой части, повторяя Каутского, он давал определение понятию «нация», однако делал это путем перечисления основных черт нации и их простого сведения вместе. Это механическое решение свидетельствовало не о позиции автора, а скорее отражало уровень теории тогдашней социал-демократии. Обзор и систематизация литературы были подготовлены лично Сталиным. Метод автора и в этом случае был ощутимо схоластическим, соединение мыслей друг с другом отличалось прямолинейностью, а политические выводы носили нередко механический характер. К достоинствам произведения относится декларирование права наций на самоопределение и критика культурно-национальной автономии, детища австромарксистов. На месте Сталина сам Ленин, очевидно, более энергично полемизировал бы по вопросу о самоопределении. И 10 лет спустя именно по этому вопросу между Лениным и Сталиным вспыхнул самый значительный политический конфликт.

Вернувшись из Вены, Сталин только несколько дней смог пробыть на свободе. 23 февраля в Петербурге он был арестован по доносу провокатора Малиновского и сослан в июле 1913 года в Сибирь, в Туруханский край. Эта ссылка оказалась самым длительным вынужденным его отрывом от политической деятельности. Из ссылки его освободила только Февральская революция.

Личная жизнь профессионального революционера, отправленного в ссылку, естественна, не была богатой. У него почти не было друзей. Этот партийный работник с внешностью южанина, носивший бороду, всю свою пуританскую частную жизнь подчинил требованиям нелегальной борьбы. Еще в первые годы XX века он вступил в брак с сестрой своего товарища-революционера А. С. Сванидзе, ее звали Екатериной. От этого брака у них в 1908 году родился сын Яков, судьба которого, как известно, была трагичной. Хотя его первая жена умерла рано, Сталин почти до 30-х годов поддерживал связь с семейством Сванидзе. Якова с малых лет воспитывали родители матери.

«Выдержать Туруханку с ее ледяным климатом, пургами, непрерывной топкой печей, сырым и коротким летом, мошкарой, с ее белыми, изнуряющими душу ночами, с ее ощущением таежной пустыни и трагической отдаленности от всего остального мира могли люди физически очень крепкие. Спандарян заболел чахоткой и умер. Дубровинский погиб весной 1913 года, и до сих пор неясно, утонул он или покончил с собой… Люди уставали ждать, надеяться.

Эпидемия самоубийств в те годы, с десятого по тринадцатый, прокатилась по многим каторжным тюрьмам и ссылкам. Время было глухим и не оставляло надежд» — так характеризует писатель Ю. Трифонов условия жизни ссыльных. Находясь в ссылке, Сталин жил подчеркнуто замкнуто, ни с кем особо не общаясь. Что касается замкнутости, то она была в природе его души, к тому же умение молчать помогало ему в нелегальной работе. В более поздние годы как сотрудники, так и враги Сталина могли убедиться в непредсказуемости его поведения. Один из современников саркастически отметил, что Сталин никогда никому не доверял своих затаенных мыслей. Он обладал выдающейся способностью молчать, и в этом смысле был одним из немногих в стране, где в то время все слишком много говорили. Достоинства нелегального партийного работника, профессионального революционера по другим, человеческим меркам выглядели как негативные черты. Больше всего о туруханских годах Сталина могли поведать старый большевик Филипп Захаров и известный деятель партии Яков Свердлов.

«По неписаному закону принято было, что каждый вновь прибывший в ссылку товарищ делал сообщение о положении дел в России. От кого же было ждать более интересного, глубокого освещения всего происходящего в далекой, так давно оставленной России, как не от члена большевистского ЦК? Группа ссыльных, среди которых были Я. М. Свердлов и Филипп, работала в это время в селе Монастырском на постройке… Туда как раз и должен был прибыть Сталин. Дубровинского уже не было в живых.

Филипп, не склонный по натуре создавать себе кумиров, да к тому же слышавший от Дубровинского беспристрастную оценку всех видных тогдашних деятелей революции, без особого восторга ждал приезда Сталина, в противоположность Свердлову, который старался сделать все возможное в тех условиях, чтобы поторжественней встретить Сталина. Приготовили для него отдельную комнату, из весьма скудных средств припасли кое-какую снедь. Прибыл!.. Пришел в приготовленную для него комнату и… больше из нее не показывался! Доклада о положении в России он так и не сделал. Свердлов был очень смущен.

Сталина отправили в назначенную ему деревню Курейку, а вскоре стало известно, что… у него все книги Дубровинского… Горячий Филипп поехал объясняться. Сталин принял его так, как примерно царский генерал мог бы принять рядового солдата, осмелившегося предстать перед ним с какими-то требованиями. Возмущенный Филипп (возмущались все!) на всю жизнь сохранил осадок от этого разговора»[16].

«Для бедного Филиппа Захарова хуже было то, что и Сталин, наверное, сохранил осадок от этого разговора», — писал Ю. В. Трифонов.

Письма ссыльных, приходившие из Курейки в Петроград, были полны жалоб на то, что из-за Сталина, грубо обходившегося с дочерью местного жителя Барышникова, жандармский начальник натравливал на ссыльных якутов. Это также настраивало против Сталина ссыльных большевиков.

Свердлов, познакомившийся тогда со Сталиным и даже одно время живший вместе с ним, так писал об этом времени: «…живу не один в комнате. Нас двое. Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в ссылке другой. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни… На этой почве нервничаю иногда». После короткого совместного проживания Свердлов выразился резче: «…мы слишком хорошо знаем друг друга. Притом же, что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех своих мелочах… С товарищем теперь на разных квартирах, редко и видимся».

В 1916 году отношения Сталина со ссыльными товарищами еще больше обострились. Старый большевик Б. И. Иванов рассказывал, что, приехав из Курейки в Монастырское, Джугашвили жил у Масленникова и, как раньше, держался изолированно от остальных ссыльных. Он не поддерживал партийных связей даже с двумя членами Русского бюро — с Я. М. Свердловым и Ф. И. Голощекиным. Джугашвили был неизменно горд, замыкался в себе со своими мыслями и планами. По отношению к Свердлову вел себя заносчиво и отклонил предложенное тем примирение.

Что касается политических проблем, то среди ссыльных социал-демократов поначалу в вопросе об отношении к войне был заметен разброд. Мы не можем судить о позиции Сталина на основе документов того периода. С февраля 1913 года по март 1917 года он не написал ни одной строчки, которая была бы напечатана. Процесс над депутатами, состоявшийся в 1915 году, вынудил ссыльных определить свою позицию в этом вопросе. Как известно, осенью 1914 года были арестованы большевистские депутаты Думы, которые не голосовали за военные кредиты. Царское правительство организовало над ними суд. Их дело рассматривалось в феврале 1915 года, все они были сосланы в Сибирь. Тогда в Туруханске и появился видный большевик Лев Борисович Каменев, арестованный вместе с депутатами. Он был среди ссыльных в самых близких отношениях со Сталиным.

Однако поведение Каменева на судебном процессе ссыльные оценивали критически, инкриминируя ему чрезмерное примиренчество. На собрании ссыльных в селе Монастырском Сталин высказывался в подобном духе.

Рассказывая о деятельности Сталина в период до Октябрьской революции, мы не можем обойти один момент, вокруг которого появлялось много легенд в течение ряда лет. Мысль о связи Сталина с царской охранкой возникала неоднократно, но не получила документального подтверждения. Свои соображения по данному вопросу опубликовал в мемуарах в эмиграции Ной Жордания, руководитель меньшевиков, а также Александр Орлов, сотрудник НКВД, бежавший в 30-е годы за границу. Хотя архивы секретной полиции царской России, содержавшие материалы о руководителях РСДРП, по всей вероятности, не были уничтожены во время пожара в марте1917 года, посол России Маклаков вывез их за границу, однако документы по этому вопросу никогда не появлялись в печати. Можно предположить, что если бы они существовали, то уже давно были бы найдены.

В 1917 ГОДУ

У Сталина отсутствовали качества, присущие поведению выдающихся революционных вождей в периоды неопределенности, чреватые кризисами: гибкость, новый образ мышления, способность угадывать душевное состояние масс и их реакции…

Роберт Такер

Самую большую империю мира, которую Ленин называл «тюрьмой народов», связывала воедино бюрократическая организация, опиравшаяся на громадные полицейские и военные силы, чиновничий аппарат, выросший до гигантских размеров. Этот аппарат формировался в течение столетий. В начале XX века с исторически господствовавшим классом — классом крупных помещиков почти сравнялась, если не по своему экономическому весу, то по политической силе, русская буржуазия. Однако историческое прошлое и настоящее этого класса все время подталкивало его к компромиссам с царизмом. По мере развития капитализма в России буржуазия все больше попадала в плен фатальной утопии. Речь идет о таком заблуждении, как конституционная монархия.

В России существовала единственная политическая партия, которая со времени первой русской революции 1905 года знала, что Россия в силу своих специфических черт не пойдет по пути западноевропейского развития. Этой партией была партия большевиков. Суть этой проблемы была понятна и Сталину, хотя в начале 1917 года он не предполагал, что пролетарская революция так близка. Как и вся партия большевиков, он в то время следовал за широким народным движением, которое в феврале 1917 года выступило против царизма. Однако народные массы, недовольные двоевластием буржуазии и Советов, требовали немедленного прекращения войны, крестьяне хотели получить землю. А Советы, большинство в которых принадлежало меньшевикам и эсерам, в период с февраля по октябрь 1917 года не могли обеспечить реализацию этих требований. Массы все больше поворачивались к большевикам, стремившимся с весны 1917 года к переходу от буржуазно-демократической революции к революции пролетарской. Разумеется, не вся партия большевиков и не сразу пришла к этому решению. В конце концов пройдя долгий путь частичных успехов и поражений, большевики смогли определить направление революционного движения рабочих и крестьян-бедняков, сумели возглавить борьбу.

Противоречия этого процесса, представленного нами несколько упрощенно, на самом же деле имевшего чрезвычайно сложный характер, отражались и на политической деятельности, и на политическом мышлении Сталина.

Февральская революция, как стихийное движение народных масс, способствовала возрождению и усилению легальных рабочих организаций, зачатки которых существовали в период первой русской революции. Это были Советы, фабрично-заводские комитеты, выросшие из стачечных комитетов, профсоюзы, вооруженные рабочие отряды. Развернулась деятельность политических партий: эсеров, по существу крестьянской партии; меньшевиков и большевиков, оппортунистической и революционной партий рабочего класса; монархистов; конституционных демократов, то есть кадетов, самой крупной партии русской буржуазии, и других партий.

К моменту выхода из подполья большевистской партии, насчитывавшей в то время около 24 тысяч членов, Сталин прибыл из ссылки. Он хотел быть там, где разыгрывались важнейшие события. Но Сталину нужно было определить свое место, и он не сразу его нашел.

В Петроград Сталин прибыл 12 марта после почти четырехлетнего пребывания в ссылке. Вместе с ним приехали Лев Каменев, единственный ссыльный из Туруханска, с которым он поддерживал близкие отношения, а также М. К. Муранов, бывший депутат Думы. После ареста большевистских депутатов Думы и ряда видных партийных руководителей партийной работой в столице и по всей стране руководило Русское бюро ЦК, воссозданное А. Г. Шляпниковым. Работа этого оперативного органа ЦК осуществлялась в неимоверно сложных условиях: военная обстановка, оборонческая эйфория, аресты сокращали до минимума возможности для ведения партийной работы. В 1916 году после новых арестов Бюро пришлось восстанавливать буквально из руин. В вопросе оценки войны руководители Бюро твердо стояли на позициях Ленина. Однако в сфере оперативной политической работы Бюро не могло похвастаться особыми результатами. В последние месяцы 1916 года руководители Бюро довольно реально оценивали изменение настроений масс, стабилизацию стачечного движения, характер демонстраций, но вместе с тем оказались неспособны дать четкую программу для выступлений трудящихся.

Монархия была свергнута в результате стихийных выступлений масс. В первые дни деятельности буржуазного Временного правительства Русское бюро стремилось работать на основе указаний Ленина: «Наша тактика — полное недоверие к новому правительству», «Не сближаться ни с какими партиями». «Правда» под руководством Русского бюро придерживалась левых позиций, выступала, хотя и нерешительно, против буржуазного правительства. Сталин и Каменев, прибывшие в Петроград, считались самыми влиятельными по положению большевистскими руководителями, находившимися тогда в России. Члены Русского бюро уже в день приезда их в Петроград занялись определением их организационного статуса, и это, как ни странно, отнюдь не было легким вопросом. Члены Бюро выдвинули немало возражений против одного и другого.

Согласно протоколу заседания, дело происходило так: «Далее решался вопрос о тов. Муранове, Сталине и Каменеве. Первый приглашен единогласно. Относительно Сталина было доложено, что он состоял агентом ЦК в 1912 г . и потому являлся бы желательным в составе Бюро ЦК, но ввиду некоторых личных черт, присущих ему, Бюро ЦК высказалось в том смысле, чтобы пригласить его с совещательным голосом». Каменеву поставили в вину его поведение во время процесса над депутатами Думы, и было решено, что он может публиковать свои статьи в «Правде», но без подписи. Материалы заседания свидетельствуют о том, что большевики, находившиеся в Петрограде, знали о поведении Сталина в годы сибирской ссылки, ничем другим нельзя объяснить их негативное отношение.

14 марта Сталин, Каменев и Муранов взяли на себя редактирование «Правды», хотя в предыдущий вечер члены редколлегии М. С. Ольминский, М. И. Калинин, М. И. Ульянова все еще обдумывали вопрос, как отклонить сотрудничество с ними в газете. Сталин формально заменил отсутствующего К. С. Еремеева. 15 марта главный редактор Ольминский подал в отставку. Хотя возражения со стороны членов Русского бюро и редакции нельзя объяснить политическими причинами, так как вечером 12 марта они еще не могли знать, каких взглядов будут придерживаться Сталин и Каменев после 15 марта, все-таки тон «Правды» ощутимо изменился. Редакторы заняли более примиренческую позицию. В номере от 14 марта Сталин писал еще только в самых общих выражениях о необходимости укрепления Советов рабочих и крестьянских депутатов. Он подчеркивал, что это является залогом того, что темные силы старой России будут полностью разбиты. А вот статья от 16 марта «О войне» вызвала общее возмущение в партийных кругах. В этой статье, задавая вопрос «где выход?», Сталин отмечал, что воззвание Петроградского Совета, призывавшее народы мира заставить свои правительства прекратить кровавую бойню, не ведет прямо к цели. Выход он видел в том, что нужно оказывать давление на Временное правительство, требовать от него, чтобы оно заявило о своей немедленной готовности к переговорам о мире.

Авторы многих воспоминаний отмечали, что этот умеренный тон вызвал негодование среди петроградских рабочих. Например, Шляпников писал: «Негодование в районах было огромное, а когда пролетарии узнали, что „Правда“ была захвачена приехавшими из Сибири тремя бывшими руководителями „Правды“, то потребовали исключения их из партии». 18 марта Сталин написал новую статью в «Правде» «Об условиях победы русской революции». Свой анализ он начинает с характеристики двоевластия и указывает на оторванность провинции от Петрограда как на главную слабость русской революции, которая может стать опорой для Временного правительства. В этой обстановке, по его мнению, необходимо создать общероссийский орган революционной борьбы всех демократических сил, орган, который обладал бы достаточным авторитетом для того, чтобы сплотить воедино силы демократии в столице и губерниях и в нужный момент стать из органа революционной борьбы народа органом революционной власти. Таким органом может быть только Всероссийский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Это является первым условием победы русской революции. Вторым условием, по мнению Сталина, является немедленное вооружение рабочих, создание рабочей гвардии. Третье условие — быстрейший созыв Учредительного собрания. Для этой статьи Сталина, как и для других его заявлений того периода, характерно, что он выдвигает радикальные общие цели, а конкретные акции и политические задачи обрисовывает довольно туманно. К примеру, он ничего не говорит о политическом будущем Временного правительства — «органа напуганной „крайностями“ революции умеренной буржуазии»[17], не дает никаких рекомендаций относительно политики в отношении этого правительства, но затем требует все-таки вооружения рабочих и созыва Учредительного собрания.

Об общей слабости политической оценки обстановки Сталиным хорошо свидетельствует тот факт, что редактируемая им «Правда» не опубликовала серию писем Ленина под названием «Письма из далека», за исключением первого письма, отредактированного и значительно сокращенного работниками «Правды». Во всяком случае, для него это не было проявлением сознательного стремления к центризму. Этот факт отражал его лавирование в переменчивой политической обстановке и показывал отсутствие способностей к разработке ясной стратегической линии.

После Февральской революции Сталин был отнюдь не единственным большевистским руководителем, который испытывал сомнения в определении направления политического развития и, естественно, не мог дать четкой и последовательной программы действий. Ранее вся русская социал-демократия была едина в том, что страна должна пройти через этап буржуазно-демократической революции, в результате которой будут уничтожены остатки абсолютизма и феодализма и созданы демократические институты. За пределами этого пункта взгляды расходились. Большевики начиная с 1905 года полагали, что русская буржуазия в силу своей чрезмерной связи с царизмом не способна играть революционную роль. Гегемоном должен явиться пролетариат, заключивший союз с крестьянством и самым радикальным крылом буржуазных слоев. Должна быть создана рабоче-крестьянская демократическая диктатура. Согласно общему взгляду, осуществление пролетарской революции отодвигалось в далекое будущее, и большинство, даже в большевистской партии, придерживалось этой точки зрения и после Февраля. Это выяснилось совершенно отчетливо на Всероссийском совещании партийных работников, состоявшемся в конце марта — начале апреля 1917 года в Петрограде. Только немногие в тот период полагали, что нужно быстрее начинать борьбу за свержение Временного правительства. Большинство же отвергало эту точку зрения не потому, что они были против перспективы дальнейшего развития буржуазно-демократической революции, а по той причине, что в данной обстановке считали это безответственным, авантюристическим и неосуществимым лозунгом.

На совещании незначительным большинством голосов было принято решение о создании комиссии для переговоров с меньшевиками о принципиальных условиях объединения. В состав делегации был выбран и Сталин, который а тот период поддерживал планы объединения.

Возвращение Ленина на родину изменило соотношение сил в партии. Хотя первая реакция на его Апрельские тезисы в кругах большевиков была неоднозначной, автора обвиняли в авантюризме, в непонимании условий России, все-таки в течение апреля соотношение сил в партии постепенно изменилось. Ленин прежде всего заявил, что этап буржуазно-демократической революции завершился, а переход к социалистической революции уже начался, поэтому нужно прекратить поддержку Временного правительства. Он решительно сформулировал социалистическую перспективу, которая требовала в высшей степени гибкой тактики. Согласно его точке зрения, нужно было сохранить блок с мелкобуржуазной демократией, поскольку ему принадлежало большинство в Советах. Внутри этого блока надо проводить антивоенную линию и линию на пролетарскую революцию. Эта политика принесет успех, если крестьянско-мелкобуржуазный блок придет к выводу о бесперспективности политики Временного правительства, а большевики сумеют завоевать большинство в Советах. Партия большевиков должна всемерно ускорять этот процесс. Государство новой революции должно быть республикой Советов рабочих и крестьян.

Апрельские тезисы В. И. Ленина отвечали сокровенным мечтам масс, занимавших все более радикальные позиции. Эта программа учитывала тягу народа к миру, крестьянства — к земле, учитывала требования рабочих. Тем временем партия значительно увеличила свои силы, по сравнению с февралем ее численность выросла в 4 раза, составив 80 тысяч членов. Партия большевиков проявляла себя как единственная политическая сила в России, способная правильно проанализировать и использовать в своих целях исторические возможности.

Сталин быстро, почти без колебаний присоединился к новой линии. Это видно по его статьям и выступлениям после VII (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б).

После возвращения в Россию вождей грядущей революции, настоящих трибунов, Сталин несколько отошел на задний план. На фоне блистательных ораторов, ярких интеллектуалов он, как писали свидетели того времени, производил впечатление «серого пятна, иногда маячившего тускло и бесследно». Однако эту эмоциональную оценку вряд ли можно признать точной.

Сталин, несмотря на свои заблуждения в прошлом, стремление к соглашательству, сравнительно небольшую известность в широких кругах партии, на Апрельской конференции был избран в состав ЦК. На первом легальном форуме партии в этот орган вошло девять человек. В списки для голосования после подробного обсуждения кандидатур было внесено 26 имен. Из максимального количества — 109 голосов — Ленин получил 104 голоса, Зиновьев — 101 голос, а на третьем месте был Сталин с 97 голосами. Характеризуя Сталина в ходе дискуссии, Ленин сказал, что товарища Кобу «мы знаем очень много лет. Видали его в Кракове, где было наше бюро. Важна его деятельность на Кавказе. Хороший работник во всяких ответственных работах»[18].

Против кандидатуры Сталина не было высказано возражений. В ходе конференции Сталин выступил С докладом по национальному вопросу. Он отверг соображения о культурно-национальной автономии, заняв позицию в пользу предоставления нациям права на самоопределение, вплоть до государственного отделения, а также высказался за предоставление широкой автономии народам, пожелавшим остаться в рамках единого государства. От имени партии он потребовал предоставления равноправия национальным меньшинствам в вопросах школьного образования и религии. В конце доклада он решительно подчеркнул необходимость слияния пролетариев всех национальностей любого государства в единые нераздельные пролетарские коллективы, в единые партии.

После апреля Сталин, которого считали отошедшим на второй план, выполнял, может быть, не очень броскую, но весьма подходящую для него задачу, которая имела большое значение, для партий, готовящейся к захвату власти. Вместе со Свердловым он стал отвечать за связь с областными и низовыми организациями партии. Такого рода деятельность в партии, естественно, не была связана с гласностью и в новой обстановке. Требовалось по-прежнему соблюдать правила конспирации. Очевидно, по этой причине об этом этапе деятельности Сталина не сохранилось документальных свидетельств. Однако, выполняя эту миссию, он впервые вступил в непосредственную связь с центральными органами партии (об аппарате в тот период не приходится говорить). Для него же еще более важным явилось знакомство и установление регулярных связей с местными партийными комитетами, с губернскими кадрами. Знания, приобретенные в тот период, Сталин смог использовать позднее. Его роль в течение года, хотя он в значительной мере оставался на заднем плане, а в вопросах тактики допускал колебания, ни в коем случае не была второстепенной. Но, как типичный организатор, он по крайней мере несколько раз в течение лета 1917 года испытывал трудности при выборе правильной тактики. В мае, например, он писал, что «в революционную эпоху невозможно устоять на одной точке, тут можно лишь двигаться — вперед или назад. Поэтому, кто старается остановиться во время революции, тот неминуемо отстанет, а кто отстал, тому нет пощады: революция толкнет его в лагерь контрреволюции»[19]. В июле, в период обострения политической обстановки, в самые критические дни, когда партия почти готова была выдвинуть лозунг вооруженного выступления, его опять охватили сомнения. Сначала он выступал за восстание, затем изменил свою точку зрения, а позже уже отрицал, что вообще когда-либо думал о вооруженном выступлении. Известный поэт Демьян Бедный приводил следующий эпизод из этих дней: «Накануне июльского выступления, в 1917 году, в редакции „Правды“ днем сидим мы двое: Сталин и я. Трещит телефон. Сталина вызывают матросы, кронштадтские братишки. Братишки ставят вопрос в упор: выходить им на демонстрацию с винтовками или без них? Я не свожу глаз со Сталина. Мне смешно. Меня разбирает любопытство: как Сталин будет отвечать — о винтовках! По телефону! Сталин тоже как-то смешно и лукаво до последней степени сморщил лицо, погладил свободной рукой усы и говорит: „Винтовки?.. Вам, товарищи, виднее!.. Вот мы, писаки, так свое оружие, карандаш, всегда таскаем с собою… А как там вы со своим оружием, вам виднее“.

В те дни в особняке Кшесинской проходила Петроградская конференция РСДРП(б). М. П. Томский, руководитель профсоюзов, считал, что демонстрацию, являвшуюся самым крупным выступлением рабочих в пользу революции, нельзя выпускать из рук, нужно вести речь о новой пролетарской революции. Конференция, на которой не присутствовал Ленин (он с 29 июня лечился в Финляндии и 4 июля в связи с обстановкой вернулся в столицу), выразила все-таки его точку зрения, согласно которой развитие событий должно было привести к полному разоблачению эсеро-меньшевистского руководства Советов в глазах масс. В это время на заседании Петроградского Совета Л. Б. Каменев подчеркивал, что не большевики вывели массы на улицу, однако сейчас их нельзя оставлять без руководства.

3 июля большевики оказались в вынужденной ситуации, ведь развернувшаяся в тот день вооруженная демонстрация с участием многих полков и путиловских рабочих привела к новой обстановке. С одной стороны, массы решительно требовали, чтобы Советы рабочих и солдатских депутатов взяли на себя власть, с другой стороны — все их выступление было направлено против верхушки Советов, которая менее всего желала брать власть. Но обстановка еще не созрела для взятия власти. Большинство рабочих-большевиков и их руководителей понимали это. Советы даже но своему составу в тот момент были абсолютно не приспособлены для этой задачи. Да и вся Россия в целом не была готова к новому этапу борьбы за власть. Руководители Военной организации большевиков и большинство ЦК стояли перед своеобразной дилеммой. Они считали несвоевременной акцию масс, в то же время они не могли отвернуться от народа, поддерживавшего их. Выход виделся в том, чтобы держать под контролем это массовое выступление и попробовать направить демонстрацию в мирное русло. Приостановить всю акцию было невозможно. Масса стихийно рвалась в бой, в то время как обстановка требовала терпеливых, продуманных действий, что в конечном итоге являлось одним из условий успеха вооруженного восстания. Но для понимания этой истины, видимо, требовались тяжелые испытания.

Массовые демонстрации, развернувшиеся вечером 3 июля, продолжались до 3 часов утра под лозунгами «Долой 10 министров-капиталистов!», «Долой войну!», «Вся власть Советам!». В эту ночь в Петрограде многотысячные массы рабочих и солдат уже знали, чего они не хотят, но еще не понимали, что они способны сделать. 4 июля состоялась четырехсоттысячная массовая демонстрация. В этот день в Петрограде произошла серия кровавых инцидентов. Трудно точно определить, кто стрелял первым. Во всяком случае, во многих мемуарах указывается, что имела место сознательная провокация, поскольку черносотенные монархические силы были заинтересованы в том, чтобы вовлечь рабочих и солдат в преждевременное авантюристическое выступление. В течение дня офицерские отряды, юнкера и казаки устроили кровавую бойню при попустительстве со стороны беспомощного руководства Советов. 5 и 6 июля казалось, что все потеряно. 5 июля была разгромлена редакция «Правды», начались аресты, жертвами которых стали многие большевистские руководители. Партия вынуждена была уйти в подполье.

Эсеро-меньшевистское большинство Советов практически добровольно отказалось от двоевластия, перейдя в лагерь Временного правительства. Когда новое Временное правительство возглавил «социалист» Керенский, министры-социалисты сделали окончательный выбор между Советами и буржуазной властью в пользу последней. Но праздник контрреволюции не состоялся. Большевистские организации в Петрограде не были ликвидированы. Несмотря на расчеты эсеро-меньшевистского руководства Советов и правительства, в течение июля и августа в местных Советах образовалось прочное левое большинство. На местах большевики, меньшевики-интернационалисты, левые эсеры вырабатывали свою революционную линию. Среди масс, в местных Советах пробивало дорогу понимание того, что завоевания буржуазно-демократической революции нельзя отстоять без дальнейшего развертывания революционного процесса. О движущих силах июльского контрреволюционного, выступления, о его социальной базе официальное руководство Советов имело достаточно точную информацию. Достаточно перелистать стенограммы заседаний Петроградского Совета или его органов, чтобы убедиться в этом. Уже в мае — июне на этих заседаниях были обсуждены вопросы, которые свидетельствовали о том, что участники заседаний ясно представляли — контрреволюция еще далеко не потерпела поражения в России. Как уже отмечалось выше, целью политики компромиссов с буржуазией было обеспечить упрочение буржуазно-демократического процесса. Приходилось наносить удары не только влево. Время от времени возникала угроза контрреволюционного заговора в армии или в хаосе событий ощущалась нестабильность власти, что и пытались использовать в своих интересах контрреволюционные офицеры и монархистские силы различных оттенков для организации правого переворота.

Неотвратимо набирал скорость процесс поляризации революционных и контрреволюционных сил общества. Вопрос стоял не о выборе между диктатурой и демократией. Вопрос заключался в том, какая это будет диктатура.

После этих критических дней мирный период двоевластия закончился. Ленин и Зиновьев вынуждены были уйти в подполье, Троцкий, Каменев были арестованы. Остался открытым вопрос, можно ли и дальше придерживаться лозунга «Вся власть Советам!». На экстренной конференции Петроградской организации РСДРП(б) Сталин выступил с отчетом от имени ЦК и с докладом «О текущем моменте». Он констатировал, что мирный период развития революции завершился, начался новый этап — этап «острых конфликтов, стычек, столкновений». Хотя его диагноз был точным, но предложенная им терапия была недостаточной. Имеет смысл привести некоторые внесенные им предложения. «Основными нашими задачами должны быть: 1) призыв рабочих, солдат и крестьян к выдержке, стойкости и организованности; 2) возобновление, укрепление и расширение наших организаций; 3) не пренебрегать легальными возможностями, ибо никакая контрреволюция не может нас серьезно загнать в подполье»[20]. За этими предложениями мы опять видим февральского Сталина. Перед ним маячит радикальная цель — свержение правительства. Он учитывает, что нельзя толкать массы на авантюрные выступления, понимает, насколько важна организованность. Он не забывает и о легальных возможностях. Вместе с тем за всем этим не просматривается настоящий политик, политический вождь, который способен вести битву на постоянно меняющихся фронтах мобильной войны. Половина участников конференции отвергла эти предложения, так как выяснилось, что Ленин из Разлива написал письмо по данному вопросу. Но Сталин не ознакомил делегатов с этим письмом. Суть его он выразил таким образом, что, по мнению Ленина, власть нужно передавать не Советам, а классам.

На VI съезде РСДРП(б), состоявшемся в конце июля — начале августа, Сталин выступил с политическим отчетом ЦК и докладом о политическом положении. Тот факт, что он выступал с важнейшими докладами на всех совещаниях лета этого года, следует объяснить тем, что виднейшие теоретики партии по разным причинам не могли присутствовать на этих совещаниях. Свердлов, например, дал следующее объяснение: «По вопросу о докладчиках Организационное бюро сделало все, что могло, но съезду придется отказаться от тех докладчиков, к голосу которых мы привыкли прислушиваться. В самое последнее время т. Троцкий, докладчик по текущему моменту, был изъят, как и другие. Может быть, отсутствие их особенно скажется при обсуждении вопроса о пересмотре программы».

По вопросу о власти Сталин, так же как и на конференции Петроградской организации, говорил, что лозунг «Вся власть Советам!» не соответствует моменту: «Раньше мы стояли за мирный переход власти к Советам, при этом предполагалось, что достаточно принять в ЦИК Советов решение о взятии власти, чтобы буржуазия мирно очистила дорогу. И действительно, в марте, апреле и мае каждое решение Советов считалось законом, ибо его можно было каждый раз подкрепить силой. С разоружением Советов и низведением их фактически до степени простых „профессиональных“ организаций, положение изменилось. Теперь с решениями Советов не считаются. Теперь для того, чтобы взять власть, нужно предварительно свергнуть существующую диктатуру.

Свержение диктатуры империалистической буржуазии — вот что должно быть теперь очередным лозунгом партии». В ответах на вопросы по докладу о политическом положении он добавил следующее: «Поскольку речь идет о передаче всей власти Центральному Исполнительному Комитету Советов, то этот лозунг устарел. И только об этом идет речь. Вопрос о свержении Советов выдуманный. Его никто здесь не ставил. Если мы предлагаем снять лозунг: „Вся власть Советам!“, отсюда еще не вытекает: „Долой Советы!“… Местные Советы могут еще сыграть роль, так как им необходимо будет обороняться от притязаний Временного правительства, и в этой борьбе мы их поддержим»[21].

Здесь опять мы видим постановку радикальных целей и вновь в этом анализе отсутствуют промежуточные звенья. Оратор слишком быстро списал Советы, придавая им незначительную роль в процессах дальнейшего развития. По его мнению, политическая обстановка стала сразу двухполюсной. Бросается в глаза, что он, видимо, чувствует себя как дома в двухмерных построениях, хотя ему нужно было бы дать анализ многоэлементной сложной структуры.

В прениях Е. А. Преображенский предложил изменить концовку проекта резолюции. Имеет смысл привести ее полный текст. «Задачей этих революционных классов явится тогда напряжение всех сил для взятия государственной власти в свои руки и для направления ее, в союзе с революционным пролетариатом передовых стран, к миру и к социалистическому переустройству общества»[22]. Преображенский предложил следующую редакцию концовки: «для направления ее к миру и при наличии пролетарской революции па Западе — к социализму». На значении этого небольшого изменения вряд ли надо долго останавливаться. Большевистские теоретики, особенно тогда, в 1917 году, неоднократно подчеркивали отсталость России, исключая из своих расчетов программу общественного преобразования страны в опоре на собственные силы, так что это уже казалось теоретической банальностью. Однако ответ Сталина в этой дискуссии заслуживает внимания, хотя в тот период не всем была ясна суть вопроса. Он сказал: «Я против такой поправки. Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму. До сих пор ни одна страна не пользовалась в условиях войны такой свободой, как Россия, и не пробовала осуществлять контроль рабочих над производством. Кроме того, база нашей революции шире, чем в Западной Европе, где пролетариат стоит лицом к лицу с буржуазией в полном одиночестве. У нас же рабочих поддерживают беднейшие слои крестьянства. Наконец, в Германии аппарат государственной власти действует несравненно лучше, чем несовершенный аппарат нашей буржуазии, которая и сама является данницей европейского капитала. Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего»[23].

На съезде развернулась оживленная дискуссия по вопросу, должны ли Ленин и Зиновьев, об аресте которых Временным правительством был отдан приказ, явиться на буржуазный суд. Выступая с политическим отчетом от имени ЦК, Сталин остановился на этой проблеме. Его точка зрения не была полностью ясной. Он сказал: «Нет гарантии, что, если они явятся, они не будут подвергнуты грубому насилию. Другое дело, если суд будет демократически организован и будет дана гарантия, что не будет допущено, насилие… Если же во главе будет стоять власть, которая сможет гарантировать наших товарищей от насилий, они явятся»[24]. В дискуссии известный украинский большевик Н. А. Скрыпник указал на принципиальную слабость аргументации Сталина: «В резолюции, предложенной т. Сталиным, было известное условие, при котором наши товарищи могли бы пойти в республиканскую тюрьму, — это гарантия безопасности. Я думаю, что в основу резолюции должны лечь иные положения. Мы одобряем поведение наших вождей. Мы должны сказать, что мы протестуем против клеветнической кампании против партии и наших вождей. Мы не отдадим их на классовый пристрастный суд контрреволюционной банды». Бухарин также возразил против подхода Сталина, считая его формулу о «честном буржуазном суде» наивной и схоластической. Съезд принял резолюцию, предложенную Бухариным.

На съезде был избран новый ЦК — его состав с 9 человек в апреле был расширен до 21 человека. Наряду с этим было избрано 10 кандидатов в члены ЦК. Результаты голосования неизвестны, но съезд Подтвердил членство Сталина в Центральном Комитете.

Вслед за разгромом монархистского мятежа Корнялова в конце августа обстановка в стране изменилась. В письме, написанном в конце сентября, Ленин давал следующую характеристику сложившейся ситуации: «События вполне подтвердили правильность моего предложения, сделанного во время Демократического совещания, именно, что партия должна поставить на очередь вооруженное восстание. События заставляют это сделать. История сделала коренным политическим вопросом сейчас вопрос военный. Я боюсь, что большевики забывают это, увлеченные „злобой дня“, мелкими текущими вопросами и „надеясь“, что „волна сметет Керенского“. Такая надежда наивна, это все равно, что положиться „на авось“[25].

Ленин, следивший за развитием событий издалека, из шалаша в Разливе, понял, что история предоставляет большевикам особый, неповторимый шанс, что партия сможет достичь успеха только посредством наступательной военной акции. И только так. Для тех, кто, занимаясь в Петрограде текущими делами, формировал политику, этот вопрос не был в такой степени ясным и однозначным.

15 сентября ЦК партии обсудил письма Ленина к Центральному Комитету[26]. Их острый тон, радикализм вызвали изумление среди большевистских руководителей, большинство их полагало, что партия поставит свое существование под угрозу, если развернет наступательные действия. Каменев прямо предложил сжечь письма Ленина. Сталин, в который раз заняв промежуточную позицию между радикальными взглядами Ленина и большевистскими руководителями, настроенными примиренчески, выдвинул предложение направить письма Ленина для обсуждения в местные партийные организации. В обстановке того времени это было бессмысленной затеей. В то же время (вместе с Троцким) он поддержал призыв Ленина к бойкоту Предпарламента, совещательного органа при Временном правительстве, в котором меньшевики и эсеры имели большинство. Но это предложение не сразу получило одобрение со стороны членов ЦК.

В период подготовки Октябрьского вооруженного восстания во взглядах Сталина можно проследить характерную двойственность. Он, конечно, руководствовался иными соображениями, чем Каменев и его сторонники, принципиально занимавшие примиренческую позицию. Среди примиренцев еще были живы определенные иллюзии насчет жизнеспособности Учредительного собрания, насчет возможностей демократического пути. В их позиции слышны отголоски мнения меньшевиков, которые считали, что Россия в силу своей отсталости еще не созрела для немедленной пролетарской революции. Из-за отставания европейской революции они пессимистически оценивали возможности социалистического будущего в России. В отличие от них Сталин, который был организатором, «комитетчиком», исходил из необходимости единства организации и ее боеспособности. Его каждодневные политические маневры, тактические шаги преследовали цель добиться равновесия и примирения взглядов в ходе дискуссии. Он хотел этого достичь любой ценой, даже тогда, когда наступило время неотложных, решительных действий. В подобном духе в качестве одного из редакторов центрального партийного органа газеты «Рабочий путь» он подвергал, как и в марте, цензуре статьи Ленина, которые считал недопустимо острыми по тону, даже воспрепятствовал публикации некоторых писем.

Общеизвестен эпизод в ходе подготовки вооруженного восстания, когда Каменев и Зиновьев даже в решающий момент не согласились со взглядами Ленина о начале вооруженного восстания. На заседаниях ЦК 10 и 16 октября оба выступили против проекта резолюции, предложенного Лениным, и внесли от себя другое предложение, суть которого сводилась к тому, что партия должна подождать открытия II Всероссийского съезда Советов и заручиться там одобрением на вооруженную акцию. После опубликования Зиновьевым и Каменевым своего заявления в газете «Новая жизнь» Ленин в письме в ЦК потребовал исключения «штрейкбрехеров» из партии, Сталин, как редактор центрального органа партии, без согласия ЦК 20 октября опубликовал письмо Зиновьева, объясняющее его поведение, к которому, был добавлен комментарий от редакции. В нем Сталин отметил, что данным заявлением вопрос можно считать исчерпанным. «Резкость тона статьи тов. Ленина не меняет того, что в основном мы остаемся единомышленниками»[27].

Свердлов в течение того же дня ознакомил членов ЦК, находившихся в Петрограде, с письмом Ленина. Сталин вначале предложил обсудить письмо на Пленуме ЦК, отложив принятие решения. В прениях он опять подчеркивал необходимость единства партии. Согласно стенограмме: «Тов. Сталин считает, что К[28] и З[29] подчинятся решениям ЦК… исключение из партии не рецепт, нужно сохранить единство партии; предлагает обязать этих двух тт. подчиниться, но оставить их в ЦК».

На заседании все-таки была принята отставка Каменева из состава ЦК. Оказавшийся в меньшинстве Сталин объявил, что выходит из редакции «Рабочего пути». Участники заседания не обсуждали его заявления, отставка Сталина была отклонена.

10 октября Сталин принял участие в строго конспиративном заседании ЦК, которое впоследствии приобрело большую известность. В этом заседании, продолжавшемся более 10 часов, приняли участие 11 членов ЦК и один кандидат. Сталин голосовал за план восстания, предложенный Лениным. На заседании было избрано временное Политбюро (в составе семи человек) для политического руководства восстанием. В него не вошли Свердлов, занимавшийся организационной работой, Урицкий и Дзержинский, занимавшиеся военными вопросами, а также Коллонтай, отвечавшая за международные связи. Членами этого органа стали: Ленин, Троцкий, Сталин, Зиновьев, Каменев, Сокольников и Бубнов. Однако в таком составе Политбюро не заседало ни разу. Подобная сравнительно небольшая роль выпала и на долю Военно-революционного центра, созданного на расширенном заседании Центрального Комитета 16 октября. Позднее этот орган стал составной частью мифов, создаваемых вокруг восстания, его называли Партийным центром. В истории партии, во многом унаследовавшей взгляды 30-х годов и сохраняющей некоторые их элементы и поныне, этот орган называется центром вооруженного восстания, направлявшим его ход. Естественно, во главе его стал Сталин. На самом деле этому центру отводилась задача представлять партию в Военно-революционном комитете Петроградского Совета. Именно туда сходились все нити военной подготовки восстания. Вместе с тем о центре не осталось никаких документов, на основании которых можно судить о его работе. Неизвестно, заседал ли он вообще. Подобным образом отсутствуют и документальные источники, которые могли бы показать непосредственную роль Сталина в подготовке и организации вооруженного восстания. Но во всяком случае известно, что он не присутствовал на заседании ЦК 24 октября, когда распределялись практические обязанности руководителей. Газета «Рабочий путь» в тот день опубликовала написанную Сталиным редакционную статью под названием «Что нам нужно?». Только здесь, на страницах газеты, мог найти выражение внушительный стиль автора. В те революционные дни, когда самые выдающиеся политические деятели партии, как народные трибуны, занимались агитацией в различных районах столицы, Сталин редко выступай перед широкой публикой. Сильный грузинский акцент и неторопливые, медлительные жесты делали из него плохого оратора. Однако в качестве «газетного оратора» он был действительно эффективен. Своими постоянными вопросами и ответами он оказывал воздействие на читателя. Читая вопрос: «Хотите ли вы?», тот невольно представлял, как толпа, словно один человек, ревет: «Хотим!» Но не так было в этот раз. Автор на жгучие вопросы тех дней дает относительно прохладные ответы.

Последние фразы этой статьи таковы: «Если вы хотите этого, соберите все свои силы, встаньте все поголовно, как один человек, устраивайте собрания, выбирайте делегации и изложите свои требования через них съезду Советов, который открывается завтра в Смольном… У власти должно быть новое правительство, избранное Советами, сменяемое Советами, ответственное перед Советами. Только такое правительство может обеспечить своевременный созыв Учредительного собрания»[30].

Мы не знаем точно, где провел судьбоносный день 25 октября Сталин, который в то время проживал на квартире своего будущего тестя Сергея Аллилуева. В известной книге Джона Рида «10 дней, которые потрясли мир» его имя не упоминается среди руководителей восстания.

С ЧРЕЗВЫЧАЙНЫМИ ПОЛНОМОЧИЯМИ НА ФРОНТАХ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Для пользы дела мне необходимы военные полномочия, Я уже писал об этом, но ответа не получил. Очень хорошо. В таком случае я буду сам, без формальностей свергать тех командармов и комиссаров, которые губят дело.

Сталин

У нас нет возможности изложить сложную и запутанную историю гражданской войны. Но это и не является нашей задачей. Нам надо идти по следам Сталина, оставленным им на фронтах войны, не углубляясь в разбор военных действий. Сталин, выполнявший прежде всего функции политического комиссара, сравнительно редко участвовал в разработке и осуществлении военных планов. Более существенную роль он играл в административном наведении порядка и в расстановке кадров. Недооценка задач, которые он решал, была бы серьезной ошибкой. Более того, это привело бы к неверному толкованию событий гражданской войны. Рассматривая их, мы можем изучить начальные шаги сталинской школы военно-политического руководства, неизбежные личные дискуссии и столкновения, за которыми, естественно, просматривались и важные принципиальные вопросы. Деятельность Сталина в годы гражданской войны представляет возможность рассказать об особенностях стиля его работы, получившего позднее всеобщее распространение.

Именно в годы гражданской войны мы можем видеть первые практические проявления его антипатии к Троцкому, приобретшей затем такие стойкие формы.

Опасность возникновения гражданской войны существовала еще в период до Октябрьской революции. Немало политиков России предсказывали ее неизбежное. наступление, причем для подобных выводов имелись все основания. Достаточно хотя бы сослаться на обострение многочисленных социально-классовых противоречий, на вспышки конфликтов в межнациональной сфере. Крестьянские мелкобуржуазные партии, защищавшие интересы частной собственности, как и буржуазные партии, после Октябрьской революции не признали Советскую власть. Это относилось в равной степени и к социал-демократам меньшевикам. Совершенно однозначно этот подход проявился с 5 на 6 января 1918 года, на первом и единственном заседании Учредительного собрания. Оно противопоставило свою власть власти Советов и попыталось обозначить «третий путь» между большевистской революцией и монархической контрреволюцией. Но эта историческая сила в 1918 — 1919 годах была перемолота. Выяснилось, что в конце концов нет другой реальной альтернативы — красные или белые, Ленин или Колчак. В союзе с Советской властью выступили только левые эсеры. Но и они восстали в июле 1918 года. После разгрома эсеровских мятежей начались террористические акции против большевистских руководителей. Достаточно сослаться хотя бы на убийства Володарского и Урицкого, покушение на Ленина.

Конфискация помещичьих земель, их национализация, а затем раздел сами по себе обострили классовые конфликты в деревне. В различных местах России имели место заговоры контрреволюционных сил, монархистски настроенных офицеров, что вызывало законную тревогу у руководителей страны и сторонников Советской власти. К тому же капиталистические державы смотрели на переход власти к Советам как на короткое театральное представление и предпринимали попытки свергнуть эту власть. В конце 1917 года и весной 1918 года большевики предприняли шаги, направленные на обеспечение внутренней стабильности в стране и переход к мирному строительству. Это выразилось и в подписании Брестского мира. Договор с кайзеровской Германией и союзными ей государствами был подписан после ожесточенных внутренних дискуссий и согласия на принятие позорных территориальных уступок. Но Ленин и многие пролетарские вожди хорошо понимали, что русский крестьянин не хочет больше воевать.

Однако мирный период длился недолго. После первых праздничных недель революции началась быстрая консолидация сил сторонников прежней государственной власти. Поначалу казавшееся пассивным антибольшевистское сопротивление со стороны классовых сил, потерпевших поражение в октябрьские дни, к лету 1918 года вылилось в вооруженные выступления, а затем в настоящую гражданскую войну. В тот период правительством было предпринято немало ответных мероприятий, которые позволяли судить о том, что в России пройдут политические классовые сражения бескомпромиссного характера. «Красногвардейская атака на капитал» в городе и деревне приобрела организационные формы. В конце июня 1918 года Совет Народных Комиссаров принял декрет о национализации предприятий промышленности и транспорта, определив размеры национализируемых предприятий и порядок проведения национализации в различных отраслях. (Ранее речь шла об обобществлении производства за счет рабочего контроля.) Декретом ВЦИК и СНК были учреждены комитеты бедноты. Это мероприятие, направленное в основном против богатых крестьян, кулаков, перевернуло социальные отношения в деревне. После того как была отменена частная торговля хлебом, комитеты бедноты получили полномочия на изъятие хлебных излишков. В тот период наряду с расширением вооруженной борьбы решающее значение приобрело продовольственное снабжение центральной России, столицы и промышленных центров и не в последнюю очередь войск Красной Армии.

ЦК партии в мае принял решение о мобилизации руководящих партийных работников для решения задач продовольственного снабжения, поскольку страна столкнулась с чрезвычайными трудностями.

Ленин писал: «…мы явно погибнем и погубим всю революцию, если не победим голода в ближайшие месяцы»[31].

29 мая 1918 года Совет Народных Комиссаров назначил Сталина руководителем продовольственного дела на юге России, наделив его чрезвычайными полномочиями. Сталин вместе со своей женой Надеждой Аллилуевой и в сопровождении 400 красногвардейцев 6 июня прибыл в Царицын, где находился штаб Северо-Кавказского военного округа. С присущей ему энергией он сразу принялся за работу. 13 июня он известил Совет Народных Комиссаров об улучшении положения на транспорте, о сборе зерна и о других мероприятиях, предпринятых в интересах снабжения Москвы. До конца июня ему удалось отправить на север, в столицу, несколько эшелонов с хлебом. Вместе с тем он не ограничивался решением чисто продовольственных вопросов. Уже 7 июля в письме, посланном на имя Ленина, он поставил вопрос так: «Дайте кому-либо (или мне) специальные полномочия (военного характера) в районе южной России для принятия срочных мер пока не поздно. Ввиду плохих связей окраин с центром необходимо иметь человека с большими полномочиями на месте для своевременного принятия срочных мер»[32]. 10 июля он отправил новое письмо Ленину, в котором вновь вернулся к вопросу о полномочиях: «Вопрос продовольственный естественно переплетается с вопросом военным. Для пользы дела мне необходимы военные полномочия. Я уже писал об этом, но ответа не получил. Очень хорошо. В таком случае я буду сам, без формальностей свергать тех командармов и комиссаров, которые губят дело. Так мне подсказывают интересы дела, и, конечно, отсутствие бумажки от Троцкого меня не остановит»[33].

Конечно, интересы дела действительно могли заставить отбросить все формальные соображения, но тон письма ярко характеризует Сталина. Что же касается его враждебности по отношению к Троцкому, председателю Реввоенсовета Республики, наркому по военным и морским делам, то это чувство подогревалось личным тщеславием. Дела пошли так, как их описывал Сталин. Он хотел подчинить своей власти местный партийный аппарат и военных руководителей, хотя чрезвычайные полномочия, о которых он писал, были им получены только в косвенной форме. 19 июля был образован Военный совет Северо-Кавказского военного округа. Сталин был назначен его председателем. Он ввязался в острейший конфликт с так называемыми военспецами, то есть профессиональными царскими офицерами, служившими в Красной Армии. Особое недоверие он испытывал к бывшему царскому генералу А. Е. Снесареву, являвшемуся военным руководителем Северо-Кавказского военного округа и командовавшему войсками, защищавшими Царицын. Подготовленные им планы обороны города Сталин объявил вредительскими, обвинив бывшего генерала в оборончестве и заявив, что, по его мнению, военрук Снесарев умело саботирует дело и не хочет вести войну с контрреволюцией. В конце июля Сталин решился на окончательный шаг и повел дело к разрыву. Он арестовал почти весь штаб военного округа. Арестованные содержались в плавучей тюрьме-барже на Волге. Баржа позже при загадочных обстоятельствах утонула. Специальный уполномоченный Реввоенсовета Республики А. И. Окулов был прислан расследовать историю самоуправства в Царицыне. Оставшиеся в живых командиры во главе со Снесаревым были освобождены из-под ареста.

В сентябре части Северо-Кавказского военного округа были объединены с войсками Южного фронта. Но председателем Реввоенсовета Южного фронта, несмотря на все случившееся, был назначен Сталин. Членами РВС были К. Е. Ворошилов и С. К. Минин. Они втроем возглавляли одновременно группу армий на Царицынском фронте. Неразграниченность функций и неясность положения позволяли Сталину и дальше вмешиваться в военные решения. Командующим фронтом был бывший царский генерал П. П. Сытин. По отношению к нему Сталин демонстрировал такую же враждебность, как и по отношению к его предшественнику. Острые конфликты внутри командования вызвали осенью критическую обстановку. Сталин и Ворошилов предприняли попытку отстранить командующего фронтом, что на практике привело к конфликту с Реввоенсоветом Республики и его председателем Троцким. Резкие разногласия двух крупных партийных руководителей поставили в очень трудное положение лично Ленина, к которому они оба обращались как к третейскому судье. В конце концов Ленин решил поддержать Троцкого. В середине октября Реввоенсовет Республики отозвал Сталина с Южного фронта, сохранив командование за Сытиным.

В поезде, который направлялся в Москву, Свердлов попытался свести Сталина и Троцкого для примирения. Разговор шел о роли красных командиров, не являвшихся профессиональными военными. «Вы что, действительно хотите их отстранить? — спросил Сталин. — Ведь они порядочные ребята». «Эти порядочные ребята доведут до развала революцию», — ответил Троцкий.

Судя по всему, взгляды сторон не сблизились. Для Сталина определенным удовлетворением могло служить то, что после прибытия в Москву он был назначен членом Реввоенсовета Республики.

Царицынский конфликт лишь формально был закрыт этим назначением. Вокруг вопроса об использовании военспецов разгорелась острая дискуссия в марте 1919 года на VIII съезде РКП(б). Тогда открыто выступила так называемая «военная оппозиция», которую поддерживал Ворошилов, а косвенно и Сталин. Необходимо знать, что в конце 1918 года 76 процентов командного состава Красной Армии составляли бывшие царские офицеры. Во все более угрожающей военной обстановке их деятельность была незаменимой. Лидеры «военной оппозиции», частично сторонники бывших «левых коммунистов», представителей абстрактного социализма, а также некоторые большевики, занимавшие командные посты в армии, полагали, что необходимо придерживаться принципов создания армии мировой революции, то есть выборности командиров, организации народной милиции. По их мнению, в действительно народной армии не могло быть места для буржуазных военных специалистов. Возражая им, Ленин приводил следующие аргументы (эта его речь долгое время не публиковалась): «Мы говорим в программе, что военных специалистов надо привлекать, а вы говорите, что надо их использовать. Использовать можно и при коллективном командовании. Нет, не так. Они будут управлять, а мы рядом с ними будем ставить наших людей. И мы знаем по опыту, что это приводит к успешным результатам. Тов. Ворошилов договорился до таких чудовищных вещей, что разрушил армию Окулов. Это чудовищно. Окулов проводил линию ЦК, Окулов нам докладывал о том, что там сохранилась партизанщина. Окулов это доказал объективными фактами. Можно 60 000 уложить, но с точки зрения нашей общей линии можем ли мы давать по 60 000 (Ворошилов: „А сколько мы убили?“). Я вполне знаю, что вы много убили, но, тов. Ворошилов, в том-то и беда, что все ваше внимание устремлено в этот Царицын. В смысле героизма это громаднейший факт, но в смысле партийной линии, в смысле сознания задач, которые нами поставлены, ясно, что по 60 000 мы отдавать не можем и что, может быть, нам не пришлось бы отдавать эти 60 000, если бы там были специалисты, если бы была регулярная армия, с которой приходится считаться. Это исторический переход от партизанщины к регулярной армии, в ЦК десятки раз обсуждался, а здесь говорят, что нужно все это бросить и вернуться назад. Никогда и ни в каком случае. Мы пережили период партизанщины. Может быть, в некоторых местах, хотя бы и в Сибири, будет еще эпоха партизанщины, но у нас эта эпоха уже изжита, и если тут говорят о возвращении к партизанщине, то мы говорим самым решительным образом: никогда и никогда!»[34]

Помимо определенных технических по своему характеру вопросов, которые касались внутреннего аппарата армии, методов командования, альтернативы — партизанщина или военные специалисты, в дискуссии на VIII съезде была затронута гораздо более важная проблема. В начале 1919 года выяснилось, что положение армейских партийных организаций изменилось в соответствии с теми условиями, в которых им приходилось действовать. Армия функционировала как единый организм. Дискуссия о принципах командования армией поставила на обсуждение вопрос о центральном административно-командном принципе. Этот вопрос нельзя рассматривать в отрыве от организационных принципов, сложившихся в большевистской партии в годы подполья. Большевикам никогда не были чужды идеи иерархической подчиненности сверху донизу. Под влиянием обстановки, сложившейся в годы гражданской войны, этот принцип стал первоочередным и всеобщим. Его значение вышло за рамки армии. Он проник в партию, Советы. Принцип иерархической подчиненности охватил все общественные организации. Таким образом, дискуссия, проходившая на VIII съезде, в определенном смысле высвечивала возможные контуры развития общества в ближайшем будущем.

В декабре 1918 года обострилась обстановка на Восточном фронте. Белогвардейские части под командованием адмирала Колчака добились значительных военных успехов на Урале. Один из крупнейших городов — Пермь пришлось сдать. Обстановка в 3-й армии стала катастрофической. Командиры были не в состоянии справиться с обстановкой на фронте. Ленин считал, что туда нужно направить Сталина и запросил мнение Троцкого. Троцкий телеграммой выразил свое согласие, отметив, что Сталин должен быть послан с полномочиями от партии и Реввоенсовета Республики для восстановления порядка, чистки командного состава и наказания виновных.

Сталин и Дзержинский 5 января 1919 года прибыли в Вятку, а затем через два дня в штаб 3-й армии. 27 января, выполнив свое поручение, они выехали в Москву. С места ими было послано два коротких отчета о высшей степени деморализации в армии и в тылу. Была выражена просьба о срочной присылке подкреплений. Уже в тот период Сталин и Дзержинский полагали, что ответственность ложится не только на местных командиров (в данном случае командующим армии был не военспец, а старый большевик М. М. Лашевич), но и на весь Реввоенсовет Республики, который своими директивами и приказами ослабил командование армии и фронта. Если в структуре командования не произойдут соответствующие перемены, подчеркивали они, тогда нельзя будет рассчитывать на успех на фронте. 31 января, уже в Москве, члены комиссии в своем отчете вновь указали на ошибки, допущенные высшим военным командованием. Они перечислили недостатки в общих принципах организации и формирования Красной Армии. В то же время было предъявлено обвинение командованию в том, что по его линии отдавались непродуманные приказы. «…Нетрудно понять, — подчеркивалось в отчете, — до чего несерьезно было отношение Реввоенсовета Республики и Главкома к своим же собственным директивам»[35]. Предложения Сталина и Дзержинского были использованы при реорганизации Реввоенсовета Республики. Косвенно предложения были направлены против Троцкого как председателя этого высшего военного органа. Помимо профессиональных военных вопросов предложения Сталина и Дзержинского содержали меры, направленные на крупные изменения в государственном и партийном аппаратах, в их контрольном механизме.

Весной 1919 года Сталин занял важные руководящие посты. Он стал членом первого состава Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б), а также был назначен наркомом Госконтроля (позднее наркомом Рабоче-крестьянской инспекции). В этот период он начал закладывать основы своей организационной власти, позднее набравшей большую силу.

После трех месяцев работы в Москве Сталин снова был направлен на один из самых опасных участков фронта. Получив полномочия от Центрального Комитета и Совета рабоче-крестьянской обороны, в середине мая он прибыл в Петроград. Его задачей было организовать оборону бывшей столицы, отбить наступление войск генерала Юденича. Военное положение Республики в то время было наиболее критическим. Наступавший с юга Деникин намеревался соединиться с войсками Колчака, шедшими с востока, и затем вместе пойти на Москву. Войска Юденича в середине мая прорвали фронт 7-й армии и стремительно продвигались вперед. Г. Е. Зиновьеву, отвечавшему за оборону Петрограда, недоставало энергии. Выполнение задачи обороны города требовало решительности, силы и хладнокровия. Сталин обладал всеми этими качествами. В Петрограде он тоже не проявлял особого уважения к военной субординации в строгом смысле этого слова. В телеграмме, отправленной Ленину 16 июня, он писал следующее: «Быстрое взятие Горки[36] объясняется самым грубым вмешательством со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных. Считаю своим долгом заявить, что я и впредь буду действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой»[37].

Открытость этого заявления заслуживает внимания. Грубость постепенно проявлялась не только в отмене оперативных военных приказов. Полученные Сталиным формальные полномочия не имели для него особого значения. Характерно, что Троцкий, оценивая роль Сталина, сравнивал ее с положением, которое занимали в царской армии великие князья.

Весеннее наступление белогвардейского генерала Юденича без подкреплений и надежного тыла провалилось. Военная обстановка на короткое время стабилизировалась. В период второго, осеннего наступления Юденича, когда Ленин сам высказывал мысль о возможности оставления Петрограда, Сталина уже не было в городе. Хотя он сыграл определенную роль в отражении весеннего наступления Юденича, все-таки позднейшая легенда о том, что именно Сталин отстоял Петроград, не имела под собой достаточных оснований.

26 сентября 1919 года Пленум ЦК РКП(б) принял решение направить Сталина на Южный фронт, где шли бои против Деникина. На следующий день Реввоенсовет Республики утвердил его назначение членом Реввоенсовета Южного фронта. В конце июня войска Деникина заняли уже всю Донскую область. Нависла угроза над Москвой. С. С. Каменев, главнокомандующий Вооруженными Силами Республики, планировал контрнаступление с флангов. Эту стратегическую линию поддерживал Центральный Комитет вопреки предложению о фронтальной обороне. Однако контрнаступление провалилось. Сталин, быстро ознакомившись с обстановкой, в который раз обратился непосредственно к Ленину со своими стратегическими соображениями. Он писал, что «необходимо теперь же, не теряя времени, изменить уже отмененный практикой старый план, заменив его планом основного удара из района Воронежа через Харьков — Донецкий бассейн на Ростов». Приведя свои доводы, он заканчивал письмо следующими строками: «Без этого моя работа на Южном фронте становится бессмысленной, преступной, ненужной, что дает мне право или, вернее, обязывает меня уйти куда угодно, хоть к черту, только не оставаться на Южном фронте»[38].

Сталин и в этот раз поссорился с командующим фронтом А. И. Егоровым, хотя позднее представлял дело так, что его цель якобы состояла в том, чтобы указать на нечеткость разделения функций командиров различных уровней.

Военные операции принесли успех. Уже 20 октября войска Красной Армии заняли Орел, 24 октября — Воронеж, а к марту 1920 года войска Деникина были разбиты.

Массированное использование конницы в Красной Армии сыграло немалую роль в достижении победы. Сталин, в отличие от высшего военного командования, с самого начала оказывал поддержку формированию крупных кавалерийских частей; В то время когда одной из важнейших ударных сил белогвардейцев была казачья конница, участие в боях 1-го конного корпуса С. М. Буденного, а позднее Первой Конной армии принесло стратегические результаты и вписало легендарные страницы в историю гражданской войны.

Сталин еще находился на Южном фронте, когда в январе 1920 года Совет Народных Комиссаров назначил его председателем Украинского совета трудовой армии. С этого времени он занимался новыми задачами. В марте он произнес несколько речей на IV Всеукраинской конференции КП(б)У. Апрель он провел в Москве, участвовал в работе IX съезда РКП(б). В мае Сталин занимался вопросами снабжения армий Западного фронта, возглавляя комиссии по материальному снабжению.

Последняя миссия Сталина в годы гражданской войны была связана с советско-польской войной. Он находился на Юго-Западном фронте. Здесь у него опять вышел — уже по традиции — конфликт с военными командирами. Дела шли нормально до тех пор, пока речь шла об организации обороны против наступления польских войск. Его удалось остановить, и Красная Армия перешла в контрнаступление. В высшем руководстве партии разделились мнения относительно того, является ли правомерным наступление на Польшу. В военном отношении обсуждался вопрос, следует ли переходить реку Буг и вести по широкому фронту наступление против Варшавы. Троцкий не поддерживал идею наступления. Вначале с ним был согласен и Сталин. Но он быстро изменил свою точку зрения и присоединился к другому мнению. Сторонником наступательных операций был и командующий Западным фронтом М. Н. Тухачевский, который и разработал общий стратегический план.

Начавшееся большими силами наступление в мае сначала принесло крупные успехи. Войска беспрепятственно продвигались вперед, главнокомандующий С. С. Каменев уже наметил день занятия Варшавы. Однако далеко продвинувшиеся клинья наступающих войск оторвались от линий снабжения, связь между Западным и Юго-Западным фронтами нарушилась. Сталин пытался перенести направление главного удара в район Львова, где он находился в то время. Именно по этой причине он не передал в распоряжение Тухачевского части, которые тот запрашивал, хотя об этом уже было принято решение высшего политического руководства. Ослабленные войска Тухачевского понесли поражение в боях с войсками Пилсудского, и фронт вынужден был отступить. Поскольку Сталин допустил промедление в исполнении указания Политбюро, его отозвали в Москву. Но этот случай не повлек за собой каких-либо последствий, хотя Сталин серьезно нарушил военную дисциплину.

Оценивая варшавский эпизод, Троцкий позднее писал, что промедление Сталина, вероятно, объяснялось его желанием добиться победы, крупных военных успехов, как будто войну он вел в единственном числе. Несомненно, однако, что за промедлением Сталина скрывалось и нечто другое, например сомнения, которые он проявлял в связи с возможными шансами победы революции в Польше. Он вообще пессимистически оценивал перспективы пролетарской революции в Западной Европе. И тогда и позже он не считал особенно важным влияние Европы на развитие русской революции. Свой взор он обращал скорее на Восток. В декабре 1918 года в статье «С Востока свет» Сталин писал следующее: «…шайка империалистов уже потеряла всякий моральный вес в глазах угнетенных народов… она навсегда лишилась былого ореола знаменосца „цивилизации“ и „гуманности“… Запад с его империалистическими людоедами превратился в очаг тьмы и рабства. Задача состоит в том, чтобы разбить этот очаг на радость и утешение трудящихся всех стран»[39].

Время, проведенное на фронтах гражданской войны, вооружило Сталина опытом, который он использовал позднее. За два года он побывал на всех важнейших фронтах, посетил почти все районы страны. Хотя Троцкий на своем знаменитом бронепоезде объезжал все армии, он в первую очередь общался все-таки с военными руководителями. В критические моменты другие члены Политбюро также выезжали на фронт, однако никто из них лично не знал такого количества местных партийных и советских руководителей, как Сталин. Нет никакого сомнения, что большинство этих руководителей, людей, выросших не в условиях подполья и эмиграции, находили для себя симпатичным характер Сталина, его стиль руководства, привычки, подход к организационной и политической работе. Им нравилась его непосредственность. Он был такой же, как и они. Новая поросль руководителей не напоминала членов старой гвардии, воспитанных в условиях нелегальных революционных традиций. Они были людьми нового строя, зарождавшегося в условиях жестокой гражданской войны. Многим из них не был присущ утонченный интеллектуализм старой гвардии. Однако к концу гражданской войны эти люди составляли большинство членов партии, а старая гвардия большевиков в количественном отношении являлась только незначительным слоем.

Сталин, к тому времени возглавлявший два народных комиссариата и входивший в состав двух руководящих партийных органов, как будущий руководитель партийного аппарата увидел на местах много потенциальных сотрудников, исполнителей и союзников. За эти два года он мог оценить возможные собственные кадровые резервы.

Годы гражданской войны в значительной степени повлияли на его личность. В обществе, которое приобрело милитаризированный характер и жило по законам «военного коммунизма», повсеместное распространение получили военный образ мышления и командный стиль, волюнтаризм. Общей практикой стало решение вопросов административным путем, отчетливо проявлялось стремление к централизации власти. Все это соответствовало стилю) работы Сталина, предоставляло возможности для развития врожденных черт его личности.

Особенности характера, взгляды на политическую практику способствовали превращению Сталина в руководителя, который выражал «дух эпохи», одну из ее важнейших характерных черт.

НАРКОМ ПО ДЕЛАМ НАЦИОНАЛЬНОСТЕЙ

Циркулирующий среди некоторых товарищей проект восстановления старых губерний (Тифлисская, Бакинская, Эриванская) с единым закавказским правительством во главе является, на мой взгляд, утопией, притом утопией реакционной, ибо такой проект, несомненно, исходит из желания повернуть назад колесо истории. Восстановить старые губернии и ликвидировать национальные правительства в Грузии, в Азербайджане, в Армении — все равно, что восстановить помещичью собственность на землю и ликвидировать завоевания революции. Это не имеет ничего общего с коммунизмом.

Сталин

Уже в начале века национальный вопрос приобрел особое значение для Российской империи, где проживали более ста наций и народностей. Большая часть народностей, особенно в азиатской части царской империи, в своем развитии еще не сложилась в нации. В период революции возник вопрос, должны ли все народы проходить эту стадию развития, или может сложиться новый тип сообщества людей. Отнюдь не все большевики, влекомые идеей мировой революции, осознавали подлинное значение этой проблемы. Сталин не относился к их числу. Он вырос как сын малой нации, в крае, населенном многими народностями и народами. По данным 20-х годов, на территории Российской Федерации 30 процентов населения составляли нерусские национальности, в Грузии более 30 процентов населения не относилось к лицам коренной национальности, в Белоруссии — 25, на Украине — 20 процентов. Наличие евреев, поляков, немцев делало особенно пестрым национальный состав крупных городов. В Грузии в тот период около 5 процентов населения составляли русские, около 10 процентов армяне, но там проживали и лезгины, татары, турки, евреи и даже немцы.

Сталин, бывший вначале революционером-интернационалистом, обрусел уже в молодом возрасте, как и многие его товарищи. Со временем он попал под влияние великорусской культуры, и это обстоятельство имело в равной степени свои положительные и отрицательные стороны. Это влияние прослеживается на протяжении всей его жизни. Ленин как-то заметил, что нередко обрусевшие лица другой национальности хотят быть более русскими, чем сами русские. Это замечание полностью применимо и к Сталину. В годы Великой Отечественной войны, ведя переговоры с руководителями великих держав, он очень часто ссылался на Советский Союз так: «Мы, русские, думаем…»

Не следует забывать, что после победы Октябрьской революции большевики много размышляли над тем, как назвать новую Советскую республику. Они хотели избежать в названии слова «русская». Этим подчеркивался ее многонациональный характер и стоящие перед ней интернационалистские цели.

Написав свою работу по национальному вопросу в 1913 году, Сталин стал считаться специалистом в этой области. Во всяком случае, его сравнивали с таким крупным специалистом, как С. Г. Шаумян, армянин по национальности. Сталин не любил Шаумяна. Но тот не стал его соперником. В числе 26 бакинских комиссаров Шаумян был расстрелян английскими интервентами.

В первом советском правительстве, образованном после победы Октябрьской революции, Сталин занял пост наркома по делам национальностей. В этом качестве он выступил на съезде социал-демократической рабочей партии Финляндии, когда от имени Совета Народных Комиссаров 14 ноября объявил о признании за Финляндией права на самоопределение.

После революции Сталин выступал в духе принципов «Декларации прав народов России», провозгласившей право на национальное самоопределение. Кстати сказать, Бухарин и Дзержинский высказывали сомнения по поводу этого принципа. В связи с этим моментом политики большевиков были возражения и у Розы Люксембург. Выступая на III Всероссийском съезде Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в январе 1918 года, Сталин подчеркивал: «Принцип самоопределения должен быть средством для борьбы за социализм и должен быть подчинен принципам социализма»[40]. В начале 1918 года Сталин активно участвует в административном устройстве окраинных районов. Он руководил совещанием по созыву Учредительного съезда Советов Татаро-Башкирской Советской Республики, которая должна была послужить образцом для организации автономных республик. В поле его зрения находились проблемы Кавказа. Позднее он был назначен полномочным представителем РСФСР для ведения переговоров с Украинской Центральной радой. Его стремление к централизации и нетерпимость нередко служили источником конфликтов с руководителями вновь образованной Украинской Советской Республики. Однажды он послал телеграмму украинским руководителям, заявив, что они достаточно поиграли в правительство и республику и, дескать, пора бросать игру. Естественно, это послание вызвало законное возмущение в кругах украинских руководителей.

В 1918 году он поддерживал Ленина в вопросе о мире с Германией. Сталин отверг позицию тех «патриотов», которые, выступая за «единую, неделимую» Россию или ссылаясь на право наций на самоопределение, возражали против Брестского мира, предусматривавшего уступку кайзеровской Германии определенных территорий. В отличие от многих других большевиков, Сталин тогда понял, что Россия не в состоянии вести войну против Германии.

Весной 1919 года на VIII съезде партии интересы укрепления военно-политического союза советских республик определили и важнейшие задачи в сфере межнациональных отношений. Сталин подходил к этим проблемам с позиций решений съезда, хотя и высказывал мысль о том, что было бы нецелесообразно по принципиальным соображениям отказываться от признания права наций на самоопределение вплоть до государственного отделения.

На Х съезде партии Сталин выступал как признанный авторитет по национальным проблемам. На этом съезде национальный вопрос был выделен в качестве самостоятельного пункта повестки дня. Само понятие «обсуждение» было тогда связано с обстановкой серьезных и глубоких дискуссий. Публикация предварительных тезисов по национальному вопросу также сопровождалась открытыми дискуссиями. Эти тезисы были написаны Сталиным и напечатаны в «Правде». Дискуссия вокруг них оттенила определенные характерные черты Сталина как политического полемиста и прагматического политика.

Наш рассказ затрагивает исторический период, завершившийся созданием Советского Союза. Об этом историческом событии было объявлено именно Сталиным в декабре 1922 года.

Во внутриполитической сфере национальный вопрос в эпоху перехода к нэпу по-прежнему играл чрезвычайно важную роль. Однако тезисы Сталина создавали такое впечатление, будто национальный вопрос превращается во внешнеполитическую проблему. Согласно одному из положений тезисов, проблема национального угнетения, по существу, рассматривалась как проблема борьбы крупных империалистических держав за подчинение слабых, не обладавших полными правами национальностей. Этот тезис был подвергнут критике Г. В. Чичериным, наркомом по иностранным делам, на страницах «Правды». Он указал на теоретические недостатки сталинского подхода, который сводил исторический процесс к борьбе «слабых» наций против «сильных». Таким образом, писал Чичерин, понятие мирового империализма получает какое-то побочное значение.

Интерес представляет и то, что на съезде в ходе дискуссий вокруг тезисов Сталина выступавшие отмечали отсутствие в них практических указаний и критиковали их абстрактные формулировки. Вместо самокритики Сталин перешел в наступление, подвергнув атаке выступление Г. И. Сафарова, члена туркестанской делегации, которого поддерживал Ленин. Сафаров в своей речи сконцентрировал внимание на проблемах повседневной жизни, решение которых было мерилом подхода к национальной политике Советской власти. Понятие самоопределения обогатилось новым содержанием. Сафаров прежде всего говорил об отсталости Средней Азии, указывал на отсутствие предпосылок для социалистической революции в этом районе. Он отметил, что в Коммунистическую партию, созданную в Туркестане только после победы Октября, влилось много представителей старого мира, которые надеялись на сохранение прежних общественных условий под лозунгом Советской власти. Но главное, о чем говорил Сафаров, — это об отсутствии традиционной классовой дифференциации. В этом находили выражение преднациональные характеристики общества. Сафаров указывал на то, что трудовые массы коренного населения не могли унаследовать что-либо от прежней культуры и письменности. Старая культура, говорил Сафаров, «не признает никаких наций, она говорит, что нет киргизов, узбеков, туркмен, татар, что все это есть мусульмане, и в соответствии с этим она задерживает процесс национально-культурного самоопределения, процесс развития трудящихся масс угнетенных национальностей». Проблему самоопределения Сафаров трактовал как одну из составных частей общей проблемы подъема культуры Туркестана, что в целом соответствовало условиям развития того периода. В отличие от Сталина, его подход к национальным меньшинствам содержал в себе такой элемент, как необходимость проявления терпения и терпимости. Он предостерегал от одинакового подхода к местным и русским кулакам, так как это могло привести ни к чему иному, как к бесправию, замаскированному в советские одежды. В тех условиях было вполне закономерным формирование определенной антипатии к жителям городов, большинство которых являлось русскими. Исходя из этого, Сафаров делал вывод, что в Средней Азии только лояльность и строгий учет местных особенностей могут обеспечить решение национального вопроса с позиций Советской власти.

Дискуссия Сафарова в августе 1921 года с Томским хорошо показывает сложности национальной проблемы. Томский в связи с новой экономической политикой предлагал в тот период поддерживать зажиточных русских крестьян в Туркестане, надеясь, что они дадут больше зерна на рынок. Однако такой подход способствовал созданию питательной среды для агрессивного великорусского шовинизма. К тому же рыночная конкуренция легко прикрывалась националистической идеологией. Сложность проблемы наглядно демонстрирует тот факт, что в ходе партийной чистки 1921 года в Туркестане из партии были исключены 192 человека за шовинизм, 231 человек — за злоупотребление властью, 443 человека — за белогвардейское прошлое. В 1924 году партийные организации Туркестана насчитывали всего 24 тысячи членов, причем более половины из них составляли русские.

В. П. Затонский, председатель ЦИК Украины, согласился со Сталиным в том, что применение принципов централизма и федерации необходимо в связи с внешней угрозой, а также с внутренней хозяйственной потребностью. И их следует применять по отношению ко всем советским республикам. В то же время главным противником федерации Затонский называл не местный национализм, а обостряющийся великорусский шовинизм, который часто делает ссылки на интересы Советской власти. Он указывал на то, что даже у некоторых партийцев можно заметить настроения в пользу создания «единой, неделимой» России. Централизм на практике зачастую путают с представлением о «единой, неделимой». Определенное отступление в национальном вопросе Затонский считал так же необходимым, как и отступление при нэпе. Говоря о федерации, он выступил против настроений в партии, которые имели в виду «российский» централизм: «Нам необходимо вытравить из голов товарищей представление о советской федерации как федерации непременно „российской“, ибо дело не в том, что она российская, а в том, что она советская. Если, например, будет Румыния советская, если будет советская Германия и другой ряд федераций, будут ли они тоже называться российскими? Нет. Это факт, что федерация „российская“ вносит громадную путаницу в сознание партийных товарищей».

Он предложил ввести название «Советская федерация». «Это — мелочь, — продолжал он, — но довольно существенная, именно для кристаллизации сознания партийных товарищей. Я считаю, что самое название, конечно, несущественно, но необходимо, чтобы вошло в сознание широких партийных масс, что им не надо придерживаться той примитивной русской линии, какой придерживается значительная часть наших товарищей во вред Советской власти и во вред Советской федерации».

Х съезд партии был самым значительным и самым широким партийным форумом, на котором обсуждался национальный вопрос перед созданием в декабре 1922 года Союза Советских Социалистических Республик. Казалось, что в этом вопросе формируется единство, но в течение 1922 года, уже во время болезни Ленина, вновь дал о себе знать бюрократический централизм. Затонский оказался провидцем. Сам Сталин в то время занимался советизацией Закавказских республик, усиленно пропагандируя осторожный подход к национальным проблемам. В июле 1921 года газета «Правда Грузии» опубликовала доклад Сталина «Об очередных задачах коммунизма в Грузии и Закавказье», в котором освещались вопросы ликвидации традиционных противоречий между национальностями. Сталин выступал за экономическое объединение Закавказских республик. В то же время он пытался проводить линию между различными степенями политического объединения. К весне 1922 года отношения между республиками поднялись на такую ступень, что они согласились быть представленными в рамках единой делегации РСФСР на международной конференции в Генуе.

22 февраля 1922 года восемь советских республик — Азербайджан, Армения, Белоруссия, Бухара, Грузия, Украина, Хорезм и Дальневосточная Республика — записали в протоколе, что РСФСР представляет, защищает их интересы и вступает в контакт от их имени с представителями других государств, а также может заключать договоры. Таким образом, по отношению к внешнему миру было декларировано политическое единство этих республик. Однако многое зависело теперь от решения правовых вопросов. С весны 1922 года быстрыми темпами шла работа по выработке этих деталей. РСФСР, которая являлась федерацией автономных республик и краев, имела систему двусторонних договоров о военно-политическом союзе с самостоятельными советскими республиками. Но эта модель оставляла открытым главный вопрос — об отношении этих республик к Советской России. Договоры такого рода могли создать впечатление, будто эти республики просто вступают в РСФСР. И это имело реальную перспективу уже в течение 1922 года. Подобный план «автономизации» связан с именем Сталина. Такая инициатива встретила поддержку узкой группы старых большевиков. Однако накопленный исторический опыт и анализ, проведенный прежде всего Лениным, показывали перспективу решения этого вопроса на базе федерации равноправных национальных республик и частей страны, уже находившихся в союзе друг с другом.

В тот период наряду с национальными республиками, каковыми были, например, Украина или Белоруссия, существовали две федерации — Российская и Закавказская. Создание последней было связано с событиями 1921 года, когда 2-3 июля на пленуме Кавбюро ЦК РКП(б) под председательством Г. К. Орджоникидзе члены Центральных Комитетов компартий Азербайджана, Армении и Грузии, представители партийных комитетов Баку и Тифлиса подняли вопрос о федерации. 30 августа ЦК Компартии Азербайджана обратился с письмом к коммунистам республики, предлагая развернуть агитационную кампанию за создание федерации Кавказских республик. Такие же задачи выдвигали парторганизации Грузии и Армении. На пленуме Кавбюро ЦК РКП(б), состоявшемся в Баку 3 ноября, было принято решение о федерации трех республик. Идея Закавказской федерации исходила из интересов обороны и экономического развития этих республик.

Ленин в принципе поддерживал идею федерации, но обстановку для ее практического осуществления считал еще несозревшей, поэтому предлагал провести широкую дискуссию и настаивал на том, чтобы во время подготовительного периода проблему федерации обсудили сами рабочие и крестьяне, поскольку они должны понять ее необходимость.

Сталин и Орджоникидзе, выступавшие на платформе централизации, стремились ускорить ход событий.

Что касается Грузии, то обстановка осложнялась влиянием прежнего политического положения в регионе. Как известно, после Октябрьского восстания в Петрограде, в Грузии сформировалось меньшевистское правительство. Троцкий в 1922 году отмечал, что Советское правительство не могло себе позволить в 1918 — 1919 годах соответствующим образам среагировать на недружественные шаги грузинских меньшевиков. Несомненно, фиктивная нейтральность и независимость Грузии подтверждали право наций на самоопределение, но уже в тот период возникал вопрос, имеет ли ценность такое самоопределение. Грузинские меньшевики или не видели, или сознательно отрицали тот факт, что ни Антанта, ни белогвардейские режимы не могут быть опорой для самоопределения Грузии. Союз антантовской интервенции с белогвардейскими силами свидетельствовал — империалистические круги Антанты не отказались от перспективы реставрации «единой, неделимой» России, несмотря на то что некоторые группы буржуазии на Западе имели определенные интересы, связанные с окраинными районами России и с отделением Кавказа. Непримиримость и двойственность экономических и политических интересов проявлялись в 1918 и 1920 годах. Внешняя и внутренняя обстановка подталкивала местных и московских большевиков к немедленным решениям, поскольку складывалась благоприятная обстановка для взятия власти. О смятении внутри правительства Грузии свидетельствует тот факт, что оно начало намечать пути для бегства, как только революционные силы добились значительных военных успехов, опираясь на помощь Красной Армии. А в Батуми в это же время грузинские воинские части вели бои на улицах с турецкими войсками.

Поддерживаемая Антантой турецкая военная акция принесла неожиданный результат для союзных держав. «Грузия находится накануне катастрофы», — говорил Ленин на VIII Всероссийском съезде Советов. (Любопытно, что в таком же духе высказывался и Н. Жордания.) «Турецкое наступление было рассчитано против нас, — продолжал Ленин. — Антанта рыла яму для нас и сама в нее попала, ибо мы получили Советскую Армению»[41].

Борьба великих держав на международной арене, а также кризис буржуазных правительств Армении а Грузии увеличивали возможности для революционных сил Грузии и Армении. Эта возможность при поддержке Красной Армии привела в феврале 1921 года к переходу власти в руки большевиков в Грузии. Политбюро ЦК РКП(б) в ноябре 1920 года приняло постановление, которое исходило из целесообразности избежать военных акций. Однако изменение обстановки сделало это неактуальным. «Не ставить своей задачей, — говорится в постановлении, — похода ни на Грузию, ни на Армению, ни на Персию». Основную задачу Политбюро видело в укреплении завоеванных позиций Советской власти: «Главной задачей, признать охрану Азербайджана[42] и прочное обладание всем Каспморем.

Для этого всемерно усилить и ускорить переброску не менее 7 дивизий в Азербайджан»[43]. Изменившиеся условия заставили большевиков расширить фронт, по при этом продолжали успешно использоваться политические методы. Было решено подчеркнуть местный, национальный характер новой власти. Это потом должно было служить фундаментом для будущей Советской федерации. Преодолевая наследие старых национальных и этнических конфликтов, предпринимались попытки стабилизации Советской власти. В упомянутом постановлении намечался путь, ведущий к созданию для этого необходимых политических предпосылок: «Всемерно усилить пропаганду, агитацию, развитие комбедов и вообще совстроительство в Азербайджане, поручив для этого т. Сталину через Оргбюро выудить отовсюду максимальное количество мусульман-коммунистов для работы в Азербайджане»[44].

Естественно, частичный отход на практике от российского образца не означал отказа от бюрократического централизма. Все это наглядно проявилось в процессе создания Закавказской федерации, а затем Союза ССР. Различие экономических возможностей республик, входивших в федерацию, различие ролей в ней с естественной закономерностью вызывали конфликты, которые уже летом 1922 года дали о себе знать.

Отдельные руководители Компартии Грузии, главным образом Мдивани и Махарадзе, возражали против сталинского предложения, то есть вступления в РСФСР. Ленин, несмотря на свою тяжелую болезнь, обращал большое внимание на работу по созданию государства. По его мнению, необходимо было создать федерацию равноправных республик, а не какую-то автономизированную федерацию, отличавшуюся чрезмерной централизацией, игнорирующую различия между республиками.

В сентябре 1922 года в письме Л. Б. Каменеву для членов Политбюро, а затем в продиктованных им 30 и 31 декабря записках «К вопросу о национальностях или об „автономизации“ он изложил свои мысли по этому вопросу. В записках Ленин подчеркивает, что отклоняет сталинский план „автономизации“, опасаясь усиления бюрократического централизма. На основе пятилетнего опыта Советской власти Ленин пришел к убеждению, что еще ранее надо было обратить больше внимания на аппарат, который Советская власть унаследовала от царских времен. Этот аппарат, зараженный великорусским шовинизмом, является питательной средой для бюрократических идей централистской автономизации, направленных против федерации.

Ленин считал врагом № 1 по отношению к федерации республик великорусский шовинизм, общественную базу которого составляла бюрократия, великорусский чиновничий аппарат, унаследованный от царизма. К малейшим уступкам великорусскому шовинизму он подходил как к созданию живительной среды для местного национализма, потому что русский шовинизм отчуждал национальные слои республик не только от федерации, но и от самой Советской власти.

В последних статьях Ленина — в так называемом «политическом завещании» — выражены многие основополагающие идеи, имеющие методологическое значение, в том числе и по национальному вопросу. Например, он формулирует основной принцип вопроса о федерации равноправных республик и вообще идеологической борьбы с национализмом, говоря о том, что коммунистам на первое место нужно ставить борьбу против национализма собственной нации.

С точки зрения нейтрализации различных оттенков национализма в общественно-политической жизни значительным является и ленинское утверждение о том, что «интернационализм со стороны угнетающей или так называемой „великой“ нации… должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически. Кто не понял этого, тот не понял действительно пролетарского отношения к национальному вопросу, тот остался, в сущности, на точке зрения мелкобуржуазной и поэтому не может не скатываться ежеминутно к буржуазной точке зрения»[45].

Политические действия Ленина в связи с планом создания федерации советских республик не были безуспешными. 26 сентября 1922 года в уже упоминавшемся письме Каменеву в связи с образованием СССР он писал: «т. Каменев! Вы, наверное, получили уже от Сталина резолюцию его комиссии о вхождении независимых республик в РСФСР.

Если не получили, возьмите у секретаря и прочтите, пожалуйста, немедленно. Я беседовал об этом вчера с Сокольниковым, сегодня со Сталиным. Завтра буду видеть Мдивани (грузинский коммунист, подозреваемый в «независимстве»).

По-моему, вопрос архиважный. Сталин немного имеет устремление торопиться. Надо Вам (Вы когда-то имели намерение заняться этим и даже немного занимались) подумать хорошенько; Зиновьеву тоже.

Одну уступку Сталин уже согласился сделать. В § 1 сказать вместо «вступления» в РСФСР — «Формальное объединение вместе с РСФСР в союз советских республик Европы и Азии».

Дух этой уступки, надеюсь, понятен: мы признаем себя равноправными с Украинской ССР и др. и вместе и наравне с ними входим в новый союз, новую федерацию, «Союз Советских Республик Европы и Азии»[46].

Ленин затем излагал другие поправки к плану создания на основе равноправия федерации республик. Однако, несмотря на это, как мы уже указывали, не все произошло, как того хотел Ленин.

Осенью конфликт приобрел еще более острые формы. Новый Генеральный секретарь ЦК партии Сталин и другие товарищи, придерживавшиеся одинаковых с ним взглядов на проблему федерации, продолжали политику принуждения, нажимая на грузинских коммунистов, которые ориентировались на менее жесткие планы создания федерации, скорее даже конфедерации. Сталин же противопоставлял местному национализму самые плохие формы бюрократического централизма,

Вместо комиссии Дзержинского, чья поездка для улаживания конфликта окончилась неудачей (как говорил Ленин, Дзержинский «отличился тут тоже только своим истинно русским настроением»[47]), Владимир Ильич направил в Грузию Куйбышева, для того чтобы он взял все это дело в свои руки. Дискуссия настолько обострилась, что в пылу словесной перепалки в присутствии Рыкова дело дошло до рукоприкладства. Орджоникидзе ударил одного из грузинских коммунистов. Ленин, который в тот момент был тяжело болен, не сразу узнал об этом инциденте. В день образования СССР 30 декабря он начал диктовать письмо «К вопросу о национальностях или об „автономизации“. Оно стало как бы одной из частей его политического завещания. В бюрократическом централизме и проявлениях великодержавного шовинизма он усматривал факторы, которые больше всего могут тормозить будущее развитие Советского Союза. Источник этих двух явлений, по его мнению, был один. „Видимо, вся эта затея «автономизации“ в корне была неверна и несвоевременна.

Говорят, что требовалось единство аппарата. Но откуда исходили эти уверения? Не от того ли самого российского аппарата, который… заимствован нами от царизма… мы называем своим аппарат, который на самом деле насквозь еще чужд нам и представляет из себя буржуазную и царскую мешанину, переделать которую в пять лет при отсутствии помощи от других стран и при преобладании «занятий» военных и борьбы с голодом не было никакой возможности»[48].

Говорят, продолжал В. И. Ленин, что выделили наркоматы, касающиеся непосредственно национальной психологии, национального просвещения. Но тут является вопрос, можно ли выделить эти наркоматы полностью, и второй вопрос, приняты ли с достаточной заботливостью меры, чтобы действительно защитить инородцев от нарушения их прав. По мнению Ленина, эти меры не были приняты: «Я думаю, что тут сыграли роковую роль торопливость и администраторское увлечение Сталина, а также его озлобление против пресловутого „социал-национализма“. Озлобление вообще играет в политике обычно самую худую роль»[49],

В борьбе с великорусским шовинизмом Ленин обращался за помощью не только к Каменеву. Незадолго до XII съезда партии 5 марта 1923 года он направил письмо Троцкому, прося того взять под защиту «грузинское дело». На важность этой проблемы указывает то, что в связи с «грузинским конфликтом» Ленин в «Письме к съезду» внес предложение сместить Сталина с поста Генерального секретаря. Однако намерение Ленина обсудить этот вопрос на очередном, XII съезде партии в апреле 1923 года не осуществилось. Наряду с Троцким Каменев и Зиновьев, исходя из тактических соображений и своих личных мотивов в борьбе за власть, в конце концов не включили в повестку дня съезда обсуждение «грузинского конфликта». На съезде не был поднят вопрос о привлечении Сталина к ответственности. Несмотря на то что на съезде не прозвучала критика ошибок Сталина и он не был перемещен с поста Генсека, Сталин все-таки был вынужден на данном этапе развития Советского Союза, по крайней мере на словах, признать главной опасностью великорусский шовинизм, а не национализм малых наций.

В конце концов в борьбе идеи федерации против бюрократического централизма и «автономизации» победила, по крайней мере, формально, точка зрения Ленина. На открывшемся 30 декабря 1922 года в Большом театре в Москве I Всесоюзном съезде Советов РСФСР, Украинская ССР, Белорусская ССР и Закавказская федерация образовали Союз Советских Социалистических Республик.

Следует сказать, что Сталин, принимавший участие в разработке резолюции XII партсъезда по национальному вопросу в качестве Генерального секретаря ЦК, сыграл большую роль в решений этого чрезвычайно важного вопроса. Резолюция XII съезда указывала, что создание федерации не означает окончательного решения национального вопроса. Более того, в преодолении исторического наследия самое важное место отводилось борьбе против великорусского шовинизма, который оказывает сильное влияние на местные Советы, где великорусская бюрократия использует его для защиты своих позиций.

Согласно резолюции, «Союз Республик расценивается значительной частью советских чиновников в центре и на местах не как союз равноправных государственных единиц, призванный обеспечить свободное развитие национальных республик, а как шаг к ликвидации этих республик, как начало образования так называемого „единого-неделимого“… Осуждая такое понимание как антипролетарское и реакционное и провозглашая абсолютную необходимость существования и дальнейшего развития национальных республик, съезд призывает членов партии зорко следить за тем, чтобы объединение республик и слияние комиссариатов не было использовано шовинистически настроенными советскими чиновниками как прикрытие их попыток игнорировать хозяйственные и культурные нужды национальных республик».

В связи с так называемым «грузинским делом» Ленин отнюдь не скрывал своей критики в адрес Сталина. В то же время Сталин постарался представить себя последователем Ленина в этом вопросе. К съезду он подготовил тезисы, которые назывались «Национальные моменты в партийном и государственном строительстве». В них указывалось на фундаментальные исторические проблемы и трудности, которые наложили отпечаток на все дальнейшее развитие страны. Возможные осложнения, вытекающие из непростого исторического наследия, на съезде были оценены следующим образом: «Ряд республик и народов, не прошедших или почти не прошедших капитализма, не имеющих или почти не имеющих своего пролетариата, отставших ввиду этого в хозяйственном и культурном отношении, не в состоянии полностью использовать права и возможности, предоставляемые им национальным равноправием, не в состоянии подняться на высшую ступень развития и догнать, таким образом, ушедшие вперед национальности без действительной и длительной помощи извне. Причины этого фактического неравенства кроются не только в истории этих народов, но и в политике царизма и русской буржуазии, стремившихся превратить окраины в исключительно сырьевые районы, эксплуатируемые промышленно развитыми центральными районами. Преодолеть это неравенство в короткий срок, ликвидировать это наследство в один-два года невозможно. Еще Х съезд нашей партии отметил, что „уничтожение фактического национального неравенства есть длительный процесс, требующий упорной и настойчивой борьбы со всеми пережитками национального гнета и колониального рабства“. Но преодолеть его нужно обязательно. И преодолеть его можно лишь путем действительной и длительной помощи русского пролетариата отсталым народам Союза в деле их хозяйственного и культурного преуспеяния. Без этого нет основания рассчитывать на налаживание правильного и прочного сотрудничества народов в рамках единого союзного государства. Поэтому борьба за ликвидацию фактического неравенства национальностей, борьба за поднятие культурного и хозяйственного уровня отсталых народов является второй очередной задачей нашей партии»[50].

Сталин связывал это тяжелое историческое наследие с новой экономической политикой, которая, в соответствии с законами своеобразной рыночной конкуренции, способствует разжиганию национальной вражды. «Это наследство состоит, наконец, в пережитках национализма в среде целого ряда народов, прошедших тяжкое иго национального гнета и не успевших еще освободиться от чувства старых национальных обид. Практическим выражением этих пережитков являются некоторая национальная отчужденность и отсутствие полного доверия ранее угнетенных народов к мероприятиям, идущим от русских. Однако в некоторых республиках, имеющих в своем составе несколько национальностей, этот оборонительный национализм превращается нередко в национализм наступательный, в завзятый шовинизм более сильной национальности, направленный против слабых национальностей этих республик. Шовинизм грузинский (в Грузии), направленный против армян, осетин, аджарцев и абхазцев; шовинизм азербайджанский (в Азербайджане), направленный против армян; шовинизм узбекский (в Бухаре и Хорезме) , направленный против туркмен и киргиз, — все эти виды шовинизма, поощряемые к тому же условиями нэпа и конкуренции, являются величайшим злом, грозящим превратить некоторые национальные республики в арену грызни и склоки. Нечего и говорить, что все эти явления тормозят дело фактического объединения народов в единый государственный союз»[51].

Несомненно, что в тезисах и своих выступлениях на съезде Сталин не преуменьшал важность борьбы против великодержавного шовинизма, более того, он подчеркивал, что на данной стадии развития партии придется считаться с возрождением великодержавного шовинизма. «Поскольку пережитки национализма являются своеобразной формой обороны против великорусского шовинизма, решительная борьба с великорусским шовинизмом представляет вернейшее средство для преодоления националистических пережитков»[52], — писал он. На съезде Сталин указал на новые и старые проблемы, которые возрождает нэп.

«Таким образом, в связи с нэпом во внутренней нашей жизни нарождается новая сила — великорусский шовинизм, гнездящийся в наших учреждениях, проникающий не только в советские, но и в партийные учреждения, бродящий по всем углам нашей федерации и ведущий к тому, что, если мы этой новой силе не дадим решительного отпора, если мы ее не подсечем в корне, — а нэповские условия ее взращивают, — мы рискуем оказаться перед картиной разрыва между пролетариатом бывшей державной нации и крестьянами ранее угнетенных наций, что будет означать подрыв диктатуры пролетариата.

Но нэп взращивает не только шовинизм великорусский, — он взращивает и шовинизм местный, особенно в тех республиках, которые имеют несколько национальностей. Я имею в виду Грузию, Азербайджан, Бухару, отчасти Туркестан, где мы имеем несколько национальностей, передовые элементы которых, может быть, скоро начнут конкурировать между собой за первенство. Этот местный шовинизм, конечно, не представляет по своей силе той опасности, которую представляет шовинизм великорусский. Но он все-таки представляет опасность, грозя нам превратить некоторые республики в арену национальной склоки, подорвать там узы интернационализма»[53].

В ходе обсуждения вопроса о местном национализме стали видны слабость сталинской аргументации и всей его линии. Характерно, что немало делегатов, в том числе X. Г. Раковский, который ранее занимал левые позиции, или Н. И. Бухарин, имевший авторитет теоретика, подобно Ленину разъясняли необходимость борьбы на два фронта и то, что наряду с борьбой против великорусского шовинизма второй по значению является борьба против местного национализма,

В своем выступлении Бухарин привлек внимание к тому, что национальный вопрос не является выдумкой интеллигенции, что это одновременной крестьянский вопрос. Свидетельство этого — выражение крестьянством протестов против налоговой политики Советской власти в национальных формах. Бухарин говорил и о том, что к национальному вопросу нельзя подходить с точки зрения экономической целесообразности, так как это было бы таким упрощением, которое привело бы к ослаблению борьбы с великорусским шовинизмом.

Поскольку на съезде не состоялся критический разбор подхода к национальному вопросу в духе ленинских советов, что являлось виной прежде всего Каменева и Троцкого, Сталин получил возможность представить собственную позицию, «скромно» ссылаясь на Ленина. Когда он затронул проблему местного национализма, то обошел молчанием «грузинский инцидент», последствия которого все еще ощущались среди делегатов съезда. Для многих все это прозвучало так, будто Сталин идет по пути Ленина.

Полемика Сталина с Бухариным и Раковским, подчеркивавшими вторичный характер местного национализма, имела и личные мотивы. Сталин стремился показать определенное противоречие позиций этих товарищей в 1919 и 1923 годах, а изменение их взглядов помогало ему отвлечь внимание от своей позиции в грузинском вопросе.

Вот доводы Сталина: «Многие ссылались на записки и статьи Владимира Ильича. Я не хотел бы цитировать учителя моего, тов. Ленина, так как его здесь нет, и я боюсь, что, может быть, неправильно и не к месту сошлюсь на него…

Второй вопрос — это о шовинизме великорусском и о шовинизме местном. Здесь выступали Раковский и особенно Бухарин, который предложил выкинуть пункт, говорящий о вреде местного шовинизма. Дескать, незачем возиться с таким червячком, как местный шовинизм, когда мы имеем такого «Голиафа», как великорусский шовинизм. Вообще, у Бухарина было покаянное настроение. Это понятно: годами он грешил против национальностей, отрицая право на самоопределение, — пора, наконец, и раскаяться. Но, раскаявшись, он ударился в другую крайность. Курьезно, что Бухарин призывает партию последовать его примеру и тоже покаяться, хотя весь мир знает, что партия тут ни при чем, ибо она с самого начала своего существования ( 1898 г .) признавала право на самоопределение и, стало быть, каяться ей не в чем. Дело в том, что Бухарин не понял сути национального вопроса. Когда говорят, что нужно поставить во главу угла по национальному вопросу борьбу с великорусским шовинизмом, этим хотят отметить обязанности русского коммуниста, этим хотят сказать, что обязанность русского коммуниста самому вести борьбу с русским шовинизмом. Если бы не русские, а туркестанские или грузинские коммунисты взялись за борьбу с русским шовинизмом, то их такую борьбу расценили бы как антирусский шовинизм. Это запутало бы все дело и укрепило бы великорусский шовинизм. Только русские коммунисты могут взять на себя борьбу с великорусским шовинизмом и довести ее до конца.

А что хотят сказать, когда предлагают борьбу с местным шовинизмом? Этим хотят отметить обязанность местных коммунистов, обязанность нерусских коммунистов бороться со своим шовинизмом. Разве можно отрицать, что уклоны к антирусскому шовинизму имеются? Ведь весь съезд увидел воочию, что шовинизм местный, грузинский, башкирский и пр. имеется, что с ним нужно бороться. Русские коммунисты не могут бороться с татарским, грузинским, башкирским шовинизмом, потому что если русский коммунист возьмет на себя тяжелую задачу борьбы с татарским или грузинским шовинизмом, то эта борьба его будет расценена как борьба великорусского шовиниста против татар или грузин. Это запутало бы все дело. Только татарские, грузинские и т. д. коммунисты могут бороться против татарского, грузинского и т. д. шовинизма, только грузинские коммунисты могут с успехом бороться со своим грузинским национализмом или шовинизмом. В этом обязанность нерусских коммунистов»[54].

Однако действительную трудность создавало то, что на съезде не были обсуждены конкретные методы политики в отношении национальных меньшинств. Позднее на совещании ЦК РКП(б) с ответственными работниками национальных республик в июне 1923 года выяснилось, что именно несостоявшийся критический разбор «грузинского конфликта» мог бы самым эффективным образом помочь изоляции великорусского шовинизма и местного национализма, мог бы помочь ясно понять эти явления, ограничить административно-бюрократические шаги. Это в какой-то мере способствовало бы предотвращению антисоветского мятежа в Грузии в 1924 году, который вспыхнул под националистическими лозунгами.

Весной и летом 1923 года в центре национальной политики оказалась «проблема татарского националистического уклона», который выразился в панисламистском и в пантюркистском поведении Султан-Галиева. Терпение Сталина по отношению к Султан-Галиеву имело пределы. Незадолго до Октябрьской революции тот присоединился к большевикам и в феврале 1918 года стал членом коллегии комиссариата по делам национальностей. Интеллигент, татарин по национальности, он занимался мусульманскими делами. В ноябре 1918 года на I съезде коммунистов-мусульман Российская мусульманская коммунистическая партия (большевиков), имевшая собственный ЦК, стала составной частью РКП(б). Султан-Галиев вопреки партийному руководству выступал за самостоятельность этой партии. Когда в марте 1919 года была создана сначала Башкирская Автономная Советская Социалистическая Республика, затем в мае 1921 года Татарская АССР, Султан-Галиев выступал за законопроект 1918 года о создании Татарско-Башкирской Республики. Объясняя свою точку зрения, он выдвигал тезис о единой исламской религии и культуре и ссылался на тюркское происхождение этих народов. За исламско-националистический уклон Султан-Галиев был исключен из партии в 1923 году, незадолго до упомянутого совещания в ЦК по вопросам национальной политики.

Это решение нисколько не противоречило «терпеливой» линии Сталина в национальном вопросе, хотя, как он это нередко делал в то время, сам он демонстрировал симпатию к исключенному работнику.

В отношении Султан-Галиева он заявлял следующее: «Меня упрекали „левые“ товарищи еще в начале 1919 года, что я поддерживаю Султан-Галиева, берегу его для партии, жалею, в надежде, что он перестанет быть националистом, сделается марксистом… Интеллигентов, мыслящих людей, даже вообще грамотных в восточных республиках и областях так мало, что по пальцам можно пересчитать, — как же после этого не дорожить ими?.. Но все имеет предел. А предел этот наступил в тот момент, когда Султан-Галиев перешагнул из лагеря коммунистов в лагерь басмачей… Я не вижу ничего особенно недопустимого в теоретических упражнениях Султан-Галиева. Если бы у Султан-Галиева дело ограничивалось идеологией пантюркизма и панисламизма, это было бы полбеды, я бы сказал, что эта идеология, несмотря на запрет, данный в резолюции Х съезда партии по национальному вопросу, может считаться терпимой и что можно ограничиться критикой ее в рядах нашей партии. Но когда идеологические упражнения кончаются работой по установлению связи с лидерами басмачей, с Валидовым и другими, то здесь оправдывать басмаческую практику невинной идеологией… никак уж нельзя»[55].

В подходе к местным националистическим тенденциям Сталин провозглашал борьбу на два фронта — против правого национализма и левого уклона. По его мнению, представители последнего допускали ошибку, состоявшую в недостаточной гибкости по отношению к буржуазно-демократическим или просто лояльным элементам населения, не могли и не хотели маневрировать в интересах привлечения этих элементов, искажали линию партии, направленную на то, чтобы завоевать на свою сторону большинство населения. В целях усиления гибкости и маневренности Сталин предлагал коммунистам местных национальностей не копировать русские образцы, а вести политику, соответствующую местным условиям. Развитие событий показало, насколько это оказалось возможным претворить в жизнь и к каким практическим результатам это привело.

В одном вопросе Сталин в любом случае был последовательным, реалистичным, откровенным и дальновидным. Исходным пунктом его аргументации при решении национальных проблем, также как и проблем государственного и партийного аппарата, была ссылка на отсталость старой России. Это было конечной и исходной точкой его аргументации. Отвергая националистические требования, он подчеркивал: «А если нельзя в два-три и даже в десять лет поднять существенно русскую культуру, то как же можно требовать ускоренного поднятия культуры в областях нерусских, отсталых, малограмотных? Разве не ясно, что девять десятых „вины“ падает тут на обстановку, на отсталость, что с этим, как говорится, нельзя не считаться»[56].

Сталин, прагматический политик, успешно использовавший аргумент об отсталости страны, очень скоро стал догматиком модернизации и лозунга «догнать и перегнать». Если отсталость все оправдывала, то простое количественное требование «догнать и перегнать» было возведено в основной принцип,

РЕВОЛЮЦИЯ, СТИСНУТАЯ СТЕНАМИ УЧРЕЖДЕНИЙ

Под управлением народным они разумеют управление народа посредством небольшого числа представителей, избранных народом… Итак, с какой точки зрения не смотри на этот вопрос, все приходишь к тому же самому печальному результату: к управлению огромного большинства народных масс привилегированным меньшинством. Но это меньшинство, говорят марксисты, будет состоять из работников. Да, пожалуй, из бывших работников, но которые лишь только сделаются правителями или представителями народа, перестанут быть работниками и станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственной; будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на управление народом.

Михаил Бакунин

…Рабочий класс, дабы не потерять снова своего только что завоеванного господства, должен, с одной стороны, устранить всю старую, доселе употреблявшуюся против него, машину угнетения, а с другой стороны, должен обеспечить себя против своих собственных депутатов и чиновников, объявляя их всех, без всякого исключения, сменяемыми в любое время.

Фридрих Энгельс

В период Октябрьского восстания в центре внимания руководящего слоя большевиков, естественно, был вопрос свержения власти господствующих классов. В тот момент мало кто думал о том, как будет организовано функционирование новой власти, как будут взаимодействовать детали этого механизма. В первое время большевики ясно представляли себе то, что классическим образом сформулировал Ленин: надо построить такие учреждения власти или их систему, которая одновременно несет в себе возможность самоликвидации, отмирания. Противоречия, заложенные в этой установке, были очевидны для самого Ленина и других большевиков. Многие из них пытались теоретически решить эту проблему, чтобы в дальнейшем на практике осуществить выдвинутое Лениным положение.

Но был один человек, который к вопросу об отмирании госаппарата относился сдержанно. Его в основном занимали законы действия и тайны этого механизма, которые ведут не к «самоликвидации» таких учреждений, а, наоборот, могут помочь им окрепнуть в качестве самодовлеющей силы. Многие товарищи по партии не понимали этого человека. В их глазах он выглядел заурядным партийным чиновником, который в силу узости своего кругозора не мог мыслить масштабами развивающегося снизу, самоуправляющегося общества. Эти товарищи недооценивали способности и личность их соратника по партии. Но Сталин — а речь, конечно, идет о нем — был словно рожден для административно-командных функций. Его организаторский талант развернулся по-настоящему тогда, когда государственные учреждения, обособившийся и отчужденный аппарат превратились в демиурга истории. Российская революция после 1917 года попала в международную изоляцию, оказалась зажатой в кольце, и вследствие этого, как сейчас это хорошо видно, вариант развития, определяемого институтами власти, стал весьма вероятным. Сталин, видимо, первым заметил это. Он приступил к строительству нового государства и новой партии, даже не захватив в свои руки всей полноты власти.

Большинство руководителей большевистской партии считали создание аппарата чисто технической задачей, ее реализацию теоретики с удовольствием уступали Сталину. В отличие от других, Иосиф Виссарионович увидел в этом возможность получения неограниченной власти и в интересах достижения своей цели использовал позиции, которые он захватывал одну за другой.

Существует мнение, что Сталин — продукт исторической эпохи, лидер, порожденный аппаратом. Это так, но, пожалуй, справедлива и другая точка зрения — он сам был создателем этого аппарата. В исполнении тех задач, которых всячески сторонились старые большевики — тут можно сослаться на многочисленные примеры поведения революционеров после гражданской войны, когда они с презрением относились к канцелярской работе, написанию отчетов, административным функциям, — таланты Сталина раскрылись в полную меру. В процессе этой работы он понял свое историческое предназначение.

До начала 1917 года большевистская партия работала в условиях глубокого подполья. Значительная часть ее членов находились в эмиграции, во время войны — в ссылке, только незначительное число большевиков работали в местных организациях. Среди членов партии не было ни одной, пусть даже небольшой по численности, группы или прослойки, которая вела бы легальную политическую работу, особенно после того, как была арестована большевистская фракция в Думе. Партия в первую очередь объединяла в своих рядах решительное и сознательное меньшинство, авангард, сплачивала борцов, готовых сражаться за насильственное свержение государственного строя. Это означало, что численность партии была крайне мала. Хотя в нашем распоряжении нет достоверных данных о социальном составе партии того времени, однако на основании изучения организационных принципов построения партии можно предположить, что те ее члены, которые были рабочими, непосредственно занятыми на производстве, другими словами, не являлись профессиональными революционерами в прямом смысле этого слова, по существу, располагали всеми качествами, необходимыми для того, чтобы стать ими. Таким образом, они являлись потенциальными партработниками.

1917 год стал подлинным водоразделом в истории этой политической организации. Тогда произошли большие изменения в ее структуре. Через восемь месяцев после выхода из подполья партия большевиков стала правящей партией, которая к тому же располагала монополией на власть. Ее численный состав увеличивался с нарастающей скоростью. За первый год работы в легальных условиях партия увеличилась в 10 раз (в феврале 1917 года в ней насчитывалось приблизительно 24 — 25 тысяч членов). Не вызывало сомнения, что эта правящая массовая партия станет руководящей силой государственного строительства, а также, как это вскоре и подтвердилось, она будет единственной силой, направляющей этот процесс. Решение «грандиозной исторической задачи», как говорилось в то время, — выбор альтернатив развития, методы и способы достижения намеченных целей — все эти вопросы находились в тесной связи с кадровым составом партии, с ее структурой и руководством. Несомненно, что в данном процессе решающая роль принадлежала аппарату. Ведь тот, кто командовал аппаратом, мог взять под свой контроль и руководство строительством нового государства.

Формирование аппарата шло почти незаметно, параллельно с открытыми политическими дискуссиями в руководстве партии, за которыми стоял один вопрос: может ли оформлявшаяся большевистская власть приступить к построению социализма в одной стране? К тому моменту, когда стало окончательно ясно, что распространение пролетарской революции в международных масштабах затормозилось и перспективы мировой революции оказались утраченными, уже сформировалась и упрочилась организационная система административного управления всеми органами власти.

Вначале предполагалось, что небольшая, строго централизованная организация профессиональных революционеров сформирует широкий управляющий слой, который будет находиться в структуре власти между ними и обществом. Однако этот управляющий слой со временем все более разрастался, создавая новые органы, которые начинали вести самостоятельную жизнь. Постепенно эта система срослась с советским аппаратом, призванным осуществлять государственное управление, а позднее перестала практически от него отличаться. Такой единый бюрократический аппарат, контролирующий все сферы жизни общества и направляющий их деятельность, превратился к 30-м годам в административно-командную машину.

Высшим выборным руководящим органом партии большевиков был с самого начала Центральный Комитет. Однако потребности оперативной работы еще до 1917 года потребовали создания дополнительных органов, подчиненных ЦК. Практические действия партии направляли Заграничное бюро ЦК, находившееся в центрах партийной эмиграции, и Русское бюро ЦК, действовавшее в России. На Апрельской конференции 1917 года уже не потребовалось создавать два органа. С августа 1917 года имеются сведения о том, что в соответствии с новой обстановкой создаются новые органы для выполнения задач, определенных Центральным Комитетом. Так, внутри ЦК, состоявшего из 21 члена и 10 кандидатов, был создан более узкий орган, фактически рабочая комиссия, практическим руководителем которой являлся Свердлов, а в состав входили Дзержинский, Иоффе, Муранов и Стасова. Это был предвестник будущего Секретариата ЦК, получившего позднее большую власть. Общественность мало что знала о работе этого органа. Формально, как организация, он не действовал, всю основную работу осуществлял Свердлов, которого по тем временам можно было считать первым секретарем партии. Этот первоначальный Секретариат не располагал большим аппаратом. Его штат после Октября насчитывал всего около 15 человек. В подготовке Октябрьского вооруженного восстания, в захвате государственной власти большую роль играли уполномоченные партии по военным делам, действовавшие в рамках районных партийных комитетов. Они прекращали действовать по мере выполнения ими своих задач.

Такая же короткая жизнь была и у двух созданных в то время оперативных органов ЦК — Политического бюро[57] и Военно-революционного центра. Практически их деятельность была минимальной, а после Октября они прекратили свое существование. Каковы были важнейшие задачи в изменившейся обстановке и что являлось залогом успешной политики партии? Для установления тесных связей центра и периферии создавались группы связи между ЦК и губернскими партийными организациями. Следует заметить, что в первые годы Советской власти эта задача имела огромное значение,

Было необходимо, чтобы местные органы и организации активнее включались в работу политической системы и при этом осуществлялся контроль со стороны центра. Решению таких задач способствовали отделы, постепенно создаваемые внутри партийного аппарата.

Через два года после смерти Я. М. Свердлова стало ясно, что нужно пересмотреть заново круг тех функций, которые до марта 1919 года он выполнял без какой-либо посторонней помощи. Необходимо было далее совершенствовать систему руководства из центра в масштабах всей страны. В марте 1919 года состоялся VIII съезд партии. В решениях съезда подчеркивалась необходимость централизма, отмечалось, что связи центральных органов партии и ее различных территориальных организаций должны строиться по принципу иерархической подчиненности. Было принято решение о создании единых структур партийных и государственных, административных и территориальных органов. Была усилена подотчетность местных организаций высшим органам партии. Естественно, централизация потребовала и создания центра. Система высших партийных органов, с некоторыми изменениями действовавшая все последние десятилетия, была создана на VIII съезде партии. На этом съезде было избрано Политбюро — высший руководящий орган партии, задачей которого являлось общее руководство политической работой. Создание этого органа легализовало сложившуюся практику, поскольку его членами стали самые авторитетные деятели партии, а именно Ленин, Троцкий, Сталин и Каменев, кандидатами — Зиновьев, Бухарин и Калинин. Пятым полноправным членом Политбюро стал Крестинский, который после смерти Свердлова отвечал за организационные дела. Для руководства всей организационной работой партии съезд принял решение об учреждении Организационного бюро. При этом каждый член этого органа отвечал за определенный участок работы. Оргбюро должно было заседать три раза в неделю. Ленин точно сформулировал взаимоотношения двух органов: Оргбюро распределяет силы, Политбюро ведает политикой. В первый состав Оргбюро вошли Крестинский, Белобородов, Серебряков, Стасова и Сталин. В силу своих задач Оргбюро было самым активно действующим партийным органом. За первые месяцы своей работы оно провело 110 заседаний, тогда как Политбюро за то же время — только 29, ЦК — 6 заседаний. Вскоре выяснилось, что важнейшей оперативной задачей Оргбюро является распределение партийных кадров, подготовка и осуществление назначений и перемещений. Однако не менее важна была и другая его задача — правильное распределение руководящих кадров государственных, хозяйственных органов. Таким образом, Оргбюро явилось первым руководящим органом в управлении кадровой системой.

Вторым органом, действовавшим в сфере организационной работы, являлся Секретариат ЦК. Однако его влияние было в тот период менее значительным, и он располагал меньшим аппаратом. В 1919 году Пленум ЦК партии избрал секретарями ЦК Н. Н. Крестинского и Е. Д. Стасову. В то время произошла своеобразная, но в пору образования аппарата еще не казавшаяся чрезмерной концентрация власти — дело в том, что в течение полутора лет Николай Крестинский оставался членом трех руководящих органов ЦК. Что касается Крестинского, то о нем можно сказать, что он больше относился к типу революционера-интеллигента, чем к сталинскому типу оргработника.

Весной 1920 года Пленум ЦК избрал секретарями ЦК уже трех человек — Н. Н. Крестинского, Е. А. Преображенского и Л. П. Серебрякова. В тот период в сферу их деятельности входило исключительно руководство аппаратом ЦК. Каждый из секретарей отвечал за определенный отдел ЦК. Постепенно сложилась такая практика, что вопросы, которыми занимался по должности один из секретарей, переставали относиться к функциям Оргбюро. По этим вопросам решения принимались на основе консультаций трех секретарей. Итак, Секретариат все больше брал на себя решение важных вопросов руководства. Пришлось уточнить взаимоотношения Секретариата и Оргбюро на основе следующей формулы — в случае, если члены Оргбюро не возражают, решения Секретариата должны рассматриваться одновременно и в качестве решений Оргбюро.

Задачей Секретариата постепенно становилась разработка пунктов повестки дня заседаний Политбюро, подготовка различных консультационных материалов, а также подготовка решений. Только Секретариат рассылал решения в низовые организации и территориальные органы. К сфере полномочий Секретариата параллельно с Оргбюро стало относиться и решение кадровых вопросов. В конечном итоге Секретариат создал систему регулярных связей по кадровым вопросам со всем аппаратом партии. В течение 1920 года Секретариат существенно укрепил связи центра и низовых организаций. Они приобрели каждодневный характер, и этот механизм работал достаточно четко. В следующем году главное внимание было обращено на сферу идеологии, на распределение кадров в непартийных учреждениях и их работу. Центральный аппарат партии составлял в то время примерно 600 человек, а по стране насчитывалось около 15 тысяч освобожденных партийных работников.

В марте 1921 года состоялся Х съезд партии, принявший решения о новой экономической политике и о роли профсоюзов.

С точки зрения дальних политических перспектив определяющим было принятое съездом решение о запрете фракций и фракционных групп («рабочая оппозиция» и т. д.). Правда, Ленин считал это решение временным, но в конечном итоге оно стало постоянным. Система организации, партии, сложившаяся в условиях гражданской войны, в значительной мере оставалась без изменений, в то время как в области экономической политики наметился коренной поворот. Резолюция съезда о партийном строительстве признавала наличие определенных проблем, но после установления диагноза не были приняты меры для необходимой терапии: «Организационной формой партии поэтому неизбежно должна была быть в этот период милитаризация партийной организации. Подобно тому как форма пролетарской диктатуры приобрела характер военно-пролетарской диктатуры, так и форма партийной организации приняла — и должна была, с точки зрения революционной целесообразности, принять при таких условиях — соответствующий характер. Это выразилось, в общем и целом, в крайнем организационном централизме и в свертывании коллективных органов партийной организации.

…Методы партийной работы точно так же вытекали из необходимости боевых действий и соответствовали организационным формам. Они, в общем и целом, тяготели к системе боевых приказов, которые давались руководящими партийными учреждениями и которые беспрекословно выполнялись без обсуждения рядовыми членами партии».

Следует отметить, что изменение методов работы, организационных форм, политических структур, сложившихся в партии в годы гражданской войны, было отнюдь не простой задачей. Среди тех наслоений, которые образуют сталинизм, эти глубоко укоренившиеся методы, вероятно, самые живучие. Однако этому утверждению не противоречит тот факт, что до середины 20-х годов внутрипартийная жизнь характеризовалась широкими дискуссиями и разнообразными духовно-политическими течениями. Они сохранялись до тех пор, пока в партии существовали различные направления. После Х съезда был полностью обновлен состав Секретариата. Преображенский, Крестинский и Серебряков, поддержавшие в профсоюзной дискуссии Троцкого, который остался в меньшинстве со своей платформой «огосударствления профсоюзов», были выведены из Секретариата, а также освобождены от своих обязанностей в Оргбюро. Более того, их даже не избрали в состав ЦК. Шляпников, руководитель осужденной «рабочей оппозиции», все-таки смог остаться в составе ЦК. Этот факт свидетельствовал о том, что упомянутым трем секретарям пришлось уйти со своих должностей, поскольку они обладали чрезвычайно важными организационными позициями. Вместо них были избраны В. М. Молотов, В. М. Михайлов и Е. М. Ярославский. Вероятно, их выбор был отнюдь не случайным. И Молотов, и Ярославский прошли известный политический путь. Позднее оба считались близкими сторонниками Сталина. Молотов рассматривался как вторая фигура в руководстве в течение многих лет. Уже тогда он был поднят до уровня кандидата в члены Политбюро. Михайлов ранее вел политическую работу в армии.

Сталин, являвшийся в то время членом Политбюро и Оргбюро, сделал, используя личные связи, новый шаг в целях захвата административной власти, усиления контроля над аппаратом партии.

Своеобразной чертой революции в России в послеоктябрьский период является формирование системы взаимной зависимости партийных и государственных органов.

Это специфическое обстоятельство, а также переплетение функций, связанное с правящим характером большевистской партии, становилось питательной средой для бюрократии, имевшей в России давние исторические корни.

Функционирование Советов с первых шагов было тесно связано с деятельностью представленных в них партий, в определенном смысле даже подчинялось им. Органы народного представительства зарождавшегося нового государства неизбежно вбирали в себя старых бюрократов, которые и в новое время сумели сохранить свой стиль работы, привычки. Из произведений Сталина мы знаем, что, например, в советских учреждениях города Вятки насчитывалось 4766 работников, из которых 4467 занимали в годы царизма те же самые места в губернской земской управе. Сталин считал, что партия должна стремиться к тому, чтобы в государственных организациях, какими являются Советы, осуществлять свою программу и полное господство. Оружием против разрастания вредных явлений были чистки и строгий контроль, а также массовое направление коммунистов на работу в государственный аппарат. Но в конечном итоге это массовое командирование и сращивание кадров стало основой для распространения целого ряда негативных явлений. Люди, направленные в государственный аппарат, оказались зараженными бюрократизмом и утратили связи с массами.

«Понятное дело, — говорил Ленин, — что возродившийся в советских учреждениях бюрократизм не мог не оказать тлетворного влияния и среди партийных организаций, так как верхушки партии являются верхушками советского аппарата: это одно и то же»[58]. Согласно партийной статистике, в 1922 году насчитывалось 170 — 180 тысяч членов партии, которые в анкетах указывали, что являются служащими. Видимо, бОльшая часть этих людей работала в партийном аппарате. Они составляли примерно 30 процентов всех членов партии.

Особенностью обстановки этого времени являлось то, что при жизни Ленина все нити управления государством сходились в Совете Народных Комиссаров, а от него исходили самые важные декреты, указания и распоряжения. Через посредство государственного аппарата они доводились до тех учреждений, которые должны были их выполнять. А там сидели обюрократившиеся чиновники, которых распределял на работу в негласном порядке контрольно-исполнительный механизм партии. В условиях гражданской войны тенденция к милитаризации проявлялась в том, что руководителей партийных органов, так же как и работников, находившихся на основных постах в государственном аппарате, назначали в приказном порядке, без всяких выборов.

Таким образом, чиновники обюрокрачивались, а их личная судьба зависела от решения руководящих органов партийного аппарата. Партийное руководство намеревалось вести борьбу с опасностью, исходившей от аппарата, бороться против чудовищного бюрократизма с помощью организационных мер. Вопросом жизненной важности стал контроль за деятельностью советских органов.

В декабре 1919 года на VIII партконференции были предприняты первые шаги в этом направлении. Согласно принятому тогда Уставу партии в любой государственной или общественной организации, в которой насчитывалось хотя бы три члена партии, требовалось создавать партийные ячейки. Их задача состояла в согласовании деятельности членов партии, в подготовке предложений для занятия вакантных должностей. Вообще партийные ячейки должны были обеспечивать контроль партии за деятельностью государственных и общественных организаций, причем не сверху, а в рамках данной организации. Однако опасность, которую осознавали, не так легко было преодолеть.

Крайне интересным представляется вопрос о том, как в условиях гражданской войны предполагалось решить проблему политического воспитания в армии. С этой целью в рамках армейской структуры были созданы политические отделы, которые с января 1919 года получили статус партийных органов, то есть находились в таких же условиях, как и выборные партийные органы. Но руководителей этих политических отделов не избирали, а назначали сверху. Эта практика в годы гражданской войны получила всеобщее распространение. Политотделы армии были независимы от территориальных партийных организаций и от их выборных органов, они непосредственно подчинялись Политическому управлению Красной Армии, которое в свою очередь подчинялось Реввоенсовету Республики. Данное обстоятельство наглядно иллюстрировало сращивание партийных и государственных органов.

Гражданская война оставила глубокий след в жизни страны и партии. Однако следует сказать, что наряду с распространением военного централизма имела место и определенная свобода в решении жизненно важных для республики проблем, проводились независимо от существующего аппарата выступления революционного, политического и культурного характера, возникали различные объединения.

В последние годы жизни В. И. Ленина серьезно занимал вопрос о возможности контроля над государственным аппаратом.

Создание органов контроля над госаппаратом, их история связаны с предложением Сталина. Как уже отмечалось ранее, в начале января 1919 года Сталин вместе с Дзержинским был направлен в Пермь для выяснения обстоятельств сдачи города и определения степени ответственности командования Восточным фронтом. Эта комиссия 31 января, вернувшись в Москву, представила обширный отчет о своих впечатлениях. Ответственность за чисто военные вопросы возлагалась на командование фронта — С. С. Каменева, Лашевича, Гусева, Смилгу, причем неоднократно говорилось и об ответственности Реввоенсовета Республики. Однако Сталин и Дзержинский выдвинули и несколько предложений по ликвидации недостатков в работе местных советских органов. В первую очередь они предложили укрепить связь между центральным и местным аппаратами и перевести ее на регулярную основу. Члены комиссии полагали, что в этих целях необходимо:

«1. Установить строгую регулярную отчетность местных партийных организаций перед ЦК; регулярно снабжать местные партийные организации циркулярными письмами от ЦК… организовать правильное распределение работников. Все это возложить на Секретариат ЦК партии, выделив его из состава ЦК.

2. Строго разграничить сферу компетенций ЦИК и Наркомвнудел в деле руководства текущей работой Совдепов, слить ВЧК с Наркомвнуделом, возложить на Наркомвнудел обязанность следить за правильным и своевременным исполнением Совдепами декретов и распоряжений центральной власти; обязать губернские Совдепы регулярно отчитываться перед Наркомвнуделом…

3. Организовать при Совете Обороны контрольно-ревизионную комиссию для расследования «недостатков механизма» народных комиссариатов и соответствующих отделов на местах как в тылу, так и на фронте»[59].

Что касается предложения по первому пункту, то формально оно было осуществлено только год спустя, когда IX съезд партии принял решение о расширении Секретариата. И этот орган действительно получил широкие полномочия по руководству кадровой политикой на местах. С предложением по второму пункту Дзержинский, являвшийся председателем ВЧК, не согласился. Таким образом, это предложение можно было рассматривать как самостоятельную инициативу Сталина. Предложение, ставившее весь советский аппарат под милицейский контроль, можно было проецировать в будущее. Оно ясно показывало, в чем же выражались административные наклонности Сталина, о которых так много говорили. Маловероятно, что в тогдашней обстановке Сталин думал о создании какого-то суперминистерства. Объединение двух органов и создание единого аппарата Наркомата внутренних дел было проведено им в 1934 году.

Не менее интересна судьба третьего пункта. В руководящих партийных кругах он был воспринят благожелательно. Всем казалась очевидной необходимость создания контрольного правительственного органа. Согласно предложению Сталина была проведена реорганизация Народного комиссариата государственного контроля. В ходе реорганизации это незаметное учреждение было преобразовано в орган, осуществлявший контроль над всем правительственным аппаратом. Сталину было поручено осуществить эту реорганизацию. 8 марта 1919 года на заседании Совета Народных Комиссаров он представил проект декрета о проведении реорганизации. А через пять дней после того, как он был утвержден членом Политбюро и Оргбюро ЦК, ВЦИК назначил его народным комиссаром госконтроля, позже Рабоче-крестьянской инспекции. От ЦК партии предложение внес Зиновьев.

Наркомат Рабоче-крестьянской инспекции стал вторым органом министерского масштаба, который возглавил Сталин. Как нарком по делам национальностей он обладал широкими полномочиями в решении вопросов, касающихся судеб 65 миллионов человек нерусской национальности. В новой же должности он мог осуществить контроль над работой правительственного аппарата. Но это еще было не все.

Система контроля была введена и в партии. Решение об этом было принято в сентябре 1920 года на IX партийной конференции. В марте 1921 года на Х съезде партии состоялись выборы Центральной контрольной комиссии. Особой задачей этой комиссии был определен контроль над проведением чистки, то есть организованной кампании по устранению из партии чуждых элементов. Решение о проведении чистки состоялось тогда же. В ходе чистки за год численность партии была сокращена на 260 тысяч человек. Задача согласования деятельности ЦК и ЦКК была возложена на Секретариат Центрального Комитета. Таким образом, круг полномочий этого органа был дополнен еще одной важной функцией, расширившей его влияние.

Тем не менее вопрос о согласованности работы различных звеньев партийного аппарата, о скоординированном сотрудничестве и в дальнейшем не сходил с повестки дня. Многие возражали против того, что ни один из секретарей ЦК не входит в состав Политбюро. Критики полагали, что отсутствие единства между политическими и организационными функциями является одной из причин недостаточной эффективности работы Секретариата. Внешне это проявлялось таким образом, что вроде бы не осуществляется необходимое политическое руководство Секретариатом и якобы по этой причине в его работе наблюдаются недостатки.

Замечания, носившие политический характер, были, безусловно, обоснованными. Однако вызывает сомнение, действительно ли плохо работал Секретариат. Это была бюрократическая по своему характеру инстанция, и даже в качестве таковой она являлась одним из самых значительных центров власти внутри партии.

Решение учредить пост Генерального секретаря ЦК соответствовало желанию партийного руководства улучшить координацию, усилить политический контроль за этим административным органом. На первом пленуме ЦК после XI съезда партии, в апреле 1922 года, была создана новая должность, учрежден пост Генерального секретаря ЦК. От имени Политбюро предложение по кандидатуре на этот пост сделал Каменев. Генеральным секретарем был избран Сталин. Мы не знаем, пришли ли тогда на ум Генсеку слова Бориса Годунова: «Достиг я высшей власти». Учреждение поста Генерального секретаря никоим образом не означало, что в партии хотели создать самый высший пост. Генеральному секретарю отводились просто координаторские функции, и от него ждали, что в результате его деятельности будет улучшено согласование работы различных звеньев аппарата.

Между прочим, на XI съезде произошел любопытный случай. Во время выборов Центрального Комитета, как рассказывал старый большевик А. В. Снегов, несколько делегатов на бюллетенях для голосования в состав ЦК рядом с именем Сталина написали: «Генеральный секретарь». Председатель комиссии хотел объявить недействительными эти бюллетени. Пришлось вмешаться Каменеву и объяснить делегатам, что выбор Генерального секретаря не входит в их компетенцию, это должен сделать новый Центральный Комитет.

Современники не придавали особого значения избранию Сталина на пост Генерального секретаря ЦК. Например, Елизавета Драбкина отмечала, что событие это было одним среди многих, в партийных кругах оно не вызвало особого интереса. Только Преображенский уже на XI съезде смог что-то почувствовать относительно характера власти, которая концентрировалась в руках Сталина. В одном из своих замечаний он выдвинул возражение против того, что Сталин, не считая его партийных функций, стоит во главе двух наркоматов. Ленин в своем ответе сослался на вынужденное положение: «Сделать это страшно трудно: людей нет! Вот Преображенский здесь легко бросал, что Сталин в двух комиссариатах. А кто не грешен из нас? Кто не брал несколько обязанностей сразу? Да и как можно делать иначе?»[60]

Следует отметить, что при определении компетенции Оргбюро и Секретариата ЦК партии в решении ряда вопросов даже В. И. Ленин сталкивался с определенными трудностями. Свидетельством этого является письмо, которое 25 апреля 1922 года Ленин направил Сталину, вновь избранному Генсеку,

«т. Сталину

Прошу Секретариат ЦК (а если это компетенция не его, а Оргбюро, то Оргбюро)

постановить:

1) поручить немедленно НКидел запросить визу для въезда в Германию Глеба Максимилиановича Кржижановского, председателя Госплана, и его жены, Зинаиды Павловны Кржижановской;

2) дать отпуск обоим этим товарищам на время, необходимое для лечения Г. М. Кржижановского в Германии…

Речь идет о лечении грыжи…

Если к удовлетворению этого моего ходатайства встретятся препятствия, прошу сообщить мне, в чем они состоят»[61].

Характерно, что такая просьба адресована партийным органам. Видимо, было не ясно и для Ленина, какой орган является компетентным в решении данного вопроса и почему вопрос об отпуске председателя Госплана решается не по государственной линии.

Разграничение функций Оргбюро и Секретариата так и не было окончательно осуществлено. Одно только было ясно — они имеют полномочия для решения вопросов любого ранга и характера.

К весне 1923 года Ленин хорошо понял возможные последствия, вытекающие из господства различных звеньев аппарата, организованных сверху. Но намеченные им принципиальные теоретические положения не означали еще практического решения проблемы. В то время еще мало кто видел всю эту бюрократическую практику во всей ее полноте, да ее и нельзя было обозреть целиком. Ленин, по крайней мере, предпринимал попытки сделать что-то, и он оставил нам метод и контуры теоретического подхода к решению этой проблемы. Сталин же считал это ненужной затеей и при первом удобном случае сбросил все эти идеи с корабля.

Организационный талант Сталина развертывался по мере дальнейшего строительства бюрократического аппарата. Централизация, которую он провел, в конечном итоге поглотила не только местные бюрократические структуры, но и саму демократию. Сталин понимал, к чему может привести возрастание роли аппарата. Он признал прежние российские основы иерархического его построения. Трагичность положения заключалась в том, что Сталин именно в этом видел основное направление исторического развития страны, отметая все другие возможные варианты. Под знаком простоты, целесообразности и практичности он расчищал дорогу перед системой командно-административной власти, военной дисциплины и послушания. Насколько в этом проявлялось осознанное начало и какова была роль исторических обстоятельств, вынуждавших к этому, зависело в каждом отдельном случае от обстановки. В общих чертах на этот вопрос нельзя дать ответа. Тем не менее одно представляется совершенно очевидным: Сталин начал отходить от большевизма. Этот отход произошел не сразу, а постепенно, и какое-то время он, возможно, сам этого не осознавал. Поворотной точкой в этом смысле был 1925 год — начало разгрома оппозиции.

В БОРЬБЕ С ОППОЗИЦИЕЙ. СОЦИАЛИЗМ В ОДНОЙ СТРАНЕ ИЛИ МИРОВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ?

Наша железная дисциплина и наша монолитность и единство воли были всегда так характерны и, надеюсь, и впредь будут характерны для нашей партии. Это признавалось всеми одной из аксиом, одной из истин, не требующих доказательств, в нашей большевистской среде.

Николай Бухарин

БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ

«Тов. Сталин, — диктовал Ленин в декабре 1922 года, — сделавшись генсеком, сосредоточил, в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела.

Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу, и если наша партия не примет мер к тому, чтобы этому помешать, то раскол может наступить неожиданно»[62].

Не прошло и семи лет с момента написания этого письма, как Лев Давидович Троцкий, одна из легендарных личностей 1917 года и большевистского движения, навсегда покинул страну. С вынужденным его отъездом завершился почти десятилетний период борьбы за власть.

Известно, что история большевистской партии с 1903 года до конца 1920-х годов полна дискуссий и борьбы внутренних направлений. Даже в самые тяжелые годы нелегального положения политические дискуссии составляли суть повседневной партийной жизни. Сохранение самостоятельности партии, затем ее приход к власти и интересы укрепления власти делали неизбежным анализ исторических альтернатив, возникавших по ходу развития, заставляли прокладывать новые пути. Жизненным условием такого развития является постоянная дискуссия. Собственно говоря, так и было в годы, последовавшие за взятием большевиками власти. Поскольку на пути исторического развития иногда возникали резкие повороты, развилки, внутри партии соответственно складывались оппозиционные группы, которые оспаривали официальную линию большинства. Это были оппозиции, которые выступали за другие варианты общественного развития, за иные решения. Когда эти оппозиционные группы по важнейшим вопросам голосовали вместе и приобретали определенную внутреннюю самостоятельность, они превращались во фракции. Естественно, это не означало, что у фракций имеется постоянная база среди членов партии.

Первый раз, как это уже видел читатель, в центре дискуссии стоял вопрос о заключении Брестского мира весной 1918 года. Затем с завершением гражданской войны целый ряд партийцев начал возражать против государственной централизации руководства промышленным производством и распределением, продиктованной войной, речь шла о том, что запрет частной торговли, продразверстка, словом, политика «военного коммунизма» исчерпали себя. Проявлением кризиса было ослабление рабоче-крестьянского союза, который считался важнейшим условием развития революции. Советское правительство еще в ноябре 1917 года национализировало помещичьи, царские, церковные и монастырские земли, затем быстро произвело их раздел среди крестьян. Однако в условиях «военного коммунизма» крестьяне не могли свободно распоряжаться произведенной продукцией. Различные крестьянские выступления, голодные бунты, недовольство рабочих — все это свидетельствовало о том, что руководству Республики Советов необходимо скорректировать свою политику. Советская власть одержала победу на фронтах гражданской войны, однако ей необходимо было перестроить свои ряды.

В феврале — марте 1921 года, именно во время Х съезда партии, определившего этот поворот в политике, вспыхнул мятеж в Кронштадте. Он был отражением недовольства крестьянства. Большинству делегатов съезда пришлось принять участие в подавлении мятежа. Съезд на основе принципов, разработанных Лениным, принял решение о переходе к новой экономической политике. Было решено вернуться к частичному восстановлению капиталистических отношений, частной торговле, товарно-денежному, рыночному хозяйству и использованию вновь методов государственного капитализма. Все это было сделано в интересах создания необходимых экономических и культурных условий, без которых построение социалистического общества является чистой утопией. Для самоуправленческого социализма, разработанного теоретически, не было социально-экономических условий.

Несмотря на это, в 1920 году группа коммунистов, выступавших против военно-административного бюрократического централизма, так называемая «рабочая оппозиция», в которую входили А. Г. Шляпников и А. М. Коллонтай, все-таки выдвинула предложение о решении возникших проблем в рамках общества, построенного на основе самоуправления. Новая экономическая политика была для них опять-таки одной из форм бюрократического перерождения. Они игнорировали то, что дорога к социализму, теоретически разработанному классиками, не может не проходить через определенный переходный период. Ленин таким переходом считал «государственный капитализм», действующий под контролем рабочего государства.

С осени 1920 до весны 1921 года в партии шла дискуссия о роли профсоюзов, которая в итоге способствовала подготовке политической и экономической реформы строя. В то время как, по мнению сторонников «военного коммунизма» — а это касалось как Троцкого, так и Бухарина, — следовало провести огосударствление профсоюзов, «рабочая оппозиция» стремилась «осоюзить» государство, передать экономическую власть непосредственно в руки профсоюзов.

Сталин относился к группе, которая на Х съезде получила поддержку большинства. Это направление исходило из так называемой «платформы десяти», которую разделял и Ленин. Ленин указывал, что рабочий класс в рамках советского государственного устройства нуждается в том, чтобы защитить себя против собственного государства. Несмотря на то что Сталин поддержал ленинскую платформу, все-таки он не совсем точно понял разницу между подходом Ленина и Троцкого. В статье «Наши разногласия» он изложил свою точку зрения, отметив, что «наши разногласия по вопросу о профсоюзах не лежат в области принципиальной оценки профсоюзов»[63]. Разницу Сталин видел в том, что группа Троцкого выступает с позиций принудительных методов, в то время как он сам следует методам убеждения. Однако для Сталина и всего партийного руководства дискуссия относительно функций профсоюзов все более теряла свое значение, потому что с переходом к нэпу становилось ясным, что частичное допущение капитализма нельзя представить без возрождения рабочей демократии,

В условиях нэпа партия большевиков предприняла попытку расширить свою социальную базу. Это было отнюдь не простым делом. С одной стороны, нужно было считаться с функциональным разделением власти и класса, а также с политическими и социальными последствиями восстановления товарно-денежных отношений. С молниеносной быстротой появлялись новые общественные группы, среди них — нэпмановская буржуазия, которая, вне всякого сомнения, выполняла определенные хозяйственные функции, но не была хранительницей культурных традиций. В художественной форме это воссоздал, например, Илья Эренбург в своем романе «В Проточном переулке».

С другой стороны, рабочий класс, численно сократившийся в годы «военного коммунизма», только частично представлял собой опору партии. В конце 1920 года Ленин указал на наличие противоречия между истинными целями революции и действительными возможностями. В ходе профсоюзной дискуссии он отметил, что «диктатура пролетариата невозможна иначе, как через Коммунистическую партию»[64]. В этих условиях укрепление партийного единства было элементарным требованием, что в партии никто и не отрицал. Как мы уже упоминали, на Х съезде было принято решение о запрете фракций. Это решение по предложению Ленина не было опубликовано[65]. Видимо, этим хотели указать на его исключительный, временный характер. На противоречия, кроющиеся в этом решении, обратил внимание Е. А. Преображенский — старый большевик, экономист-теоретик. Он считал, что прежде всего угрозе подвергается демократический контроль, революционная гласность. В связи с этим он отмечал позднее на XIII партконференции, что необходимо «обеспечить действительный постоянный контроль со стороны общественного мнения партии над работой руководящих органов путем систематической отчетности парткомов перед низовыми ячейками или общепартийными собраниями… Необходимо прекращение существующей системы подбора работников не только по их пригодности на ту или иную работу, но и по степени их законопослушания, что порождает в партии отрицательные явления вроде прислужничества и карьеризма». Это хорошо известное явление Преображенский вскрыл тогда, когда он являлся одним из секретарей ЦК, а Сталин еще не возглавлял всего партийного аппарата. Вероятно, в то время немногие думали, что он сможет занять этот важный, хотя, по сравнению с ведущей ролью Ленина, и второстепенный пост.

В 1921 — 1922 годах казалось, что открываются серьезные возможности развития партийной и рабочей демократии именно из-за необходимости борьбы с растущей бюрократизацией. Не следует забывать, что в значительной степени реализация нэпа породила стремление к замене грубого господства обособленной системы политических институтов, осуществляющих функции принуждения, сравнительно самостоятельным развитием экономики и культуры, распространением «экономической рациональности». Все было направлено на то, чтобы вопреки абстрактному понятию «рабочее государство» в жизни получили развитие настоящие рабочие организации, Советы, профсоюзы, составляющие основу революционной самодеятельности пролетариата. Если прочитать документы начала 20-х годов, проанализировать заявления различных внутрипартийных фракций и групп, то можно обнаружить, что дискуссии, вызывающие самые острые и большие бури, во всяком случае внешне, концентрировались вокруг вопросов, которые были связаны с понятиями «бюрократия», «демократия» и «аппарат». Эти дискуссии, связанные с различной исторической обстановкой, без перерыва находились в повестке дня начиная с 1920 — 1921 до 1927 — 1928 годов. Достаточно сослаться на дискуссию о профсоюзах, на дискуссию 1921 года о партийной демократии, на появление «левой» (троцкистской) оппозиции в 1923 году, на борьбу между Сталиным и Троцким за власть, на сформирование «ленинградской» оппозиции, а затем «троцкистско-зиновьевской оппозиции», на ее разгром на XV съезде партии в 1927 году и, в конце концов, на разгром группы Бухарина. Естественно, эти дискуссии были связаны не только с политической властью, руководством и вообще механизмом деятельности партийных и рабочих организаций, они касались проблем управления экономикой, развития культуры, различных художественных течений, и в конечном итоге были связаны с попытками свернуть нэп. Однако пойдем дальше.

После победы Октября Сталин вошел в узкий состав советского руководства. После революции он в целом правильно оценивал политическую обстановку и точно намечал достижимые цели, хорошо использовал необходимые для этого средства и подбирал нужных сотрудников, хотя, в отличие от других большевистских лидеров, не считался серьезным теоретиком. Так, когда на одном из съездов он пустился в теоретические рассуждения, известный исследователь Маркса Д. Б. Рязанов крикнул ему: «Коба, не смешите людей. Теория — не ваша специальность». Со стороны старых партийных интеллигентов это было не единственным проявлением того, что они пренебрегают способностями Сталина как политика, считая его хорошим организатором, но отнюдь не теоретиком. Позднее это ударило бумерангом по многим из них. Сталин не забыл об этом, ведь все свои политические шаги он всегда связывал с личными симпатиями и антипатиями. Он был умелым полемистом, хитрым и непримиримым соперником, который знал все приемы и ухищрения, необходимые для победы в политической дискуссии. Эти качества в основном сформировались у него за годы работы в партии. Является фактом также то, что у Сталина со многими товарищами по партии возникали серьезные конфликты. Мы уже видели, что в связи с так называемым «грузинским инцидентом» Ленин высказал серьезные замечания по поводу сталинских методов политического маневрирования. Во время пребывания Сталина на посту Генерального секретаря ЦК Ленин выражал серьезное недовольство и по другим вопросам. Проблемы внешне были связаны с тем, что Сталин относился к людям как к пешкам.

Когда Ленин заболел, Сталин стремился создать такую обстановку, в которой Ленин был бы практически отрезан от информации, изолирован от жизни партии и необходимой для него работы. Сталин так ревностно пытался осуществлять контроль, что даже начал распространять его на отношения Крупской и Ленина. В декабре 1922 года он грубейшим образом обидел Крупскую. 23 декабря она обратилась за помощью к членам Политбюро — Каменеву и Зиновьеву.

«Лев Борисович, по поводу коротенького письма, написанного мною под диктовку Влад. Ильича с разрешения врачей, Сталин позволил себе вчера по отношению ко мне грубейшую выходку. Я в партии не один день. За все 30 лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова, интересы партии и Ильича мне не менее дороги, чем Сталину… О чем можно и о чем нельзя говорить с Ильичем, я знаю лучше всякого врача, т. к. знаю, что его волнует, что нет, и во всяком случае лучше Сталина. Я обращаюсь к Вам и к Григорию, как более близким товарищам В. И., и прошу оградить меня от грубого вмешательства в личную жизнь, недостойной брани и угроз. В единогласном решении Контрольной комиссии, которой позволяет себе грозить Сталин, я не сомневаюсь, но у меня нет ни сил, ни времени, которые я могла бы тратить на эту глупую склоку. Я тоже живая, и нервы напряжены у меня до крайности».

Ленин узнал об этом инциденте только в первые дни марта 1923 года. Тогда он поставил вопрос о разрыве своих отношений со Сталиным, если тот не возьмет свои слова обратно и не извинится перед Крупской. Таким образом, не этот личный конфликт подтолкнул Ленина к написанию письма, направленного им в адрес XII съезда партии. В письме, которое мы цитировали в начале данной главы, был поднят вопрос о необходимости укрепления коллективного руководства и о перемещении Сталина с поста Генерального секретаря. Десять дней спустя, 4 января 1923 года, в добавление к этому письму Ленин уже решительно сформулировал предложение о снятии Сталина. «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех. других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношении Сталина и Троцкого, это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение»[66],

Чуть ли не сразу после смерти Ленина его провидческие слова полностью подтвердились. Ленин, очевидно, знал о том, как реагировал Сталин весной 1923 года на XII съезде РКП(б) на критику старым большевиком Н. Осинским партийного руководства. Дело в том, что Осинский с признательностью говорил о Сталине и Каменеве, но подверг критике Зиновьева. Сталин даже похвалу в собственный адрес не мог принять без задней мысли. Но он отверг и критику в адрес Зиновьева. Защитив своих союзников по руководству, он показал не только Осинскому, но вообще всем, насколько опасна критика верхнего эшелона власти. Однако тогда многие не восприняли это серьезно или не поняли, хотя если читать высказывания Сталина сегодня, то это становится вполне очевидным: «Он (Осинский. — Ред.) похвалил тов. Сталина, похвалил Каменева и лягнул Зиновьева, решив, что пока достаточно отстранить одного, а потом дойдёт очередь и до других. Он взял курс на разложение того ядра, которое создалось внутри ЦК за годы работы, с тем чтобы постепенно, шаг за шагом, разложить все… я должен его предупредить, что он наткнется на стену, о которую, я боюсь, он расшибет себе голову»[67].

Понял ли сам Осинский смысл этого заявления, сейчас трудно сказать. Но мы видим, что Сталин был настоящим мастером сохранения власти. Не случайно не удалось претворить в жизнь ленинское предложение о перемещении его с поста Генсека.

Большинство старых большевиков не страшились тогда власти Генсека. Об этом свидетельствует тот факт, что Сталину неоднократно на многих форумах приходилось обливать потоками брани своих товарищей по партии, которые не хотели и не умели преклонять перед ним свои головы.

На XIII партконференции в январе 1924 года Сталин следующим образом «подверг критике» В. А. Антонова-Овсеенко, командовавшего красногвардейскими отрядами при штурме Зимнего дворца, подтверждая необходимость его отзыва с поста начальника Политического управления Реввоенсовета Республики (ПУР): «Он снят с ПУРа, кроме того, за то, что разослал всем военным ячейкам циркуляр о формах применения внутрипартийной демократии вопреки воле ЦК и несмотря на предупреждение ЦК о согласовании этого циркуляра с планами ЦК. Он снят, наконец, за то, что прислал в ЦК и ЦКК совершенно неприличное по тону и абсолютно недопустимое по содержанию письмо с угрозой по адресу ЦК и ЦКК призвать к порядку „зарвавшихся вождей“[68].

В дневниках Троцкого, опубликованных в 1986 году, можно прочитать, что Крупская в 1926 году рассказала ему о замечаниях Ленина, относящихся к Сталину: «У него нет самой элементарной человеческой честности».

Мы уже отмечали, что внутрипартийная система осталась без изменений, так что в этом вопросе все усилия Ленина были безрезультатны. Раскол внутри партии казался неизбежным осенью 1923 года в связи с появлением «левой» оппозиции. Эта группа не принимала сталинское руководство партией, и в тот момент, когда она начала оформляться в оппозицию, Троцкий стал во главе ее.

Осенью 1923 года и в 1924 году Сталин в борьбе с Троцкими его сторонниками мог опираться на двух самых авторитетных большевистских руководителей — председателя Исполкома Коминтерна Зиновьева и Каменева, одного из заместителей Ленина. Сталин точно знал, чего он добивается. Зиновьев и Каменев рассчитывали, что Коба, имеющий узкий теоретический кругозор, не представляет собой настоящего соперника для них. Троцкий казался им более сильным противником, поскольку как теоретик, военный и политический руководитель он считался весьма популярным вождем партии. Напротив, Сталина даже в начале 20-х годов знали сравнительно мало. Самым убедительным доказательством политической и интеллектуальной недооценки Сталина является то, что Зиновьев и Каменев оставили практически без внимания пожелания Ленина о перемещении Сталина. Естественно, этот факт свидетельствует скорее об ограниченности политической прозорливости Зиновьева и Каменева. (Но Троцкий тоже в этом вопросе не проявил дальновидности.) Вожди-интеллектуалы пришли к компромиссу, оставив Сталина на посту Генерального секретаря ЦК. Они полагали, что такое решение принесет наименьшее зло. В тот момент руководящая «тройка» — Каменев, Зиновьев и Сталин — взяла на себя все функции власти. Последствия этого рокового компромисса, заключенного весной 1923 года, проявились только через несколько лет.

Неудачей закончилась и другая попытка. Летом 1923 года группа партийных деятелей, среди них Бухарин, Зиновьев, Ворошилов, Евдокимов и другие, провели импровизированную встречу во время отпуска в Кисловодске. На ней шла речь о необходимости выступить против разраставшейся административной власти Секретариата и Оргбюро ЦК партии. В результате очередного компромисса было предложено ввести Зиновьева в состав Оргбюро, руководимого Сталиным, но он посетил его заседания всего один или два раза.

В течение 1924 года упомянутая «тройка» окончательно отстранила Троцкого от власти. В ходе этих боев Сталин еще больше упрочил свои позиции в аппарате партии, прежде всего благодаря тому, что более профессионально разбирался в организационных вопросах, чем остальные члены руководства. Его высокоинтеллектуальные товарищи меньше внимания обращали на административную сторону вопросов, чем на теорию. И это было общим заблуждением в их кругах. С начала 20-х годов сторонники Зиновьева имелись в основном в Петрограде. Годы, проведенные Зиновьевым во главе Коминтерна, ослабили его связи со страной. К тому же Ворошилов, участвовавший в так называемом «пещерном»[69] совещании в Кисловодске, очевидно, раскрыл перед Сталиным планы его соперников.

Политическое соотношение сил оставалось неизменным как в январе 1924 года, так и в мае на XIII съезде партии. Идейные дискуссии шли под флагом кампании борьбы с троцкизмом. Каменев на съезде очень своеобразно ответил на требование оппозиции о расширении демократии. Он говорил о том, что сейчас требуют демократии в партии, завтра уже потребуется демократия в Союзе, послезавтра беспартийные рабочие могут сказать: «Дайте нам такую же демократию», и, наконец, многомиллионные крестьянские массы начнут требовать: «Дайте демократию!» Позднее за это ему еще предъявят счет.

Весь 1924 год после съезда прошел под знаком антитроцкистской кампании, в которой сторонники Каменева сыграли значительную роль. Осенью дискуссии возобновились с новой силой. 17 ноября Каменев выступил в Московском комитете партии, 19 ноября в ВЦСПС, а 21 ноября перед военными руководителями, критикуя Троцкого и излагая историю троцкизма. Он характеризовал троцкизм как самостоятельное политическое течение, которое всегда выступало и выступает против официальной партийной идеологии. На Пленуме Центрального Комитета в январе 1925 года Зиновьев и Каменев требовали принятия организационных мер, для того чтобы сломить влияние Троцкого. Они предложили исключить Троцкого из партии большевиков. Но Сталин, очевидно по тактическим соображениям, не поддержал эту инициативу. Он считал, что Троцкого пока достаточно лишить руководящих постов в армии. В то время партия только начинала знакомиться со сталинской тактикой постепенных шагов. Ошибки оппозиции прежде всего состояли в том, что ее лидеры плелись за событиями. Из-за своих личных амбиций они не сразу поняли опасность усиления ведущей роли Сталина и вытекающие отсюда непоправимые последствия. К тому моменту, когда они объединились против Сталина, последний легко мог выдвигать против них обвинения в беспринципности и в «гнилых» компромиссах. И это были отнюдь не беспочвенные обвинения.

Имеющиеся данные показывают, что «левая» оппозиция в противовес «тройке» — Сталину, Каменеву и Зиновьеву — в конце 1923 года располагала еще сравнительно сильными позициями, прежде всего в Москве и Ленинграде среди интеллигенции, студентов и в меньшей степени среди политически образованных рабочих. Согласно отчету Московского горкома партии, в январе 1924 года в Москве из 413 рабочих партячеек 346 ячеек (всего 9843 человека) поддерживали линию ЦК. 67 ячеек (2223 человека) голосовали за платформу оппозиции. В вузовских партячейках за линию ЦК голосовали 32 ячейки (2790 человек), за оппозицию — 40 (6594 человека). В советских организациях за линию ЦК выступала 181 первичная организация, за оппозицию — 22 организации. В целом на районных партийных конференциях в Москве оппозиция получила 36 процентов голосов. Все это свидетельствовало скорее о популярности Троцкого. Но в этих цифрах отражалось вероятное поражение «левой» оппозиции. Она все больше теряла своих представителей в партгосаппарате, в рамках которого решались крупные политические вопросы. Когда авторитетные деятели, входившие в оппозицию, спохватились, было уже поздно.

В 1925 году вокруг Зиновьева, возглавлявшего Ленинградскую губернскую партийную организацию, начал складываться центр, который подверг критике состояние внутрипартийной демократии, а также ход проведения новой экономической политики.

В борьбе с оппозицией в тот период Сталин еще использовал сравнительно тонкие методы. Например, в январе 1924 года, за несколько дней до смерти Ленина, на XIII партийной конференции он заявил, что оппозиция ломится в открытые ворота со своей борьбой за партийную демократию, ведь он сам и ЦК борются против бюрократии.

Оппозиция, собственно говоря, рвется к власти — эта мысль проскальзывала в речи Сталина. Разоблачив в морально-политическом смысле оппозицию, он в завершение обнародовал закрытое решение 1921 года о запрещении фракций[70], что, естественно, было равнозначно требованию об организационной ликвидации оппозиции. Нам представляется интересным привести сравнительно длинную цитату из его выступления, которая дает возможность ощутить стиль и логику Сталина.

«Чтобы не было далее лишних увлечений и необоснованных обвинений, я должен также напомнить о тех препятствиях, которые стоят перед партией в деле проведения демократии, — препятствиях, мешающих проведению демократии…

Вторым препятствием, стоящим на пути проведения демократии в партии, является наличие давления бюрократического государственного аппарата на аппарат партийный, на наших партийных работников. Давление этого громоздкого аппарата на наших партийных работников не всегда заметно и не всегда бьет в глаза, но оно ни на одну секунду не прекращается. Это давление громоздкого государственного бюрократического аппарата, в конце концов, сказывается в том, что целый ряд наших работников и в центре, и на местах, нередко помимо своей воли и совершенно бессознательно, отклоняется от внутрипартийной демократии, от той линии, в правоту которой они верят, но которую она нередко не в силах провести до конца. Вы можете себе представить имеющий не менее миллиона служащих бюрократический государственный аппарат, состоящий из элементов, большей частью чуждых партии, и наш партийный аппарат, имеющий не больше 20 — 30 тысяч человек, призванных подчинить партии государственный аппарат, призванных социализировать его. Чего стоит наш государственный аппарат без поддержки партии? Без помощи, без поддержки нашего партийного аппарата он мало чего, к сожалению, стоит. И вот каждый раз, когда наш партийный аппарат вдвигает свои щупальца во все отрасли государственного управления, ему приходится нередко свою партийную работу в этих органах равнять по линии государственных аппаратов. Конкретно: партия должна вести работу по политическому просвещению рабочего класса, по углублению сознания рабочего класса, а в это время требуется собрать продналог, провести такую-то кампанию, ибо без кампании, без помощи со стороны партии, госаппараты не в силах выполнить свое задание. И здесь наши работники попадают между двух огней, между необходимостью исправления линии работы госаппаратов, действующих по старинке, и необходимостью сохранить связи с рабочими. И они часто сами здесь бюрократизируются… Вы знаете, что демократия требует некоторого минимума культурности членов ячейки и организации в целом и наличия некоторого минимума активных работников, которых можно выбирать и ставить на посты. А если такого минимума активных работников не имеется в организации, если культурный уровень самой организации низок, — как быть? Естественно, что здесь приходится отступать от демократии, прибегать к назначению должностных лиц и пр.

Таковы препятствия, которые перед нами стояли, которые будут еще стоять и которые мы должны преодолеть, чтобы честно и до конца провести внутрипартийную демократию.

Я напомнил вам об этих препятствиях, стоящих перед нами, и о тех внешних и внутренних условиях, без которых демократия превращается в пустую демагогическую фразу, потому что некоторые товарищи фетишизируют, абсолютизируют вопрос о демократии, думая, что демократия всегда и при всяких условиях возможна и что проведению ее мешает якобы лишь «злая» воля «аппаратчиков». Вот против этого идеалистического взгляда, взгляда не нашего, не марксистского, не ленинского, напомнил я вам, товарищи, об условиях проведения демократии и о препятствиях, стоящих в данный момент перед нами»[71].

Тем самым Сталин раз и навсегда поставил партийный аппарат как структуру выше всякой критики, вернее, присвоил себе исключительное право его критики. Вскоре подобный подход распространился и на госаппарат. Однако вершиной «драматургии» этой речи было не объявление оппозиции антипартийным явлением, что практически следовало из зачитанной Сталиным резолюции 1921 года, а то, как он, можно сказать, «защитил» Троцкого: «Третья ошибка, допущенная Троцким, состоит в том, что он в своих выступлениях партийный аппарат противопоставил партии, дав лозунг борьбы с „аппаратчиками“. Большевизм не может принять противопоставления партии партийному аппарату… Я боюсь, что Троцкий, которого я, конечно, не думаю поставить на одну доску с меньшевиками, таким противопоставлением аппарата партии дает толчок некоторым неискушенным элементам нашей партии встать на точку зрения анархо-меньшевистской расхлябанности и организационной распущенности. Я боюсь, что эта ошибка Троцкого поставит под удар неискушенных членов партии — весь наш партийный аппарат, — аппарат, без которого партия немыслима»[72].

Как же обстоит дело с Троцким на самом деле?

Вскоре после смерти Ленина внутри партии на повестку дня встал вопрос об освоении ленинского наследия и его творческом использовании. Различные политические группы, партийные руководители и теоретики в равной степени считали себя продолжателями его дела. Они претендовали на исключительность своего истолкования его наследия в ходе теоретического освоения ленинских идей.

Весной 1924 года партийный аппарат сказал свое слово. Во время так называемого «ленинского призыва» в партию вступило около 200 тысяч новых членов, в основном рабочие. Изменение социального состава партии в немалой степени способствовало дальнейшей изоляции оппозиции, укреплению единства партийных рядов. Троцкий тоже вел свою борьбу, но в первую очередь в области теории. В апреле 1924 года он закончил книгу «О Ленине. Данные для биографии», в которой сравнивал историческое величие Ленина с Марксом.

Значительной вехой в процессе творческого освоения ленинского наследия явился XIII съезд партии. Крупская все больше настаивала на том, чтобы перед делегатами было оглашено «завещание» Ленина. Троцкий не определил своей позиции. Текст писем Ленина, в которых высказывались серьезные замечания в адрес Сталина, так и не был опубликован. В выступлении на съезде прозвучало кредо Троцкого: «Я знаю, что быть правым против партии нельзя. Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала. У англичан есть историческая пословица: права или не права, но это моя страна. С гораздо большим историческим правом мы можем сказать: права или не права в отдельных частных конкретных вопросах, в отдельные моменты, но это моя партия».

Однако и эта его позиция уже ничем не могла помочь. Осенью 1924 года началась решительная кампания борьбы с троцкизмом. После смерти Ленина в партийных дискуссиях усилились подозрения, которых сам Троцкий любой ценой хотел бы избежать, в отношении его вождистских амбиций и так называемого бонапартизма, о чем шла речь уже с весны 1921 года. Разговоры об этом в значительной степени снижали теоретический и политический вес аргументации Троцкого, а также настраивали против него большинство партийного аппарата, формировавшегося и все более укреплявшего свои позиции в тот период.

Организованные нападки против Троцкого, в ходе которых часто делались ссылки на его небольшевистское прошлое, указывали, естественно, не только на его историческую злонамеренность, но и на те политические средства, которые использовал Троцкий и против которых он сам же когда-то выступал. Осенью 1924 года была издана его книга-памфлет «Уроки Октября», в которой он, весьма субъективно анализируя все этапы развития революции, доказывал прежде всего собственную историческую исключительность и попытался показать ошибки тех, кто выступал против него. Этим сочинением, тактическим по своим целям, Троцкий добился еще большей самоизоляции внутри партии и еще больше углубил разрыв с ней.

Самая низшая точка в его политической деятельности приходится на 1923 — 1924 годы. Возврат к теории «перманентной революции» в 1924 году (кстати, он объявил полностью справедливыми свои взгляды по этому вопросу уже в 1922 году) послужил только поводом для его оппонентов, чтобы противопоставить концепцию «перманентной революции» лозунгу «построения социализма в одной стране». Этот лозунг полностью определял содержание эпохи, начавшейся после Октябрьской революции. В ходе дискуссий с конца 1924 и до конца 1927 года аргументация Троцкого попала в западню абстрактного интернационализма. Тогда же получила распространение точка зрения, которая существует и в настоящее время, что Троцкий был настроен против крестьянства.

В 1923 — 1924 годах еще никто не знал, что может сделать и что будет делать с аппаратом Сталин. Но уже можно было заметить следующее: Сталин провозгласил и всегда продолжал утверждать, что он — человек, выступающий за единство партии, а тот, кто выступает против него, противопоставляет себя единству партии. «Ленинградская» оппозиция в декабре 1925 года на XIV съезде обнаружила, что ей противостоит хорошо организованный сталинский партийный аппарат. Тогда стало ясно, что же происходит в действительности. С высоты наших теперешних знаний можно сказать, что в этот момент было поздно что-либо предпринимать. Ранее Троцкий, Каменев, Зиновьев в связи с деятельностью отдельных небольших групп не раз заявляли, что интересы большинства и решения большинства являются непреложным законом. Вдова Ленина Н. К. Крупская на съезде в смятении пыталась напомнить делегатам, что большинство не является критерием истины, что бывали периоды в истории партии, когда истина была в руках меньшинства. Ее замечание, имевшее очень важное значение, что необходимо обеспечить по отношению к меньшинству демократические условия, уже не вызвало сочувствия зала. Ни Бухарин, ни Рыков или Томский, которых позднее обвинили в образовании так называемой «правой» оппозиции, не были достаточно проницательны и не уловили такого явления, как рождение сталинизма. После съезда Бухарин взял на себя задачу критики точки зрения Н. К. Крупской. В качестве союзника Сталина он защищал партийное единство и указывал оппозиционерам, что раньше они тоже ссылались на интересы единства в борьбе с Троцким.

Позднее Сталин скажет те же самые слова в адрес Бухарина.

В январе 1926 года, выступая в Москве с речью о значении XIV съезда, Бухарин так освещал эту проблему: «Товарищ Зиновьев во времена троцкистской дискуссии заявлял нам, что для того, чтобы сохранить пролетарскую диктатуру, для того, чтобы вести рабочий класс нашей страны по пути строительства социализма, необходима стопроцентная монолитность нашей партии». В тот период Бухарин еще не чувствовал негативного значения того уродливого явления, которое мы сейчас — с научной точки зрения неправильно — называем сталинизмом. Хотя эту проблему Лев Борисович Каменев, один из старейших большевиков, политический ученик Ленина, очень ясно сформулировал на съезде: «Мы против того, чтобы создавать теорию „вождя“, мы против того, чтобы делать „вождя“. Мы против того, чтобы Секретариат, фактически объединяя и политику и организацию, стоял над политическим органом. Мы за то, чтобы внутри наша верхушка была организована таким образом, чтобы было действительно полновластное Политбюро, объединяющее всех политиков нашей партии, и вместе с тем, чтобы был подчиненный ему и технически выполняющий его постановления Секретариат. Мы не можем считать нормальным и думаем, что это вредно для партии, если будет продолжаться такое положение, когда Секретариат объединяет и политику и организацию и фактически предрешает политику. Вот, товарищи, что нужно сделать. Каждый, кто несогласен со мной, сделает свой вывод. (Голос с места: „Нужно было с этого начать“.) Это право оратора начать с того, с чего он хочет. Вам кажется, следовало бы начать с того, что я сказал бы, что лично я полагаю, что наш генеральный секретарь не является той фигурой, которая может объединить вокруг себя старый большевистский штаб. Я не считаю, что это основной политический вопрос. Я не считаю, что этот вопрос более важен, чем вопрос о теоретической линии. Я считаю, что если бы партия приняла определенную политическую линию, ясно отмежевала бы себя от тех уклонов, которые сейчас поддерживает часть ЦК, то этот вопрос не стоял бы сейчас на очереди. Но я должен договорить до конца. Именно потому, что я неоднократно говорил это т. Сталину лично, именно потому, что я неоднократно говорил группе товарищей-ленинцев, я повторяю это на съезде: я пришел к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба. Эту часть своей речи я начал словами: мы против теории единоличия, мы против того, чтобы создавать вождя! Этими словами я и кончаю речь свою».

Однако Сталин располагал поддержкой большинства делегатов съезда. В то же время он понимал, что этого доверия еще недостаточно, что его личная диктатура опирается на непрочную основу. И он решил: надо рассчитаться с оппозицией. Вероятно, мы никогда не сможем установить, когда им было принято это решение. Ясно, что после XIV съезда он смог убедиться в двух вещах: первое, что сейчас его поддерживает большинство партийного руководства, и второе, что оппозиция не откажется от борьбы. Его решение было простым и эффективным. Не прошло и двух лет, как Сталин освободился от оппозиции.

Интересно проследить, как он осуществил свой план. Проанализировав все действительные тактические и теоретические ошибки Троцкого, Сталин пришел к выводу, что вся деятельность этого его противника направлена против старого исторического большевизма. Причем для Сталина не играл роли даже тот факт, что 99 процентов членов «левой» оппозиции были старыми большевиками, пожалуй, только сам Троцкий являлся среди них исключением, потому что он присоединился к партии большевиков летом 1917 года. Сталин принудил Троцкого вернуться к дискуссиям дореволюционного периода. И в этой сфере он доказал свое преимущество, потому что старые большевики чурались вождизма Троцкого, бывшего для них неофитом. Сам Троцкий в 1924 году, собственно, ничем другим и не занимался, кроме того, чтобы доказать и объяснить свою деятельность, подтвердить свою роль вождя во время Октябрьской революции. Но в итоге всех этих дискуссий он попал в совершенно безвыходное положение.

Ленин умер вскоре после XIII партийной конференции. Сталин сразу же овладел обстановкой. Троцкий узнал о смерти Ленина по дороге на Кавказ, куда он ехал на лечение. Решив, что не успеет вернуться до похорон, он продолжил свой путь. Это было его большой ошибкой. В то же время Сталин выступил как главный организатор похорон Ленина. Преодолев сопротивление Н. К. Крупской, он не позволил, чтобы тело Ленина было предано земле. Во время похорон Ленина Сталин уже выступал в роли преемника вождя. Однозначной заявкой на это явилось его выступление, посвященное памяти Ленина, на II Всесоюзном съезде Советов. Сталин, произнося священную клятву, прощался от имени партии, рабочего класса с Лениным, не оставляя ни у кого сомнения в том, что сейчас Ленин и партия равнозначны Сталину. Между прочим, эту клятву многие трактовали по-разному, но ни тогда, ни позже ей не придавали теоретического значения. Речь Сталина была составлена чрезвычайно эффектно, из нее явствовало, что для Сталина партия представляет какую-то военную организацию. Первая часть клятвы Сталина звучала так: «Товарищи! Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии. Нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин. Не всякому дано быть членом такой партии. Не всякому дано выдержать невзгоды и бури, связанные с членством в такой партии. Сыны рабочего класса, сыны нужды и борьбы, сыны неимоверных лишений и героических усилий — вот кто, прежде всего, должны быть членами такой партии. Вот почему партия ленинцев, партия коммунистов, называется вместе с тем партией рабочего класса.

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!»[73]

Это жесткое по своему характеру послание в значительной степени было адресовано оппозиции. Но кто понял это? Кто понял, что надо готовиться к введению военной системы в партии, когда формально предметом дискуссии и главной ставкой в ней был вопрос расширения внутрипартийной демократии. Несомненно, только немногие могли догадываться о том, что в действительности задумал Сталин.

Сталин сделал все для того, чтобы верные ему партийные работники попали на важные должности в аппарате вместо старых большевиков-интеллигентов. Когда после смерти Ленина встал вопрос о назначении председателя Совета Народных Комиссаров, Сталин поддержал кандидатуру Рыкова, хотя во время болезни Ленина его общим заместителем был Каменев, который выполнял значительную часть работы. Но Сталин считал — нерусский не может быть преемником Ленина во главе правительства России, хотя сам Сталин был представителем малой нации, подвергавшейся угнетению в царской России. В ходе обсуждения этого вопроса Сталин сказал о том, что необходимо принять во внимание мужицкий характер России. Таким образом, в борьбе с оппозицией проявилась очень своеобразная точка зрения. Ранее подобные явления были чужды партии большевиков. В пользу Сталина не только изменился персональный состав власти, не только усилилась бюрократическая диктатура внутри партии, не только начал увеличивать свою власть Секретариат, но и в повседневной партийной жизни стали происходить вещи ранее совершенно невозможные.

Следует сказать и об оживлении антисемитизма, который вырастал на почве бюрократии и питательной средой для которого была торгово-хозяйственная конкуренция в рамках нэпа, не говоря уже о пережитках прошлого. Сталин сознательно использовал это явление в борьбе против оппозиции. Позднее Троцкий об этом мрачном явлении писал следующее: «Между 1923 — 1926 годами, когда Сталин вместе с Зиновьевым и Каменевым был членом „тройки“, еще очень осторожно и скрытно началась игра на струнах антисемитизма. Тщательно подготовленные ораторы (а Сталин и тогда работал против своих соратников) подчеркивали, что сторонники Троцкого являются мелкой буржуазией из местечковых городков, не называя их происхождение. В действительности же ни одно слово из этого не было правдой. Процент еврейской интеллигенции в рядах оппозиции был нисколько не больше, чем в партии или в государственном аппарате. Достаточно назвать руководителей оппозиции 1923 — 1925 годов: И. Н. Смирнов, Серебряков, Пятаков, Преображенский, Крестинский, Раковский, Муралов, Белобородов, Мрачковский, В. Яковлев, Сапронов, В. М. Смирнов, Ищенко — все они были по рождению русскими. Радек в то время относился к числу симпатизирующих. Но точно так же как на судебных процессах против растратчиков и воров, позднее, когда бюрократический аппарат изгонял оппозицию из партии, на первом месте сознательно назывались имена таких евреев, которые в общем-то играли второстепенную, отнюдь не главную роль.

После того как Зиновьев и Каменев присоединились к оппозиции, обстановка резко ухудшилась. Этот повод можно было отлично использовать для того, чтобы сказать рабочим: «Во главе оппозиции стоят три недовольных еврея-интеллигента»… Вещи были настолько искажены, что Сталин вынужден был в печати дать разъяснение, что ныне мы, дескать, сражаемся с Троцким, Зиновьевым и Каменевым не потому, что они евреи, а потому, что они принадлежат к оппозиции».

Сталин объявил отступление, почувствовав, что дискуссия переходит такие границы, которые могут нарушить легитимацию самой партии. Хотя позднее во время больших процессов в рамках антитроцкистской пропаганды допускался антисемитизм, Сталин перед широкой общественностью представлял себя защитником евреев. В 30-е годы он очень заботился об этом. 12 января 1931 года он сделал заявление Еврейскому телеграфному агентству из Америки, ответив на поставленные вопросы. Он однозначно подчеркнул, что в Советском Союзе активным антисемитам выносят смертный приговор. Здесь интересен не характер этого заявления или даже не сам факт его, а то, что это заявление сначала было опубликовано в международной печати, а затем в «Правде» 30 ноября 1936 года.

Весной 1926 года Каменев, Зиновьев и Троцкий выработали единую общую платформу, противопоставив ее большинству партии. Принципы их союза были разработаны к началу апреля. Несколько дней потребовалось для того, чтобы склонить на свою сторону небольшие оппозиционные группировки. Новый блок выступил единым фронтом на Пленуме ЦК 6 — 9 апреля. Он требовал принятия программы форсированной индустриализации страны. В подобном духе лидеры блока выступали и позднее, на июльском Пленуме ЦК. На эти требования, внешне носившие теоретический характер, руководство партии ответило административными мерами. Одного из сторонников оппозиции, Лашевича, вывели из ЦК ВКП(б) и из Реввоенсовета Республики, а Зиновьева вывели из состава Политбюро: Тогда же в состав высшего партийного органа в качестве кандидатов были введены пять ближайших сторонников Сталина. Осенью руководители оппозиции предприняли попытку взять под свой контроль отдельные первичные парторганизаций партии. На партийных собраниях они выступали с разъяснениями своих политических целей. Однако октябрьский Пленум ЦК принес им новое поражение. Каменев был исключен из кандидатов в члены Политбюро, Зиновьев изгнан из руководства Коминтерна, а Троцкий выведен из состава Политбюро. Оппозиция понесла окончательное политическое поражение в декабре 1927 года на XV съезде ВКП(б). На основе резолюции съезда, принятой 18 Декабря, из партии было исключено около ста активных оппозиционеров. Согласно официальному разъяснению, группа Троцкого представляла собой «мелкобуржуазный уклон», а «объединенная» оппозиция — «социал-демократический уклон». Было также отмечено, что их ревизионистские ошибки углублялись по мере того, как они захотели создать свою особую партию. Оппозиция напрасно протестовала против того, что на различных партийных форумах ее представителям не позволяли выступать, их выступления срывали специальные организованные группы. Они мешали им излагать свои взгляды. Появление таких новых по своему характеру политических групп давления представляло собой лишь эпизод на пути ликвидации внутрипартийной демократии. Но этот эпизод был частью процесса, в ходе которого партия большевистского типа перерождалась в сталинскую партию.

В 30-е годы эта партия целиком была отдана на откуп руководящим органам внутренних дел, которые действовали как вооруженные инструменты личного правления Сталина. Партию, которая была политическим движением, стремились превратить в механический придаток аппарата.

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ МОМЕНТ

В истории российской социал-демократии идеологии придавалась решающая роль. Анализ исторического развития, его понимание, конфликты, осознание интересов или их маскировка являются очень важными факторами в духовной сфере. Сталин, который в действительности не был утонченным мыслителем, точно понимал роль идеологического фактора и был исключительным знатоком его использования в политической борьбе. На этом фронте ему предстояло разгромить оппозицию. В конце 1924 года он нашел средства, с помощью которых в области идеологии загнал в тупик оппозицию. Однако для этого прежде всего потребовалось, чтобы Сталин понял, что время ожиданий «мировой революции» закончилось и горизонт ее затянуло тучами. На первый план нужно было выдвигать лозунг «опоры на собственные силы», показать российский характер революции. Все это Сталин сделал в характерном для него стиле. Самым лучшим теоретическим анализом он считал анализ с точки зрения потребностей момента. Он сменил ориентиры в борьбе с оппозицией. Еще в апреле 1924 года Сталин отрицал возможность окончательной победы социализма в одной стране. Но когда в этом возникла необходимость, он подобрал соответствующий лозунг — «построение социализма в одной стране».

Главным мотивом внутрипартийной дискуссии вокруг этого лозунга была борьба против троцкизма. Основой взглядов Троцкого не без причины считали теорию «перманентной революции». И выступавшему против Троцкого большинству во главе со Сталиным и Бухариным нужно было прежде всего дать соответствующие ответы по этим вопросам. Все это происходило в конкретной исторической ситуации, в условиях обострения новых противоречий, связанных с проведением нэпа и с крестьянством, когда Троцкий, написав предисловие к книге «1905 год» (она была издана в 1922 году), заострил вопрос еще сильнее, подчеркивая неизбежность конфронтации с крестьянством. Сейчас мы уже знаем, что это его предположение не было лишено оснований.

Лозунг «построение социализма в одной стране» одновременно выполнял несколько функций. Взглядам Троцкого о «перманентной революции» Сталин противопоставил собственный тезис, который акцентировал перспективу опоры на собственные силы. Эту перспективу партия большевиков, собственно, не выбирала, а вынуждена была принять в силу своей международной изолированности. Другой вопрос, что лозунг, который Сталин считал собственной новацией, утрировал этот момент. В духе этого лозунга постепенно стали декларироваться преимущества принуждения как классического метода построения социализма.

Потомки вряд ли смогут ощутить, что выдвижение этого лозунга и формирование отношения к нему было отнюдь не само собой разумеющимся делом в тех условиях. Сталин выдвинул его спустя несколько месяцев после того, как ранее он отрицал возможность построения социализма в опоре на собственные силы. Зиновьев на XIV партконференции в апреле 1925 года говорил о возможности построения социализма в одной стране. А несколькими месяцами позже в сентябре 1925 года в своей книге «Ленинизм» он яростно опровергал эту возможность как в теоретическом, так и в политическом смысле. Более того, даже среди людей, поддерживающих этот лозунг, проявлялся определенный скептицизм. Такие различные по характеру мыслители, как Евгений Варга, Бухарин и Дьёрдь Лукач, принимая этот лозунг как чисто политический, не придавали его содержанию теоретического значения.

Лозунг о «построении социализма водной стране» был принят большинством на XIV съезде партии. В октябре — ноябре 1926 года на XV партконференции он был возведен в ранг официальной политики партии и больше уже не подвергался сомнению. Делегаты приняли этот лозунг не из-за теоретического содержания, они оценили прежде всего его мобилизующую силу. Для них теоретические замечания и возражения оппозиции не являлись актуальными в той исторической ситуации. Это нашло отражение в том, что попытка Зиновьева отстоять свои взгляды на съезде оказалась безуспешной. Он сказал: «Мы спорим лишь о том, можно ли окончательно построить социализм и закрепить социалистический строй в одной стране». Сталин все это преподносил как фундаментальную теоретическую проблему, для того чтобы положить конец всем компромиссам.

В письме на имя А. Н. Слепкова от 8 октября

1926 года циничный подход Сталина к теории и стремление приспособить ее к каждодневной политической практике, подчинить ее этой практике нашли недвусмысленное выражение: «Читал сегодня Вашу статью в „Правде“ (№ 232, 8 октября 1926 г .). Статья, по-моему, хорошая. Но есть там одно неправильное место, которое портит картину.

Вы пишете, что всего год назад Троцкий «подчеркивал, что пролетариат не должен иметь никаких сомнений на тот счет, что в, нашей, технически отсталой, стране мы можем строить социализм, мы можем нашими внутренними силами обеспечивать победоносное наступление социалистических элементов хозяйства на рельсах нэпа». Вы противопоставляете, далее, это положение тезису Смилги о том, что «в нашей, технически отсталой, стране социализм построить невозможно», и утверждаете, что между Смилгой и Троцким имеется в этом вопросе противоречие.

Это, конечно, неверно, так как нет здесь противоречия.

Во-первых. Никогда еще Троцкий не говорил, ни в брошюре «К социализму или к капитализму?», ни в последующих писаниях, что мы можем в нашей, технически отсталой, стране построить социализм. Строить социализм и построить социализм — две вещи разные.

Ни Зиновьев, ни Каменев не отрицают, и не отрицали никогда, что мы можем начать строить социализм в нашей стране, ибо было бы идиотизмом отрицать для всех очевидный факт строительства социализма в нашей стране. Но они решительно отрицают тезис о том, что мы можем построить социализм. Зиновьева, Каменева, Троцкого, Смилгу и других объединяет по данному вопросу их отрицательное отношение к тезису Ленина о том, что мы можем построить социализм, что у нас имеется «все необходимое для построения полного социалистического общества». Их объединяет то, что они считают возможным «построение полного социалистического общества» лишь при победе социалистической революции в основных странах Европы. Поэтому противопоставление Троцкого Смилге в вопросе о построении социализма в нашей стране совершенна неправильно…

Троцкий может сказать, что мы идем к социализму. Но он никогда не говорил и не скажет, оставаясь на нынешней своей позиции, что мы «можем нашими внутренними силами обеспечивать победоносное наступление социалистических элементов хозяйства на рельсах нэпа», что мы можем, таким образом, прийти к социализму без предварительной победы социализма в передовых странах Европы. Но зато Троцкий неоднократно говорил обратное тому, что Вы ему приписываете. Вспомните хотя бы речь Троцкого на апрельском Пленуме ЦК ( 1926 г .), где Троцкий отрицал возможность такого хозяйственного наступления в нашей стране, какое необходимо для победоносного строительства социализма.

Выходит, что Вы нечаянно подкрасили Троцкого, так сказать, — оклеветали его.

И. Сталин»[74].

Лозунг «построение социализма в одной стране» стал серьезным препятствием для теоретического переосмысления любых проблем, связанных с социализмом. Предметом особого исследования является то, как Сталину удалось в борьбе против оппозиции взять на себя контроль над написанием истории большевистской партии, Октябрьской революции, а затем и вообще России. С этой точки зрения мы обращаем внимание только на одно его «классическое» произведение. Письмо Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция» ( 1931 г .) носило следующее скромное название «О некоторых вопросах истории большевизма». Это произведение можно расценить как своеобразную прелюдию к судебным процессам, поскольку оно сводит историю к цепи постоянных заговоров внешних и внутренних врагов. Уже в основе этого произведения ощутим тот подход к истории, который затем получит полное выражение в «Кратком курсе», пресловутой книге, которая начиная с 1938 года в течение почти 20 лет считалась официальной историей партии. В этом письме можно прочитать такие разящие строки: «Кто дал контрреволюционной буржуазии в СССР тактическое оружие в виде попыток открытых выступлений против Советской власти? Это оружие дали ей троцкисты, пытавшиеся устроить антисоветские демонстрации в Москве и Ленинграде 7 ноября 1927 года. Это факт, что антисоветские выступления троцкистов подняли дух у буржуазии и развязали вредительскую работу буржуазных специалистов.

Кто дал контрреволюционной буржуазии организационное оружие в виде попыток устройства подпольных антисоветских организаций? Это оружие дали ей троцкисты, организовавшие свою собственную антибольшевистскую нелегальную группу. Это факт, что подпольная антисоветская работа троцкистов облегчила организационное оформление антисоветских группировок в СССР, Троцкизм есть передовой отряд контрреволюционной буржуазии.

Вот почему либерализм в отношении троцкизма, хотя бы и разбитого и замаскированного, есть головотяпство, граничащее с преступлением, изменой рабочему классу.

Вот почему попытки некоторых «литераторов» и «историков» протащить контрабандой в нашу литературу замаскированный троцкистский хлам должны встречать со стороны большевиков решительный отпор.

Вот почему нельзя допускать литературную дискуссию с троцкистскими контрабандистами»[75].

В 1926 году Борис Пильняк написал повесть, основой которой явились загадочные обстоятельства смерти М. В. Фрунзе[76]. Нарком по военным и морским делам, легендарный полководец гражданской войны Михаил Фрунзе умер в 1925 году в результате банальной медицинской операции, которую настоятельно рекомендовал сделать Сталин. Случайно или нет, но смерть Фрунзе наступила, вероятно, вследствие чрезмерной дозы наркоза. Повесть Пильняка была запрещена, и это определило его дальнейшую судьбу.

Все фальсификации Сталиным истории не идут ни я какое сравнение с тем его невероятным указанием (нанесшим ущерб истории партии), в соответствии с которым миллионы книг, газет, журналов и документов 1917 — 1933 годов были исключены из фондов библиотек только на основании того, что он или уничтожил их авторов, или потому, что они опровергали версию революции, созданную Сталиным.

Естественно, роль Сталина в области культуры не может быть низведена до роли цензора-дилетанта. Сталин любил литературу, много читал. В то же время он заявлял, что основным критерием литературного произведения, с его точки зрения, является польза для советского строя, то есть, иначе говоря, польза для сталинской политики. Он, естественно, не только запрещал произведения, но и оказывал покровительство некоторым книгам и авторам,

В КОМИНТЕРНЕ

Сталин не сразу пришел к пониманию значения Коммунистического Интернационала. Эта революционная организация, как известно, была создана весной 1919 года для сплочения коммунистических партий различных стран. У Сталина никогда не было особых иллюзий в отношении европейской революции. Весной 1918 года в ходе дискуссий о Брестском мире Ленин упрекнул Сталина в том, что тот недооценивает процесс созревания революции в Европе. Сталин тогда сделал заявление о том, что нет никаких симптомов революции в Германии. В отличие от других большевистских лидеров связи Сталина с международным рабочим движением не были особенно тесными. Однако в январе 1918 года именно он представлял партию большевиков на международной встрече социалистов, организованной в Петрограде. Он был членом делегации РКП(б) на Учредительном конгрессе Коминтерна, но не играл там особой роли. На II конгрессе в июле — августе 1920 года он был избран кандидатом в члены Исполкома Коминтерна, но на следующем конгрессе даже не принимал участия в его работе.

В Коминтерне только в 1923 — 1924 годах начали серьезно относиться к Сталину. В 1922 году во время февральского Пленума он представлял РКП(б) в так называемой венгерской комиссии. В качестве Генерального секретаря ЦК РКП(б) впервые он принял участие в работе Президиума Исполкома Коминтерна в сентябре — октябре 1923 года, когда на повестке дня стоял вопрос о революции в Германии. В этом вопросе он не разделял взглядов Троцкого, который считал реальной победу революции в Германии, а последовавшее ее поражение относил на счет ошибочной политики Коминтерна. Сталин с самого начала придерживался более осторожной точки зрения. Интерес к Коминтерну усилился у него после смерти Ленина, когда борьба против оппозиционных фракций распространилась и на эту организацию. Внутри Коминтерна его прежде всего интересовали организационные проблемы отдельных партий.

В работе V конгресса Коминтерна (июнь — июль 1924 года) он участвовал как председатель польской комиссии. Тогда же был избран в состав Президиума Исполкома Коминтерна. Начиная с этого времени он входит в состав его важнейших органов. В соответствии с тем, как укреплялось положение Сталина в РКП(б), возрастало и его влияние на деятельность Коммунистического Интернационала.

Главным образом из-за его неправильной оценки коммунистическому движению в период 1924 — 1935 годов не удалось найти правильную стратегию борьбы против фашизма. В сентябре 1924 года Сталин сформулировал ошибочный тезис, что социал-демократия объективно представляет собой умеренное крыло фашизма. Эта оценка, как и большинство его идеологических тезисов, не была связана с его личным авторством, такая позиция тормозила применение эффективной формы борьбы с фашизмом — формирование единого рабочего фронта. Сталин активизировал свою деятельность в Коминтерне по-настоящему тогда, когда на повестку дня встал вопрос о преодолении фракционности.

Внутри Коминтерна он проводил эту кампанию под знаменем формирования монолитного единства, и это принесло ему успех. В тот период дискуссия внутри Коминтерна шла по двум основополагающим вопросам. Первый был связан с английским стачечным движением, которое приняло большой размах в мае 1926 года. 23 апреля Президиум Исполкома Коминтерна выступил с заявлением о создании единого фронта горнорабочих ряда стран. Однако реформистские рабочие организации не согласились с этим. Правое крыло лейбористской партии решительно выступило против сотрудничества профсоюзов Советской России и Англии. Оно воспротивилось созыву Англо-русского комитета для обсуждения вопроса о стачках горняков. Представители официальной линии Коминтерна попробовали избежать окончательного разрыва, но забастовка в конце концов завершилась поражением. В такой обстановке оппозиция отнюдь не стремилась притупить разногласия. Наоборот, она шла на обострение, что только усилило ее изоляцию. Сталин в качестве официального защитника единства в конце 1926 года произнес сильную речь на VII пленуме Исполкома Коминтерна. Опираясь на тезис «построение социализма в одной стране», он довел до конца идеологический и организационный разгром оппозиции. Не указывая на личное вмешательство Сталина, многие известные руководители компартий внесли в Исполком Коминтерна предложение об освобождении Зиновьева с поста Председателя Исполкома Коминтерна.

Дискуссия с оппозицией обострилась в 1927 году в связи с так называемым китайским вопросом. Руководство Коминтерна хорошо представляло, что на современной стадии развития китайской революции нет шансов для создания диктатуры пролетариата, что коммунистам нужно сначала создать широкую общественную базу. Лидеры Коминтерна понимали, что в развитии Китая крестьянский вопрос играет еще более важную роль, чем в развитии революции в России. Другое дело, что они переоценивали гоминьдан, роль национальной буржуазии и недооценивали опасности, которые крылись в союзе гоминьдана и коммунистов. В апреле 1927 года чанкайшисты, игравшие главную роль в гоминьдане, пошли на разрыв с коммунистами. Видя кровавую расправу с коммунистами, зиновьевско-троцкистское крыло оппозиции выступило за проведение линии на пролетарскую революцию, за прекращение сотрудничества с национальной буржуазией. Сталин, который активно защищал линию Коминтерна, несколько позже, в 1929 году, явно под влиянием дискуссии и разрыва с Бухариным также перенес акцент на борьбу со средней и мелкой буржуазией, с кулачеством в Китае. Таким образом, в этом вопросе он стал на точку зрения, очень близкую точке зрения «объединенной» оппозиции, однако ни та ни другая сторона не придавали этому значения. В то же время Сталин сохранял свое правильное мнение о том, что в Китае потребуется длительный подготовительный период, для того чтобы коммунисты смогли прийти к власти.

По научным проблемам Сталин отнюдь не всегда выступал удачно. В частности, в связи с китайским вопросом политическую актуальность приобрела сложная теоретическая проблема так называемого азиатского способа производства[77]. Те, кто выступал за марксистский генезис этого понятия, после дискуссии 1931 года в Ленинграде быстро были занесены в черный список, потому что им была приписана недооценка роли китайской буржуазии. Дело в том, что азиатский способ производства не вписывался в вульгарную теорию классовой борьбы Сталина, согласно которой рабовладельческое общество было повержено в прах революцией рабов. В разработке проблемы азиатского способа производства участвовал и выдающийся венгерский ученый коммунист Лайош Мадьяр. Но он пережил эту дискуссию всего на несколько лет.

В 1927 году осложнилось и международное положение Советского Союза, поскольку поражение постигло не только коммунистов в Китае, но и произошел разрыв отношений Англии с СССР. Грубые антисоветские нападки в Китае, а затем террористические антисоветские акции в целом ряде стран способствовали разжиганию военного психоза, главным инспиратором которого партия большевиков, Коминтерн не без основания считали Англию. 12 мая английская полиция в Лондоне ворвалась в здание Англо-советского акционерного общества АРКОС и торговой делегации Советского Союза в Англии. После этого правительство Англии разорвало дипломатические отношения с Советским Союзом. В этой обстановке вопросы единства и обороны приобрели решающее значение. Проблема состояла в том, как на эту ситуацию должно реагировать советское руководство, от этого тогда зависела и судьба Коминтерна.

В такой напряженной атмосфере в декабре 1927 года состоялся XV съезд ВКП(б), на котором из партии была исключена группа старых большевиков, руководителей так называемой «объединенной» оппозиции. Стало вполне очевидным, что дела пойдут не по старым рельсам, хотя это понимали еще немногие. Так называемый сталинский поворот в определенном смысле для самого Сталина принес также неожиданные последствия. В действительности и Сталин, и стоявшее за ним и поддерживавшее его большинство ЦК взялись за так называемую вторую революцию, не имея детальной, заранее разработанной программы. По настоянию Сталина в 1928 году были приняты чрезвычайные меры по отношению к лицам, укрывавшим пшеницу и саботировавшим хлебопоставки. Зерновой кризис, хлебный кризис означал конец нэпа. Бухарин и его группа ясно видели, что речь идет о радикальном изменении политического курса. В ходе развернувшихся новых дискуссий решился вопрос о том, что выход в сложившейся обстановке — в государственной плановой системе хозяйства, ограничивающей и полностью исключающей рыночные отношения, а также в коллективизации, которая ликвидировала единоличные, мелкотоварные формы хозяйства.

В октябре 1928 года Сталин еще отрицал, что внутри Политбюро существует правый уклон. Он подчеркивал, что мы едины и всегда будем едины. Однако в апреле 1929 года на XVI партконференции дискуссия настолько обострилась, что ее неизбежно пришлось выносить на всеобщее обсуждение. Летом 1929 года был придан новый размах коллективизации, и это подготовило окончательное политическое поражение тех сил, которые выступали за сохранение остатков нэпа.

«ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ»

Верно, что Сталин и его сторонники навязали ложное решение в условиях разворачивавшегося тогда кризиса революции. Но настолько же справедливо и то, что в это время никто не давал такого анализа, никто не показал такой перспективы, которая могла бы служить теоретическим ориентиром для последующего периода,

Дьёрдь Лукач

ОБ ИСТОРИЧЕСКИХ УСЛОВИЯХ

Судьбоносный поворот, заложивший экономико-политические основы структуры нынешнего развития СССР, ломка которых считается; задачей наших дней, по вполне понятным причинам является предметом ожесточенных научных и политических дискуссий. Именно поэтому целесообразно немного отклониться в сторону, хотя бы для того, чтобы у читателя не сложилось впечатления, что «великий перелом» является просто результатом личной деятельности Сталина.

Надо представлять историческую обстановку, факторы, тенденции, совокупное действие которых определило поворот в развитии страны, который мы теперь называем «второй революцией», «большим скачком», «великим переломом» или «термидорианской контрреволюцией». Только в результате такого анализа можно понять роль Сталина в тот период и различить объективные и субъективные моменты исторического процесса. Ведь и лучшие западные историки в своих работах не отрицают, что нельзя вырвать сталинизм из общего хода исторического процесса, игнорировать особенности развития российского революционного движения, не учитывать внешнеполитическую и внутриполитическую обстановку в Советском Союзе, сложившуюся к началу 30-х годов.

В исторической литературе тема нэпа считается сравнительно хорошо разработанной. Но как бы много статистических материалов и фактов ни имелось в нашем распоряжении, различные историко-теоретические дискуссии, прежде всего по вопросу о том, почему был свернут нэп, приносят все новые и новые результаты. Возникающие проблемы далеко выходят за рамки экономических вопросов. Ни введение новой экономической политики, ни ее свертывание нельзя считать простым экономическим актом. Поворот к нэпу был во многом результатом вынужденного решения, и без оценки последствий крестьянского недовольства и растущего в стране хаоса нэп вообще нельзя понять. Нэп планировался на длительный период, но никто не оспаривал временного характера этой политики, которая представляла собой отклонение от основной линии. Нельзя забывать, что, собственно говоря, отступление от нэпа произошло уже в 1923 году, когда под влиянием ножниц цен государство вмешалось в ценообразование.

Интересно, что, когда в 1925 году (на гребне волны нэпа) Бухарин, стоявший на одной платформе со Сталиным и выступавший против оппозиции, настроенной откровенно скептически по отношению к нэпу, обращаясь к сельским и городским мелким товаропроизводителям, выдвинул лозунг «обогащайтесь», группа Сталина заговорила о преувеличении, о том, что Бухарин допустил оговорку.

В первой половине 20-х годов большинством членов партии или, вернее, большинством членов ее штаба нэп рассматривался как предварительное условие «скачка в социализм», воспринимался как подготовка к нему. Однако в 1924 — 1925 годах еще никто не знал точно, когда и в какой форме произойдет этот скачок. Ценность альтернативных предложений, выдвинутых в то время, определяла историческая обстановка, внутренняя и внешняя изолированность, соотношение политических и классовых сил. Характерно, что в 1925 — 1926 годах, когда разгорелась фракционная борьба, казалось, что нэп является устойчивой политикой, рассчитанной на длительный период.

Следует отметить, что поворот, происшедший в последующие год-два, тотальный отказ от нэпа и в конечном итоге его ликвидация, собственно говоря, произошли незапланированно. Это было неожиданностью для многих партийных руководителей. Ведь значительное число членов партии осознавало необходимость «скачка в социализм». Такая ориентированность на конечную цель была заложена в самой революции, в рабочем движении России. Необходимо также отметить, что при всей своей критике «левая» оппозиция не выдвигала требования о немедленной ликвидации нэпа. В 1924 году Преображенский в своих заметках о «первоначальном социалистическом накоплении» в связи с неэквивалентным обменом опирался исключительно на политику нэпа: «Разница с периодом первоначального капиталистического накопления заключается здесь, во-первых, в том, что социалистическое накопление должно происходить не только за счет прибавочного продукта мелкого производства, но и за счет прибавочной стоимости капиталистических форм хозяйства».

Политическая программа оппозиции, потерпевшей поражение, ее теоретическая критика существовавших в стране условий самым энергичным образом указывали на недостатки новой экономической политики. Вне всякого сомнения, лидеры оппозиции хорошо видели, что сужение социальной базы партии превращается в источник тяжелейших проблем, что уже ощущается влияние центробежных сил в обществе. Речь шла не только о появлении нэпманов, о расцвете капиталистических условий, не только о неорганической комбинации плана и рынка, ведь наряду с этим имелись значительные факты экономического подъема, были ощутимы первые достижения культурной революции. Речь шла и о том, может ли власть большевиков приспособиться при существовавших внешних и внутренних условиях к последствиям нэпа — политики, которая была развернута по инициативе партии. Экономические и социальные основы «термидорианского переворота», о котором говорила оппозиция, связывались ею с последствиями нэпа. Оппозиция выводила бюрократическое перерождение партгосаппарата, появление сбоев в функционировании внутрипартийной демократии из буржуазных тенденций нэпа. Однако радикальная ликвидация нэпа не ослабляла, а на самом деле укрепляла сталинизм. В то же время можно показать, что улучшение положения бедняцких элементов крестьянства в соответствии с идеями социального равенства в течение 20-х годов было только внешним.

Нэп привел к новой дифференциации села. Обычно ее изображают в виде процесса усиления роли середняков. Для правильного подхода необходимо опираться на непосредственные результаты революции, и изменения в положении классов, победивших в революции, можно оценить только на основе этих результатов. В конце восстановительного периода, в 1924 — 1925 годах, к категории безземельных сельскохозяйственных наемных рабочих относилось около 10 процентов сельского самодеятельного населения. Крестьяне-бедняки составляли примерно 26 процентов, середняки — 61 процент, кулачество — 3-4 процента. Эти цифры дают возможность сделать обманчивые выводы. Прежде всего, категория середняков не являлась однородной, поскольку активно проходил процесс внутренней дифференциации. Сдача земли в аренду предоставляла возможность бедным слоям крестьянства получить больше потребительских товаров, однако в дальнейшем угрожала опасностью их пролетаризации. Роль наемного труда постепенно возрастала. Основные результаты первых лет революции означали для крестьянства возможность действительного подъема. Количество сельскохозяйственных рабочих по сравнению с 1917 годом сократилось вполовину, то есть в 1920 году 816 тысяч человек в сельском хозяйстве содержали себя за счет наемного труда. А в 1926 году их уже насчитывалось приблизительно 2, 3 миллиона. Количество хозяйств, сдающих землю в аренду, с 1922 по 1925 год выросло почти в 3 раза, а количество передаваемой в аренду земли за три года выросло в 2 раза — с 3 миллионов до 7 миллионов десятин.

С точки зрения экономики указанный процесс имел позитивный характер, так как увеличивался (до 1927 года) объем попадавшей на рынок товарной продукции (зерна и других сельскохозяйственных продуктов). Однако с точки зрения контроля коммунистической партии в деревне значение этого процесса оценить сложнее. Богатые крестьяне и кулаки укреплялись, более того, они попадали в местные органы власти, и это уже было явлением, заставлявшим задуматься. Этот процесс приводил также к некоторому сужению социальной базы партии, что уже несло в себе значительные проблемы. Общественную базу партии на селе могли составлять бедняцкие слои, к которым относилось 35 — 40 процентов сельского населения. Эти слои в силу своих традиций и идей равенства, получивших широкое распространение в итоге революции, наиболее чувствительно реагировали на новый этап дифференциации, происходившей в деревне. Здесь необходимо принять во внимание то, что многие семьи вернулись в село из города, это увеличивало число мелких хозяев и затрудняло процесс их самостоятельного экономического подъема. Если к этому добавить, что участники крестьянских восстаний были в основном из богатых крестьян, то вряд ли можно оспорить тот факт, что зародыш общественного конфликта скрывался в русской деревне. Зажиточные крестьянские хозяйства были сконцентрированы главным образом в Поволжье, на Урале, в Сибири и на Дону, где к концу 20-х годов кулачество составляло около 5 процентов сельского населения и было достаточно влиятельным. Зажиточные крестьяне обычно хорошо вели хозяйство, и, таким образом, они являлись примером для середняков. Бедняцкие сельские слои вряд ли могли рассчитывать на благоприятную перспективу. По сравнению с 1920 годом их положение к концу 20-х годов ухудшилось: 60 процентов сельскохозяйственных наемных рабочих в период 1925 — 1926 годов вообще не располагало посевными площадями, у 89 процентов из них не было тяглового скота, а третья часть их не имела даже коров. На углубляющийся процесс дифференциации крестьянства указывало то, что в 1927 — 1928 годах приблизительно четвертая часть всех крестьянских дворов не располагала тягловым скотом и почти у третьей части не было инвентаря, необходимого для пахоты.

Весьма характерной представляется сводка о настроениях крестьянства, которая была направлена 5 июля 1928 года секретарю Рославльского укома ВКП(б) Смоленской губернии местным уполномоченным ОГПУ: «За последнее время по уезду среди бедноты и середняков имеются большие недовольства на недостачу хлеба. В это время кулаки пользуются этим моментом и зажимают бедноту в кабалу… Кулаки злостно повышают цены на хлеб, и беднота не в состоянии его купить. Тогда кулаки дают им хлеб на отработку. Беднота говорит: „Хлеб отправили за границу, а мы пропадаем от голода и попадаем в руки кулака“.

Это было время так называемого зернового кризиса. Во многих местах недовольство обращалось не против богачей, спекулировавших зерном, а против Советской власти. Однако обстановка, если остановиться на этом типичном рославльском примере, была почти трагической. «В ночь с 17 на 18 июня, — можно прочитать в другой сводке, — отмечены факты, когда очереди у магазинов, отпускающих хлеб, образовывались с 2-х часов ночи. Значительная часть лиц, занимающих таковые, приходили с шубами и прочей рухлядью и ложились на тротуарах, дожидаясь открытия магазинов».

Найденное в итоге решение проблемы можно объяснить только на основе общей кризисной ситуации, обострившейся в конце 20-х годов. Иначе нельзя понять, почему группа Бухарина, выступая против критики со стороны «объединенной» оппозиции, ждала от большинства ЦК, возглавляемого Сталиным, осуществления своей концепции сохранения нэпа: постепенной индустриализации на базе развития сельского хозяйства, при сохранении мелких хозяйств. Это было единственное последовательное экономическое контрпредложение, под флагом которого группа Бухарина в основном поддержала разгром «объединенной» оппозиции, хотя ее отдельные представители симпатизировали антибюрократическим заявлениям оппозиции. Но все-таки это предложение было отвергнуто в силу конкретных условий, сложившихся в то время. Внутренние социальные конфликты, а также кризис хлебопоставок, разразившийся в 1928 году в условиях международной изоляции Советского Союза, разрыва Англией отношений с СССР, приобрели иной смысл и значение, предстали в новом свете.

Концепция, согласно которой более рациональной политикой цен можно было бы предотвратить или, во всяком случае, смягчить хлебный кризис, утратила свое значение. Не случайно, что советы Бухарина по этому поводу Сталин просто оставил без внимания. Акцент тогда делался не на рациональных решениях частных проблем. В центре внимания оказался вопрос ломки всего механизма управления. На передний план выступила задача тотального решения социальной проблемы, что неразрывно было связано с форсированием темпов индустриализации, программой постоянного контроля над рабочей силой и с обеспечением финансовой базы первого пятилетнего плана. Английский историк и экономист Алек Ноув, по-видимому, был прав, подчеркивая значение психологического фактора, страха перед внешними и внутренними классовыми врагами, оказывающего сильное воздействие на социальную политику, на стремление обеспечить приоритетное развитие тяжелой промышленности как основы военной мощи. Тезис Сталина об обострении классовой борьбы по мере строительства социализма вырос отнюдь не на пустом месте.

Однако с позиций сегодняшнего дня видно, что свертывание нэпа и поражение бухаринской оппозиции не означало в то же время исторического провала новой экономической политики, более того, теоретическое наследие Бухарина пережило Сталина и многими своими элементами оказало стимулирующее воздействие на современную экономическую мысль. Нельзя согласиться с упрощенными подходами, согласно которым отказ от нэпа объясняется узкими групповыми интересами или интересами политического аппарата власти и оценивается как результат абсолютно иррационального решения. Видимо, в основе таких подходов лежит то, что среди последствий принятого решения учитывались только катастрофы. Более целесообразно исходить из причинной связи, а отнюдь не из гипотетически сконструированных более благоприятных возможностей.

Политика Сталина усиливала как раз экстремальные, неблагоприятные возможности. Однако она в значительной степени опиралась на уже существующие политические и духовные условия. Уже тогда ярко высвечивалась такая особенность личной политики Сталина: по мере разгрома внутрипартийных оппозиций, которые стояли на его пути к неограниченной власти, он присваивал систему их политической аргументации. Выворачивая первоначальное содержание идей оппозиции и чувствуя за собой поддержку ЦК, он ринулся осуществлять «большой скачок» в социализм. В своих решениях Сталин всегда и прежде всего руководствовался политической целесообразностью. В поисках средств выполнения политической задачи он думал только о технике дела. Его не сдерживали моральные соображения, не занимали такие вопросы, как человеческие жертвы. В то время он часто употреблял русскую пословицу «Лес рубят, щепки летят». В этом случае древняя дилемма цели и средств ее достижения разрешилась в конфликте между задачей, считавшейся всемирно-исторической, и уплаченной за нее ценой, потребовавшей массу жертв.

Задачу полной ликвидации кулачества Сталин не ограничивал только экономическим и политическим уничтожением, хотя под влиянием протестов против огромных жертв ему пришлось на короткое время объявить отступление. Неподготовленность и прагматизм привели к чрезвычайным потерям, которые нельзя было оправдать необходимостью перелома.

В результате резкого поворота руля, осуществленного Сталиным и стоящей за ним группой руководителей, несомненно, произошли большие перемены и обострилось множество противоречий.

ПЕРЕЛОМ

Неподготовленность коллективизации заранее предполагала ее проведение по типу военной акции. Говоря об этом несколькими годами позже, Сталин сам использовал аналогию с войной, об этом мы знаем из мемуаров У. Черчилля.

В ноябре 1927 года Сталин еще говорил о том, что коллективизация в сельском хозяйстве будет осуществляться постепенно, мерами экономического, финансового и культурно-политического порядка, он даже не намекал, что ее осуществление может пойти по пути принуждения. Тем самым он ввел в заблуждение слои беднейшего крестьянства и работников аппарата, которые составляли базу коллективизации. Может быть, он опасался, что полное понимание того, что происходит, приведет к сопротивлению. Органической частью сталинской школы политики является соответствующая дозировка намечаемых целей и поэтапное их осуществление. Троцкий, ссылаясь на историка-меньшевика Б. Николаевского, утверждает, что Бухарин называл Сталина «гениальным дозировщиком». Это выражение впервые Троцкий услышал от Каменева, и оно в самом деле является верным.

Дозировка вскоре была начата. В январе 1928 года Сталин отправился в Сибирь, хотя он не очень любил длительные поездки. Он посетил Новосибирск, Барнаул, Омск. Главная цель этой поездки состояла в ускорении хлебозаготовок, во введении чрезвычайных мер. В той обстановке чрезвычайные меры не вызывали возражений даже со стороны Бухарина, так как нужно было обеспечить хлеб для городского населения. Видимо, тогда никто не предполагал, что начиная со следующего года ход коллективизации будет определяться все более усиливавшимся террором и принуждением. В основу сталинского варианта выхода из хаоса было положено подстегивание событий. Конечно, осуществление коллективизации нельзя было представить без определенных моментов принуждения. Речь шла о взрыве конфликтов между интересами, урегулирование которых даже в случае самой тщательной подготовки нельзя было осуществить без вмешательства аппарата принуждения. Но когда партийное руководство приняло решение в пользу «великого перелома», даже такие авторитетные представители идей ускорения, как Орджоникидзе, Киров, Куйбышев и другие, не думали о тех формах раскулачивания, которые оно получило позднее, о массовых выселениях людей и вообще о таких быстрых темпах коллективизации сельского хозяйства, итогом которых стало разорение самого сельского хозяйства. Как говорится, ввязались в схватку и тогда-то увидели действительное положение. Конечно, есть принуждение и принуждение. Существует широкая шкала переходных ступеней между политическим принуждением и истреблением народа. Сталин, однако, сделал почти все, чтобы исключить в ходе реализации своей идеи все промежуточные звенья, чтобы максимально упростить положение вещей. Это ему настолько удалось, что методы раскулачивания вызвали глубокое недовольство, породили страх и среди промышленных рабочих.

Вот еще одно донесение от 27 марта 1931 года из того же Рославля «О настроениях в связи с выселением кулачества»: «23 марта с. г. шорник фабрики „Шпагат“ Никитин Александр, придя в машинное отделение фабрики, увидя портрет Ленина, сказал: „Вот был примерный руководитель, при нем народ жил на широкую ногу, и все были довольны, а эти дураки-правители не могут найти выхода, как улучшить положение народа. Если бы был жив Ленин, то он объявил бы свободную торговлю и этим бы избавил нас от затруднений, а потом бы повел дело о переходе на коллективный строй, не путем насилия, а добровольным путем и путем убеждений“.

По мере ускорения раскулачивания множились явления, вызывавшие панику, поскольку речь шла о перемещении миллионов людей. Но в кульминационной точке вместо протеста господствующими стали настроения апатии. В отчете Рославльского городского отделения ОГПУ от 26 марта 1931 года можно прочитать следующее: «Машинист „Коммунстроя“ Алексеенков Иван Анисимович, бывший мельник, говорил: „Я не сплю уже третью ночь и боюсь, что придут и заберут, если но меня, то моих близких родственников. Мои знакомые взяты. Раньше при переселении разрешали брать все, да еще и деньгами помогали, а теперь прямо разоряют, издеваются над людьми. Самое плохое — это то, что они не знают, куда их выселят, ведь сейчас людей довели до безразличия. Что с ними ни делают, им все равно. Раньше одного арестованного водили два милиционера, а теперь один — несколько человек, и люди идут спокойно и даже не бегут“.

Еще одно высказывание рабочего зафиксировал уполномоченный ОГПУ в тот же день: «Творится тихий ужас, берут вместе со взрослыми и детей. Ничего лишнего не разрешают брать, иди в чем стоишь. Такое же выселение было в 1919 году на Украине, тогда было страшно смотреть на едущих в эшелонах голодных людей, просящих кусок хлеба, так теперь повторяется и здесь. За что гонят людей, неизвестно».

Сохранился даже отчет одного начальника милиции, который не скрывал своего возмущения.

Получали распространение явления, напоминавшие времена гражданской войны. Богатые крестьяне довольно часто формировали вооруженные отряды, выступая против властей. Удивительным может показаться то, что среди архивных материалов почти не встречаются такие, в которых бы подвергался критике Сталин или ответственность за события возлагалась бы на него. Наоборот. В тот период многие оценивали происходящие события так, как будто они происходят вопреки инструкциям Сталина. Среди просмотренных нами архивных материалов самым смелым по тону, пожалуй, является высказывание начальника милиции по фамилии Горбачев, который очень точно указал на суть вопроса, заявив в марте 1931 года; «Уполномоченные не виновны в своих ошибках, так как была головотяпская установка по этому всему вопросу». На вопрос представителя ОГПУ, в чем не верна установка ЦК партии, Горбачев не ответил, указывается в этом материале.

Подлинную причину перекосов и крайностей, допущенных в то время, можно найти в образе мышления Сталина, изучив его побудительные мотивы. Характерной чертой политической линии Сталина было частое и сознательное противоречие между делами и речами. Так, в период коллективизации в статье «Головокружение от успехов», опубликованной в «Правде» 2 марта 1930 года, он отмежевался от «левых» загибов, от «искривлений» в ходе коллективизации, для того чтобы затем вновь перейти в наступление.

Вообще сталинские отступления всегда отражали обострение политической обстановки.

Подобного рода отступления среди крестьянских масс вызывали такое же смятение в душах, как и «атаки», объявляемые Сталиным. Внизу все эти потрясения и чистки вызывали взрывы эмоций и даже стимулировали преданных коммунистов на борьбу с новыми трудностями. Реакцию села на упомянутую выше статью Сталина вряд ли можно выразить лучше, чем это сделал Михаил Шолохов в романе «Поднятая целина». Именно поэтому интересно привести цитату из этого произведения:

«20 марта утром кольцевик привез в Гремячий Лог запоздавшие по случаю половодья газеты со статьей Сталина „Головокружение от успехов“. Три экземпляра „Молота“ за день обошли все дворы, к вечеру превратились в засаленные, влажные, лохматые лоскутки… Надвигались большие события. Это чувствовалось всеми. Вечером на закрытом собрании партячейки Давыдов, нервничая, говорил:

— Очень даже своевременно написана статья товарища Сталина! Макару, например, она не в бровь, а в глаз колет! Закружилась Макарова голова от успехов, а заодно и наши головы малость закружились… Давайте, товарищи, предложения, что будем исправлять. Ну, птицу мы распустили, вовремя догадались, а вот как с овцами, с коровами как быть? Как с этим быть, я вас спрашиваю? Если это не политически сделать, то тут, факт, получится… получится, что это — вроде сигнала: «Спасайся, кто может!», «Бежи из колхоза!» И побегут, скот весь растянут, и останемся мы с разбитым корытом, очень даже просто!..

— Дурь из меня зараз не прет, брешешь, Андрюшка! Выпил же я через то, что меня эта статья Сталина, как пуля, пронизала навылет, и во мне закипела горючая кровь… — голос Макара дрогнул, стал еще тише. — Я тут — секретарь ячейки, так? Я приступал к народу и к вам, чертям, чтобы курей-гусей в колхоз согнать, так? Я за колхоз как агитировал? А вот как: кое-кому из наших злодеев, хотя они и середняки числются, прямо говорил: «Не идешь в колхоз? Ты, значится, против Советской власти? В девятнадцатом году с нами бился, супротивничал, и зараз против? Ну, тогда и от меня миру не жди. Я тебя, гада, так гробану, что всем чертям муторно станет!» Говорил я так? Говорил! И даже наганом по столу постукивал. Не отрицаюсь!..

— Дай сказать! — зарычал Макар, вспыхнув и еще крепче прижав к груди правую руку. — От Троцкого я отпихиваюсь! Мне с ним зараз зазорно на одной уровне стоять! Я не изменник и наперед вас упреждаю: кто меня троцкистом назовет — побью морду! До мослов побью! И я влево с курями ушел не за ради Троцкого, а я поспешал к мировой революции! Через это мне и хотелось все поскорее сделать, покруче собственника — мелкого буржуя — завернуть. Все на шаг ближе бы к расправе над мировой капитализмой! Ну? Чего же вы молчите? Теперича так: кто же я есть такой, по статье товарища Сталина? Вот что середь этой статьи пропечатано, — Макар достал из кармана полушубка «Правду», развернул ее, медленно стал читать: — «Кому нужны эти искривления, это чиновничье декретирование колхозного движения, эти недостойные угрозы по отношению к крестьянам? Никому, кроме наших врагов! К чему они могут привести, эти искривления? К усилению наших врагов и к развенчанию идей колхозного движения. Не ясно ли, что авторы этих искривлений, мнящие себя „левыми“, на самом деле льют воду на мельницу правого оппортунизма?» Вот и выходит, что я перво-наперво — декретный чиновник и автор, что я развенчал колхозников и что я воды налил на правых оппортунистов, пустил в ход ихнюю мельницу. И все это из-за каких-то овец, курей, пропади они пропадом! Да из-за того, что пристращал несколько штук бывших белых, какие на тормозах в колхоз спущались. Неправильно это! Создавали, создавали колхоз, а статья отбой бьет. Я эскадрон водил и на поляков, и на Врангеля и знаю: раз пошел в атаку — с полдороги не поворачивай назад!»

Сталин как истинный прагматик, в отличие от Макара Нагульнова, мыслил не категориями перспектив социализма, даже если в его речах непоследовательно и в туманной форме очень часто упоминалось понятие «социализм». Он не думал о каких-то широких перспективах социализма. Его интересовали исключительно настоящий момент, условия существования политической власти, вопросы создания «сильного государства». Сталин был политиком сохранения государства и власти. Поэтому если для Бухарина и многих других большевиков что-то воспринималось как чрезвычайное мероприятие или объяснялось требованиями момента, то для Сталина это было системой. Сталин ставил знак равенства между интересами сохранения Советского Союза и интересами укрепления своей собственной власти. Эти интересы он, может быть и не осознавая этого до конца, часто менял местами.

Именно поэтому, в отличие от секретаря партячейки Макара Нагульнова, Генсек Сталин знал пути, по которым надо отступать, чтобы потом еще быстрее идти к намеченной им цели. Его типичным ответом на кризисную обстановку было отступление.

1932 год в истории Советского Союза не относился к числу лучших. Тогда стали видны самые тяжелые последствия бурно проведенной коллективизации. Так получилось, что в этом году природа не благоприятствовала крестьянам на Украине и в Казахстане, усугубив их положение страшной засухой. Сотни тысяч людей умирали от голода и болезней, смерть пожинала большой урожай прежде всего среди детей и стариков.

Вместо большого сталинского плана сбора зерновых 105, 8 миллиона тонн, зерна было собрано на 4 миллиона тонн меньше, чем в 1928 году. В 1932 году урожай не достиг и 70 миллионов тонн. Конское поголовье, насчитывавшее ранее примерно 32 миллиона голов, сократилось примерно на 10 миллионов. Поголовье крупного рогатого скота, составлявшее 60 миллионов, уменьшилось почти наполовину, хотя в планах фигурировала цифра 80 миллионов. Крестьяне сами забивали скот. Правда, пятилетний план предусматривал коллективизацию 20 процентов крестьянских хозяйств. Однако за год его в 2 раза перевыполнили. Мы не будем утомлять читателя длинными рядами цифр. Ясно одно — создание организованных государством колхозов представляло такую цель, для достижения которой Сталин и политическое руководство не нашли соответствующих средств, более того, избранные ими меры скорее наносили вред осуществлению намеченной цели. Не случайно, что в 1932 году Сталин нигде не выступал публично. Он выжидал.

Катастрофические последствия бешеных темпов коллективизации именно в 1932 году проявились самым острым образом. Сталин выжидал для того, чтобы переложить ответственность за возникшие трудности на подходящего козла отпущения, а самому остаться обладателем философского камня мудрости и спасителем.

Об опыте 1932 года он высказался в своей речи на Объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) И января 1933 года «О работе в деревне». По его мнению, «главный недостаток состоит в том, что хлебозаготовки в этом году прошли у нас с бОльшими трудностями, чем в предыдущем году, чем в 1931 году»[78]. Главную вину он возлагал на административный аппарат, то есть на функционеров, работающих в деревне, или, иными словами, основной пружиной экономики для него опять оставалось принуждение. Акцент опять был сделан на ускорение. Одновременно Сталин предпринял попытку создать своеобразную модель комбинации государства и рынка: «Пока не было колхозной торговли хлебом, пока не было двух цен на хлеб, государственной и рыночной, — обстановка в деревне была одна. С объявлением колхозной торговли хлебом обстановка должна была измениться круто, ибо объявление колхозной торговли означает легализацию рыночной цены на хлеб, более высокой, чем установленная государственная цена. Нечего и доказывать, что это обстоятельство должно было создать у крестьян известную сдержанность в деле сдачи хлеба государству. Крестьянин прикидывал так: „объявлена колхозная торговля хлебом, легализована рыночная цена, на рынке я могу за то же количество хлеба получить больше, чем при сдаче хлеба государству, — стало быть, ежели я не дурак, я должен хлеб попридержать, сдавать его государству меньше, оставить его для колхозной торговли больше и таким образом добиться того, чтобы выручить больше за то же количество проданного хлеба“.

Самая простая и естественная логика!

Но беда тут состоит в том, что наши деревенские работники, во всяком случае многие из них, не поняли этой простой и естественной вещи. Чтобы не сорвать заданий Советской власти, коммунисты должны были при этой новой обстановке с первых же дней уборки, еще в июле месяце 1932 года, — они должны были всемерно усилить и подгонять хлебозаготовки. Этого требовала обстановка. А как они поступили на деле? Вместо того чтобы подгонять хлебозаготовки, они стали подгонять образование всякого рода фондов в колхозах, усиливая тем самым сдержанность сдатчиков хлеба в деле выполнения их обязанностей перед государством»[79].

Однако в действительности крестьянам уже нечего было сдавать по хлебозаготовкам. Сухой язык цифр следующим образом показывает обстановку. Государственные хлебопоставки в 1928 году составили 10, 8 миллиона тонн, в 1933 году они подскочили до 22, 6 миллиона тонн. Количество экспортированного зерна в 1927 — 1928 годах составляло 0, 29 миллиона тонн, а в 1933 году — 1, 7 миллиона тонн. Надо учесть к тому же, что в 1931 году экспорт зерна составил более 5 миллионов тонн, а в самый голодный год, 1932-й, он упал до уровня 1, 8 миллиона тонн. И даже в этот самый тяжелый год он был выше, чем в 1928 году. В 1933 году Сталин уже выступал в роли победителя. Его точка зрения заключалась в том, что рынок зависит от государственного управления, то есть пожеланий политического руководства. Это предполагало, что государство может предписывать нормы функционирования рынка и сможет добиться такого положения, когда рынок не будет действовать вопреки интересам государства. Сталинское решение заключалось в том, что крестьянину, для того чтобы он мог обеспечить свое существование, оставляли небольшой приусадебный участок, а колхоз полностью отдавали в распоряжение партийных и государственных органов, как будто он являлся частью механизма государственного управления. «Забота» партийных и государственных органов приводила к тому, что у колхозника пропадала личная материальная заинтересованность в работе на колхоз. Не случайно, для того чтобы воспрепятствовать оттоку населения из деревни, была введена так называемая паспортная система. Суть ее состояла в том, что у большей части колхозников не имелось паспортов и без особого разрешения они не могли оставить деревню. Это называлось сталинской системой прикрепления к земле. Таким образом, материальную заинтересованность Сталин заменил запланированной мерой административного воздействия. В то же время в процессе огосударствления крестьянства и коллективных хозяйств Сталин оценил как нежизненные такие жизнеспособные ростки социализма, как коммуны. Эти хозяйства составляли только небольшую часть общего числа крестьянских хозяйств, но именно они являли собой экспериментальную модель, имевшую целью создание настоящих форм хозяйствования на основе добровольности и самоуправления.

В речи на XVII съезде партии Сталин, по существу, похоронил их, назвав продуктом мелкобуржуазной уравниловки. Возможность их возрождения он перенес в далекое будущее, так как, по его мнению, новая коммуна должна была создаваться на основе развитой сельхозартели, на более высокой ступени ведения хозяйства. К середине 30-х годов коммуны, организации, выраставшие на основе инициативы снизу, почти повсеместно были ликвидированы.

Сталин преследовал очень ясные политические цели, подходя к колхозам как к форме политической организации. Голод и деморализация в 1932 году толкали крестьян, находившихся в колхозах, к расхищению колхозной собственности, что власти пытались затормозить с помощью измененной статьи 581 Уголовного кодекса РСФСР. Согласно этой статье, за расхищение колхозной собственности грозил расстрел, а в случае смягчающих обстоятельств — лишение свободы сроком не ниже 10 лет, а также полная конфискация имущества. Невозможно отрицать определенную эффективность этих мер устрашения. В то же время они открывали и дорогу злоупотреблениям. Все это нашло отражение в письме Шолохова Сталину, посланном в 1933 году. В нем рассказывалось об ужасающем положении донского казачества. Сталин в ответе на это письмо не отрицал перегибов в работе аппарата, но подчеркивал, что кадры допускали эти перегибы все-таки в борьбе с врагами народа. В конце письма он обратил внимание Шолохова на то, что, по его мнению, земледельцы занимаются саботажем и склонны оставить без продовольствия рабочих и Красную Армию, что они ведут тихую войну против Советской власти.

В то же время Сталин и Молотов 8 мая 1933 года подписали один очень важный секретный документ, не предназначенный для публикации, который, если внимательно его прочитать, содержал критику самого Сталина. Естественно, это не означало, что существовало много Сталиных. Здесь опять идет речь о продукте сознательного манипулирования политикой. Вместе с тем этот документ отражает процесс превращения механизма насилия в самостоятельно действующий механизм. Заголовок тоже говорит о многом: «Инструкция всем партийно-советским работникам и всем органам ОГПУ, суда и прокуратуры». Представляет интерес процитировать этот сталинский документ:

«ЦК и СНК считают, что в результате наших успехов в деревне наступил момент, когда мы уже не нуждаемся в массовых репрессиях, задевающих, как известно, не только кулаков, но и единоличников и часть колхозников.

Правда, из ряда областей все еще продолжают поступать требования о массовом выселении из деревни и применении острых форм репрессий.

В ЦК и СНК имеются заявки на немедленное выселение из краев и областей около ста тысяч семей. В ЦК и СНК имеются сведения, из которых видно, что массовые беспорядочные аресты в деревне все еще продолжают существовать в практике наших работников. Арестовывают председатели колхозов и члены правлений колхозов. Арестовывают председатели сельсоветов и секретари ячеек. Арестовывают районные и краевые уполномоченные. Арестовывают все кому не лень и кто, собственно говоря, не имеет никакого права арестовывать. И неудивительно, что при таком разгуле практики арестов органы ОГПУ, и особенно милиция, теряют чувство меры и зачастую производят аресты без всякого основания, действуя по правилу: «сначала арестовать, а потом разобраться».

Сталин в тот период (мы увидим, что это было временно) преградил дорогу дальнейшим массовым репрессиям. Но репрессии уже не зависели только от него самого. Система принуждения была встроена в хозяйственную «войну». Основной функцией бюрократически-централистского управления колхозами являлось обеспечение неэквивалентного, неравного обмена между промышленностью и сельским хозяйством. Главная проблема состояла не только в том, что сталинское мышление применительно к колхозам исключало экономическую заинтересованность. Дело было и в другом — к колхозам подходили как к политическим организациям. «С точки зрения ленинизма колхозы, как и Советы, взятые как форма организации, есть оружие, и только оружие. Это оружие можно при известных условиях направить против революции. Его можно направить против контрреволюции», — говорил Сталин[80].

В то же время Сталин сознательно создавал условия для применения насилия. В процессе коллективизации действительно обострилась классовая борьба. Но Сталин усиливал ее уже внутри созданных колхозов, что, с одной стороны, отвечало задаче внеэкономического принуждения, а с другой стороны, задаче политического устрашения и сохранения его личной диктатуры: «Ищут классового врага вне колхозов, ищут его в виде людей с зверской физиономией, с громадными зубами, с толстой шеей, с обрезом в руках. Ищут кулака, каким мы его знаем из плакатов. Но таких кулаков давно уже нет на поверхности. Нынешние кулаки и подкулачники, нынешние антисоветские элементы в деревне — это большей частью люди „тихие“, „сладенькие“, почти „святые“. Их не нужно искать далеко от колхоза, они сидят в самом колхозе и занимают там должности кладовщиков, завхозов, счетоводов, секретарей и т. д. Они никогда не скажут — „долой колхозы“. Они „за“ колхозы. Но они ведут в колхозах такую саботажническую и вредительскую работу, что колхозам от них не поздоровится. Они никогда не скажут — „долой хлебозаготовки“. Они „за“ хлебозаготовки. Они „только“ пускаются в демагогию и требуют, чтобы колхоз образовал резерв для животноводства, втрое больший по размерам, чем это требуется для дела, чтобы колхоз образовал страховой фонд, втрое больший по размерам, чем это требуется для дела, чтобы колхоз выдавал на общественное питание от 6 до 10 фунтов хлеба в день на работника и т. д.»[81].

Такая политика нацеливала на поиск врагов, усиливала террористический психоз. Сначала она ставила под угрозу крестьян, затем от угроз крестьянству перешла к угрозам в адрес совслужащих, позже начала угрожать самой партии. «Говоря о трудностях хлебозаготовок, коммунисты обычно взваливают ответственность на крестьян, утверждая, что во всем виноваты крестьяне. Но это совершенно неверно и безусловно несправедливо. Крестьяне тут ни при чем. Если речь идет об ответственности и виновности, то ответственность падает целиком на коммунистов, а виноваты здесь во всем — только мы, коммунисты… Не в крестьянах надо искать причину затруднений в хлебозаготовках, а в нас самих, в наших собственных рядах. Ибо мы стоим у власти, мы располагаем средствами государства, мы призваны руководить колхозами, и мы должны нести всю полноту ответственности за работу в деревне», — говорил Сталин[82].

Весной 1933 года Сталин укрепил свое положение, одержав победу на сельскохозяйственном фронте. Но если он победил, зачем же ему потребовалось еще больше укреплять свои позиции? Дело в том, что определенные группы в партийном аппарате и в государственном руководстве, прежде всего люди, симпатизирующие линии Бухарина, несмотря на его организационно-политическое поражение в 1929 году, не оставляли идеи об отстранении Сталина от власти. Эти люди были разобщены, но иногда пытались действовать организованно. Силы, выступавшие против Сталина, не могли одержать победу, потому что у них не было единой политической линии. С другой стороны, официальная партийная политика удерживала около Сталина многих большевиков, не говоря уже о тех членах партии, которые в обмен на свою преданность надеялись что-нибудь получить от него для себя лично. Поэтому они выбирали путь укрепления нового аппарата, усиления механизма власти, а политически необразованные массы превращались в их опору, ведь неистощимый революционный энтузиазм и вера масс были слепо ориентированы на того, кто возглавлял партийное руководство.

Сила сопротивления диктатуре Сталина постепенно слабела. Средства, которые применяли противники сталинщины, оказывались менее эффективными по сравнению с властью, все более укреплявшейся в руках Генерального секретаря ЦК. Попытки выступать против неограниченной личной диктатуры в 1930 — 1932 годах были значительно слабее, чем в 1925 — 1926 годах. По существу, в высшем слое аппарата в 1932 году можно было насчитать не более двух десятков людей, которые оказывали активное сопротивление. У этого сопротивления была своя моральная ценность и историческое значение с точки зрения будущего. Однако практически оно уже не могло ничего изменить. Руководителем одной такой группы сопротивления был Мартемьян Никитович Рютин, мужественный большевик, пользовавшийся большим авторитетом. Он родился в Иркутской губернии в 1890 году в крестьянской семье. В 1914 году вступил в партию большевиков, во время революции был председателем Совета рабочих и солдатских депутатов в Харбине, а затем командующим войсками Иркутского военного округа. В 1923 году стал секретарем Дагестанского обкома партии. Был делегатом многих партийных съездов и конференций. Однако история партии связывает его имя прежде всего с воззванием («Манифестом»), которое он попытался довести в 1932 году до сведения членов партии, подчеркивая, что кризис, переживаемый страной, можно решить только в случае смещения Сталина со своего поста. Содержание «Манифеста» стало широко известно в Советском Союзе только через 56 лет после того, как он был написан.

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Ко всем членам ВКП(б)

Товарищи!

Партия и пролетарская диктатура Сталиным и его кликой заведены в невиданный тупик и переживают смертельно опасный кризис. С помощью обмана, клеветы и одурачивания партийных лиц, с помощью невероятных насилий и террора, под флагом борьбы за чистоту принципов большевизма и единства партии, опираясь на централизованный мощный партийный аппарат, Сталин за последние пять лет отсек и устранил от руководства все самые лучшие, подлинно большевистские кадры партии, установил в ВКП(б) и всей стране свою личную диктатуру, порвал с ленинизмом, стал на путь самого необузданного авантюризма и дикого личного произвола и поставил Советский Союз на край пропасти…»

Сталин, естественно, получил текст этого воззвания. Каменев и Зиновьев также прочитали его, хотя они не были членами группы Рютина. Сталин немедленно потребовал расстрела Рютина. Но Киров, Куйбышев, Орджоникидзе и некоторые другие члены Политбюро отклонили это требование. Однако заключенный компромисс не принес ничего хорошего. Было решено, что Рютин получит «всего» 10 лет тюрьмы, а печать выступит с сообщением о разгроме контрреволюционной банды.

Коллективизация и индустриализация были двумя сторонами одного процесса, влиявшими друг на друга и имевшими много общих черт. С конца 20-х годов Сталин подходил к вопросу индустриализации (особенно быстрого развития тяжелой промышленности), способствовавшей созданию базы военной промышленности, как к основному вопросу сохранения Советского Союза. Ранее он отклонял требования «левой» оппозиции об ускоренной индустриализации, не считая их актуальными. Более того, у Троцкого еще в 1922 — 1923 годах были подготовлены соображения о создании Госплана, и Сталин не сразу понял их значение. Точно так же он относился к предложению о введении монополии внешней торговли. Потребовалось вмешательство Ленина, для того чтобы оба этих начинания были реализованы. Но Сталин учился быстро. Инициатором крутого, поворота в развитии промышленности (на основе ранее высказывавшихся идей) стал Сталин. Госплан сравнительно поздно, только в начале 1929 года, предложил Совнаркому два варианта плана, которые отличались друг от друга только степенью напряженности. Вариант, называвшийся оптимальным, превосходил отправной проект на 20 процентов, то есть предполагал за пять лет достичь того, что по другому варианту планировалось в течение шести лет. На основании докладов Рыкова, Кржижановского и председателя ВСНХ Куйбышева оптимальный план был одобрен в апреле 1929 года на XVI партийной конференции. Затем, на основе решения конференции V съезд Советов СССР принял пятилетний план.

Характер эпохи проявился в том, что различные руководящие форумы в целом ряде решений начали поднимать плановые показатели для разных отраслей народного хозяйства. Вместо запланированных 22 процентов прироста промышленной продукции к третьему году пятилетки была установлена цифра 45 процентов, а сам Сталин начал говорить о выполнении пятилетки по основным отраслям за три года. Перевыполнение плана любой ценой дало свои результаты, но и привело к катастрофическим последствиям. Речь здесь идет не просто о бессмысленном расходовании человеческого труда, машин и оборудования. Внеплановая горячка, ударный труд, напоминавший времена «военного коммунизма», во многих случаях вели к провалу первоначальных плановых наметок. Так, согласно отправному варианту плана в 1932 году производство чугуна должно было составить 7 миллионов тонн, однако оптимальный план считался уже с показателем 10 миллионов тонн. В действительности же в 1932 году в стране было произведено 6, 2 миллиона тонн чугуна. Однако если сравнить этот показатель с производством 1928 года — 3, 3 миллиона тонн, то ясно, что и фактическое недовыполнение плана являлось крупным достижением. Все это использовалось для увеличения политического капитала Сталина. Для оправдания его ошибок, просчетов и заблуждений служили различные кампании, призывавшие к уничтожению вредителей, диверсантов, троцкистов и бухаринцев. Эти кампании предвещали будущие процессы, в том числе процесс над «Промпартией», отстранение от работы и затем физическую ликвидацию значительной части технической интеллигенции.

Непрофессиональный подход и непонимание обстановки причиняли ущерб и другого рода. Например, в ходе коллективизации высвобождались значительные ресурсы рабочей силы, но не было опыта ее привлечения в организованном порядке в промышленность. Избыток рабочей силы на заводе или на стройке становился препятствием, хотя должен был бы служить главным резервом экстенсивного развития экономики. Было бы значительным упрощением объяснять эти противоречия заблуждениями лично Сталина. Речь идет о трудностях исторически нового пути, и было бы ошибкой забывать об этом. Форсированные темпы, ускорение, лозунги «перегнать», «большой скачок» — это были понятия, характеризовавшие эпоху. Процесс общественного развития нес в себе возможность саморазгорания, и, оценивая этот процесс, было бы неверно преувеличивать роль Сталина и принижать общий энтузиазм масс, их героическую, пусть даже не всегда эффективную работу на крупных стройках.

Еще летом 1930 года на XVI съезде партии Сталин провозгласил, что основным вопросом сохранения Советского Союза является вопрос о том, способна ли страна стать крупной индустриальной державой. Сейчас можно сказать, что подход к проблеме «догнать капитализм» был чрезвычайно упрощенным.

Выступая 4 февраля 1931 года на I Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности, Сталин обозначил эту задачу еще более определенно: «Иногда спрашивают, нельзя ли несколько замедлить темпы, придержать движение. Нет, нельзя, товарищи! Нельзя снижать темпы! Наоборот, по мере сил и возможностей их надо увеличивать. Этого требуют от нас наши обязательства перед рабочими и крестьянами СССР. Этого требуют от нас наши обязательства перед рабочим классом всего мира.

Задержать темпы — это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим!

История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все — за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно»[83].

Выступая перед массами, Сталин говорил ясным и понятным языком. В его выступлениях и статьях не чувствовалось серьезной марксистской теоретической подготовки, но в них всегда ставились ясные политические цели. Характерные обороты его речи, риторические вопросы и даваемые на них простые ответы увлекали за собой слушателей. Сталин чувствовал неистощимую силу революционного воодушевления, потому что он знал, что массы трудящихся перенесут неимоверные страдания в надежде на освобождение России и всего мира. Один из героев романа Шолохова «Поднятая целина» очень верно сформулировал это явление: «Кондрат думает о нужде, какую терпит строящая пятилетку страна, и сжимает под дерюжкой кулаки, с ненавистью мысленно говорит тем рабочим Запада, которые не за коммунистов: „Продали вы нас за хорошую жалованью от своих хозяев! Променяли вы нас, братушки, на сытую жизнь!.. Через чего до се нету у вас Советской власти? Через чего вы так припозднились? Ежели б вам погано жилось, вы бы теперича уже революцию сработали, а то, видно, ишо жареный кочет вас в зад не клюнул; все вы чухаетесь, никак не раскачаетесь, да как-то недружно, шатко-валко идете… А клюнет он вас! До болятки Клюнет!.. Али вы не видите через границу, как нам тяжко подымать хозяйство? Какую нужду мы терпим, полубосые и полуголые ходим, а сами зубы сомкнем и работаем“.

Авторитет Сталина рос, ведь достигнутые страной успехи представлялись как результат его личных достижений. В связи с этим мы не будем схематически излагать историю Советского Союза, да это и не нужно для того, чтобы принять оценку, которую дает Алек Ноув. В частности, говоря о заблуждениях и просчетах второго пятилетнего плана (1933 — 1937 годы), он прежде всего указывает на последствия, вытекавшие из больших «чисток»: «В конце же концов, несмотря на все ошибки и потери, в Советском Союзе в течение десятилетия, последовавшего за 1928 годом, удалось создать промышленную базу, которая являлась основой для мощной военной промышленности. Однако эта промышленность была слишком слаба для того, чтобы при увеличении военных расходов в два раза выполнить социальную программу, программу производства товаров народного потребления».

Этот автор следующим образом подвел баланс сталинской программы индустриализации: «Ошибки были велики, да и цена чрезмерно высока. Можно ли было поступить по-другому? В определенном смысле ответ может быть только положительным. Никто всерьез не может утверждать, что все ошибки, преступления и перегибы эпохи были неизбежными и закономерными. Что же касается планирования развития промышленности, то можно сослаться на известные аргументы Ленина в связи с осадой Порт-Артура. Под руководством Сталина была начата атака против крепости, которую защищал классовый враг и которая была объективным препятствием на пути форсированной индустриализации. Эта атака удалась только отчасти, а на отдельных участках потерпела поражение. Однако можно сказать, что эти поражения были платой за учебу. Позднейшие достижения в технике планирования были результатами уроков, которые извлекли из того периода, когда штурмовали небо. Сталин мог бы заявить в свое оправдание, что необходимо было как можно быстрее создать военно-индустриальный потенциал. Действительно, создание Урало-Кузнецкого комбината было очень дорогим удовольствием, потребовавшим огромных средств. Но что стало бы с русской армией в 1942 году, если бы она не располагала металлургической базой за Уралом и в Сибири. В то же время мы должны принять во внимание следующее: а) стремление постоянно наращивать темпы было чрезмерным, поэтому неимоверный груз, обрушившийся на плечи населения в мирное время, не имеет себе равных в истории. Вызванные этим горечь, недовольство, репрессии привели к тяжелым последствиям, включая и военные потери; б) перегибы в политике и планировании народного хозяйства в значительной степени были последствиями безжалостного уничтожения оппозиции. И они подкреплялись тенденцией, получившей широкое распространение и проявлявшейся в том, что выступления против перегибов, от кого бы они ни исходили — от коммунистов: или беспартийных специалистов, в лучшем случае клеймились как правый уклон, в худшем случае как саботаж и диверсия».

ЛИЧНАЯ ДИКТАТУРА. СУДЕБНЫЕ ПРОЦЕССЫ И РЕПРЕССИИ

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей,

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,

Как подковы, кует за указом указ —

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него, то малина

И широкая грудь осетина.

Осип Мандельштам[84]

ДИКТАТУРА СТАЛИНА. ВЗГЛЯД СВЕРХУ

Он мне в глаза смотрел, как будто правый:

Расспрашивал, в подробности входил —

И перед ним я повторил нелепость,

Которую мне сам он нашептал.

Александр Пушкин

1931 — 1933 годы представляли собой своеобразный переходный период в развитии Советского Союза, в строительстве политического режима нового типа, который создавал Сталин. Общество раздиралось вихрями коллективизации и индустриализации. Бывшие оппозиционеры были разгромлены, однако члены оппозиционных групп после публичного покаяния были оставлены в политической жизни, но, естественно, не на высших руководящих постах. Бывшие оппозиционные группы исчезали также и потому, что начало индустриализации и коллективизации означало практическое решение общественных проблем, которые раньше обсуждались только в принципе, теоретически. Что касается отношения к политическому руководству, руководящей роли Сталина, то стали проявляться другие настроения. В то время как общество под влиянием бурь коллективизации и победы сталинского направления над оппозицией надеялось на какое-то смягчение и либерализацию жизни, в партийном руководстве вновь усилились голоса, требующие ухода Сталина. Уже в 1930 году, хотя и не публично, оппозиционная группа, связанная с именами С. И. Сырцова и В. В. Ломинадзе, высказывалась за смещение Генерального секретаря. Спустя два года аналогичное требование выдвинула группа М. Н. Рютина, затем кружок А. П. Смирнова, Н. Б. Эйсмонта и М. Г. Толмачева выразил это в своей программе, отметив, что наряду с политическими решениями должна быть найдена возможность для смещения Сталина с поста Генерального секретаря ЦК. Вне всякого сомнения, эти годы были напряженными для Сталина с точки зрения создания его личной диктатуры. Было неясно, как будет реагировать общество на так называемую «вторую революцию». Неопределенность для него создавало также и все более ощутимое противостояние широких кругов партийного руководства.

Кризисную для Сталина обстановку усилило то, что в ноябре 1932 года его вторая жена Надежда Аллилуева покончила с собой, оставив сиротами двоих детей. В газетах сообщили о внезапной и преждевременной смерти. Покойной был 31 год.

В начале 30-х годов из партии были исключены три известных деятеля оппозиции, и им вынесли судебный приговор, затем в ссылку вновь были отправлены многие видные оппозиционеры.

XVII съезд ВКП(б), проходивший в начале 1934 года, получил название «съезд победителей». Действительно, внешне он казался демонстрацией большого единства. Но на самом деле обстановка внутри высшего партийного руководства была по-прежнему напряженной. Внутренние конфликты выразились и в том, что, согласно стенограмме съезда, Сталина избрали не Генеральным секретарем ЦК, а формально членом Секретариата и секретарем ЦК ВКП(б). Хотя получившие на съезде слово известные оппозиционеры апологетически превозносили гений Сталина, в руководящих партийных кругах вновь встал вопрос о его перемещении. Многие с большим удовольствием видели бы на посту Генерального секретаря ЦК популярного руководителя Ленинградской партийной организации С. М. Кирова.

1 декабря 1934 года Сергей Миронович Киров был убит выстрелами в спину в коридоре Смольного в тот момент, когда рядом с ним не было охраны. Стрелял Леонид Николаев, который, согласно медицинскому обследованию, сделанному в тот период, имел неустойчивую психику. И поныне существует множество предположений о том, что за люди подстрекали убийцу Кирова и кто являлся организатором убийства. За короткий срок исчезли все непосредственные свидетели — офицеры НКВД, сотрудники охраны Кирова. Затем на основании приговора суда был казнен сам Николаев. Нет непосредственных свидетельств, которые подтвердили бы, что за убийством стоит Сталин. В то же время трудно себе представить, что это покушение могло произойти без его ведома. Ясно, что на классический вопрос, кому это было выгодно, сегодня может быть дан однозначный ответ.

Как видят те трагические дни свидетели того, что происходило? Прежде всего мы приводим воспоминания старой большевички Зинаиды Николаевны Немцовой, которая сама присутствовала на XVII съезде.

« — Это был съезд победителей?

— Съезд репрессированных. Так его потом называли в народе.

— Какая была атмосфера на съезде?

— Я приехала к открытию, за несколько дней. Пошла в гостиницу, где остановились наши ленинградцы… Петька Смородин, другие рассказывают мне, что делегации ходят друг к другу и договариваются: будем выбирать Генсеком Кирова. Согласие дали все делегации за исключением грузинской.

Петька мне говорит, что разговаривали об этом с Кировым. Киров сказал: «Не делайте этого». И будто бы сам рассказал об этом Сталину.

— Что собираются за него голосовать?

— Да. И сказал, что делать этого не нужно. Сталин его похлопал по плечику: «Этого я тебе никогда не забуду».

— И ведь не забыл?

— Да, не забыл. А внешне съезд проходил очень мило! Как съезд победителей. Все было «ура»…

— И все-таки на XVII съезде при всей его атмосфере победителей 300 голосовали-то против Сталина? Никто не выступил с трибуны против, но голосовали против.

— Голосовали за Кирова.

— Как вы расцениваете сам этот факт: открыто никто не выступил против Сталина, а тайным голосованием прокатили? Как вы к этому относитесь? К способности людей так себя вести? Для большевиков это ведь в определенном смысле новая система поведения. Не так ли? Двойственное сознание. Получается вроде бы не по-большевистски?

— Поэтому весь съезд и был арестован. Я лично такое поведение объясняю одним: люди не хотели раскола в партии. Представлялось: главная опасность — фашизм. Пойти сейчас на раскол нельзя. Ослабим государство. И знали: Сталин имеет опору. Тогда уже был Каганович. Страшная фигура…

— И все-таки, что дало Сталину вот это: против него голосовали почти 300 делегатов, но никто открыто не выступил?

— Сталину это сказало, что он силен. И может спокойно идти на расправу».

Достоверную картину махинаций вокруг выборов дает один из ближайших сотрудников Сталина и его верных сторонников Анастас Микоян, чьи воспоминания были опубликованы в 1987 году: «Об этом я узнал лишь двадцать с лишним лет спустя. После смерти Сталина из ссылки вернулись старые большевики А. В. Снегов и О. Г. Шатуновская. Первого я знал с 1920-х годов, а Олю я встретил еще в 1918 году, когда она была секретарем Степана Шаумяна в Баку. Хрущев тоже давно знал их. Они многое рассказали нам с Хрущевым, что мы представляли недостаточно ясно или о чем вообще не имели представления. Затем Шатуновская стала работать в КПК. Занимаясь делом об убийстве Кирова, КПК уже документально установила, что против него на XVII съезде было подано всего три голоса, а против Сталина — почти в сто раз больше. Председатель счетной комиссии Затонский и отвечавший за ее работу от президиума съезда Каганович конфиденциально сообщили об этом Сталину. Тот потребовал, чтобы и против него осталось три голоса. Подсчет происходил по 13 отдельным комиссиям. Членом одной из них был мой друг со времен духовной семинарии Н. Андреасян. Он рассказал, что только в его комиссии было вскрыто 27 голосов против Сталина. А членом большой счетной комиссии был Верховых, чудом уцелевший после 18-летнего заключения. Таким образом, становилось ясным, что, во-первых, Киров в глазах Сталина оказался соперником, а во-вторых, в партии, в том числе в ее руководящем эшелоне, даже после поражения всех оппозиционных групп, нарастало недовольство Сталиным. Все это на многое открыло нам глаза…

Сталин к Кирову относился вначале неплохо. Но потом произошли события, которые нельзя толковать иначе, как попытки «приручить» Кирова. Во внутрипартийной политике Сталин предпочитал опираться на Молотова, Кагановича, затем Жданова, а еще позже — Берию и Маленкова…

Рассказывая о Кирове, не могу не вспомнить фельетон в «Правде», подписанный фамилией «Зорич», об одном ответственном работнике, переехавшем из Баку в Ленинград в просторную квартиру, где обзавелся двумя собаками. Чистая демагогия! Но неприятно было, ведь все поняли, о ком речь. Между тем Мехлис никогда не поместил бы такой фельетон без прямого указания Сталина. А однажды на Политбюро организовал обсуждение «неудачных» фраз в статье Кирова, опубликованной в 1913 году!»

Личные качества и способности Кирова сыграли решающую роль в его политических успехах. Он был отличным организатором, выдающимся оратором, подготовленным большевистским руководителем. В 1925 году после поражения Зиновьева Сталину потребовался новый человек, которого можно было бы поставить во главе Ленинградской партийной организации, человек с крепкой рукой и с таким аппаратом, который был бы способен очистить от оппозиционеров эту весьма авторитетную и значительную, но по отношению к Москве всегда занимавшую независимую позицию организацию. Требовалось иметь такой аппарат, в котором не было бы сторонников бывшего, ныне опального руководителя. Для осуществления этой задачи был выбран Киров, хотя он, судя по его письму жене, сам был категорически против. Орджоникидзе тоже возражал против такого перемещения. Однако парадокс история в том, что Ленинградская губернская партийная организация, затем областная и городская партийная организации, ее секретариат за девять лет при Кирове, и особенно к концу этого периода, вновь приобрели специфические, ленинградские черты, снова стали влиятельным центром внутри партии. После убийства Кирова потребовалось несколько лет для новой, второй чистки от «оппозиционеров».

Киров был избран секретарем Ленинградского губкома в начале 1926 года на XXIII чрезвычайной губернской партийной конференции. Новый руководитель почти год вел упорную борьбу с местными кадрами, он выступил более 180 раз на митингах, где осуждалась оппозиция, а также на демонстрациях. Из центра несколько раз к нему направлялись на помощь авторитетные партийные работники. В то время в Ленинграде работали Петровский, Калинин, Ворошилов, одно время Дзержинский. Против Кирова выдвигались различные злонамеренные и лживые обвинения (например, в том, что он якобы никогда не работал в подполье). Наконец в 1927 году он смог заявить: «Ленинград мы очистили от оппозиции». Ранее, в 1926 году, Киров был избран кандидатом в члены Политбюро, тем самым была признана его выдающаяся роль в борьбе с оппозицией внутри партии.

В Ленинграде начался новый этап политической биографии С. М. Кирова. Попав впервые ряды политической жизни страны, он стал одним из тех, кто определял политику партии. Хотя его задача в Ленинграде была не слишком благодарной, все-таки в итоге он стал одним из самых любимых партийных руководителей в масштабах всей страны. Из работника аппарата он стал самостоятельной политической личностью.

В 1932 году в высшем руководстве партии проявились разные подходы по отношению к оппозиционным группам, существовавшим в то время. Во всяком случае, документально подтвержден тот факт, что Киров вместе с некоторыми другими членами Политбюро выразил несогласие со сталинским предложением о физическом уничтожении оппозиционной группы Рютина. Это было в конце 1932 года. Естественно, в то время Киров не выступал в роли оппонента политики индустриализации и коллективизации, однако он поднял голос против использования крайних средств, осудил террор.

Киров привлек внимание партийных руководителей, недовольных сталинскими методами руководства. Это вело к тому, что его стали рассматривать как возможную альтернативу Сталину.

На XVII съезде партии, проходившем в январе-феврале 1934 года, делегаты встретили выступление Кирова искренней овацией. Хотя тогда он назвал Сталина «великим стратегом освобождения трудящихся нашей страны и всего мира», среди делегатов съезда наиболее популярен был именно Киров. Большое число представленных на съезде партийных работников хорошо понимали, что руководство во главе с Кировым может быть гарантией безопасности, в то время как волны второй сталинской революции могут выбросить за борт и руководящие кадры растревоженного общества. Но для критиков Сталина съезд не имел больших результатов. Кировская позиция, что после успехов индустриализации и коллективизации надо стремиться к прекращению террора в стране и в партии, получила только моральную поддержку. Несмотря на избрание Кирова секретарем ЦК, положение в высшем эшелоне власти не изменилось. Однако, видимо, было бы неправильно объяснять только страхом тот факт, что никто открыто не поставил вопрос о необходимости перемен в высшем руководстве. Дело в том, что изменение внутренней организации партии и состава ее руководящих органов само по себе могло привести к непредсказуемым последствиям для политики партии. Для Сталина избрание Кирова в состав Секретариата имело определенный смысл, поскольку оно давало возможность вырвать потенциального соперника из привычной политической обстановки[85]. Но этого было мало. Летом 1934 года Сталин вызвал Кирова в Сочи, где он вместе с секретарем ЦК Ждановым работал над замечаниями к учебнику истории СССР. Киров уклонился от участия в этой работе, ссылаясь на то, что он по профессии не историк. Тогда по инициативе Сталина Киров уехал в Казахстан, чтобы руководить хлебозаготовками. Весь сентябрь он провел там. В конце ноября Киров присутствует в Москве на Пленуме ЦК. 1 декабри жизнь Кирова была прервана пулей убийцы.

Создание и сохранение неограниченной личной диктатуры Сталина стало возможным только после того, как была уничтожена та альтернатива, которую представлял Киров. Всеобщее распространение сталинской деспотической диктатуры могло осуществляться только путем террора во всей структуре власти. Сталин это понял довольно быстро. После покушения убийца, а также более ста человек, обвинявшихся в терроризме и находившихся в это время в тюрьмах, были казнены. Из Ленинграда было выслано большое число людей, подозреваемых в оппозиционной деятельности. Были ужесточены условия содержания в тюрьмах, перед судом предстали Каменев и Зиновьев. Начиналась эпоха расправы с бывшей оппозицией, с великим поколением, представлявшим большевизм. Эти ужасы, как об этом говорил Хрущев на XX съезде, начались с совершения тягчайшего беззакония, инициатором которого был Сталин. 1 декабря 1934 года по его указанию, без опроса членов Политбюро секретарем ЦИК СССР было составлено постановление ЦИК СССР «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик». В соответствии с ним следствие по делам о террористических актах должно было заканчиваться в 10-дневный срок. Дела слушались без участия сторон. Кассационное обжалование приговоров, подача ходатайств о помиловании не допускались, а приговор приводился в исполнение немедленно после его вынесения,

Естественно, ответственность за эти беззакония ложится не только на Сталина, но и на всех тех, кто помогал ему в совершении преступлений. Близко стоявшие к Сталину Молотов и Каганович использовали убийство Кирова как предлог для расправы с неугодными им лицами, с известными руководителями, деятелями Советского государства. Чрезвычайные уголовные законы позволяли возводить клевету и истреблять честные и верные партии кадры. В стенограмме XXII съезда КПСС можно прочитать о том, что в ноябре 1937 года Сталин, Молотов и Каганович санкционировали предание суду большой группы известных партийных, государственных и военных руководителей. Подпись этой «троицы» стоит на документе, одобряющем эту акцию. О безжалостном обращении с людьми, которые находились под следствием, свидетельствуют резолюции Сталина, Кагановича, Молотова, Маленкова, Ворошилова на письмах и заявлениях осужденных.

После убийства Кирова началась подготовка к организации больших процессов, проводилось расширение сети исправительно-трудовых лагерей, осуществлялись массовые высылки. В сентябре 1936 года Сталин и Жданов, отдыхавшие в Сочи, направили телеграмму членам Политбюро, требуя замены наркома внутренних дел Ягоды, подготавливавшего первый большой публичный процесс, мотивируя ее тем, что ОГПУ на четыре года отстает в разоблачении троцкистских и других контрреволюционных элементов. Эпоху 1937 — 1938 годов в народе называют «ежовщиной» по имени преемника Ягоды — Н. И. Ежова, назначенного наркомом внутренних дел. Однако массовые репрессии против простых советских граждан, против руководящих партийных и государственных кадров, обезглавливание командования Красной Армии, создание огромной сети лагерей в Сибири и других местах не могли происходить без одобрения Сталина, а аресты и ликвидация многих тысяч руководителей — без его личного и прямого указания. Списки руководителей, подлежащих ликвидации, действительно готовил нарком внутренних дел, но для их одобрения требовалась виза Сталина и Молотова, а нередко и Кагановича. В 1937 — 1938 годах Ежов представил примерно 400 таких списков. По одним сведениям, в них содержалось много тысяч имен, некоторые источники называют 40 тысяч лиц.

«Сложилась порочная практика, когда в НКВД составлялись списки лиц, дела которых подлежали рассмотрению на Военной коллегии, и им заранее определялась мера наказания. Эти списки направлялись Ежовым лично Сталину для санкционирования предлагаемых мер наказания», — говорил Н. С. Хрущев на XX съезде партии.

Хотя Сталин пытался оправдывать политику массового террора выдвинутым им тезисом обострения классовой борьбы по мере строительства социализма, это никоим образом не уменьшает его личной ответственности. Сфабрикованные процессы и другие подобные акции были самыми громкими проявлениями волны террора, прокатившейся по всей стране. Первый большой процесс был сфабрикован по делу бывших руководителей так называемой «ленинградской оппозиции» — Зиновьева и Каменева.

Зиновьев и Каменев были арестованы вскоре после убийства Кирова. Первый процесс над Зиновьевым и его сторонниками состоялся 15 — 16 января 1935 года в Ленинграде. Всего перед судом предстало 19 обвиняемых в качестве членов так называемого «московского центра». С одной стороны, проводилась непосредственная параллель с делом 1932 года о «правой группе» Рютина, с другой стороны, это перекликалось с процессом «ленинградского центра», руководителем которого считался убийца Кирова Николаев и члены которого по обвинению в террористической деятельности были казнены в декабре 1934 года. Согласно обвинению, зиновьевцы несли моральную ответственность за убийство Кирова. Однако обвинительное заключение содержало и такие невероятные положения, как стремление обвиняемых к реставрации капитализма, разжигание террористических настроений и так далее. Обвиняемые не признали себя виновными ни в чем, за исключением моральной ответственности. Они отрицали, что знали что-либо о деятельности заговорщиков, о подготовке убийства. 16 января был объявлен приговор. Зиновьев получил 10 лет, Каменев 5 лет тюремного заключения, с тех пор они так и не вышли на свободу. Этот пример показывал, что Сталин стал располагать все большей, правда еще не совсем неограниченной, властью в Политбюро и партии, поскольку ранее никогда подобные меры не принимались по отношению к деятелям разгромленной оппозиции.

Летом 1935 года со ссылкой на то, что следственные органы получили в свое распоряжение новые материалы, которые иначе освещают роль Каменева, был затеян новый процесс. На основе части 8 пресловутой 58-й статьи Уголовного кодекса РСФСР ему было предъявлено обвинение в террористических действиях против руководителей Советского государства. Каменев тогда получил дополнительный срок тюремного заключения. Именно во время второго процесса над Каменевым было распущено Общество старых большевиков, начата кампания против А. С. Енукидзе. За этими акциями угадывалось и официальное стремление узаконить новый подход к истории партии до октября 1917 года, ведь Общество старых большевиков было само по себе живой партийной историей. Енукидзе же выступал со статьями по истории революционного движения Закавказья. Тогда, в период расправы с поколением старых большевиков, настоящая, фактическая история партии не имела уже права на существование.

Концепция январского процесса 1935 года к началу 1936 года претерпела коренное изменение. К этому времени были проведены аресты, связанные с подготовкой будущего процесса, шли допросы, которые должны были подтвердить, что в стране существовал троцкистско-зиновьевский террористический центр. Собственно, пересмотр процесса 1935 года был направлен на то, чтобы доказать существование заговора объединенной оппозиции 1926 года. Из арестованных выбивали показания такого рода.

В подработанном варианте обвинительного заключения особый акцент был сделан на четверых из девятнадцати осужденных в 1935 году — Г. Е. Зиновьеве, Л. Б. Каменеве, Г. Е. Евдокимове, бывшем секретаре ЦК, и И. П. Бакаеве, бывшем председателе Петроградской губернской ЧК. На скамье подсудимых рядом с ними находились четверо бывших сторонников Троцкого — И. Н. Смирнов, старый большевик, член партии с 1899 года, бывший член ЦК, которого в Сибири называли «сибирским Лениным»; бывший нарком по делам почты С. В. Мрачковский, который в 1927 году организовал троцкистскую типографию; В. А. Тер-Ваганян, журналист, бывший главный редактор журнала «Под знаменем марксизма», с 1935 года находившийся в ссылке; наконец, Е. А. Дрейцер, руководитель охраны Троцкого, активный участник оппозиционной демонстрации 1927 года. Был арестован также И. И. Рейнгольд, бывший руководитель текстильного синдиката. Среди обвиняемых находился также писатель и драматург Р. В. Никель, который одно время возглавлял секретариат Зиновьева.

Зиновьев вначале все отрицал, но в июле вынужден был уступить насилию. Он, видимо, считал, что возможно «возвращение» в партию путем дачи ложных показаний на судебном процессе. Он полагал, что Сталин как человек, олицетворявший волю партии, вероятно, стремится к компромиссам с бывшей оппозицией, поскольку не может руководить страной без старой ленинской гвардии.

Новым указом ЦИК СССР был несколько изменен порядок проведения политических процессов, действовавший с 1 декабря 1934 года, восстановлен открытый порядок судебного заседания, разрешено использование адвокатов, можно было также подавать прошение о помиловании.

Первый публичный политический процесс по делу о так называемом «антисоветском объединенном троцкистско-зиновьевском центре» был проведен Военной коллегией Верховного суда СССР 19 — 24 августа 1936 года в Москве. Согласно предъявленному обвинительному заключению обвиняемые, выполняя прямые указания Троцкого и под его руководством, создали тайный террористический центр, который действовал в СССР с 1932 года. Этот центр якобы дал указание о покушении на Кирова, и члены центра, поддерживавшие тесные связи с гестапо, готовили убийство Сталина, Ворошилова, Кагановича, Орджоникидзе и Жданова. Обвиняемые поставили своей целью свержение Советской власти, реставрацию капитализма. Начало антипартийной деятельности Зиновьева и Каменева обвинение относило к октябрю 1917 года, подчеркивая, что с самого начала они выступали против ленинской программы строительства социализма.

Зиновьев признал себя виновным по всем неимоверным пунктам обвинения. Каменев упомянул имена Радека, Сокольникова и Преображенского, с которыми он поддерживал связь в ходе своей преступной деятельности. Он также признал себя виновным и просил, чтобы пощадили членов его семьи. Смирнов решительно отклонил обвинения в террористической деятельности, признав только то, что он входил в центр. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила всех участников процесса к высшей мере наказания — расстрелу и полной конфискации имущества. Президиум ЦИК СССР отклонил ходатайства о помиловании осужденных. Приговор был приведен в исполнение 25 августа 1936 года.

Возникает правомерный вопрос, как могло произойти, что участники всех этих процессов, принципиальные старые большевики, многие из которых были руководителями Октябрьской революции, соратники Ленина публично, перед общественным мнением страны и мира признавали себя шпионами, террористами, иностранными агентами. Для того чтобы попытаться дать ответ на этот вопрос, мы можем пользоваться только косвенными данными. К числу первых относится получившая в то время широкое распространение версия, которая позже подтверждалась различными свидетельствами, что такие признания требовались партии, и обвиняемые в интересах партии согласились на участие в этом позорном судебном фарсе. Согласно данной версии, партия должна была продемонстрировать единство, которое было выковано в борьбе с Троцким, и она могла это сделать, только окончательно рассчитавшись со всеми оппозиционерами, которые когда-то поддерживали или могли поддерживать связь с Троцким. В то же время более или менее документально подтвержденным историческим фактом является то, что главные обвиняемые на первом московском процессе получили обещание, что, если они сделают требуемые признания, признают себя виновными, оказав тем самым партии последнюю услугу, то им, как и членам их семей, будет сохранена жизнь.

Каменев и Зиновьев получили такое обещание от Сталина, хотя ранее оба настаивали на ручательстве всего Политбюро. Однако это, если можно так сказать, только теоретическая сторона дела. По отношению к обвиняемым, вообще к осужденным и необязательно только к фигурантам больших показательных процессов применялись и более «эффективные» средства убеждения, если в ходе следствия обвиняемый не проявлял должного понимания в отношении упомянутых теоретических доводов. О применении физических расправ, о пытках написано много и по различным поводам. В частности, об этом писали Й. Лендьел и А. Солженицын, А. Антонов-Овсеенко и Р. Медведев. Достаточно сослаться на текст секретной телеграммы Сталина от 20 января 1939 года, которая, можно сказать, официальной печатью заверяла практику последних лет по этому вопросу. В 1937 году Сталин от имени ЦК ВКП(б) дал органам НКВД указание применять меры физического воздействия к арестованным. Два года спустя в январе 1939 года Сталин также от имени ЦК в телеграмме в адрес ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов партии, наркомов внутренних дел и руководителей органов НКВД еще раз потребовал обязательного применения таких мер. Он подчеркивал, что метод физического воздействия должен применяться и в дальнейшем в виде исключения в отношении явных и неразоружившихся врагов народа как совершенно правильный и допустимый метод.

Уже в ходе первого московского процесса начала складываться концепция второго. Действительно, если речь шла о заговоре, тогда сети этого заговора можно было растянуть в бесконечности во времени и географическом пространстве. Так, наряду с другими в числе обвиняемых всплыло имя К. Б. Радека, одного из членов бывшей «левой» оппозиции, выдающегося представителя рабочего движения Германии и России, видного работника Коминтерна. Нити «заговора» привязали и его к зиновьевской оппозиции. Согласно сообщению государственной прокуратуры от сентября 1936 года, были проверены замечания в отношении виновности Бухарина и Рыкова, которые прозвучали на августовском процессе, и не были найдены юридические основания для возбуждения против них дела. В этой связи в сообщении не было упомянуто имя Радека. На самом деле Радека арестовали в середине сентября. Не послужило смягчающим обстоятельством и то, что Радек передал Ягоде в нераскрытом виде конверт с письмом Троцкого, которое тот переслал ему через бывшего эсеровского террориста Блюмкина. Не спасло его и то, что в 1935 году в журнале «Большевик» он разоблачал Зиновьева и Каменева за их «двурушничество», «подрывную и вредительскую деятельность». «Выстрел Николаева ярчайше осветил контрреволюционную гниль, затаившуюся в рядах нашей партии, — писал он. — Партия ответила на разоблачение фракции двурушников ликвидацией этой фракции и отдачей ее в руки советского закона, знающего, как обращаться с теми, кто пытается колебать устои пролетарской диктатуры». Входе допросов Радек занял лояльную позицию по отношению к следственным органам, то есть активно помогал в подготовке обвинительного заключения против самого себя.

Второй большой процесс проходил с 23 по 30 января 1937 года в Москве, когда на открытом заседании Военная коллегия Верховного суда СССР рассмотрела дело о «параллельном антисоветском троцкистском центре». Среди обвиняемых наряду с Радеком был также Ю. Л. Пятаков, который в течение ряда лет являлся заместителем наркома тяжелой промышленности. Его имя Ленин упоминал в «завещании». На скамье подсудимых находились — Г. Я. Сокольников, бывший нарком финансов; Л. П. Серебряков, бывший секретарь ЦК партии; Я. А. Лифшиц, заместитель наркома путей сообщения; Н. И. Муралов, бывший во время гражданской войны одним из крупных руководителей Красной Армии; Я. Н. Дробнис, бывший член ЦК КП(б) Украины; М. С. Богуславский, а также С. А. Ратайчак, начальник Главхимпрома Наркомата тяжелой промышленности.

Обвиняемым (их было 17 человек) инкриминировались такие преступления, как подготовка террористических акций, актов саботажа, поджогов, взрывов, крушения поездов, а также заговорщическая деятельность с целью свержения Советской власти. Им было также предъявлено обвинение в шпионаже в пользу Германии и Японии. Согласно обвинительному заключению, их политическая деятельность с самого начала в каждом важном вопросе была противопоставлена официальной линии партии.

Очевидно, благодаря позиции, занятой в ходе следствия, Радеку не был вынесен по полной мере приговор «пролетарского суда». «Пролетарский суд вынесет банде кровавых убийц приговор, который они стократ заслужили. Люди, поднявшие оружие против жизни любимых вождей пролетариата, должны уплатить головой за свою безмерную вину. Главный организатор этой банды и ее дел Троцкий уже пригвожден историей к позорному столбу. Ему не миновать приговора мирового пролетариата», — писал сам Радек незадолго до этого.

На основе сфальсифицированных обвинений 13 человек, в том числе Пятаков, Серебряков, Лифшиц, Муралов, Дробнис, Богуславский, Ратайчак, получили высшую меру наказания — расстрел. Радек и Сокольников были приговорены к 10 годам заключения, в 1939 году они погибли в тюрьме.

После второго московского процесса в начале 1937 года вновь взметнулась волна террора против членов ЦК, целью которого были ликвидация остатков бывшей оппозиции, массовое уничтожение руководящего состава партии, государства и армии. Аресты и казни без разбора распространились на все слои общества. Жертвой этого слепого, опустошительного террора мог стать практически любой человек. Существует точка зрения, согласно которой умеренные элементы в составе ЦК во время февральско-мартовского Пленума 1937 года предприняли последнюю попытку приостановить массовый террор, который все больше развязывала сталинская личная диктатура. На Пленуме несколько ораторов говорили о ненужности террора. А что же другие? Будучи пенсионером, Н. С. Хрущев так вспоминал об этом времени, когда в принципе еще была возможность открытого протеста. «Ну, что ж, придут молодые и спросят, а вы почему молчали? Что мы ответим им, как они будут смотреть на нас: что мы спасали свои шкуры, не брали на себя ответственность? Не чувствуете вины за уничтожение своих товарищей?»

Юрий Трифонов пишет о том, как вел себя Арон Сольц, старый большевик, в то время помощник Генерального прокурора, которого многие называли совестью партии. Он не молчал. Он был одним из тех немногих, кто пытался бороться.

«А. Сольц стал требовать доказательств вины людей, которых называли врагами народа, добивался доступа к следственным материалам, вступал в резкий конфликт с Ежовым, Вышинским. Однажды он пришел к Вышинскому и потребовал материалы по делу Трифонова, сказав при этом, что не верит в то, что Трифонов — враг народа. Вышинский сказал: „Если органы взяли, значит, враг“. Сольц побагровел, закричал: „Врешь! Я знаю Трифонова тридцать лет как настоящего большевика, а тебя знаю как меньшевика!“ — бросил свой портфель и ушел…

Сольца начали отстранять от дел. Он не сдавался. В октябре 1937 года, в разгар репрессий, он внезапно выступил на конференции свердловского партактива с критикой Вышинского как Генерального прокурора и с требованием создать специальную комиссию для расследования всей деятельности Вышинского. Ему еще казалось, что прежние методы, введенные при жизни Ленина, обладают силой. Н. Н. Накоряков присутствовал при этом выступлении и вспоминает о нем в своей статье об Сольце: часть зала замерла от ужаса, но большинство стали кричать: «Долой! Вон с трибуны! Волк в овечьей шкуре!» Сольц продолжал говорить. Какие-то добровольцы, охваченные гневом, подбежали к старику и стащили его с трибуны.

Трудно сказать, почему Сталин не разделался c Сольцем попросту, то есть не арестовали его. Конечно, Сольц пользовался большим уважением в партии, авторитет его был велик, но ведь Сталин не церемонился с авторитетами. В феврале 1938 года Сольца окончательно отстранили от работы в прокуратуре. Он пытался добиться приема у Сталина. Но Сталин, с которым он вместе работал в питерском подполье в 1912 — 1913 годах, с которым ему приходилось в ту пору спать на одной койке, его не принял.

Сольц все еще не сдавался: он объявил голодовку. Тогда его запрятали, в психиатрическую лечебницу. Два дюжих санитара приехали в дом на улице Серафимовича, схватили маленького человека с большой седой головой, связали его и снесли вниз, в карету».

Разумеется, в то время никакие протесты не могли остановить террор. Новые открытые процессы, новые жертвы следовали одна за другой. Еще во время первого московского процесса обвинение коснулось имени Бухарина. Вышинский, государственный обвинитель, объявил, что началось расследование по делу Бухарина. В сентябре 1936 года «Правда» сообщила, что в связи с отсутствием юридических данных для привлечения к судебной ответственности следствие прекращено. Видимо, это было отражением все еще проявлявшегося сопротивления внутри высшего партийного руководства. В сентябре 1936 года, сменив Ягоду, Ежов возглавил наркомат внутренних дел. В то время, в период обсуждения проекта новой Конституции и ее принятия, террор был несколько умерен. Однако дело против Бухарина вскоре возобновили. Вместе с тем в конце 1936 года произошел характерный случай. Бухарина, который тогда уже не исполнял обязанности главного редактора «Известий», попросили прийти в редакцию, чтобы принять находившегося в Москве Лиона Фейхтвангера с целью показать, что Бухарин на свободе и что правосудие беспристрастно разбирает выдвинутые против него и известные и за рубежом обвинения. Фейхтвангер в таком духе и написал о своих московских впечатлениях. Но уже в середине января Бухарина и Рыкова сняли с занимаемых должностей, хотя они еще оставались на свободе. В феврале 1937 года был назначен Пленум ЦК ВКП(б), в проекте повестки дня первым пунктом было рассмотрение дела Бухарина и Рыкова. Однако из-за самоубийства Орджоникидзе Пленум смог начаться только 25 февраля.

Орджоникидзе был избран кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б) в 1926 году, затем в ноябре того же года он занял один из ключевых постов в борьбе с оппозицией, став председателем Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и наркомом Рабоче-крестьянской инспекции. Он отнюдь не был послушным исполнителем. До конца своей жизни Орджоникздзе сохранил самостоятельность и оставался в составе руководства. Наряду с Кировым именно он, легендарный Серго, человек, обладавший качествами настоящего революционера, сохранил свою огромную популярность. Он был принципиальным и неподкупным человеком. В начале 30-х годов он пытался приостановить трагический ход событий, иногда склонялся к компромиссам, однако в своих публичных заявлениях все время показывал свою лояльность Генсеку. В 1930 году Орджоникидзе стал членом Политбюро, затем в 1932 году был назначен на пост наркома тяжелой промышленности, имевший в то время ключевое значение. Значительную часть практической работы ему помогал выполнять его заместитель Пятаков, человек выдающихся способностей. Символическим является конфликт, участником которого стал Серго, один из легендарных представителей старой большевистской гвардии, — конфликт с типичным представителем нового поколения выдвинутых Сталиным руководителей. Речь идет о Берии, против возвышения которого в партии выступил секретарь Закавказского крайкома Л. И. Картвелишвили, один из близких сторонников Орджоникидзе. Они говорили о негативных чертах политического прошлого и характера Берии. Но это дело закончилось поражением Картвелишвили и его друга. События 30-х годов полностью подтвердили опасения Орджоникидзе, к чему мы еще вернемся.

В ноябре 1936 года был арестован Пятаков. И нарком напрасно пытался защитить своего заместителя. Жертвой НКВД стал старший брат Серго Папулия, которого вскоре расстреляли. Это были уже удары, предвещавшие близкий конец.

17 февраля 1937 года Орджоникидзе ночью позвонил Сталину. Суть этого разговора попытался реконструировать в своей пьесе «Дальше… дальше… дальше!» драматург Михаил Шатров:

«Орджоникидзе. Зачем тебе Бухарин и Рыков? Не напился?

Сталин. С кем разговариваешь?

Орджоникидзе. С тобой разговариваю… Ильич про тебя писал — «законный любимец партии», Ильич про меня писал — «законный любимец партии», или он про него писал — «законный любимец партии»?.. И за это ты ему пулю в затылок хочешь? Какие у тебя доказательства?

Сталин. Ты что, не читал показаний?

Орджоникидзе. Поручи Ежову, он принесет показания и на тебя.

Сталин. Мне не нужны доказательства. Пускай он нам докажет, что у него нет враждебных мыслей. Он вот все болтает, что в органах творится что-то непонятное, что там чуть ли не заговор против партии. Вот мы его и направим в НКВД, чтобы он там лично все проверил.

Орджоникидзе. Он сидит дома, нянчит только что родившегося ребенка, а приговор уже известен. Зачем же тогда через четыре дня собирать Пленум? Хочешь нашими руками затянуть петлю?..

Сталин. Да что с тобой, Серго? Откуда такое малодушие? Идет жестокая схватка, о которой мы с тобой предупреждали партию не раз. Идет выкорчевывание врагов, которое мы с тобой готовили тоже очень давно. В чем усомнился, дорогой?

Орджоникидзе. В тебе.

Сталин. Ты что — смерти ищешь?

Орджоникидзе. Ищу».

После этого разговора Орджоникидзе в своей квартире в Кремле покончил жизнь самоубийством. В официальном медицинском заключении в качестве причины смерти указан паралич сердца.

Пленум ЦК, хоть и с запозданием, но состоялся, и на нем была создана особая комиссия. Члены комиссии открыто проголосовали за физическое уничтожение Бухарина и Рыкова. При выходе из зала заседания Бухарин и Рыков были арестованы. Это произошло 27 февраля. Затем они целый год провели в тюрьме, находясь под следствием.

2 марта 1938 года начался третий большой политический процесс. На скамье подсудимых рядом с Н. И. Бухариным находились А. И. Рыков, который был преемником Ленина на посту Председателя Совета Народных Комиссаров; Г. Г. Ягода, бывший нарком внутренних дел, организатор процесса над Зиновьевым и Каменевым; Н. Н. Крестинский, входивший в состав первого Политбюро и в состав Секретариата ЦК партии, первый заместитель наркома иностранных дел; легендарный большевик X. Г. Раковский, бывший член ЦК и бывший председатель Совнаркома Украины; А. П. Розенгольц, кандидат в члены ЦК, начальник управления Наркомата внешней торговли; В. И. Иванов, член ЦК, нарком лесного хозяйства; Г. Ф. Гринько, кандидат в члены ЦК, нарком финансов; М. А. Чернов, член ЦК, нарком земледелия; И. А. Зеленский, член ЦК, бывший первый секретарь МК РКП(б), председатель Центросоюза; В. Ф. Шарангович, первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии; А. Икрамов, член ЦК, первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана; Ф. Ходжаев, председатель Совнаркома Узбекской ССР; С. А. Бессонов, советник полпредства СССР в Германии; П. Т. Зубарев, заместитель наркома земледелия; доктор Л. Г. Левин, бывший личный врач Горького; профессор, медик Д. Д. Плетнев; П. П. Крючков, бывший секретарь Горького; П. П. Буланов, секретарь НКВД; врач И. Н. Казаков; В. А. Максимов-Диковский, бывший секретарь Куйбышева.

Открытое заседание Военной коллегии Верховного суда проходило в Октябрьском зале Дома союзов. Председателем суда был В. В. Ульрих, прокурором А. Я. Вышинский.

Согласно обвинению, подсудимые организовали контрреволюционную заговорщическую группу под названием «правотроцкистский блок», целью которой было свержение существующего в СССР социалистического общественного строя, реставрация капитализма, расчленение Советского Союза, отрыв от него Украины, Средней Азии, Белоруссии, Грузии, Азербайджана, Армении и Приморского края. По прямым указаниям Троцкого они пытались претворить в жизнь свои планы, осуществляя террористические акции, опираясь на поддержку иностранных — германской, японской, английской и польской — разведок. Обвинительное заключение указывает, что некоторые обвиняемые до 1917 года были агентами царской охранки, они «осуществляли вредительские и диверсионные акты в целях обеспечения поражения СССР в предстоящем нападении на СССР фашистских агрессоров», в случае войны готовились к открытию фронтов. В 1918 году Бухарин вместе с Троцким и с помощью левых эсеров планировал арест и убийство Ленина, Свердлова и Сталина. По решению правых был убит Киров, они же дали указание об убийстве Куйбышева, Менжинского и Горького.

В ходе процесса обвиняемые хотя бы частично признали свою виновность. Не так поступил Николай Крестинский. В первый день суда неожиданно для всех, впервые в истории процессов он отказался от своих показаний, данных в ходе допросов, и отклонил все пункты обвинения. Он сказал, что ранее утверждал противоположное, потому что не был убежден в том, что до начала суда, если вообще таковой состоится, у него будет возможность опровергнуть клевету против него. «Зачем вам нужно было вводить меня в заблуждение?» — спросил Вышинский. «Я просто считал, — ответил Крестинский, — что если я расскажу то, что я сегодня говорю, что это не соответствует действительности, то это мое заявление не дойдет до руководителей партии и правительства». Однако на другой день отрицавший все накануне Крестинский признал все инкриминируемые ему обвинения. Некоторые исследователи считают, что Крестинского заменили загримированным артистом.

На первый взгляд ответы, которые давал Бухарин, казались однозначными. Он в принципе признал, что относился к правой троцкистской контрреволюционной организации, но отрицал, что якобы проводил шпионскую деятельность и категорически отклонил обвинение в подготовке террористических акций против Ленина, Куйбышева, Кирова и других. Он твердо заявил: «Признания обвиняемых необязательны. Признания обвиняемых есть средневековый юридический принцип». А в этих процессах основой было признание обвиняемых. Советские газеты той поры о методе защиты, который использовал Бухарин, писали, что «он вообще признает себя виновным, но конкретные обвинения упрямо отвергает».

В первой половине дня 11 марта 1938 года Вышинский произнес обвинительную речь. Он потребовал смертного приговора Бухарину и большинству обвиняемых. Произнося последнее слово на суде, Бухарин придерживался своей прежней тактики. Он признал, что был руководителем правых и троцкистов, но вновь отрицал, что давал указание на осуществление акций саботажа и что в случае войны готовился к открытию фронта. Категорически отверг, что имел какое-либо отношение к смерти Кирова, Куйбышева, Менжинского и Горького.

На рассвете 13 марта, после шестичасового заседания, суд приговорил профессора Плетнева к 25 годам, Раковского — к 20 годам, Бессонова — к 15 годам тюремного заключения, а остальных участников процесса — к смерти. Смертные приговоры были приведены в исполнение 15 марта. Раковский и Плетнев провели три с половиной года в тюрьме. 11 сентября 1941 года в связи с угрозой занятия г. Орла немцами они были расстреляны в местной тюрьме вместе с другими заключенными.

ДИКТАТУРА СТАЛИНА. ВЗГЛЯД СНИЗУ

Ухожу из жизни. Опускаю свою голову не перед пролетарской секирой, должной быть беспощадной, но и целомудренной. Чувствую свою беспомощность перед адской машиной, которая, пользуясь, вероятно, методами средневековья, обладает исполинской силой, фабрикует организованную клевету, действует смело и уверенно… В настоящее время в своем большинстве так называемые органы НКВД — это переродившаяся организация безыдейных, разложившихся, хорошо обеспеченных чиновников, которые, пользуясь былым авторитетом ЧК, в угоду болезненной подозрительности Сталина, боюсь сказать больше, в погоне за орденами и славой творят свои гнусные дела…

Николай Бухарин

К моменту завершения крупных судебных процессов старые противники Сталина или его бывшие союзники, напоминавшие ему о прошлом, были все уничтожены или томились в лагерях. Масштабы репрессий были поразительными. Сегодня в нашем распоряжении нет еще точных данных и документов, а приблизительные оценки трудно принять без сомнений. Ряд трудностей возникает при анализе переписей населения. Неясно также, можно ли отделить миллионы невинных жертв, заключенных в лагерях, от уголовных или политических преступников или от нескольких миллионов германских и других военнопленных. Располагая имеющимися сегодня сведениями, трудно определить свою позицию в данном вопросе. И если историк со спокойной совестью все-таки намерен приводить цифры, он обычно отдает предпочтение авторам, в беспристрастности которых уверен. К таким авторам относится и неоднократно упоминаемый в этой книге Рой Медведев. Он считает, что с учетом даже «запрещенных» Сталиным итогов переписи населения 1937 года чистки по политическим мотивам в 1936 — 1939 годах затронули 4 — 5 миллионов человек, приблизительно 10 процентов из них было расстреляно. Они не только не относились к категории классовых врагов, а вообще в большинстве своем являлись руководящими партийными, советскими и хозяйственными работниками, армейскими командирами. Если же говорить об общем числе репрессированных за весь период правления Сталина, то Р. Медведев полагает, что контингент Гулага (Главного управления лагерей НКВД) насчитывал 12 — 13 миллионов человек. Разумеется, эти данные будут еще долго являться предметом дискуссии в научных кругах, так же как и политический, социальный и национальный состав тех, кто находился в лагерях, ведь следует считаться с весьма смешанным составом лагерных заключенных — от кулаков до военнопленных. Но историку придется разбираться не только в причинах, по которым люди попадали в лагеря, но и устанавливать различия между типами лагерей, их функциями, режимами и внутренним распорядком.

Для того чтобы оценить масштабы репрессий, обрушившихся на партию, достаточно сослаться на то, что приблизительно 80 процентов делегатов XVII съезда ВКП(б) были репрессированы. Большинство членов и кандидатов в члены ЦК были арестованы и физически уничтожены. В свете этого становится понятным и, во всяком случае, не вызывает уже изумления, что на родине Сталина, в Грузии, из 644 делегатов Х съезда компартии республики, проходившего в мае 1937 года, были арестованы, сосланы или расстреляны 425 человек.

На XVIII съезде ВКП(б) в марте 1939 года члены партии со стажем до 1920 года составляли 19 процентов делегатов, в то время как на предыдущем съезде их насчитывалось 80 процентов. Примерно так же Сталин расправился и с руководящим составом Коминтерна.

Хотя обвиняемые на больших процессах 30-х годов, так называемые «преступники», «враги народа», относились к руководящим кадрам Коммунистической партии, все-таки нельзя однозначно утверждать, сознавали или нет работники центрального аппарата, что же творится в стране. Н. И. Бухарин, в 20-х годах питавший дружеские чувства к Сталину, даже в своем прощальном письме не говорит о действительной роли Сталина. Н. С. Хрущев, который в 1931 году был секретарем Бауманского, а затем Краснопресненского райкома Москвы, а в 1934 году стал во главе МГК ВКП(б), тоже не понял причин террора и, несмотря на репрессии или, точнее говоря, из-за них, безоговорочно верил Сталину и НКВД. В своих мемуарах он признает, что сам активно участвовал в поддержании психоза репрессий.

Или ты слепо веришь — тогда твое служение делу основывается на личной самоотверженности, и у тебя остается шанс выжить. Или ты сомневаешься — тогда твоя самоотверженность дает трещину, и ясно, что ты пропадешь.

В советском обществе тех лет происходили большие перемены. Характерной чертой общественных процессов было то, что миллионы бывших рабочих и крестьян становились преподавателями, служащими, офицерами и инженерами. Как это ни парадоксально, но такие преобразования укрепляли социальную базу сталинского руководства. Классовый состав населения за 1913 — 1939 годы изменился следующим образом. В 1913 году рабочие и служащие составляли 17 процентов всего населения, а в 1939 году — 50 процентов. При этом удельный вес рабочих вырос с 14, 6 до 33, 7 процента. В 1924 году, за четыре года до коллективизации, доля кооперированных крестьян составляла 1, 3 процента, а в 1939 году колхозников было 47, 2 процента. Доля крестьян-единоличников и некооперированных кустарей с 66, 7 процентов в 1913 году снизилась к 1939 году до 2, 6 процента.

В то же время в эти годы сформировался весь механизм комплекса явлений, позднее названного «культ личности», получило распространение безмерное прославление личности и гениальности Сталина. Когда в конце 1929 года праздновалось 50-летие Генерального секретаря ЦК, многие еще помнили, как Ленин в 1920 году отклонял все жесты в свой адрес, прекрасно представляя, как важно в интересах социализма покончить с привычками, укоренившимися в России. Все это позднее сопоставлялось с тем, как ораторы на XVII съезде партии, а позднее пропагандистский аппарат, публицисты (особенно выделялся редактор «Правды» Л. Мехлис) превращали культ личности в каждодневное, привычное явление для масс, причем в буквальном, религиозном понимании этого слова. Илья Эренбург писал: «В представлении миллионов людей Сталин превратился в мифического полубога; все с трепетом повторяли его имя, верили, что он один может спасти Советское государство от нашествия и распада». Печать все чаще и все интенсивнее связывала с личностью Сталина все экономические, политические и научные успехи, за которые советский народ платил огромную цену. Культовое восхваление, курение фимиама, глубоко чуждые подлинным большевистским традициям, со временем превратились в составную часть системы личной диктатуры Сталина, которую он создавал с методичной основательностью на унаследованной исторической базе.

И. Эренбург описывает свои впечатления от увиденного на родине, когда он вернулся домой после длительного пребывания за границей и присутствовал на I Всесоюзном совещании стахановцев. Тогда он впервые встретился с проявлениями культа, переходившими чуть ли не в массовую истерию. «Вдруг все встали и начали неистово аплодировать: из боковой двери, которой я не видел, вышел Сталин, за ним шли члены Политбюро… Зал аплодировал, кричал. Это продолжалось долго, может быть десять или пятнадцать минут. Сталин тоже хлопал в ладоши. Когда аплодисменты начали притихать, кто-то крикнул: „Великому Сталину ура!“ — и все началось сначала. Наконец все сели, и тогда раздался отчаянный женский выкрик: „Сталину слава!“ Мы вскочили и снова зааплодировали». Эренбург чуть позже отмечает: «Я поймал себя на том, что плохо слушаю — все время гляжу на Сталина. Оглянувшись, я увидел, что тем же заняты и другие».

Религиозное восхваление Сталина деформировало сознание людей, их образ мышления, оказывало парализующее влияние на искусство, вообще на духовный облик общества. Атмосфера постоянного террора и подозрительности отравляла человеческие взаимоотношения. Все это являлось особенно разительным контрастом по сравнению с революционными экспериментами и инициативами 20-х годов, направленными на создание новой культуры и новой цивилизации. Обыденное мышление людей пронизывал страх, выражавшийся в обязательных канонах культа. И в это же время слова Сталина: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее» превратились в плакатный лозунг. Известно, как инструктировал Сталин С. Эйзенштейна, работавшего над фильмом «Иван Грозный». Его пожелание состояло в том, чтобы режиссер показал Грозного устрашающим — «Ивана надо сделать великим в глазах народа».

Вне всякого сомнения, культ, сложившийся вокруг Сталина, был создан прежде всего усилиями его ближайшего окружения, к тому же по личным указаниям самого вождя. Однако во внешнем мире Сталин представал как личность, которая ведет борьбу против собственного культового восхваления. В этой связи одним из поучительных документов является письмо, в котором Сталин подверг критике автора одной книжки, рассказывающей о его детстве. Очевидно, автор неподобающим образом создал портрет скромного и простого Сталина.

«Письмо в Детиздат ЦК ВЛКСМ

16 февраля 1938 г .

Я решительно против издания «Рассказов о детстве Сталина».

Книжка изобилует массой фактических неверностей, искажений, преувеличений, незаслуженных восхвалений. Автора ввели в заблуждение охотники до сказок, брехуны (может быть, «добросовестные» брехуны), подхалимы. Жаль автора, но факт остается фактом.

Но это не главное. Главное состоит в том, что книжка имеет тенденцию вкоренить в сознание советских детей (и людей вообще) культ личностей, вождей, непогрешимых героев. Это опасно, вредно. Теория «героев» и «толпы» есть не большевистская, а эсеровская теория.

Герои делают народ, превращают его из толпы в народ — говорят эсеры. Народ делает героев — отвечают эсерам большевики. Книжка льет воду на мельницу эсеров. Всякая такая книжка будет лить воду на мельницу эсеров, будет вредить нашему общему большевистскому делу.

Советую сжечь книжку.

И. Сталин»[86]

Сталин наверняка был хорошим цензором, он точно знал, что благоприятствует его культу…

Мы можем поверить ему. Культ личности и его аксессуары: устрашение, психоз поиска врагов, внедрение административно-командных методов в каждодневной практике — все это явления, которые нелегко понять более молодым поколениям. Об этом больше любых теоретических объяснений могут рассказать документы той эпохи: письма, доносы, протоколы собраний, рапорты органов внутренних дел, отчеты различных хозяйственных и политических учреждений. Приведем несколько типичных и повторяющихся ситуаций из материалов Смоленского областного партархива, который во время второй мировой войны попал в руки гитлеровцев, а после войны в качестве трофея был вывезен в США.

Диктаторская роль Сталина с середины 30-х годов приобрела неограниченные масштабы и в духовной жизни. Вместе с числом жертв судебных процессов и репрессий увеличивалось количество произведений культуры, которых ждало уничтожение или полное забвение. Это можно иллюстрировать данными периода проведения процесса над Каменевым и Зиновьевым.

В секретной инструкции Главлита для территориальных органов в 1934 году следующим образом ставилась задача проведения «профилактической» цензуры: «Цензура наша имеет значение только тогда, когда она предупреждает прорыв политический или разглашение военной и экономической тайны, когда она препятствует напечатанию халтурной, низкокачественной, бесполезной литературы, когда цензура способствует улучшению как политического смысла и словесного характера, так и внешнего оформления произведения. В этом — задача всякого советского цензора». В такой чрезвычайно широкий круг «задач» входил запрет практически любого произведения, которое не получило одобрения сверху. Инструкция включает в себя частные детали задач цензоров, которые сейчас кажутся смешными: «Нет порой у наших районных цензоров подлинной большевистской напористости, активности: цензурное дело у них двигается, как в колымаге, день за днем — формально и безыдейно. Надо уметь поднимать вопросы цензурной работы на большую идейную высоту. Надо обобщать практику цензурной работы, добиваясь от редакторов и типографий неповторения совершенных ошибок. Надо о важнейших ошибках доводить до сведения секретарей парторганизаций… Надо и с самими редакторами поработать на примерах и образцах неряшливого и неправильного редактирования, уча их по-большевистски относиться к своему делу».

Отношение к процессу над Зиновьевым и Каменевым стало мерилом лояльности и преданности. В то время областные комитеты, даже первичные парторганизации должны были представлять отчеты о том, «ведется ли учет вскрытых фактов, разоблаченных зиновьевцев, троцкистов, двурушников и социально-чуждых элементов и мероприятий РК и первичных организаций по этим фактам, а также, что конкретно сделано по выявленным недостаткам работы в отдельных райорганизациях». В инструкции Смоленского запобкома от 27 февраля 1935 года поясняется, как должны парторганизации прорабатывать материалы закрытого письма ЦК «Уроки событий, связанных со злодейским убийством тов. Кирова».

На гребне этой волны Главное управление по делам литературы и издательств, выполняя указания ЦК ВКП(б), приступило к «большой чистке» литературы. Например, в Документе Смоленского запобкома, датированном 9 ноября 1936 года, была обещана поддержка секретаря Козельского райкома в проведении этой работы, что свидетельствует о масштабах и глубине этой чистки. Тогда из библиотек были изъяты все издания, которые разрушали миф о величии вождя, не упоминая имя Сталина при оценке значительных исторических событий, научных открытий или народнохозяйственных успехов.

«Запобком ВКП(б) предлагает Вам оказать необходимую помощь органам Главлита в проведении этой работы. По требованию уполномоченных обллита выделите необходимое количество квалифицированных коммунистов в помощь райлиту с тем, чтобы эта работа была закончена в срочном порядке и чтобы были охвачены все библиотеки (районные, сельские, клубные, колхозные, профсоюзные и т. п.)».

Не сохранилось документов о том, как в городе Козельске справились с этой задачей, но нет сомнений, что там стремились выполнить эту работу безукоризненно. Наверняка были допущены и ошибки, по они были вскрыты компетентными органами.

Однако знакомство с некоторыми документами показывает, что органы Главлита считали масштабы уничтожения книг чрезмерными. Так, в приказе, направленном па места 21 июня 1935 года, можно прочитать: «При изъятии троцкистско-зиновьевской литературы из библиотек фактически проводилась никем не контролируемая и никем не руководимая „чистка“ библиотек, расхищение и порча библиотечных фондов.

Приказываю: 1. Немедленно прекратить общую чистку библиотек и сплошные изъятия из них. 2. Изъять из библиотек и складов контрреволюционную троцкистско-зииовьевскую литературу строго в соответствии с прилагаемым списком…»

Приказ предписывал оставить по два экземпляра «изымаемых изданий» в закрытых фондах библиотек ряда учреждений Москвы и других городов. Изъятую литературу нужно было доставлять по акту в краевые и областные управления НКВД.

Характеризуя атмосферу эпохи, мы не должны забывать, что такого рода приказ сам по себе мог быть документальным свидетельством «троцкистско-зиновьевской контрреволюции». Однако встречается немало документов, в которых критикуется медлительность конфискации подобной литературы, говорится о «саботаже». Например, секретарю райкома партии в Ильино было предложено вторично проверить изъятие литературы. В этой связи становится понятным, что те, кто проверяли фонды библиотеки, считали целесообразным уничтожать как можно больше книг. Такие книги стали сейчас большой редкостью…

Настроения эпохи верно отражает отчет Бельского райотдела НКВД от 10 апреля 1935 года, направленный секретарю райкома партии. Имеет смысл подробно пересказать этот документ. Размер его не более двух машинописных страниц, в нем говорится о семи случаях, по которым были начаты расследования из-за распространения «контрреволюционных частушек». Документ подтверждает, что инициатива возбуждения уголовных дел исходила «сверху». Хотя бывало и так, что центр в Москве не мог контролировать собственные кампании.

Например, Бельский райотдел НКВД докладывал, ссылаясь на «проработку письма ЦК ВКП(б)», что за распространение среди населения, колхозников и единоличников, и в особенности молодежи, контрреволюционных частушек, направленных против Советской власти и руководителей партии, привлечены к ответственности три человека, по социальному положению колхозники, — Амбросов, Малиновский и Лапин. Указанные лица «12 марта с. г. в совхозе Шамилово в общежитии распевали контрреволюционные частушки». По завершении расследования материалы дела были высланы в Смоленск.

Другой случай показывает, какую роль играло социальное положение в вопросах повышения бдительности. Сообщалось, что в Демиховском сельсовете был задержан сын кулака Пронин за исполнение частушек контрреволюционного содержания. Его также отправили в Смоленск, дело его находилось в стадии следствия.

Рассматривая подобные дела, мы сейчас можем сказать, что это были обычные «перегибы». Однако в действительности аресты такого рода выражали саму суть сталинской диктатуры. Это станет еще более ясным, если мы расскажем о некоторых из тысяч и тысяч внутрипартийных «дел», в которых непосредственную роль играла личность Сталина. Дата — 1937 год. Приводимые документы высвечивают саморазрушительный характер механизма власти.

9 июля 1937 года коллектив нарсуда Сталинского района и нотариальной конторы заслушал на собрании доклад «О некоторых методах вражеской работы». Докладчик сказал во вступлении, что руководствуется указаниями февральского Пленума ЦК ВКП(б), на котором «тов. Сталин… объяснил, что… к нам в страну Советов, где осуществляется диктатура рабочего класса, каждая капиталистическая страна старается заслать больше диверсантов и вредителей, чем в остальные страны, где господствует капитал. К нашему стыду, т. е. к стыду парторганизации Западной области и здесь классовый враг пытался раскинуть свои щупальца. Изменниками Родины оказались бывший секретарь обкома ВКП(б) Румянцев и Шильман, но бдительность ЦК ВКП(б) раскрыла эту шайку изменников. Вредительство их выражалось, как нам известно из газет, в промышленности и сельском хозяйстве и как пример — очереди за хлебом».

Это «дело», естественно, не было изолированным явлением, внизу, в первичных парторганизациях, также «находили» врага. Давайте рассмотрим случай с неким товарищем Лейманом. Он тоже осудил «контрреволюционную банду Румянцева — Шильмана» и самокритично дал оценку собственному поведению, после того как на него составили донос слушатели курсов нотариусов.

«Сталинскую конституцию я знаю хорошо, но мне на сегодняшний день предъявлено обвинение в части того, что был случай на курсах нотариусов, я выводил цифры пальцем на стене и захватил плакат тов. Сталина, но я его не замечал, ибо это было сделано машинально. Я приводил пример о разделе имущества, но это сделано мною не умышленно…» Собрание решило «предложить парткому срочно рассмотреть вопрос о тов. Леймане, допустившем грубые политические ошибки в вопросах новой конституции, с портретом тов. Сталина, и его грубостях с подчиненными…». Партком принял решение: в декабре 1937 года Гуго Иванович Лейман, член партии с 1919 года, был исключен из рядов ВКП(б), «разоблачен как враг народа и 12 декабря 1937 года арестован». Постановление парткома было утверждено общим партийным собранием. Дальнейшая судьба этого человека неизвестна, но ее легко представить…

Более благоприятно закончилось «дело Карпова», во всяком случае, мы не видели других документов по этому вопросу.

Два русских интеллигента, юриста, члена партии вечером 17 февраля беседовали в гостиничном номере. Содержание этого разговора стало вскоре «делом», так как одна из сторон донесла о содержании разговора в Сталинский райком партии. В заявлении, подписанном Левенцовым, говорится, что его коллега Карпов, будучи выпивши, сделал серьезные заявления. «В то время как товарищ Вышинский разоблачает преступников, Карпов пропагандирует троцкистские взгляды, У меня, говорит Карпов, и не только у меня… есть интересная книга самого Сталина под названием — об оппозиции, там интересно написаны все завещания тов. Ленина в отношении тов. Сталина. Ленин там — „Сталин груб“ и что о Генсекретаре ЦК нужно обсудить на Пленуме. И в этой книге сам тов. Сталин об атом говорит… Я ему, Карпову, на это ответил, что этого я не читал и что такого порядка суждения есть не что иное, как троцкистская клевета, давно исходящая из уст фашиста Троцкого, Зиновьева, Каменева и других сволочей, докатившихся до контрреволюции, и они, эти подлые шпионы, получили, как нам известно, по заслугам. Карпов утверждал, что в книге написано, что Ленин — профессиональный эксплуататор. Я после этого ему ответил, что теперь я убежден, что ты троцкист… Карпов ответил на это — я не защищаю троцкистов, я тебе говорю о книге Сталина, а в ней это записано. Зайди и прочитай».

Доносчик сделал донос и на самого себя, так как он нарушил одну из заповедей сталинской морали — был собутыльником врага. «Кроме изложенного, считаю своим долгом со всей большевистской искренностью заявить райкому ВКП(б) о своем небольшевистском поступке в следующем деле — вечером 17 февраля после работы часов в 12 ночи в буфете станции Спас-Деменск в присутствии члена партии товарища Литвинова я взял для себя ужин, так как все столовые в городе были закрыты, и взял одну четвертую вина (портвейн), выпил я полстакана и угостил вошедшего ко мне Карпова». Левенцов проявил бдительность. Но из этой запутанной истории не складывалась картина заговора, да и Сталина никак нельзя было привязать к этой истории. Но случались и другие примеры — на партсобрании кто-то заметил, что раз уж зиновьевско-каменевские контрреволюционеры смогли свить гнездо в высшем руководстве партии, тогда ЦК и лично Сталин тоже виноваты. Подобное заявление было расценено как клевета, и автора, как это следует из стенограммы расширенного пленума Козельского райкома, состоявшегося 4 августа 1936 года, исключили из партии.

Что же касается Карпова, то о нем было установлено, что он цитировал книгу Сталина с добрыми намерениями. Парторганизация при Западной областной прокуратуре вынесла следующее решение: «Отметить, что товарищ Карпов допустил нетактичное и неуместное поведение, выразившееся в том, что он, будучи в нетрезвом виде, в беседе с тов. Левенцовым цитировал из речи тов. Сталина на Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) от 23 октября 1927 года высказывания о нем тов. Ленина, а также цитировал приводившиеся в речи тов. Сталина клеветнические выпады бандита Троцкого о тов. Сталине и тов. Ленине».

Общее собрание парторганизации Запоблсуда 26 мая 1937 года приняло решение утвердить приведенное выше решение парткома, отметив, что «выслушав тов. Карпова, общее собрание находит, что тов. Карпов не восхвалял бандита Троцкого и не защищал его клевету и выпады в отношении вождей партии — Ленина и тов. Сталина, приведенные тов. Карповым из книги „Об оппозиции. Статьи и речи“, изд. 1927 г .».

Мы не были бы полностью объективны при анализе ситуации, если бы не упомянули о том, что, согласно архивным документам, в Смоленской области предпринимались тогда шаги и по реабилитации невинно репрессированных, их освобождению, восстановлению в партии или комсомоле. Более того, принимались порой решения не увольнять с работы исключенных из партии. Однако во многих случаях местные руководители под влиянием страха сами не знали, какими решениями следует руководствоваться.

Об этом позволяет судить знакомство с протоколом заседания бюро Смоленского обкома комсомола от 2 ноября 1938 года. Заслушав отчеты о работе некоторых райкомов комсомола, обком отметил, что, «проводя большую работу по очищению своих рядов от троцкистско-бухаринских агентов фашизма, они допускают в процессе этой работы серьезные ошибки и извращения, мешающие делу очищения комсомола от двурушников, шпионов, вредителей. В ряде районных комсомольских организаций был допущен нетерпимый произвол по отношению к исключению из ВЛКСМ. Исключенных из комсомола за пассивность и сокрытие социального происхождения, а не по мотивам враждебной деятельности против партии и Советской власти автоматически снимали с работы… Козельский РК ВЛКСМ исключил из членов ВЛКСМ т. Сорокина за то, что его дед, который умер 29 лет тому назад, занимался торговлей. Краснинский РК ВЛКСМ исключил т. Базылева за то, что его двоюродный дядя по матери был попом, сам Базылев был активный работник в организации, пользуется авторитетом в колхозе…»

Часто возникает вопрос, — действительно ли снизу нельзя было распознать сфабрикованный характер всей системы больших и малых процессов. На основе множества опубликованных воспоминаний складывается картина, согласно которой вплоть до смерти Сталина в советском обществе в целом не было четкого представления об истинных размерах расправ. Люди, попадавшие в лагеря, естественно, быстрее приходили к пониманию того, что происходит, но отнюдь не быстро и не все сразу. В автобиографическом романе «Очная ставка» венгерский писатель Й. Лендьел, прошедший колымские лагеря, так пишет об этом: «Нас забрали в феврале. Первое мая было днем строгого режима. Третьего мая один из моих товарищей подозвал меня к форточке в бане: „Смотри, — показал он. — Там виден красный флаг на доме“. А ведь мы все верили, что являемся пленниками контрреволюционного переворота. А оказывается…»

Большинство людей верили Сталину, они считали немыслимым, что он имеет отношение к массовому террору. Даже в момент расстрела многие умирали с его именем на устах. Мейерхольд, известный театральный режиссер, еще до своего ареста рассказывал, что во время массовых расправ встретился с Б. Пастернаком. Поэт начал разговор, как и многие тогда, со вздохов: «Если бы кто-то рассказал об этом Сталину…» Находившаяся в то время уже в лагере Зинаида Немцова вместе со своими товарищами вначале считала, что Сталин не знает о творившихся беззакониях: «Начальниками лагерей были сперва дзержинцы, как их называли. Те, кто еще работал в ЧК. У нас таким был Подлесный. Когда не было рядом охранника, он вел себя вполне прилично, даже называл нас на „вы“ и говорил: „Товарищи“. …Однажды Подлесный сказал, что принимаются меры, чтобы все-таки закончилось беззаконие. Но, к несчастью, этот вопрос решает не Сталин. И тут мы спросили: „А вы считаете, что Сталин знает?“ — „Да, я твердо знаю, что Сталин все знает“.

Однако масса людей думала все-таки по-другому. По рассказу той же З. Немцовой, в лагере даже в бараке для заключенных-сумасшедших шла речь о Сталине: «Однажды уже в лагере меня послали в командировку.

Туда, где содержались сумасшедшие… Заключенные… Когда я вошла в барак, я услышала гул. Абсолютное большинство разговаривало со Сталиным! «Дорогой товарищ Сталин, я же всегда был такой… Никогда… Послушайте меня…» И так далее. На почве Сталина, обращаясь к нему, люди сходили с ума».

Вера в Сталина среди нормальных людей препятствовала даже возможности разграничения между «виновным» и «жертвой». Суть механизма репрессий именно в том и заключалась, что нельзя было отделить «виновного» вчера от «жертвы» завтра.

Г. Бакланов пишет об этом: «Только не думай, пожалуйста, что он действительно враг. Он просто в какой-то момент решил, что можно пожертвовать мною и тем самым спасти себя. Не для себя — для великой цели. Для которой он важней, чем я. И не понимал, что, подписывая мне приговор, он уже подписывает приговор себе. Так бывало. Когда люди, молча отвернувшись, приносили в жертву одного, они тем самым утверждали право с каждым из них расправиться в дальнейшем. Все начинается с одного. Важен этот один. Первый. Стоит людям отвернуться от него, молча подтвердить бесправие, и им всем в дальнейшем будет отказано в правах. Что трудно сделать с первым, то легко в дальнейшем сделать с тысячами».

Однако это могли понять только единицы даже среди тех, кто оставался на свободе.

Страх, царивший в городах и селах, исключал возможность обмена информацией. Один из эпизодов романа А. Солженицына «В круге первом» достоверно отражает такую атмосферу, а в его повести «Один день Ивана Денисовича» запечатлена аналогичная обстановка в лагерях, внутри «зоны». Да и как можно было восстать? Против кого? На уровне всего общества не было ясного ответа на этот вопрос. Внутри партии появлялись разрозненные очаги сопротивления сталинской политике, но обычно они выступали не против структуры власти или Сталина, в ком находила воплощение эта структура, а главным образом против «заблуждений» и «ошибок», против отдельных руководителей и отдельных преступлений. Венгерский писатель-коммунист Э. Шинко характеризовал состояние, в котором пребывало общество: «Тот, кто знал о „тихом“ исчезновении отдельных людей, мог знать об этом только потому, что однажды пропадал знакомый ему человек. Правда, можно было подумать, что речь идет о частном случае, но поскольку это был знакомый, близкий человек, то появлялся страх, как бы самому не попасть в беду — и человек молчал. Таким образом складывалась изоляция личности от государственного аппарата, аналог которой вряд ли можно найти в истории».

В подобной атмосфере фарсы судебных процессов представлялись многим правдоподобными. Не только американский посол Дэвис «заглотил» такую наживку и писал о «пятой колонне», в подлинность процесса Зиновьева — Каменева поверило и венгерское посольство. В совершенно секретном донесении посла Венгрии от 22 августа 1936 года можно прочитать такую, по сути дела фантастическую, историю: «Из русского источника, представляющегося достоверным, я получил сведения, что весной этого года ГПУ было поручено установить, почему плохо разворачивается стахановское движение. ГПУ нашло следы в Тифлисе, Омске, Москве, Ленинграде и Минске, все они вели к Зиновьеву и Каменеву, однако решающих доказательств не было. Как обычно, на помощь пришла чистая случайность. Жена Смирнова — Сафронова застала мужа с другой женщиной, к тому же в деликатной ситуации. Из чувства мести она сошлась с террористом Яковлевым, членом той же организации, и, выведав все от него, донесла о заговоре в ГПУ. Дальше все было просто. По указанию Сталина ГПУ приступило к безжалостным акциям — были арестованы тысячи людей, аресты лиц, не симпатизирующих режиму, продолжаются… о руководителях якобы установлено, что они поддерживали связь с германским гестапо. Таким образом, открылся повод для сенсационного процесса…»

«Теория заговора» на короткое время пережила даже самого Сталина. Сталин разбирался в такого рода делах, он знал, как надо манипулировать общественным мнением, и знал, как следует убеждать обвиняемых, чтобы они признавали самих себя виновными — при помощи шантажа и насилия. На всех деталях этих судебных процессов виден почерк Сталина, во многих воспоминаниях говорится о том, что он был за кулисами событий и следил по радио за ходом процессов.

Но и тогда, когда волна процессов и репрессий взметнулась высоко, имели место случаи сопротивления, пусть еди444444ничные и вовсе неэффективные. Различные виды выступлений против политики Сталина имели нравственное значение, причем скорее с точки зрения будущего. В пример можно привести судьбу одного из основателей Советского Красного Флота — Ф. Ф. Раскольникова, который, прежде чем уйти из жизни осенью 1939 года, оставил потомкам свое письмо. Его «Открытое письмо Сталину» содержит теоретический и политический анализ, сохраняющий свою актуальность и поныне. Подобным образом боролся и Бухарин, попросивший жену сохранить в своей памяти его письмо. Другого рода сопротивление оказывали революционеры, которые даже под пытками, несмотря на насилие, отказывались давать ложные показания для сфальсифицированных судебных процессов. Свое отношение к репрессиям демонстрировали в лагерях те охранники, которые, как писал Й. Лендьел, пытались помогать заключенным, если это было возможно. Доброе намерение придавало силы…

Вне всякого сомнения, именно подавляющая часть населения, которая ощущала позитивные результаты революции и советского периода развития страны, являлась опорой, причем прочной опорой, сталинской диктатуры. Известные позитивные черты этого явления проявились во время войны.

Открытое выступление, протест перед лицом всей страны были не просто вопросом личного мужества. Г. Бакланов, например, показывает истоки драматического конфликта, лежащего в основе формирования и сохранения данного явления: «Страшно, что мы сами помогли укрепить слепую веру в него и теперь перед этой верой бессильны. Святая правда выглядит страшной ложью, если она не соответствует сегодняшним представлениям людей. Ты можешь представить, что было бы, если б нашелся сейчас человек, который по радио, например, сказал бы на всю страну о том, что творится, о Сталине? Знаешь, что было бы? С этой минуты даже тот, кто колеблется, поверил бы. И уже любая жестокость была бы оправдана».

Отдельные случаи протестов имели место, несмотря на то что при этом люди рисковали собственной жизнью, они это прекрасно понимали. Р. Медведев пишет, что после ареста маршала Тухачевского старый большевик Н. Н. Кулябко, рекомендовавший его в партию, немедленно написал протест на имя Сталина. Ответом был арест самого Кулябко. После ареста физика Бронштейна протестовали такие известные люди, как А. Ф. Иоффе, И. Е. Тамм, В. А. Фок, С. Я. Маршак и К. И. Чуковский. Мы знаем, как действовал П. Л. Капица, защищая Л. Д. Ландау, и с успехом. Не единожды бывало, что «помогал» и сам Сталин, более того, даже наказывал за действия, которые он считал ошибочными.

Сталин как бы всегда стоял на стороне справедливости. Советский публицист Юрий Карякин так охарактеризовал эту черту вождя: Сталин — самый абстрактный гуманист и самый конкретный убийца.

ЛИЧНОСТЬ ДИКТАТОРА

Робеспьер: «…да, кровавый мессия! Да, я устраиваю Голгофу не себе, а другим!.. Тот спас людей своей кровью, а я — их собственной. Он заставил их самих согрешить, а я беру грех на себя. Он испытал сладость страдания, а я терплю муку палача. Кто принес большую жертву — я или он?»

Георг Бюхнер

— Что он говорит? — спросила Маргарита, и совершенно спокойное ее лицо подернулось дымкой сострадания.

— Он говорит, — раздался голос Воланда, — одно и то же, он говорит, что и при луне ему нет покоя и что у него плохая должность. Так говорит он всегда, когда не спит, а когда спит, то видит одно и то же — лунную дорогу и хочет пойти по ней и разговаривать с арестантом Га-Ноцри, потому что, как он утверждает, он чего-то не договорил тогда, давно, четырнадцатого числа весеннего месяца нисана. Но, увы, на эту дорогу ему выйти почему-то не удается, и к нему никто не приходит. Тогда, что же поделаешь, приходится разговаривать ему с самим собою. Впрочем, нужно же какое-нибудь разнообразие, и… он нередко прибавляет, что более всего в мире ненавидит свое бессмертие и неслыханную славу. Он утверждает, что он охотно бы поменялся своей участью с оборванным бродягой Левием Матвеем.

Михаил Булгаков

Милован Джилас, в прошлом известный деятель Союза коммунистов Югославии, был одним из немногих иностранцев, которые в ходе встреч и бесед со Сталиным могли внимательно наблюдать за ним. Свои воспоминания об этом он опубликовал в книге «Разговоры со Сталиным». После первой встречи со Сталиным в 1944 году у него остались следующие впечатления:

«Но проще всех выглядел хозяин. Сталин был в маршальском мундире и мягкой обуви, никаких медалей, за исключением Золотой Звезды. В его манере держаться не было ничего наигранного, никакой рисовки. Не было и того величия Сталина, которое было нам знакомо по фотографиям и фильмам, — выработанной монументальности походки и позы. Он был чем-то обеспокоен. Он поигрывал трубкой, на которой стоял знак английской фирмы „Данхил“, или чертил круги синим карандашом, отмечая наиболее важные пункты обсуждения. Эти пункты он вычеркивал по мере приближения дискуссии к завершению и все время поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, ерзая при этом на стуле.

Я был также удивлен вот чем — он оказался очень маленького роста и нескладный. Торс короткий и узкий, а ноги и руки слишком длинные. Его левая рука и плечо двигались с трудом. У него был довольно большой живот, волосы редкие, хотя не скажешь, что череп его был лысым, Лицо белое с красными щеками. Позже я узнал, что этот цвет лица, характерный для тех, кто проводит много времени в кабинете, в советском руководстве получил название «кремлевский цвет лица». Зубы у него были темные и неровные, направленные внутрь. Даже усы не были густыми и жесткими. Но все же в нем было что-то народное, крестьянское, что-то от домовитого хозяина — эти желтые глаза и смесь непреклонности и лукавой хитрости.

Меня также удивил его акцент. Можно было сразу же сказать, что он нерусский. Тем не менее его словарный запас был богат, речь очень яркая и образная, насыщенная русскими пословицами и поговорками. Позже я убедился, что Сталин хорошо знал русскую литературу, правда только русскую. Но вот что он действительно хорошо знал помимо того, что относилось к России, так это политическую историю.

Единственное, что меня не удивило: у Сталина было чувство юмора — грубого, самоуверенного, но не совсем лишенного тонкости и глубины. Реакция у него была быстрая, точная и убедительная. Это не означало, что он не выслушивал собеседника. Но было ясно, что он не сторонник длинных объяснений. Примечательным было его отношение к Молотову. Несомненно, он считал его своим близким товарищем, в чем я позже убедился. Молотов был единственным членом Политбюро, с которым Сталин был на «ты», что само по себе уже знаменательно, если знаешь, что даже среди очень близких друзей по-русски обращение «вы» считается нормальным».

В многочисленных произведениях, посвященных Сталину, освещаются разнообразные вопросы, связанные с его личностью. Однако вряд ли найдется вопрос, по которому бы мнения и оценки исследователей совпадали.

Даже такие известные черты характера Сталина, как двуличие, вероломство, способность отказаться от данного им слова, жестокость рассматриваются по-разному. Это прежде всего зависит от определения факторов, мотивировавших его поведение. Впрочем, сейчас все больше исследователей склоняются к тому, чтобы не объяснять поведение Сталина исключительно его тяжелым душевным заболеванием, манией преследования, болезненной подозрительностью, которая проявлялась и по отношению к его коллегам и соратникам. Всем этим чертам его характера особое значение конечно же придает фактор, который Ленин назвал «необъятной властью», сосредоточенной в руках Сталина. Правда, Ленин указывал и на такие черты характера своего будущего преемника, как капризность, грубость, нелояльность по отношению к товарищам и определенный эгоцентризм. Позднее выяснилось, что тщеславие Сталина было более сильным, чем у Троцкого, что у него были совершенно безудержные амбиции, что он полностью пренебрегает моральными нормами. Ленин только тогда стал обращать внимание на эти качества Сталина, когда внутри партии тот сконцентрировал в своих руках «необъятную власть» и начал предпринимать попытки контролировать деятельность самого Ленина. Но в тот период эти качества Генерального секретаря ЦК еще не были настолько очевидными, как это стало позднее. Подобные черты личности Сталина, не очень разборчивого в средствах, вероятно, не проявились бы, если бы он, скажем, занял должность секретаря райкома или управдома где-нибудь в России или Грузии. Ведь униженность, насилие и жестокость представляли собой общественную болезнь, которая в России имела вековое прошлое. В начале века население многих деревень подвергалось поркам. Даже долгие годы подполья не смогли радикально изменить восточные, по-азиатски неукротимые черты характера Сталина. К самодисциплине его приучили духовная семинария и строгие правила пребывания на нелегальном положении. Однако и они не переломили в нем вождистских амбиций. По мере приближения к вершинам власти эти стремления все больше и больше заполняли его личность. Как и многие настоящие революционеры, он был человеком одержимым, но не только идеей революции. Он был одержим мыслью о своем предназначении, о своем призвании. Его способность навязывать другим свою волю нельзя отождествлять с понятием сильной воли. Среди членов партии большевиков было много людей с сильной волей, было немало и таких людей, которые в сталинских тюрьмах сохранили свою моральную и физическую стойкость, и, кстати, как пишет Рой Медведев, трудно сказать, оказался бы Сталин способным на это в подобных условиях.

Люди, попадавшие под сильное влияние его личности, относились к нему с обожанием. Н. С. Хрущев в своих воспоминаниях, например, писал: «Весь этот период моей работы в Московском городском партийном комитете, довольно часто имея возможность общаться со Сталиным, слушать его и даже получать непосредственные указания по тем или иным вопросам, я был буквально… очарован Сталиным, его предупредительностью, его заботой… Все, что я видел и слышал у Сталина, на меня это производило чарующее впечатление, я был всецело поглощен обаянием Сталина».

Многие, но, конечно, это относилось скорее к 20-м годам, не выносили его. Именно потому, что более или менее ясно представляли, что Сталин растопчет всех, кто будет стоять на его дороге. Его ненавидели, и мало было таких людей, которые оставались к нему равнодушными. Люди, духовно более развитые, чем он, редко попадали в его ближайшее окружение. Пожалуй, единственным исключением был Бухарин. Однако это отнюдь не означает, что Сталин любил таких интеллектуально развитых людей. Все для него были винтиками в механизме. Из воспоминаний революционеров, находившихся с ним вместе в ссылке, прежде всего из воспоминаний Свердлова, видно, что Сталин по своей натуре избегал людей. Среди его сотрудников многие отмечали его гнетущее влияние на них. Так продолжалось, пока он не подчинял их своей воле.

Сталин был трудным соперником, партнером по переговорам. Об этом говорят многие видные политические деятели, дипломаты той эпохи, прежде всего Черчилль. Сталин в большинстве случаев достигал того, чего он хотел достичь на переговорах. Многие объясняют его успехи актерскими способностями, поскольку он умел обворожить собеседников. Даже такие проницательные люди, как Г. Уэллс, заблуждались относительно личности Сталина. Например, Г. Уэллс говорил об искренности Сталина, о том, что он чужд всякого коварства. Сталин разбирался в том, как нужно производить хорошее впечатление на партнеров по переговорам, так же точно он умел это делать и в отношении масс. Уже с конца 20-х годов он с готовностью позволял себя фотографировать вместе с детьми и женщинами. Он мог быть и щедрым, и до бесконечности мелочным, в зависимости от обстоятельств.

Довольно красноречиво раскрывает черты характера Сталина его отношение к Ленину. Сталин уважал Ленина, считал его великим, но авторитет Ленина давил на него, сковывал его. Он подчинялся воле Ленина в решающие моменты, и в этом, кстати, проявились его хорошие тактические способности. После того как влияние Ленина по мере усиления его болезни начало уменьшаться, в руководстве аппаратом партии Сталин начал проводить собственную политику. Он даже шел на столкновение с Лениным, так как почувствовал, что проиграть уже не может. Авторитет Ленина тяготил его. Даже в 30-е годы он не упускал из поля зрения вдову Ленина Н. К. Крупскую, хотя пожилая и больная женщина уже не имела никаких связей с оппозицией. К тому же ее ведь нельзя было объявить предателем и врагом народа. В то же время на публике он всегда подчеркивал старинную дружбу между ним и Лениным и их идейно-политический союз.

Свою идейно-политическую легитимацию он получил благодаря ссылкам на Ленина.

Однажды, выступая уже после смерти Ленина, Сталин дал ему подробную характеристику. Он пытался показать свое сходство с Лениным, нарисовав такой портрет, на который сам ориентировался. Через 10 — 15 лет качества, которые подчеркивал Сталин, стали рассматриваться как его собственные. Прежде всего он выделял скромность Ленина, его связи с широкими народными массами: «Только впоследствии я понял, что эта простота и скромность Ленина, это стремление остаться незаметным или, во всяком случае, не бросаться в глаза и не подчеркивать свое высокое положение, — эта черта представляет одну из самых сильных сторон Ленина как нового вождя новых масс, простых и обыкновенных масс глубочайших „низов“ человечества»[87].

Следующая «родственная черта», или то, что Сталин видел у Ленина, это «сила логики»: «Необычайная сила убеждения, простота и ясность аргументации, короткие и всем понятные фразы, отсутствие рисовки, отсутствие головокружительных жестов и эффектных фраз, бьющих на впечатление, — все это выгодно отличало речи Ленина от речей обычных „парламентских“ ораторов.

Но меня пленила тогда не эта сторона речей Ленина. Меня пленила та непреодолимая сила логики в речах Ленина, которая несколько сухо, но зато основательно овладевает аудиторией, постепенно электризует ее и потом берет ее в плен, как говорят, без остатка»[88].

В действительности это не совсем правильное замечание, так как Ленин, по его собственным словам, в речи и при формулировании мыслей употреблял чаще всего длинные, в определенной мере сложные фразы латинской конструкции. Сталин подчеркивал, что даже в самых трудных ситуациях Ленин никогда не терял самообладания. Ленин, считал он, вел неумолимую, Жесткую, бескомпромиссную борьбу за «ликвидацию» противников внутри партии. Однако следует знать, что Ленин никогда не «уничтожал» противников, если только не отождествлять политико-идеологическую победу с физическим уничтожением. Наконец, Сталин преклоняется перед гениальностью Ленина, которая, по его мнению, выражалась в том, что он никогда не боялся резких поворотов, неожиданных решений. Можно найти элементы правды в этой оценке, но тут нужно видеть и одну характерную подмену, потому что у Ленина перед неожиданными шагами всегда шел точный анализ обстановки, просчитывание возможных последствий. Но об этом речь не идет, хотя только с учетом этого сталинское определение было бы точным, раз оно приписывает Ленину такое качество, как отсутствие боязни «скачка в неизвестность».

Ясно, что характер Сталина со временем менялся. Достаточно взглянуть на то, как в конце 30-х годов Сталин начал ретроспективно показывать себя в переносе на 20-е годы. Несмотря на свои вспышки гнева и внезапные поступки, Сталин был все-таки вдумчивым политиком, который проявлял внимание к мельчайшим деталям, независимо от того, относилось ли это к дипломатическим переговорам или к содержанию его выступлений. Его речи всегда отвечали требованиям данного момента. Он точно знал, как нужно идти в направлении намеченной цели: прямо, через трупы врагов или друзей, или надо идти на маневр, выбирать кружные пути.

Объяснять только болезнями или садизмом нельзя даже такие факты, в которых вполне явственно проявлялись симптомы его душевного заболевания. Прежде всего следует указать на такую его черту, как склонность подвергать арестам родственников своих самых ближайших сотрудников. Он даже иногда и не скрывал, что эти аресты преследуют одну цель — как можно ближе привязать к нему человека, членов семьи которого он держал своеобразными заложниками. Поначалу, в 20-х годах, он применял своеобразный психологический террор, чтобы подчинить себе своих сотрудников. У нас нет причин сомневаться в достоверности воспоминаний Троцкого, который писал: «Через систему сообщающихся сосудов я знал в последние годы моей московской жизни, что у Сталина есть особый архив, в котором собраны документы, улики, порочащие слухи против всех без исключения видных советских деятелей. В 1929 году во время открытого разрыва с правыми членами Политбюро Бухариным, Рыковым и Томским, Сталину удалось удержать на своей стороне Калинина и Ворошилова только угрозой порочащих разоблачений».

Позднее его уже не удовлетворяли эти методы, он начал арестовывать близких родственников руководителей, работавших с ним, посылать их в лагеря. Он требовал все новых и новых доказательств личной преданности ему от этих людей. Был расстрелян зять Н. М. Шверника, арестованы родители невестки К. Е. Ворошилова, подобная угроза нависла и над его женой. Известно, что жены Молотова и Калинина долгое время провели в лагерях. Старик Калинин постоянно умолял Сталина отпустить его арестованную жену. О душевной «щедрости» Сталина свидетельствует то, что он пообещал Калинину с приближением окончания войны освободить его жену из лагеря в честь победы. И действительно, через месяц после победы уже умиравший Калинин получил извещение об освобождении своей жены. Незадолго до смерти он смог с ней встретиться. Процессию на похоронах Калинина, естественно, возглавлял Сталин.

Конечно, мы можем рассматривать эти факты как проявление его болезненной подозрительности. Но более убедительным кажется то, что личную неограниченную диктатуру, которая была создана им после победы пролетарской революции, освободившей народ и предоставившей невиданные в истории возможности для демократического самоуправления, он не смог бы сохранить, не совершая преступлений. Эта диктатура стала хранительницей его административно-бюрократической системы. Сталин пытался подавить любые исторические тенденции, которые угрожали его власти. Сталинская система действовала не по законам мафии, но перенимала определенные ее черты. В связи с этим прежде всего следует указать на систему круговой поруки: либо ты становился частью механизма уничтожения, либо погибал.

О комсомольцах, которые были подвергнуты репрессиям, можно узнать из воспоминаний Валентины Пикиной, бывшего секретаря ЦК комсомола, которая выдержала многолетнее заключение в лагерях. 21 июля 1937 года Сталин вызвал к себе в Кремль генерального секретаря ЦК ВЛКСМ А. Косарева и секретарей ЦК ВЛКСМ В. Пикину и П. Горшенина. «В кабинете уже находился Ежов, — вспоминает Пикина. — И тут же, не спрашивая о делах, Сталин принялся упрекать Косарева, что комсомол не помогает органам НКВД разоблачать врагов».

Косарев и его товарищи не хотели помогать в разоблачении «врагов», они понимали, что им пришлось бы принести в жертву машине террора своих товарищей и друзей.

Судьба комсомольского штаба была предрешена весной следующего года. По своей привычке Сталин дал прием с участием очередных жертв.

Вспоминает М. В. Нанейшвили, вдова А. В. Косарева: «Это был грандиозный прием, и мы с Сашей были приглашены. Сидели за отдельными столами. Тосты провозглашал почему-то Молотов. Те, в честь кого Вячеслав Михайлович говорил хвалебные слова, были не только чрезвычайно польщены, но и как бы получали индульгенцию… По заведенному ритуалу после тоста нужно было подойти и чокнуться со Сталиным… Помню, как волновался Семен Михайлович — Буденный, когда Молотов заговорил о нем: ведь в те дни ходили по Москве упорные слухи, что Буденный арестован… А потом вдруг — о Косареве! Я была поражена: многие Сашины товарищи, комсомольские работники, уже находились за решеткой… О Косареве Молотов произнес, пожалуй, самую вдохновенную речь: за нашего талантливого, многообещающего!.. Саша тоже подошел к Сталину, они чокнулись, Сталин его обнял и поцеловал. Под аплодисменты Косарев вернулся на свое место. Боже мой, полвека прошло, а у меня будто бы перед глазами его лицо, бледное, взволнованное… Подошел ко мне: „Маша, прошу тебя, поехали домой!“

Вернулись мы к себе, на улицу Серафимовича, 2, «дом на набережной», как назовет его потом Юрий Трифонов, и Саша говорит: «Ты знаешь, что мне Сталин на ухо шепнул? „Если изменишь — убью!“ Признаться, я тогда не придала этому значения, пробовала шутить: „Но ведь, Саша, ты же не собираешься ему изменять? Что ты так разволновался?“ Косареву же было не до шуток. „Видишь ли, Маша, — сказал он хмуро, — НКВД ничего не стоит превратить генерального секретаря ЦК ВЛКСМ в изменника Родины…“

Все произошло именно так, как подумал Косарев после «поцелуя Иуды». 23 ноября 1938 года «Правда» поместила сообщение о замене руководства ВЛКСМ. За неделю до пленума ЦК ВЛКСМ была предпринята безуспешная попытка заставить товарищей Косарева отмежеваться от своего генсека. На пленуме Сталин лично убеждал их, что речь идет не об ошибках, а о целой «вредительской линии».

Пикина напрасно писала Сталину о злоупотреблениях НКВД: она была освобождена только в 1954 году. Прокурор, пересматривавший ее дело, с изумлением узнал, что она еще жива. Что касается Косарева, то, как заявил следователь, ведший дело Пикиной, он был расстрелян 23 февраля 1939 года.

Сталин всегда стремился замаскировать свои поступки, скрыть свою роль в руководстве машиной террора.

«Сталин был человеком большого ума и еще большего коварства, — писал в своих мемуарах И. Эренбург. — Он много раз выступал как поборник справедливости, который хочет положить конец произволу. Помню его слова и о „головокружении от успехов“, и о том, что „сын не отвечает за отца“. После разгула „ежовщины“ он публично сокрушался: в таком-то городе исключили из партии несколько честных коммунистов, в другом даже арестовали неповинного человека. Десять лет спустя, в разгар кампании против „космополитов“, он осудил раскрытие литературных псевдонимов. Неизменно он напоминал о необходимости беречь людей. М. С. Сарьян рассказывал мне, как, принимая армянскую делегацию, Сталин спрашивал о поэте Чаренце, говорил, что его не нужно трогать, а несколько месяцев спустя Чаренца арестовали и убили».

Существует точка зрения, ставшая почти предрассудком, что в действиях Сталина находила выражение сама история. Однако это не более чем проявление вульгарного исторического фатализма. Такое мнение о Сталине было исторически обусловлено, оно выполняло определенную функцию, демонстрируя для внешнего мира, что он не имеет ничего общего с арестами и расправами над людьми. Достаточно сослаться на случай с Бухариным, когда за четыре месяца до своего ареста Бухарин, уже находившийся в опале, стоял на трибуне Мавзолея 7 ноября рядом со Сталиным. Сталин на виду у всех пригласил его подняться на трибуну.

В истории периодически возобновлявшихся волн репрессий имели место случаи, когда некоторые люди признавались невиновными в инкриминируемых им преступлениях. В этих случаях Сталин вмешивался в дело и снимал тех, кто был виновен в нарушении законности. Был снят со своего поста «железный нарком» Ежов. Поиски «козлов отпущения» становились регулярными. Сталин всегда умел найти виновных в совершенных «ошибках» и тем самым направлял недовольство народа в определенное русло. Видимо, человек с другим характером вряд ли мог бы проводить такую политику.

Если мы будем рассматривать историю как процесс, имеющий определенные альтернативы, то сталинская система личной диктатуры не может рассматриваться как закономерность. Между исторической потребностью в крайней концентрации власти и сталинской личной диктатурой с ее безудержным разгулом преследований существовали варианты развития, воплощение которых в жизнь не потребовало бы такого числа жертв. Это понимал и сам Сталин. Он нанес неисчислимый ущерб советскому народу и строительству социализма тем, что систематически и сознательно препятствовал развитию любых тенденций, стремящихся ограничить его личную власть. Что касается возможных альтернативных вариантов развития, то их анализ выходит за круг задач этой книги.

О частной жизни Сталина существует множество легенд. В связи с этим мы выбрали только такие эпизоды, которые можно проверить по многим источникам и на основе которых можно показать нечасто упоминаемые или описываемые мельком особенности личности Сталина.

Сталин не слишком много времени проводил в кругу своей семьи. Своих сыновей он не особенно любил. Вообще слово «любовь» в связи со Сталиным можно упоминать только с определенными оговорками. Его старший сын Яков погиб в плену у немцев. Сталин никогда по-настоящему не любил его. В 1938 или 1939 году Яков совершил попытку самоубийства, продиктованную отчаянием из-за того, что отец абсолютно с ним не считался. Он выстрелил в себя, но, к счастью, был только ранен. Однако отец лишь поиздевался над ним. Он якобы заявил, как пишет об этом Светлана Аллилуева, что Яков даже не способен попасть в цель. С сыном от второго брака Василием у отца было множество конфликтов. За его детством, которое не знало родительской ласки, последовала безответственная и неудачная взрослая пора. Василий Сталин стал военным, в молодые годы он получил звание генерала и занимал высокие посты в командовании Военно-Воздушными Силами, «Все более усиливающийся алкоголизм сделал его неспособным к выполнению какой-либо задачи. Он умер 19 марта 1962 года, не приходя в сознание после попойки, устроенной вместе с его грузинскими собутыльниками. Ему был всего 41 год» — так писала после его смерти сестра Светлана.

К своей дочери Светлане Сталин относился с восторженной любовью. Впоследствии восторги прошли, но любовь осталась. Видимо, она была единственным человеком, к которому Сталин питал теплые человеческие чувства. Он мог в ее присутствии даже расчувствоваться, показать себя человеком, который нуждался в любви и нежности. Таким он предстает в письмах, посланных ей. «Моя дорогая Сетанка, я получил твое письмо от 25 октября. Спасибо, что ты не забыла своего папку. У меня все в порядке, я чувствую себя хорошо, но скучаю без тебя. Получила ли ты персики и гранаты? Я пошлю тебе еще, если ты мне прикажешь. Попроси Васю, чтобы он мне тоже написал. До свидания. Крепко тебя целую. Твой папка».

Сталин, однако, вообще не терпел, чтобы сияние власти, исходящее от него, каким-то образом затрагивало тех, кто стоял рядом с ним, его родственников или членов семьи. От таких людей он постепенно освобождался. Существует версия о том, как он расправился с братом своей первой жены А. С. Сванидзе. Этому человеку, сидевшему в тюрьме, сообщили, что если он попросит прощения у Сталина, то его отпустят на свободу. Однако он не согласился. Когда об этом доложили Сталину, то он отреагировал следующим образом: «Какой гордый! Решил умереть, но не просить прощения».

Со временем Сталин становился все более одиноким. К числу его развлечений относились кинопросмотры. Он смотрел новые советские или купленные за границей фильмы. Больше всего ему нравились идеализированные фильмы о колхозной жизни в стиле оперетт, сентиментальные вещи. Но он также смог оценить и «Ивана Грозного» Эйзенштейна. Во всяком случае, первую серию этой картины, в которой в идеализированном виде предстает образ самодержца (во второй серии Эйзенштейн отошел от этой версии, за что в 1946 году фильм был подвергнут публичной критике). Сталин любил читать. Однако сведения о его вкусе весьма противоречивы. Временами он очень грубо шутил со своими секретарями и непосредственными сотрудниками. Рой Медведев рассказывает, что над гостями, приглашаемыми на его дачу, часто шутили таким образом: пока гость произносил обязательный тост, кто-то подкладывал ему на стул торт или, например, помидор.

Пуританизм Сталина был чрезвычайно противоречивым. Кроме грузинского красного вина и своей трубки, у него не было никаких пристрастий. Его домашнее хозяйство в этом смысле не обходилось слишком дорого государству, хотя, с другой стороны, известно, что у него имелось множество дач в различных районах страны. Были среди них и такие, где он за свою жизнь побывал только один раз, но содержание персонала, обслуживающего эти дачи, никак не противоречило его пуританской морали. Вообще такое понятие, как экономия рабочей силы, было ему чуждо.

Один из самых значительных западных биографов Сталина Роберт Такер, а также некоторые другие авторы считают, что диктатор был личностью с параноидальными тенденциями. Кстати, его ближайшие соратники, например Берия или Каганович, Вышинский или Молотов, безусловно, тоже имели психические отклонения. Однако параноическая психопатия Сталина не считается болезнью. Свои основные решения Сталин никогда не принимал в состоянии невменяемости. Он всегда изучал другие точки зрения, очень часто запрашивал мнение того или иного специалиста. В последние годы его жизни мания преследования значительно усугубилась. Возможно (об этом пишет один из врачей — жертв «процесса над врачами-убийцами»), что Сталин в последние годы жизни перенес несколько мелких инсультов. С. Аллилуева упоминает, что даже ей в конце своей жизни Сталин приписывал антисоветские взгляды. Мы должны заметить, что, несмотря на его психопатию, вряд ли нашелся бы такой суд, который освободил бы Сталина от непосредственной ответственности за смерть множества невинных людей.

Все это только подкрепляет вывод о том, что личность Сталина, его характер определяются социальными, политическими, индивидуальными и групповыми интересами и сформировались в ходе исторического развития. Но Сталин далеко переступил рамки репрессивных мер, которые были необходимы для сохранения его личной диктатуры. Здесь на первый план выступают черты его личности, независимые от исторической обстановки, проявляется чрезвычайно мстительный характер этого человека. Отличительной чертой характера Сталина было то, что он никогда не забывал и никогда не прощал ни конфликтов, имевших место еще в дореволюционный период, во время дискуссий в партии, ни критики, нападок в адрес своей персоны. Особенно он не терпел людей самостоятельных, которые не нуждались в его указаниях. Таких было особенно много в его окружении, поскольку до середины 30-х годов старые большевики составляли руководящее ядро партии.

Его легендарная капризность, в результате которой в одну минуту он кого-то отправлял в тюрьму, а в другую — освобождал, скажем, из сибирских лагерей, в большинстве случаев не являлась капризностью беспричинной. Здесь тоже играли роль вполне ясные политические мотивы. У Сталина было особое чутье в отношении того, как держать в своих руках окружение, и то, что представлялось нередко капризом, очень часто было просто политической игрой.

Одним из любимых произведений Сталина были «Дни Турбиных» М. А. Булгакова. Этот спектакль он смотрел много раз. Однако Сталин не любил Булгакова. «Дни Турбиных» он защитил от критиков, потому что, по мнению Сталина, эта пьеса демонстрировала непобедимую силу большевизма. Но в 1929 году он осудил пьесу «Бег», поскольку она, как считал Сталин, была проявлением попытки вызвать жалость, если не симпатию к некоторым слоям антисоветской эмиграции. Булгаков, преследуемый официальными властями, искал у него защиты. На письмо Булгакова Сталин ответил телефонным звонком. Он обещал, что Булгаков будет по письму «благоприятный ответ иметь», и задал вопрос: «А может быть, правда, пустить вас за границу? Что, мы вам очень надоели?» Следующий вопрос был: «Вы где хотите работать?» Положение, в котором оказался Булгаков, было связано с явлением, которое представлял Сталин и сталинщина.

Авторы мемуаров утверждают, что диктатор имел авторитет и среди других крупнейших деятелей культуры и искусства. Конечно, сейчас уже трудно определить, насколько это было действительно признание, а насколько оно диктовалось страхом перед его властью. Вероятно, можно принять последнее предположение. В конце жизни Сталин в своих оценках того или иного произведения чаще всего отдавал предпочтение актуальным, политическим аспектам. Рассказывают, что на закрытом просмотре пьесы «Дни Турбиных» произошел следующий случай. Сталин сам захотел сказать последнее слово относительно спектакля.

«Итак, Сталин приехал на закрытый спектакль во МХАТ; в ложе рядом с ним сидели Станиславский, Немирович-Данченко, начальник ПУРККА Бубнов; наркома Луначарского, Крупскую, Ульянову не пригласили, Мехлис вызвал завагитпропом Стецкого, заворготделом Кагановича и Николая Ежова.

Сталин оглядел зал: множество знакомых лиц; ясно, собрали аппарат.

После первого акта, когда медленно дали свет, зрители обернулись на ложу, стараясь угадать реакцию Сталина; он, понимая, чего ждут все эти люди, нахмурился, чтобы сдержать горделивую, — до холодка в сердце, — улыбку; медленно поднялся, вышел в квартирку, оборудованную впритык к правительственной ложе; заметив ищущий, несколько растерянный взгляд Станиславского, устало присел к столу, попросил стакан чаю; на смешливый вопрос Немировича-Данченко — «ну как, товарищ Сталин? Нравится?» — и вовсе не ответил, чуть пожав плечами.

И после второго акта он видел вгляды зала, обращенные к нему: аплодировать или свистеть? Он так же молча поднялся и ушел, не позволив никому понять себя, — много чести, учитесь выдержке.

…После окончания спектакля Сталин так же медленно поднялся, подошел к барьеру ложи и обвел взглядом зал, в котором было так тихо, что пролети муха, — гудом покажется…

Он видел на лицах зрителей растерянность, ожидание, восторг, гнев, — каждый человек — человек: кому нравится спектакль, кто в ярости; нет ничего опаснее затаенности; церковь не зря обращалась к пастве, но не к личности — мала, падка на дурь, вздор и соблазн…

Сталин выдержал паузу, несколько раз похлопал сухими маленькими ладонями; в зале немедленно вспыхнули аплодисменты; он опустил руки; аплодисменты враз смолкли; тогда, не скрывая усмешки, зааплодировал снова; началась овация, дали занавес, на поклон вышли плачущие от счастья актеры.

Сталин обернулся к Станиславскому и, продолжая медленно подносить правую ладонь к мало подвижной левой, сказал:

— Большое спасибо за спектакль, Константин Сергеевич…

В правительственном кабинете при ложе был накрыт стол — много фруктов, сухое вино, конфеты, привезенные начальником кремлевской охраны Паукером; напряженность сняло как рукой; Немирович-Данченко оглаживал бороду, повторяя: «Я мгновенно понял, что Иосиф Виссарионович в восторге! Я это почувствовал сразу! Как всякий великий политик, — нажал он, — товарищ Сталин не может не обладать даром выдающегося актера».

Сталину явно не понравилось это замечание, он отвернулся к Станиславскому», — писал Юлиан Семенов.

Нельзя забывать, что для Сталина не существовало никакой разницы между его личными и политическими соперниками. Ведь, согласно его воззрениям, в нем воплощался дух мирового социализма! Примерно так он высказался в 1929 году, отвечая на приветствия по случаю своего 50-летия, с типичной сталинской скромностью: «Ваши поздравления и приветствия отношу на счет великой партии рабочего класса, родившей и воспитавшей меня по образу своему и подобию… Можете не сомневаться, товарищи, что я готов и впредь отдать делу рабочего класса, делу пролетарской революции и мирового коммунизма все свои силы, все свои способности и, если понадобится, всю свою кровь, каплю за каплей»[89],

ОТБЛЕСК ВЛАСТИ. СОРАТНИКИ ВОЖДЯ

Аппарат, созданный в борьбе за власть, еще не инструмент вождя, он считает себя соучастником победы… Аппарат истинного вождя — это аппарат, созданный им самим после прихода к власти. Этот аппарат не должен быть вечным, постоянным, иначе он сцементирует взаимные связи, приобретет монолитность и силу… Создание такого аппарата — задача более сложная, чем устранение соперников…

Анатолий Рыбаков

Даже краткое знакомство с самыми преданными, наиболее приближенными и влиятельными сотрудниками Сталина помогает лучше понять характер вождя. Вся пятерка — Молотов, Берия, Вышинский, Каганович и Жданов — являются соавторами Сталина по 1937 году и одновременно самыми известными политиками этой эпохи. По своему происхождению и характеру они, конечно, отличались друг от друга, нельзя сказать, что их сотрудничество было бесконфликтным. Тем не менее верность вождю сводила их в единую группу, но, как писал Рой Медведев, Сталин не ценил дружбу. Он ценил другие способности, которыми обладали люди из его ближайшего окружения. Эти люди не только сами были настойчивыми и энергичными, они могли заставить своих подчиненных трудиться без устали, прежде всего с помощью насилия и принуждения. Между собой они часто спорили. Сталин сам способствовал разжиганию этих споров, и здесь он не только следовал принципу «разделяй и властвуй». Он допускал определенный плюрализм в своем окружении и получал какую-то пользу от дискуссий среди членов Политбюро и от их взаимной вражды, поскольку это позволяло ему точнее формулировать собственные предложения и мысли.

Первым мы назовем ближайшего соратника Сталина — Молотова. Его настоящее имя Вячеслав Михайлович Скрябин. Он родился в 1890 году в интеллигентной семье. Дружба со Сталиным началась у Молотова в 1917 году.

В «пятерке» Молотов был единственным, кто мог себя называть членом ленинской гвардии. Он был единственным среди старых большевиков — за исключением старика Калинина, располагавшего только формальной властью, — кто до конца остался вместе со Сталиным. Убежденный профессиональный революционер, Молотов с 1917 года во всех дискуссиях считался верной опорой Сталина. Уже с конца 20-х годов проявилась его сильная тяга к административно-бюрократическим решениям. Его антипатия к демократическим методам, полная и безусловная некритичная подчиненность Сталину, конечно, имели какие-то основания. После того как в конце 20-х годов обострился конфликт между Сталиным и «правыми» и лидеры «правых» были выведены из Политбюро, Молотов был назначен на пост председателя СНК вместо снятого Рыкова. События 30-х годов свидетельствуют о том, что на посту главы правительства Молотов располагал действительно сильной властью. Когда в начале 30-х годов Сталин предпринял новые усилия для создания своей личной диктатуры и возникла известная альтернатива «террор или демократизация», Молотов без возражений последовал за Сталиным. Вместе с группой новых, поднявшихся в то время руководителей он был готов идти за ним в походе, который вылился в так называемую «вторую революцию».

Молотов как неутомимый администратор проводил большую работу в годы коллективизации, индустриализации, первых пятилеток. Хотя у него нередко возникали конфликты с наркомами, которые осуществляли действительное руководство отраслями народного хозяйства, он всегда чувствовал за собой поддержку Сталина.

В 1930 — 1932 годах в качестве чрезвычайного уполномоченного он часто выезжал в различные районы Советского Союза для ускорения коллективизации. В 1932 году Молотов сыграл особенно зловещую роль на Украине, где руководил хлебозаготовками в южных областях. Результатом этих «хлебозаготовок» был опустошительный голод на юге Украины. Являясь одной из прочных опор Сталина в высшем руководстве, Молотов сам играл активную роль в функционировании механизма массового террора. Он отнюдь не был безразличным наблюдателем репрессий. Очень часто списки лиц, подлежащих уничтожению, которые готовил аппарат НКВД, Молотов сам визировал, одобряя предлагаемые решения. Нередко случалось, что на этих списках он ставил три буквы — «ВМН» (высшая мера наказания). Он имеет отношение и к разработке концепции «больших» политических процессов. Бесстрастный и холодно рациональный администратор, он без всяких сомнений и возражений следовал за своим учителем во всех его политических маневрах.

Молотов играл важную роль в реализации целей советской внешней политики. Вместе с тем у него часто возникали разногласия с М. М. Литвиновым, наркомом по иностранным делам[90]. Они относились друг к другу без особого уважения, что со стороны Молотова объяснялось, видимо, тем, что Литвинов был единственным народным комиссаром, который в годы террора сумел сохранить свое человеческое достоинство и независимость в суждениях. 23 августа 1939 года Молотов от имени своей страны подписал советско-германский договор о ненападении.

В том, каким образом в советских руководящих кругах оценивались краткосрочные и долговременные перспективы развития обстановки в Европе после заключения советско-германского договора, также большую роль сыграл Молотов. В речи 31 августа он заявил, что советско-германский договор служит интересам всеобщего мира.

В течение многих месяцев перед началом советско-германской войны Молотов оставлял без внимания подготовку немцев к агрессии. Когда на рассвете 22 июня германский посол Шуленбург передал ему ноту об объявлении войны, он с изумлением спросил его: «Чем мы заслужили это?» Во второй половине этого трагического дня ему пришлось выступать по радио и объявлять о нападении Германии на Советский Союз вместо Сталина, который был до крайности потрясен и находился в состоянии тяжелого кризиса. Молотов призвал население Советского Союза к Отечественной войне.

Еще 6 мая 1941 года Сталин заменил Молотова на посту председателя Совета Народных Комиссаров. Молотов стал его первым заместителем. Он был также заместителем Сталина и в Государственном Комитете Обороны, созданном 30 июня 1941 года. Но главной сферой его деятельности оставалась дипломатия. В 1942 году он вылетал в Лондон и Вашингтон по делам военного союза, складывавшегося с Англией и США. Он также был на конференциях, подготавливавших послевоенное мирное урегулирование. Осенью 1943 года он играл важную роль на переговорах с руководством Русской православной церкви, в результате которых произошли существенные изменения в положении церкви, в том числе был созван поместный собор, избравший патриарха.

Молотов несет ответственность за новые репрессии, которые были развязаны в послевоенный период, поскольку он являлся членом Политбюро. Однако так называемая антисионистская кампания затронула и его лично. Жена Молотова Полина Жемчужина, еврейка по национальности, в свое время была близкой подругой Надежды Аллилуевой, жены Сталина. В 1939 году она была избрана кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Во время войны являлась одним из руководителей Еврейского антифашистского комитета. В 1948 году Жемчужина поддерживала хорошие отношения с послом Израиля в Советском Союзе Голдой Меир. Когда же была развязана кампания борьбы с космополитизмом, жену Молотова обвинили в предательстве Родины, ей инкриминировали связи с международными сионистскими кругами. Вопрос о ней обсуждался на заседании Политбюро. Заслушав «доказательства», которые представил Берия, все проголосовали за арест этой женщины. Молотов воздержался при голосовании, но не сказал ни слова в защиту своей жены. Полина Жемчужина была арестована.

Именно в эти годы, когда его по-прежнему единодушно считали вторым человеком в руководстве, он постепенно начал терять свой авторитет и расположение вождя. Арест его жены был только одним из признаков, подтверждавших недоверие Сталина. В 1949 году он был освобожден от обязанностей министра иностранных дел и заменен Вышинским. Все реже он получал приглашения на дачу Сталина. Как-то раз Сталин сказал Хрущеву, что Молотов является агентом американских империалистов. Однако, несмотря на это, осенью 1952 года именно он открыл XIX съезд КПСС и был избран в состав расширенного Президиума ЦК в составе 36 человек. Но Сталин не предложил его кандидатуру в состав Бюро Президиума Центрального Комитета КПСС.

После съезда было много признаков, свидетельствовавших о том, что Сталин готовится к новой кампании чистки в самых высоких сферах. Его смерть создала новую обстановку. Видимо, пошатнувшиеся позиции Молотова и компромисс внутри руководства привели к тому, что Председателем Совета Министров СССР стал Маленков, а Молотов — только одним из его заместителей. В официальных сообщениях его фамилия следовала за фамилией Берия. Вместе с тем он опять был введен в новый, более узкий состав реорганизованного Президиума ЦК КПСС и вновь получил назначение на пост министра иностранных дел. В марте 1953 года была освобождена из заключения П. Жемчужина.

После XXII съезда КПСС Молотов был исключен из партии в своей первичной организации. Бывший глава Советского правительства как пенсионер жил в Москве, работал над своими мемуарами в Государственной библиотеке имени Ленина. В 1984 году в возрасте 94 лет, в то время когда Генеральным секретарем ЦК КПСС был К. У. Черненко, его восстановили в партии.

Среди ближайших соратников Сталина жив только Лазарь Моисеевич Каганович. В 1988 году ему исполнилось 95 лет. Каганович являл собой пример бюрократического рвения в работе и ревностного служения. Он был готов жертвовать чем угодно и кем угодно, если этого требовали интересы службы и его Хозяина. У него была репутация человека с сильной волей, упрямого, с большим самообладанием. В 30-х годах он был одним из ведущих безжалостных проводников политики форсированных темпов. К числу его привычек не относились такие, как размышления, тщательное взвешивание. Пользуясь терминологией тех лет, он был «человеком действия», отличным организатором сталинского типа.

Каганович относился к поколению старых большевиков. Он родился 22 ноября 1893 года в Киевской губернии в бедной еврейской семье, работать начал с 14 лет. В 1911 году вступил в Российскую социал-демократическую рабочую партию. В начале 1918 года он впервые получил партийное поручение в столице, став комиссаром организационно-агитационного отдела Всероссийской коллегии по организации Красной Армии. На III Всероссийском съезде Советов он был избран членом ВЦИК. Осенью 1919 года был направлен в Воронеж, стал там председателем губернского ревкома, затем губисполкома. В тот период он установил тесные связи с политическими и военными руководителями Южного фронта — Сталиным, Ворошиловым, Буденным, а также с Орджоникидзе. В сентябре 1920 года Каганович был направлен в Туркестан. Он стал членом Туркестанского бюро ЦК РКП(б), одновременно-наркомом РКИ Туркестанской Советской Республики и членом реввоенсовета Туркестанского фронта. В то же время он являлся председателем Ташкентского городского совета. Через несколько лет после революции Каганович, ранее незаметный партийный работник, уже выполнял значительные партийные поручения. В ходе деятельности Кагановича в Воронеже и Царицыне на его способности обратил внимание будущий лидер партии.

В июне 1922 года, через два месяца после избрания Сталина Генеральным секретарем ЦК, Каганович начал работать в аппарате ЦК, получив сразу значительные задания. Сначала он был назначен заведующим организационно-инструкторским, впоследствии организационно-распределительным отделом ЦК ВКП(б). Значение этих постов в то время трудно переоценить. Начиная с этого момента его карьера пошла вверх. В 1923 году он — кандидат в члены ЦК, через год — член ЦК партии. Тогда же, в 1924 году, Каганович был избран секретарем ЦК. В 1925 году он был направлен на Украину и в течение трех лет занимал пост первого секретаря ЦК КП(б) Украины. В период его работы на Украине вновь возрождалась политика русификации. В 1927 году по обвинению в национализме был отстранен от руководства целый ряд украинских политических деятелей. Однако Кагановича вскоре отозвали с Украины. Сталин решил, что для него важнее временно заручиться поддержкой украинских партийных руководителей в борьбе против Бухарина. С 1928 года Каганович вновь работает в Москве, являясь секретарем ЦК партии. В 1930 году он стал членом Политбюро и был поставлен во главе Московского комитета партии. После XVII съезда партии стал председателем Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б). В 1934 году возглавлял транспортную комиссию ЦК и Совнаркома, впоследствии транспортный отдел ЦК ВКП(б). Организацией транспорта он стал заниматься с 1931 года. Тогда началось строительство московского метро. Официальное общественное мнение, печать однозначно приписывали ему основные заслуги в создании московского метро. В мае 1935 года ЦИК СССР постановил присвоить Московскому метрополитену имя Кагановича. Это была награда ему не только как специалисту по транспорту и организатору городского хозяйства, ведь именно Каганович на XVII съезде партии заверил Сталина в том, что вождь и далее может править без каких-либо помех.

«Человек действия», он, являясь секретарем Центрального Комитета, одним из первых узнал о том, что при голосовании на XVII съезде против Сталина было подано 300 голосов. Согласно воспоминаниям В. М. Верховых, члена счетной комиссии, обнародованным в 1957 году, после того как председатель комиссии Затонский решил, что этот факт нужно обсудить с Кагановичем, попросив от членов комиссии терпения, последний вышел из комнаты. Затем, вернувшись, спросил: «Сколько голосов против получил Киров?» «Три», — ответил Затонский. «Ну, пусть столько же будет и у Сталина, остальные уничтожьте». «Серый кардинал» присутствовал при всех важнейших решениях.

С 1935 года, сохранив за собой пост секретаря ЦК, он был наркомом путей сообщения, одновременно с 1937 года — наркомом тяжелой промышленности, с 1939 года наркомом топливной промышленности. В 1939 — 1940 годах он также возглавлял Наркомат нефтяной промышленности. В годы Великой Отечественной войны Каганович являлся членом Государственного Комитета Обороны. Он был заместителем председателя Совнаркома СССР. После войны возглавлял Министерство промышленности строительных материалов, занимал ряд других крупных партийных и правительственных постов.

Весьма характерным для Сталина было решение поставить во главе Наркомата внутренних дел СССР в 1938 году политического авантюриста. Видимо, непросто будет найти документы о Л. П. Берии, потому что, располагая неограниченной властью, он имел возможность уничтожить компрометирующие его материалы. Однако в свете недавно опубликованных воспоминаний предстает довольно живой портрет этого деятеля. Берия ловко использовал подозрительный характер Сталина. Разыграв сцену с покушением против вождя во время отдыха Сталина на Кавказе, он открыл дорогу для своего возвышения. Его неограниченная личная власть была такого сорта, что ее невозможно было сохранить без преступлений.

«Он стал вести себя очень ловко, заняв свой пост наркома, — вспоминает о рассказах своего отца Серго Микоян. — Первым его шагом был вопрос, ошеломивший всех, — может, пора уже поменьше сажать, а то скоро вообще некого будет сажать?»

Слыша такие заявления, с облегчением вздыхали многие люди, жившие в постоянном страхе, что скоро придут и за ними. И только у немногих мелькнула в тот момент мысль, что Берия просто слегка ослабляет вожжи, которые так туго натянул Ежов. Ему потребовалось время, чтобы усовершенствовать тот же самый механизм, сделать его всемогущим и универсальным, но одновременно не только не напугать Сталина, но и, наоборот, убедить его в том, что именно в таком виде НКВД может служить надежной защитой для вождя. В этом заключались подлинный смысл и цель работы, затеянной Берией. Нужны были чрезвычайные дипломатические, организаторские способности, настоящее искусство плетения интриг, чтобы за поразительно короткое время, разумеется при скрытой поддержке Сталина, вновь запустить на полный ход машину репрессий.

Вдова казненного маршала Блюхера так описывает методы правления Берии: «Семь месяцев я провела в одиночной камере на Лубянке. И никогда не забуду первый допрос, который вел сам Берия. Меня не били, не пытали, как многих жен военных, чтобы выжать у них вымышленные показания на мужей. Только мне от этого не легче. У меня отняли самого дорогого человека. Потом я поняла, почему не было надобности в пытках: все документы на Блюхера уже были состряпаны. Меня же просто изолировали, как близкого человека известного маршала. Берия сам вел допрос, очевидно, просто из садистского любопытства. Он держался высокомерно. Не смотрел, а словно бы рассматривал человека, как рассматривают в лупу мелкую букашку. Его внешность вызывала отвращение. От него веяло холодом, безразличием ко всему человеческому в его жертве…»

А вот свидетельство другой женщины: «Выпуклые глаза за стеклами пенсне. И будто приклеенная полуухмылка… Я помню, женщины в моем окружении рассматривали это лицо на страницах газет, на портретах со страхом. Тогда по столице ходили упорные слухи о бесследном исчезновении молодых красивых женщин, после того как возле них останавливалась его машина, вкрадчиво прижимавшаяся вплотную к тротуару. Слухам можно верить и не верить. Когда верить страшно, стараешься от них отмахнуться. Так было и со мной, пока… Однажды со своей однокурсницей я прогуливалась по Арбату. Вдруг неподалеку остановилась машина, из нее вышли два здоровенных молодчика и быстро направились к нам. Не успели мы толком ничего сообразить, как они взяли подругу под руки и насильно запихнули в машину. От мгновенной мысли, куда и для чего ее забирают, мне стало плохо. Кричать, плакать, жаловаться? Мы знали — тогда это было бесполезно и опасно…»

«Да — да! Все так и было, — подтверждает печальный рассказ Майя Ивановна Конева, дочь известного советского полководца, под председательством которого Специальное Судебное Присутствие Верховного Суда СССР в 1953 году вынесло приговор Берии. — Я помню, отец был полон ненависти к этому негодяю. В том числе и за все то, что довелось ему услышать от плачущих матерей тех девушек, что стали жертвами развратника. Никогда не забуду страстных отцовских слов: „Я в войну переживал за судьбу каждой молодой женщины, свято помня, что после войны ей предстоит стать чьей-то любимой, женой, матерью… А он, подонок, так бесчеловечно поступал с ними…“

Берия лично познакомился со Сталиным только в 1931 году. Его восхождение по лестнице партийной иерархии произошло вопреки протестам почти всех руководителей Закавказья. Все знали, что он испорченный человек, безудержный карьерист.

Л. П. Берия родился 29 марта 1899 года в Абхазии, в селе Мерхеули, недалеко от Сухуми. После окончания начального училища в Сухуми Берия поступил в техническое училище в Баку. Он учился вместе с Меркуловым, Багировым, Гоглидзе, Кобуловым и Думбадзе (впоследствии эмигрировал), которые позднее стали крупными чинами в НКВД.

В биографии Берии, опубликованной в 1950 году, написано, что уже в 1915 году он организовал в училище нелегальный марксистский кружок, а в марте 1917 года был принят в партию большевиков. Более поздние источники не отмечают этих моментов.

Берия в тот период открыто не осуществлял политических функций. Однако у него были негласные задания: согласно официальному приговору советского суда, вынесенному в декабре 1953 года, тогда, в 1919 году, он стал предателем — работал в качестве агента секретной службы азербайджанского националистического правительства. Этот документ не упоминает о том, о чем утверждается в ряде источников, а именно что Берия поставлял сведения еще в царскую охранку. Но приговор 1953 года отмечает и другой факт, что в 1920 году Берия был агентом политической полиции меньшевистского правительства Грузии.

В апреле 1921 года Берия был вызван к Орджоникидзе, который сообщил ему, что партия направляет его на работу в аппарат органов внутренних дел. Приняв это поручение, Берия в течение 10 лет работал на руководящих постах в органах госбезопасности Закавказья.

В 1931 году Л. П. Берия подошел к важному этапу в своей политической карьере. Осенью того года Сталин приехал на отдых в Цхалтубо. Берия находился рядом с Генеральным секретарем до самого его отъезда.

Как отмечает С. Микоян, «они поняли друг друга хорошо, хотя раньше никогда не виделись. Настолько хорошо, что прямо из Цхалтубо в Москву было передано распоряжение подготовить заслушивание в ЦК — вне всякого плана — докладов партийного и советского руководства Заккрайкома и всех трех республик. Никто не мог понять — почему? В связи с чем?..»

А. В. Снегов, участник заседания, возглавлявший в то время орготдел Закавказского крайкома, вспоминает, что всем бросилось в глаза отсутствие Серго Орджоникидзе. «Улучив удобную минуту, — пишет в своих воспоминаниях А. В. Снегов, — я спросил сидевшего рядом Микояна: „Почему нет Серго?“ Тот ответил мне на ухо: „Да с какой стати Серго будет участвовать в коронации Берии? Он его хорошо знает“. Так вот в чем дело! Я, таким образом, первым из приехавших узнал, что нам предстоит».

Само заседание было рядовым, обсуждались разные вопросы. Главное Сталин высказал в конце своего выступления, практически уже закончив его. Набивая табаком трубку, ставшую потом знаменитой, он вдруг сказал: «А что если мы так сформируем новое руководство крайкома: первый секретарь Картвелишвили, второй секретарь — Берия?» Любопытно, что в эту пору, оказывается, еще могло иметь место несогласие. Пока не перевелись оппоненты, способные открыто возражать и отстаивать иные точки зрения.

Картвелишвили среагировал сразу и по-кавказски эмоционально: «Я с этим шарлатаном работать не буду!» Орахелашвили спросил: «Коба, что ты сказал, может, я ослышался?» «Мы не можем привезти такой сюрприз парторганизациям», — бросил Тер-Габриэлян. Никто не поддержал предложения. Тогда «демократическое обсуждение» было мгновенно скомкано. Сталин гневно сказал: «Ну что ж, значит, будем решать вопрос в рабочем порядке».

В течение нескольких месяцев руководство края было перетасовано… Первым секретарем Заккрайкома стал Мамия Орахелашвили, а вторым, естественно, Берия. Но ненадолго: вскоре Орахелашвили вызвали в Москву и назначили заместителем директора Института Маркса — Энгельса — Ленина. И первым секретарем остался Берия. После реорганизации Закавказской федерации он стал первым секретарем ЦК КП Грузии. Далее еще более крутой и недвусмысленный поворот. «Через два месяца после этого в 32 районах Грузии появились новые первые секретари райкомов, — рассказывает Снегов. — Они до этого занимали посты начальников районных отделов НКВД. Мне кажется, это очень характерно. Не менее характерно, чем тот факт, что никто из тех, кто был вызван в Москву, не умер естественной смертью. Я один выжил после 18 лет в лагерях…»

В феврале 1935 года председателем ЦИК Закавказской федерации был назначен Авель Енукидзе, старый большевик, который с 1918 года в Москве был секретарем Президиума ЦИК и в этом качестве располагал широкой административной властью. За этим перемещением стояло то, что из воспоминаний Енукидзе, часть которых опубликовала «Правда» 16 января 1935 года, явствовало — Сталин отнюдь не играл исключительной роли на ранней стадии революционного движения в Закавказье. В письме в редакцию журнала «Пролетарская революция» в конце 1931 года Сталин призвал к переработке вопросов истории партии «по-новому». В начале 1932 года немало известных большевиков, авторов ранее изданных воспоминаний, «подправили» описание некоторых событий. В обработке Берии (или, по некоторым сведениям, по его рекомендации, но под его именем) вышел новый вариант истории партийных организаций Закавказья, в котором основное место было отведено Сталину как признанному с самого начала руководителю революционного движения, в то время как действительные заслуги других руководителей были принижены или вообще не отмечены. Кавказская партийная организация была представлена в качестве второго центра партии, газета «Брдзола», вышедшая только в количестве четырех номеров, была поставлена в один ряд с «Искрой», а создание известной типографии в Баку полностью приписано Сталину.

Основные тезисы своей работы Берия изложил на собрании партийного актива в Тбилиси 21 — 22 июля 1935 года, затем она была издана под названием «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье».

До 1939 года эта книга выдержала пять изданий. Тем самым Берия стал соавтором фальсифицированной истории партии, к которой постоянно добавлялись новые главы.

Наряду с этим Берия не забывал об устранении настоящих свидетелей исторических событий и честных политиков. Большинство партийных деятелей Закавказья не пережили эпоху «больших чисток». Берия был настолько типичным представителем «нового поколения», что не гнушался лично участвовать в расправах. Достоверные данные свидетельствуют о том, что Берия лично застрелил руководителя Компартии Армении А. Ханджяна в своем кабинете. В июле 1936 года этот случай был представлен как самоубийство. Он был организатором убийства Нестора Лакобы, члена бюро ЦК Компартии Грузии. Через несколько дней после самоубийства Орджоникидзе в феврале 1937 года были арестованы Мдивани и Окуджава, в июле их расстреляли.

20 декабря появилось сообщение о том, что четырьмя днями ранее аналогичная судьба постигла Енукидзе и Орахелашвили. В 1938 году жертвой террора стал Картвелишвили. Такой же конец ждал и менее известных деятелей. Наряду со свидетелями первых шагов революционного движения заставили замолчать и тех, кому приписывалось участие в марксистских кружках, руководимых Сталиным. К подготовке этих репрессий Берия имел непосредственное отношение.

После полутора лет «ежовщины», особенно десяти месяцев вслед за мартом 1937 года, наступил своеобразный поворот, который принес Пленум ЦК ВКП(б) в январе 1938 года. На нем было принято постановление «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». Это явилось новым примером политического цинизма Сталина.

В период ежовского террора Генсек оставался на заднем плане, он выдвигал вперед прежде всего своих ближайших сотрудников, сохраняя тем самым за собой свободу маневра. И теперь можно было подумать, что постановление принято по его инициативе, что он останавливает машину расправ, которую до сих пор направлял, хотя со стороны казалось, что делал это не он, а аппарат НКВД.

В газетах публиковались статьи о пересмотре отдельных приговоров, о привлечении к ответственности виновных лиц, о восстановлении в партии отдельных коммунистов. Одной из составных частей этих отвлекающих маневров было дальнейшее продвижение Берии, его появление во главе аппарата органов внутренних дел.

Он был вызван в Москву в конце июня 1938 года, затем в июле был назначен первым заместителем наркома внутренних дел. Когда же в декабре он занял место Ежова, Сталин смог перед общественностью переложить ответственность за террор на бывшего наркома. В лице Берии вождь приобрел, если это вообще можно себе представить, еще более сговорчивого исполнителя, чем Ежов. Сталин знал о некоторых темных моментах биографии Берии. Нарком здравоохранения Каминский на одном из пленумов ЦК в 1937 году вскрыл связи Берии с мусаватистской охранкой, да и Ежов собрал к весне 1938 года толстое досье на своего будущего преемника.

Со сменой караула в НКВД началась чистка тех, кто сам проводил чистки. Сотрудники Ежова были отстранены, на их место пришли люди Берии, в основном из Грузии. После 1953 года их официально стали называть «бандой Берии». Казалось, что обстановка несколько смягчилась, меньше стало арестов, однако никто из репрессированных известных партийных руководителей не был освобожден, и почти никто не был отпущен из исправительно-трудовых лагерей. Действие механизма террора тогда, с конца 30-х годов, регулировалось и на основе хозяйственных соображений. Целая система трудовых лагерей была нацелена на максимально полное использование рабочей силы заключенных. То, что не сумел завершить Ежов, довел до конца Берия. В 1939, 1940 и даже 1941 годах жертвами террора стали многие — от Р. И. Эйхе, А. С. Бубнова и маршала А. И. Егорова до В. Э. Мейерхольда, М. Е. Кольцова и И. Э. Бабеля. Был уничтожен целый ряд видных представителей интеллигенции и военачальников.

Берия сумел значительно укрепить свои позиции. В качестве полновластного руководителя карательных органов он входил в состав самого высшего руководства страны вплоть до смерти Сталина.

10 июля 1953 года было опубликовано сообщение о том, что Пленум ЦК КПСС исключил Берию из партии за преступную деятельность, тогда же он был лишен всех государственных постов (позднее стало известно, что он был арестован 26 июня).

17 декабря 1953 года газета «Известия» поместила текст обвинительного заключения против Берии и его шести сообщников — В. Н. Меркулова, В. Г. Деканозова, Б. З. Кобулова, С. А. Гоглидзе, П. Я. Мешика, Л. Е. Влодзимирского. 24 декабря в «Правде» было сообщено, что всем обвиняемым вынесен смертный приговор, и за день до этого он был приведен в исполнение.

Примечательно, что в иностранной литературе имеется несколько версий о смерти Берии.

«Приехал», «идет», «поднимается» — слышу еще и сейчас этот вдруг пронесшийся шепот. Помню: тревожно и сладостно екнуло сердце, когда внизу показалась его благородная проседь, почти слившаяся с мундиром мышиного цвета и погонами цвета надраенной стали — тогда этот странный наряд дипломата казался верхом вкуса и образцом элегантности. Вся советская юриспруденция растянулась вдоль лестницы, образуя широкий проход. Гость бодро (папка под мышкой) одолевал ступеньку за ступенькой и — надо же! — внезапно остановился. «Сегодня опять не могу. И завтра, — сказал он кому-то, кто стоял совсем рядом со мной. — Простите великодушно, никак не могу». Чего он не мог, перед кем извинялся? Не знаю. Не посмотрел. Видел только его, стоявшего в двух шагах от меня: низкого роста, плотно сбитый, благоухающий. Красивая проседь. Щеточка тонких усов. Очки в изящной оправе. За стеклами — цепкий, колючий, пронзающий взгляд. Чуть прищуренные глаза — тоже стальные». Таким в памяти советского писателя А. Ваксберга остался Андрей Януарьевич Вышинский.

Вышинский был талантливым, прекрасно образованным человеком, располагавшим всеми способностями для восхождения на вершины власти. Этот человек, от природы одаренный аналитическим умом, не был, как это сейчас считают многие, убийцей от рождения.

Следует сказать, что вообще среди известных политиков в окружении Сталина было немало настоящих революционеров, характер которых деформировался позднее под сенью его власти.

Вышинский участвовал в революционном движении с 1902 года. Политические амбиции молодого юриста проявились весьма рано. Шансы попасть в окружение Сталина имели прежде всего люди, чья репутация была по какой-то причине подмочена, которые могли остаться у власти только ценой полного подчинения своей личности, полной утраты собственной независимости. Руководствуясь этими соображениями, Сталин не одного меньшевика возвысил и поставил на важные посты. Вышинский, как, например, и известный дипломат И. М. Майский или функционер Коминтерна А. С. Мартынов, был меньшевиком. С таким прошлым Вышинский не мог остаться на вершине власти в конце 20-х годов, не сгибая спины. Один из типичных сталинских аппаратчиков, Вышинский был «классическим» карьеристом. Его взгляды и принципы изменялись в соответствии с пожеланиями вождя, потребностями его политики. Что касается роли Вышинского в больших политических процессах, то главный выбор для него уже тогда чрезвычайно упростился — остаться жить и взять на себя роль хореографа — Генерального прокурора или погибнуть. Он не был героем, поэтому выбрал жизнь. Но, даже рассуждая ретроспективно, видишь, что как Генеральный прокурор Вышинский именно во время этих процессов проделал совершенную в своем роде работу. Отправляя на смерть своих прежних политических противников, вождей большевистской партии, он полностью претворял в жизнь пожелания Сталина. Обвиняемые прошли через все формы человеческого унижения, Вышинский заботился об этом с педантичной тщательностью. Он, конечно, представлял собой нечто большее, чем просто исполнитель воли режиссера. Он был соавтором наподобие Берии или Молотова. Уверенный обвинитель играл, конечно, свою роль в условиях «превратностей страха». Но он не попытался спасти от гибели даже членов собственной семьи. Вышинский до самой смерти вождя ежеминутно сам ждал ареста, ведь он знал слишком много, почти все…

Вот основные вехи жизненного пути Вышинского.

Родился в Одессе в 1883 году. По национальности поляк, родственник кардинала Стефана Вышинского, главы католической церкви Польши. Официальная биография скупо рассказывает о его деятельности и политической работе до 1920 года. Отмечено, что после окончания юридического факультета Киевского университета, он был оставлен для подготовки к профессорскому званию, но по политическим мотивам был отведен царскими властями и занимался литературной и педагогической деятельностью. Разумеется, в биографии не говорится о том, что в июне 1917 года в качестве председателя районной управы Вышинский подписал распоряжение о неукоснительном исполнении приказа правительства Керенского об аресте Ленина. В 1920 году вступил в партию большевиков.

Карьера Вышинского как юриста с 1928 года развивалась по восходящей линии — в этом году он стал председателем Специального Судебного Присутствия Верховного Суда СССР по «шахтинскому делу», затем по делу «Промпартии». Это были первые судебные процессы — трагические спектакли. Во время них государственным обвинителем был прокурор РСФСР старый большевик Н. В. Крыленко, причем было видно, что он уже не годится для выполнения такой роли на последующих подобных мероприятиях. В 1931 году Вышинский был назначен прокурором РСФСР и заместителем наркома юстиции РСФСР. С 1933 года он — заместитель прокурора СССР, в том же году выступал в качестве государственного обвинителя на процессе по делу «Метро-Виккерс». В 1935 году — он уже прокурор СССР. С января 1935 года в качестве государственного обвинителя являлся одним из главных действующих лиц на больших политических процессах. Начиная с этого момента мы как будто видим один и тот же спектакль — главные действующие лица неизменны, участники эпизодов меняются. Председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР — Ульрих, государственный обвинитель — Вышинский, главный организатор, «драматург» — замнаркома внутренних дел Заковский. Спектакль идет по заранее написанному сценарию в обычном месте — Доме союзов. Говорят, что иногда там появлялся и главный режиссер, наблюдая за ходом процесса из ложи.

В обвинительных речах на судебных заседаниях по делам Каменева — Зиновьева, Пятакова — Радека и на бухаринском процессе Вышинский требовал смертного приговора почти всем подсудимым. Для того чтобы почувствовать атмосферу суда и стиль прокурора, достаточно привести его слова из речи в конце процесса так называемого «антисоветского правотроцкистского блока»:

«Народ наш и все честные люди всего мира ждут вашего справедливого приговора. Пусть же ваш приговор прогремит по всей нашей великой стране, как набат, зовущий к новым подвигам и к новым победам! Пусть прогремит ваш приговор, как освежающая и всеочищающая гроза справедливого советского наказания!

Вся наша страна, от малого до старого, ждет и требует одного: изменников и шпионов, продававших врагу нашу Родину, расстрелять, как поганых псов!

Требует наш народ одного: раздавите проклятую гадину!

Пройдет время. Могилы ненавистных изменников зарастут бурьяном и чертополохом, покрытые вечным презрением честных советских людей, всего советского народа.

А над нами, над нашей счастливой страной, по-прежнему ясно и радостно будет сверкать своими светлыми лучами наше солнце. Мы, наш народ, будем по-прежнему шагать по очищенной от последней нечисти и мерзости прошлого дороге, во главе с нашим любимым вождем и учителем — великим Сталиным — вперед и вперед, к коммунизму!»

Сталин был весьма доволен своим учеником, за свою работу тот неоднократно получал правительственные награды.

Вышинский — автор многих книг по проблемам уголовного права. В его основном труде «Теория судебных доказательств в советском праве» главный теоретический вывод заключался в том, что признание обвиняемого на процессе имеет силу доказательства. Это положение напоминает времена инквизиции, средневековые методы следствия.

Могущественный Генеральный прокурор с 1940 года занимал руководящие посты в дипломатическом аппарате. До 1949 года он являлся первым заместителем сначала наркома, затем министра иностранных дел СССР. В 1949 — 1953 годах — министр иностранных дел СССР, потом до своей смерти, наступившей в ноябре 1954 года, — заместитель министра. Вышинский похоронен на Красной площади.

Поводом для его приезда послужило письмо первого секретаря Башкирского обкома Я. Б. Быкина Сталину, полное отчаяния. Видя, чтО творится вокруг, видя, что над ним самим собираются тучи, видя, что провокаторы уже рвут горло с трибун, обвиняя его в «мягкотелости» по отношению к «врагам народа», к сосланным в Уфу ленинградцам, которых он трудоустроил, Быкин писал: «Прошу одного: пришлите толкового чекиста. Пусть он объективно разберется во всем!»

Жданов появился в Уфе со своей «командой» и бросил встречавшему его Быкину со зловещей ухмылкой: «Вот я и приехал! Думаю, что я покажу себя толковым чекистом».

На срочно собранном пленуме Башкирского обкома Жданов был краток. Сказал, что приехал «по вопросу проверки руководства». Зачитал готовое решение: «ЦК постановил — Быкина и Исанчурина (второй секретарь) снять…». Быкина и Исанчурина увели прямо из зала, не дожидаясь конца пленума. Быкин успел крикнуть: «Я ни в чем не виноват!» Мужественно держался Исанчурин: «В Быкина верил и верю». Обоих расстреляли. Расстреляли и беременную жену Быкина.

В заключительном слове Жданов снова был краток: «Моральная тягота разрядилась. Столбы подрублены, заборы повалятся сами».

Андрей Александрович Жданов, интеллектуал сталинского типа, в течение десятилетий был одной из самых ярких звезд на небосклоне страны. Он считался, пожалуй, самым любимым сотрудником Сталина, короткое время они были связаны даже родственными узами, когда дочь вождя, Светлана, вышла замуж за сына Жданова, но этот брак оказался недолгим.

В личности Жданова соединялся тип партийного секретаря-оргработника и идеолога-эстета. Как соавтор он оставил нам в наследство одно из своих самых «долговечных произведений» — 1937 год.

Жданов родился 14 февраля 1896 года в Мариуполе (до 1989 года этот город назывался Жданов). Отец его был инспектором народных училищ. После того как был убит Киров, А. А. Жданов возглавил Ленинградскую партийную организацию. В соответствии с инструкциями Сталина он «очистил» город от сторонников своего предшественника. Во время воины проявил себя руководителем с жесткой рукой. Как идеолог-эстет он нанес чрезвычайный ущерб культурной жизни Советской страны. Где бы он ни появлялся — от Ленинграда до Урала, повсюду высоко вздымались волны репрессий. Жданов несет ответственность за смерть многих тысяч людей. Сталинский эстет был одновременно и убийцей.

ГЕНЕРАЛИССИМУС

У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941 — 1942 годах… Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство… Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии.

Сталин

В воскресенье 22 июня 1941 года Сталин отправился спать на рассвете, в половине третьего. В три часа лег спать и начальник охраны Кремля. В четыре часа он был разбужен телефонным звонком — начальник Генерального штаба Красной Армии срочно просил соединить его с товарищем Сталиным. Так описывает этот разговор Г. К. Жуков.

« — Что? Сейчас?! — изумился начальник охраны. — Товарищ Сталин спит.

— Будите немедля: немцы бомбят наши города!

Несколько мгновений длится молчание. Наконец в трубке глухо ответили:

— Подождите.

Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин.

Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И. В. Сталин молчит. Слышу лишь его дыхание.

— Вы меня поняли?

Опять молчание.

Наконец И. В. Сталин спросил:

— Где нарком?

— Говорит по ВЧ с Киевским округом.

— Приезжайте в Кремль с Тимошенко. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро».

Попробуем себе представить, что же мог чувствовать Сталин в эту самую критическую минуту своей жизни? «Что могло случиться? Не паника ли это? Не истерия ли, она характерна для людей, не способных вникнуть в суть явлений и скользящих по их поверхности? Провокация? А предупреждения? Ложь так часто принимает обличье неопровержимой правды. Гитлер не может быть таким дураком, чтобы напасть на Советский Союз, прежде чем покончит с Англией. Немецкие бомбардировки — несомненно, провокация, а раз так, то она должна быть такого масштаба, чтобы ввергнуть в панику слабонервных людей. Если Черчилль договорился с немцами, Гитлеру сейчас требуется предлог». Чем больше размышлял Сталин, тем больше верил в свои предположения.

В половине пятого в кабинете Сталина собрались члены Политбюро, нарком обороны и начальник Генштаба. Позвонили в немецкое посольство, затем Молотов ушел, чтобы принять посла Германии. Вернулся быстро: «Германское правительство объявило нам войну». Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался. Наступила длительная, тягостная пауза. «Я рискнул, — вспоминает Г. К. Жуков, — нарушить затянувшееся молчание и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение…

— Давайте директиву, — сказал И. В. Сталин».

ОДЕРЖИМЫЙ ИДЕЕЙ ОТТЯНУТЬ ВОЙНУ

Как могло случиться, что нападение фашистской Германии оказалось настолько неожиданным для Советского Союза, что привело в шоковое состояние лидера страны? Ведь с приходом к власти в Германии нацистов правительство оказалось в руках политического движения, открыто провозглашавшего, что краеугольным камнем его идеологии является антикоммунизм. Для советского руководства не могло быть сомнений в том, что в центре Европы появился смертельный враг Советского государства. Библия нацизма, книга Гитлера «Майн Кампф», возрождала старые агрессивные мечты, открыто ставила целью приобретение «жизненного пространства» на Востоке. Однако в том, что нападение 1941 года все же явилось неожиданностью, были свои тесно переплетенные стратегические, внешнеполитические и военно-политические причины, большую роль сыграло также внутреннее положение страны.

Ранее мы указывали, что Советское государство, прежде всего Сталин, и руководство Коминтерна долгое время недооценивали фашистскую опасность. Программа Коминтерна, принятая в 1928 году, клеймила социал-демократию как «социал-фашизм», что делало невозможным единое выступление партий рабочего класса. И это привело к большим жертвам после захвата фашистами власти. VII конгресс Коминтерна летом 1935 года произвел необходимую коррекцию в тактике коммунистического движения, провозгласил политику народного фронта. Однако в результате сталинских чисток сложились чрезвычайно трудные условия для антифашистской борьбы в международных масштабах. Это непосредственно затронуло и ту страну, которую Советский Союз поддерживал морально и оружием в борьбе с фашизмом. Даже в Испании Сталин преследовал левые группы, которые вели борьбу не на основе его директив. Он требовал ликвидации «троцкистов», анархистов и, разумеется, тех советских военных и политических советников, от которых давно решил избавиться. К ним, например, относился В. А. Антонов-Овсеенко, который в 1917 году командовал вооруженными отрядами, взявшими штурмом Зимний дворец, а в Испании был генеральным консулом в Барселоне. Характерно, что Сталин не выступал на VII конгрессе Коминтерна и о значении перемены его курса не произнес ни слова на XVIII съезде ВКП(б) в 1939 году.

При определении основных направлений советской политики в середине 30-х годов, разумеется, нужно было исходить из необходимости отражения германской экспансии, которая становилась очевидной. В основе советской политики лежала тогда доктрина коллективной безопасности в Европе, связанная с именем известного советского дипломата М. М. Литвинова. Он был сторонником союза с западными демократиями, их руководителей он не раз предупреждал, что только союз с Советским государством, пусть трудный для них по идеологическим причинам, а также совместные выступления могут остановить осуществление агрессивных планов фашистской Германии.

Мюнхенское соглашение 1938 года, выдача Чехословакии в руки Гитлера, предательство со стороны западных стран означали крах идеи коллективной безопасности. Мюнхен ясно показал, что руководители западных держав ищут договоренности с Гитлером и хотят не припугнуть агрессора, а примириться с ним, удовлетворив его аппетит за счет Центральной Европы. Однако сам факт такого сговора заставлял советское руководство задуматься о другом. Казалось, сбываются опасения Сталина о том, что Англия и западные державы договариваются с Германией в ущерб СССР, направляя агрессора на Восток под тысячелетним лозунгом «Дранг нах Остен», чтобы тем самым спасти самих себя. Советскому руководству нужно было делать выводы из этой ситуации. После Мюнхена возможности дипломатического маневрирования СССР значительно сузились. И когда развеялись надежды на успех переговоров с западными державами, в Москве пошли на договоренность с Германией, несмотря на, казалось бы, непреодолимые идеологические и общественно-политические разногласия. В пользу заключения договора с Германией говорили и определенные экономические факторы. До сих пор в исторической литературе дискутируется вопрос о том, являлся ли успехом советско-германский договор о ненападении, подписанный 23 августа 1939 года, 11 месяцев спустя после заключения Мюнхенского соглашения.

Как бы мы ни определяли свою позицию, одну вещь нужно представить себе ясно. Историческое решение, принятое Сталиным, нельзя оторвать от политики западных держав, от отсутствия у них готовности к серьезным переговорам с Советским Союзом. По вопросу о военных переговорах между представителями вооруженных сил СССР, Англии и Франции, состоявшихся в августе 1939 года, Роберто Батталья, автор книги «Вторая мировая война», высказывает такое мнение: «В ответ на туманные маневры западных стран присутствовавший на переговорах Молотов произнес гневную тираду, которую можно найти в английских архивных документах: „Вы желаете, чтобы мы сражались за вас, но не соглашаетесь одобрить средства, которыми мы могли бы вас защищать“.

Наконец 14 августа Ворошилов предъявил последнее и решающее советское требование. Он сказал, что хотел бы получить ясный ответ на вопрос о том, согласятся ли Польша и Румыния на проход советских войск через их территорию. Иначе, если они поздно попросят помощи у Советского Союза, их армии будут уничтожены, а СССР не сможет сделать ничего полезного для своих союзников. Слова Ворошилова вызвали изумление и замешательство у членов английской и французской делегаций, которые не располагали необходимыми полномочиями. У них не только не было никаких конкретных предложений, они не только прятались за интересы сохранения военной тайны, как сказал глава французской делегации Ж. Думенк, но они не получили от своих правительств никаких инструкций по этому важнейшему вопросу!

К 17 августа крах переговоров стал очевидным. Но переговоры были отложены до получения ответа польского правительства. Отрицательный ответ пришел 20 августа. Смысл польской позиции сводился к следующему: с Германией мы теряем свободу, с Россией — душу. В результате военные переговоры были окончательно прекращены. Но было ли серьезным отношение к ним со стороны Англии и Франции?

В свете этого следует расценивать значение советско-германского пакта — у Сталина, у Советского Союза в тот период не было другой возможности. Политику, особенно в такой исторически острый момент, нельзя было строить в расчете на иллюзии, связанные с будущим. Нужно было исходить из реальных фактов. А тогда представлялось, что в случае конфликта Советский Союз сможет рассчитывать только на самого себя.

Верным признаком намечавшегося поворота во внешней политике СССР было снятие М. М. Литвинова, стремившегося договориться с западными демократиями, с поста наркома по иностранным делам. 3 мая 1939 года на этот пост был назначен Молотов. Интенсивные дипломатические контакты продолжались все лето. Молотов неоднократно принимал Шуленбурга, посла Германии в Москве. Временный поверенный в делах СССР в Берлине Г. А. Астахов вел зондаж на Вильгельмштрассе. В августе в советскую столицу прибыл министр иностранных дел рейха И. Риббентроп. 23 августа в присутствии Сталина он и Молотов подписали договор о ненападении между СССР и Германией. Наряду с обычными формулами о взаимном ненападении договор предусматривал нейтралитет сторон в случае нападения третьей державы. Тогда, в 1939 году, этот акт явился дипломатическим успехом Советского Союза. Непосредственная угроза нападения Германии отодвигалась, что давало Советскому государству возможность всесторонне подготовиться к военному конфликту, если бы он начался вопреки договору. Однако прогрессивная Европа, отчетливо сознававшая фашистскую угрозу, была поражена, в рядах левых сил ощущалось сильное замешательство. Рабочее движение попало в исключительно трудное положение. В исторической литературе неоднократно обсуждался вопрос о существовании секретного протокола к договору, определявшему интересы сторон. На Западе имеет хождение и копия этого документа.

«При подписании договора о ненападении между Германией и Союзом Советских Социалистических Республик нижеподписавшиеся уполномоченные обеих сторон обсудили в строго конфиденциальном порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе. Это обсуждение привело к нижеследующему результату:

1. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами.

2. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского Государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана.

Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского Государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития.

Во всяком случае, оба Правительства будут решать этот вопрос в порядке дружественного обоюдного согласия.

3. Касательно юго-востока Европы с советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о ее полной политической незаинтересованности в этих областях.

4. Этот протокол будет сохраняться обеими сторонами в строгом секрете.

По уполномочию Правительства СССР В. Молотов

За Правительство Германии И. Риббентроп».

1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу. Началась вторая мировая война. За непродолжительное время польское сопротивление агрессору рухнуло. Территория страны, как уже было не раз в ее истории, была занята иностранными войсками. 17 сентября советские войска перешли через границу, определенную Рижским мирным договором 1921 года, и заняли территорию Западной Украины и Западной Белоруссии. Новая, теперь уже советско-германская, граница проходила в соответствии с советско-германским договором о дружбе и границах, подписанным 28 сентября 1939 года. Была также достигнута договоренность о том, чтобы препятствовать на своей территории пропаганде, направленной против другой стороны. Имелась договоренность и об обмене населением. В совместном правительственном заявлении ответственность за продолжение войны возлагалась на западные державы. Руководители дипломатических ведомств обменялись письмами о развитии экономических связей. В сентябре — октябре 1939 года Советский Союз подписал с Прибалтийскими государствами — Эстонией, Латвией и Литвой договоры о взаимной помощи, которые предоставляли СССР военные и военно-морские базы на территории этих государств. 31 октября на сессии Верховного Совета СССР Молотов выступил с докладом о внешней политике Советского Союза, в котором обобщил в духе сталинского прагматизма развитие событий последних двух месяцев. Вначале он констатировал, что «со времени заключения 23 августа советско-германского договора о ненападении был положен конец ненормальным отношениям, существовавшим в течение ряда лет между Советским Союзом и Германией. На смену вражде, всячески подогревавшейся со стороны некоторых европейских держав, пришло сближение и установление дружественных отношений… Наши отношения с Германией… улучшились коренным образом. Здесь дело развивалось по линии укрепления дружественных отношений, развития практического сотрудничества и политической поддержки Германии в ее стремлениях к миру». В. М. Молотов в следующих выражениях охарактеризовал обстановку после начала войны: «Английское правительство объявило, что будто бы для него целью войны против Германии является, не больше и не меньше, как „уничтожение гитлеризма“… Но такого рода война не имеет для себя никакого оправдания. Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за „уничтожение гитлеризма“, прикрываемая фальшивым флагом борьбы за „демократию“.

При заключении договора о ненападении первым предположением Сталина, очевидно, было то, что в момент агрессии против Польши Англия и Франция большими силами вторгнутся на территорию Германии, и в изнурительных сражениях противоборствующие стороны ослабят друг друга. Война примет затяжной характер, ни в коем случае не будет молниеносной. Однако гипотеза о длительных и обескровливающих сражениях, за которой следовали другие предположения, не подтвердилась ни тогда, ни позже. Быстрые успехи германской военной машины и пассивность западных держав уже осенью 1939 года, а еще больше позднее давали повод для серьезной тревоги. Вот тогда Сталин пришел к выводу о возможности сговора западных держав и Гитлера. От этой мысли он не смог избавиться и в дальнейшем. К тому же в случае «нового Мюнхена» немцы имели возможность двинуться на Восток прямо с советской границы. Это соображение перевешивало все другие, поэтому Сталин без раздумий расценивал как достоверные все сигналы, свидетельствующие о том, что немцы откладывают нападение, а информацию, которая в последующие два года приходила все чаще и подтверждала, что Германия готовится к агрессии против Советского Союза, он встречал с недоверием и подозрительностью, рассматривая ее как провокацию со стороны Англии, стремившейся облегчить себе тяготы войны. В реальной оценке обстановки Сталину мешало то, что он считал все еще актуальной доктрину германской внешней политики времен Бисмарка, согласно которой Германия должна любой ценой избегать войны на два фронта в Европе. По расчетам Сталина, война Германии против Англии и ее союзника Соединенных Штатов исключала для немцев военную акцию на Востоке. Отвлекаясь от изменений в мировой обстановке, Сталин должен был бы точнее проанализировать природу гитлеризма и поступки самого Гитлера, который отнюдь не был Бисмарком, не являлся классическим реальным политиком, а действовал на манер диктатора-грабителя. Сталин в соответствии со своими замыслами предпринял шаги в двух направлениях. Прежде всего, в интересах улучшения отношений с Германией он был готов идти и дальше. Об этом свидетельствуют соглашения, подписанные 28 сентября, а также телеграммы, посланные им Гитлеру и Риббентропу в конце декабря в ответ на поздравления с днем рождения. «Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной», — писал он Риббентропу[91],

Кроме того, для Сталина было ясно: необходимо использовать возможности, созданные пактом о ненападении, чтобы отодвинуть линию границы, это имело стратегическое значение. Об этом свидетельствовали соглашения с Прибалтийскими странами о военных базах, а также начало войны с Финляндией. Сталин хотел обеспечить защиту Ленинграда (граница тогда проходила в 32 километрах от города), когда предложил финнам в обмен на изменение линии границы на Карельском перешейке получить территориальные компенсации. Отказ финской стороны, сделанный в недружественной форме, означал casus belli. «Зимняя война» не способствовала росту авторитета Советского Союза в глазах мировой общественности хотя бы потому, что в затяжных и кровопролитных сражениях проявились тяжелые просчеты военного командования советских войск. Подписанный 12 марта 1940 года мирный договор формально положил конец вражде. В нем содержались выгодные условия для СССР.

Весной и в начале лета 1940 года ряд европейских государств, среди них сильнейшая держава на Европейском континенте — Франция, в результате новой немецкой агрессии были повержены с молниеносной быстротой. После этой победы Гитлер мог по праву считать, что Германии уже больше не угрожает опасность войны на два фронта. Для Сталина это было равнозначно опровержению его стратегических замыслов. Однако и на этот раз не произошло никаких серьезных изменений. Советская внешняя политика развивалась в прежнем направлении: стратегическую оборону западных границ пытались обеспечить за счет территориальных приращений. После того как в Прибалтийских государствах к власти пришли просоветски настроенные правительства, туда вошли советские войска. 28 июня румынское правительство приняло советское требование о возвращении Советскому Союзу Бессарабии и передаче Северной Буковины.

Начиная с осени 1940 года советско-германские отношения начали ухудшаться. Тройственный пакт, подписанный в сентябре 1940 года Германией, Италией и Японией, исходил из того, что им не затрагивается действенность германо-советского договора о ненападении. Однако зловещим предзнаменованием являлось продвижение Германии на Балканах и усиление прогерманской ориентации Финляндии. В ноябре Молотов нанес визит в Берлин, чтобы сгладить в ходе переговоров возникшие разногласия. Но переговоры, состоявшиеся 12 — 13 ноября, не принесли ощутимых перемен. Гитлер уклонился от обсуждения вопросов, более всего беспокоивших советскую сторону. Вместо этого он поднял вопрос о присоединении Советского Союза к Тройственному пакту и участии его в расчленении Британской империи. Молотов вернулся домой без результатов. Развитие политической обстановки осенью 1940 года все яснее показывало, что Советскому Союзу придется противостоять угрозе со стороны Германии. Однако, несмотря на это, внешнеполитическая линия и цели Сталина оставались неизменными. Оттянуть немецкое нападение на возможно более поздний срок, демонстрировать такое поведение по отношению к Германии, которое показывало бы немцам, что Советский Союз любой ценой стремится избежать конфликта. Одновременно уклоняться от попыток сближения, предпринимаемых Англией. Пакт о нейтралитете, заключенный Советским Союзом с Японией, полностью вписывался в такую оборонительную политику. Этот пакт, подписанный 13 апреля 1941 года, считался значительным результатом усилий, направленных на предотвращение войны на два фронта для СССР. В это время Сталин сделал красноречивый жест в адрес немцев. Совершенно неожиданно, вопреки своим привычкам он появился на вокзале, где происходили проводы японского министра иностранных дел. Там он громко, так, что это слышали многие, сказал послу Германии: «Мы должны остаться друзьями, и вы должны сделать для этого все». Примерно то же он сказал и исполняющему обязанности немецкого военного атташе.

Разумеется, даже такие подчеркнуто дружественные жесты не могли остановить ход событий. Остается загадкой, почему Сталин, который был склонен видеть «врагов народа» даже среди своих ближайших коллег, поверил подписи Риббентропа. Эта маниакальная уверенность превращалась в преступную слепоту, из-за которой все сигналы, свидетельствовавшие о подготовке Германии к нападению, он без особых размышлений относил к разряду дезинформаций и английских провокаций, что в итоге сделало невозможной настоящую подготовку к войне.

Помимо внешнеполитических событий, призывавших к повышенной осторожности или заставлявших хотя бы задуматься, Сталин с осени 1940 года получил множество конкретных данных. Погранвойска регулярно информировали руководство о концентрации германских войск вдоль границы, о все более активизировавшейся воздушной разведке, о переброске диверсантов. Противовоздушная оборона получила строгий приказ не открывать огонь по немецким самолетам-разведчикам, нарушавшим границу. Много предупреждений поступало из дипломатических источников.

Получив по разведывательным каналам сведения о том, что Гитлер подписал директиву № 21 («план Барбаросса»), и убедившись, что эта информация достоверная, президент Рузвельт через заместителя госсекретаря 1 марта 1941 года довел эти сведения до советского посла в Вашингтоне. 20 марта эта информация была вновь подтверждена и опять доведена до советского посла. В конце марта Черчилль был убежден в том, что Германия нападет на Советский Союз. В начале апреля через английского посла в Москве он направил письмо Сталину. Однако посла в Москве не принимали, он смог вручить письмо через НКИД только 19 апреля. Сталин оставил без ответа обращение Черчилля.

С осени 1940 года советская военная разведка добыла для Сталина много сведений, которые указывали на вероятность германского нападения весной — летом 1941 года. В апреле была получена информация о беседе Гитлера с югославским принцем-регентом Павлом, в ходе которой фюрер заявил, что еще в июне начнет нападение. Работавший в Токио советский разведчик Р. Зорге сообщил, что сосредоточенные на советской границе 150 германских дивизий начнут наступление 20 июня. Три дня спустя он уточнил дату нападения — 22 июня… 6 июня Сталину сообщили, что немцы сконцентрировали на границе примерно 4 миллиона солдат. 11 июня поступило донесение, что сотрудники посольства Германии готовятся к отъезду.

Ход событий стал ускоряться с начала мая 1941 года. 5 мая Сталин произнес в Кремле речь перед выпускниками военных академий. Он высказался о необходимости повышения уровня боевого мастерства и готовности к отражению агрессии. Эта речь означала некоторое смещение акцентов по сравнению с предшествующим периодом, поскольку агрессия могла угрожать Советскому Союзу только со стороны Германии.

На другой день в газетах было сообщено о назначении Сталина председателем Совета Народных Комиссаров. Впервые с 20-х годов он вновь занял государственный пост. Вместе с тем это назначение нельзя было расценивать однозначно. С одной стороны, оно указывало на чрезвычайный характер данного периода времени, показывало, что Сталин официально принимает на себя всю полноту власти и всю ответственность за политику, концентрирует все силы в условиях приближающейся войны. С другой стороны, многие иностранные наблюдатели полагали, что Сталин тем самым дает понять Германии, что он лично готов вести переговоры с Гитлером. Отсутствие реакции со стороны Германии на новое назначение Сталина также должно было вызвать настороженность. Нельзя же было ограничиться предположением, что Гитлер занимается вымогательством и хочет «набить себе цену» перед тем, как предложить переговоры. Но, очевидно, именно это Сталин и предполагал. Подозрительность Сталина, его идефикс — готовящийся сговор Англии и Германии — еще более усилил таинственный перелет 10 мая в Англию Рудольфа Гесса, заместителя Гитлера по нацистской партии.

В западной исторической литературе существует версия, основывающаяся на мемуарах бывшего советника посольства Германии в Москве, что в последний момент и с немецкой стороны поступило предупреждение о готовящемся нападении.

Советник Хильгер пишет, что он и посол Шуленбург в конце мая — начале июня имели встречу в резиденции посла с советским послом в Германии Деканозовым, находившимся в то время в Москве. Германские дипломаты рекомендовали, чтобы Сталин немедленно предпринял инициативу переговоров с Гитлером. И хотя этот шаг Шуленбурга мог пробудить с советской стороны законные подозрения — в действительности так и произошло, — ничем нельзя объяснить, почему не были предприняты конкретные военные меры предупреждения нападения. Хильгер следующим образом суммирует настроения в Москве в последние недели, остававшиеся до нападения Гитлера: «Все указывало на то, что он (Сталин. — Ред.) полагал, что Гитлер собирается вести игру с целью вымогательства, в которой вслед за угрожающими передвижениями войск последуют неожиданные требования об экономических или даже территориальных уступках. Он, по-видимому, верил, что ему удастся договориться с Гитлером, когда будут выставлены эти требования».

Упорная вера Сталина в то, что ему удастся оттянуть начало войны до весны 1942 года, многим до сих пор кажется какой-то «психологической загадкой», поскольку Сталину вообще-то был чужд политический азарт. Он был сторонником детального анализа. Сталин, видимо, ясно осознавал, что Советский Союз еще не готов к войне, но среди причин его неподготовленности он не учитывал свою собственную ответственность. Подобного рода самокритика никогда не была характерна для него.

Люди, взявшие 14 июня в свои руки «Правду», могли прочитать сообщение ТАСС — кто с изумлением, кто с облегчением, это зависело от представления каждого о неизбежности германского нападения: «…по данным СССР, Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям…»

НЕДОСТАТКИ В ПОДГОТОВКЕ К ВОЙНЕ, ПРИЧИНЫ И ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Упрямство Сталина, не считавшегося с разумными доводами, слепо верившего в то, что Советскому Союзу удастся до весны 1942 года отодвинуть начало войны, было главной, хотя и не единственной причиной, из-за которой нападение Германии обрушилось на СССР с такой внезапной силой и нанесло такой урон. За два года до начала войны по невыясненным причинам значительно сократились объемы производства в военной промышленности, которая в середине 30-х годов в основном отвечала требованиям времени, даже в определенных областях занимала передовые позиции в мире. Некоторые положения советской военной доктрины довоенных лет привели к неправильным выводам. Из-за этого в ряде пунктов ошибочным было и военное планирование перед самой войной. Система командования в армии, несмотря на отдельные недостатки, в целом была на должном уровне, хотя в результате террора, уничтожившего почти весь высший и средний кадровый состав, Красная Армия в значительно меньшей степени, чем раньше, была пригодна к выполнению своих задач. Наконец, накануне начала войны военное командование допустило почти фатальные ошибки.

За два-три года до войны неожиданно произошло ухудшение положения в некоторых ключевых отраслях экономики, имевших большое военное значение. Глубинные причины этого явления еще не определены, однако вполне вероятно, что снижение объемов производства следует объяснять влиянием репрессий, обрушившихся на управленческие кадры высшего и среднего звена в промышленности. В 1939 году ухудшились показатели черной металлургии, произошло сокращение производства стали. Производство автомобилей в 1940 году уменьшилось на 50 тысяч штук но сравнению с уровнем, который был достигнут три года тому назад, выпуск тракторов в это же время уменьшился на 30 тысяч штук.

Судя по общим экономическим показателям, тяжелая промышленность только в 1941 году начала поправлять положение в сравнении с предшествующими годами.

За 10 лет до начала войны военные расходы постепенно увеличивались. Если в 1930 году они составляли около 5 процентов бюджета, то в 1941 году превысили 40 процентов. Но важен был не сам по себе количественный рост. Гораздо важнее было то, как используются средства, направляемые в военную промышленность, служат ли растущие расходы целям ее эффективного развития. Отнюдь не простым был и вопрос о том, способны ли командные кадры вооруженных сил оправдать реальными результатами заметное расширение материальной поддержки армии.

Что касается первого вопроса, то Советский Союз к началу 40-х годов заметно отстал в деле использования новейшей военной техники. Военно-воздушные силы развивались односторонне. Правда, количественные показатели были убедительными, но запаздывало серийное производство новейших типов самолетов. То же происходило в танкостроении и производстве артиллерийских систем. Освоение многих новых видов вооружений, (орудий, минометов, автоматического стрелкового оружия) или откладывалось, или начиналось с опозданием. Так, в июне 1941 года даже в приграничных округах 70 — 80 процентов самолетов, 50 процентов танков были устарелыми.

Авторы различных, воспоминаний единодушно утверждают, что освоение новых видов оружия или снятие с производства старых ни в одном случае не могло произойти без личного разрешения Сталина. А он иногда не имел необходимых для этого профессиональных знаний. В мемуарах тогдашнего наркома вооружений Б. Л. Ванникова приводится характерный случай, касающийся производства танков: «К концу моих объяснений в кабинет вошел А. А. Жданов. Сталин обратился к нему и сказал: „Вот Ванников не хочет делать 107-миллиметровые пушки для ваших ленинградских танков. А эти пушки очень хорошие, я знаю их по гражданской войне…“ Сталин говорил о полевой пушке времен первой мировой войны; она, кроме калибра по диаметру, ничего общего не могла иметь с пушкой, которую нужно было создать для современных танков и для современных условий боя. Вскользь брошенная Сталиным реплика обычно решала исход дела. Так получилось и на этот раз».

Доклад германского генерального штаба, подготовленный в конце 1939 года, помимо общих количественных данных выделял вопрос о плохом состоянии Красной Армии. «Эта в количественном отношении гигантская структура по своей организации, оснащению и методам управления находится в неудовлетворительном состоянии. Принципы командования нельзя назвать плохими, но командные кадры слишком молоды и неопытны. Система связи и транспорта никудышная, качество войск весьма различное, нет личностей, боевая ценность частей в тяжелых сражениях весьма сомнительна». Во второй половине 30-х годов произошли неблагоприятные изменения в развитии советской военной машины. Вслед за принятыми мерами по модернизации организационных форм, например созданию механизированных корпусов, не последовали дальнейшие шаги в этом направлении, более того, на основе неверного обобщения опыта войны в Испании были восстановлены старые формы, а современные структурные изменения отменены. Только в 1941 — 42 гг. были восстановлены танковые корпуса и полки противотанковой артиллерии. На военную мысль огромное воздействие оказывала вера во всемогущество наступления. Отвергалась даже вероятность того, что войну нужно будет вести на собственной территории. Считалось, что после непродолжительных встречных боев в пограничной полосе, которые не потребуют больших людских потерь, боевые действия будут перенесены па территорию противника. Прямым следствием такого подхода было пренебрежение к стратегической обороне, что привело к серьезным упущениям в организации обороны границ. Основные склады и мобилизационные запасы не были рассредоточены и располагались в приграничных округах. Особенно неблагоприятной была дислокация ВВС. «Серьезная ошибка, которая в начале войны привела к тяжелым последствиям, была допущена в результате решения о разоружении укреплений на старой границе ( 1939 г .) в связи со строительством новых оборонительных рубежей. Разоружение старой границы было проведено быстрыми темпами, а строительство новых рубежей затянулось», — писал историк А. М. Некрич, проанализировавший в своей книге «1941. 22 июня» недостатки в подготовке к войне.

Очевидцы вспоминали: «Обстановка была странной. В соседней танковой части самое большое — одна треть старых танков была в боеспособном состоянии. Остальные нуждались в ремонте, но запчастей настолько не хватало, что даже не принимались заявки на них. Все ждали новые танки Т-34 и КВ. Но они поступали поштучно, с ними только знакомились. Из пополнения, предназначавшегося для пехоты и кавалерии, срочно набирали танкистов. Однако для их подготовки требовалось время. А хватит ли этого времени?..

Срочно приступили к реорганизации аэродромов. Для новых типов самолетов требовалось увеличить взлетно-посадочные полосы. С новыми машинами познакомились один-два пилота, успело прибыть всего несколько новых самолетов, но все аэродромы округа начали переделывать в одной то же время. На этот период самолетный парк был перемещен на другие аэродромы гражданского назначения, которые были вблизи границы. Там скопилась масса машин, не защищенных от бомбежек. Вдоль новой границы велось строительство укреплений. Работа шла медленно, до ее завершения было еще далеко. А в это время в тылу, где проходила старая госграница, сносили существовавшие укрепрайоны. Из них увозили вооружение, готовые укрепления засыпали землей. Не строить новые и уничтожать старые укрепления — разум отказывался понять это».

«Войска продолжали учиться по-мирному; артиллерия стрелковых дивизий была в артиллерийских лагерях и на полигонах, зенитные средства — на зенитных полигонах, саперные части — в инженерных лагерях, а „голые“ стрелковые полки дивизий — отдельно в своих лагерях. При надвигавшейся угрозе войны эти грубейшие ошибки граничили с преступлением. Можно ли было этого избежать? Можно и должно», — отмечал маршал Р. Я. Малиновский.

Конкретные недостатки подготовки к войне были увенчаны концептуальными стратегическими ошибками в обороне. Сталин отвергал любую мысль о глубоко эшелонированной обороне. Однажды он заявил о том, что агрессор с окровавленной головой побежит от советских границ. Военное командование вообще не принимало в расчет возможность того, что нападавший может прорвать систему выдвинутых вперед укреплений. Не была подготовлена эвакуация промышленных предприятий и населения. Оборонительные линии, сами по себе неглубокие, проходили вблизи границы, подвергаясь угрозе прямого удара и окружения. Тот, кто говорил о необходимости иметь вторую и третью линии обороны, осуждался как паникер и маловер. В ходе планирования военных действий Генштаб допустил ошибку, заранее предположив, что германское наступление будет разворачиваться основными силами в направлении Киева, Харькова и затем Донецкого бассейна и Кавказа. Направление Минск — Смоленск рассматривалось как второстепенное, хотя именно здесь проходила самая короткая дорога на Москву. В соответствии с этой схемой в подчинении Киевского особого военного округа (соответственно Юго-Западного фронта) были сосредоточены большие силы, чем у будущего Западного фронта. Немцы же именно здесь сконцентрировали свои основные силы и достигли наибольшего успеха. Последствия просчетов были усугублены политическим руководством, которое дезориентировало население страны. Печать, кинофильмы и вообще пропаганда перестарались, внушая народу, что армию ждет легкая победа. Характерным продуктом лживой пропаганды был роман Шпанова «Первый удар», в котором утверждалось, что в момент, когда разразится война, в Германии вспыхнут восстания рабочих. «И беда была не в бездарности этого романа, — отмечал писатель К. Симонов, — а в том, что он был издан полумиллионным тиражом и твердой рукой поддержан сверху».

Мы уже отмечали, что после заключения пакта с Германией была парализована антифашистская пропаганда. Сталин и Молотов подчинили потребностям текущей политики все другие задачи, и это имело крайне негативные последствия. Они постоянно говорили о бдительности, о шпионах, а сами усыпляли в советском народе чувство опасности.

Особо следует сказать о репрессиях, жертвами которых пали почти все командиры высокого ранга в Красной Армии. На судьбу военных руководителей наложила свою роковую печать система личной диктатуры, Вероятно, не было в Советском Союзе другой профессиональной группы, которую бы в таком объеме затронули репрессии, как это произошло с военными. Сталин испытывал особый страх по отношению к высшему командному составу армии. Он опасался, что в случае войны эти люди установят военную диктатуру. Репрессии против военных начались уже во время первого публичного политического процесса. Тогда были арестованы первые офицеры высокого ранга.

В ходе судебного процесса по делу «параллельного антисоветского троцкистского центра» в январе 1937 года некоторые обвиняемые упоминали имя маршала М. Н. Тухачевского. Весной события стали разворачиваться быстрее. В мае в тюрьму попали шесть будущих жертв готовящегося следующего процесса. 20 мая был расстрелян комдив Д. Шмидт, которого в течение десятимесячных допросов заставили подписать показания против своих товарищей. До этого 10 мая Тухачевского сняли с поста заместителя наркома обороны и назначили на сравнительно незначительный пост командующего войсками Приволжского военного округа. Прежде чем отправиться к месту назначения в Куйбышев, маршал написал письмо Сталину, пытаясь его предупредить об «ужасном заблуждении». Он думал, что речь идет о «грандиозной провокации». 22 мая Тухачевский был арестован. В последние дни мая такая же судьба ждала командарма И. Э. Якира, командующего войсками Киевского особого военного округа, и командарма И. П. Уборевича, командующего войсками Белорусского военного округа. 31 мая покончил с собой Я. Б. Гамарник, начальник Политуправления РККА. Арестованным военачальникам было предъявлено обвинение не только в «троцкизме» и «терроризме», главным пунктом обвинения были шпионаж в пользу немцев и организация военного заговора. 12 июня 1937 года «Правда» сообщила, что Специальное Судебное Присутствие Верховного Суда СССР вынесло смертный приговор Тухачевскому, Якиру, Уборевичу, комкору Р. П. Эйдеману, председателю Центрального совета Осоавиахима, комкору Б. М. Фельдману, начальнику управления по начсоставу РККА, комкору В. К. Путна, бывшему военному атташе в Лондоне, комкору В. М. Примакову, командующему войсками Ленинградского военного округа, командарму А. И. Корку, начальнику Военной академии им. Фрунзе. Все они были расстреляны.

«…Погибли не они одни. Вслед за ними и в связи с их гибелью погибли сотни и тысячи других людей, составлявших значительную часть цвета нашей армии. И не просто погибли, а в сознании большинства людей ушли из жизни с клеймом предательства», — писал К. Симонов.

«С мая 1937 г . по сентябрь 1938 г . подверглись репрессиям около половины командиров полков, почти все командиры бригад и дивизий, все командиры корпусов и командующие войсками военных округов, члены военных советов и начальники политических управлений округов, большинство политработников корпусов, дивизий и бригад, около трети комиссаров полков, многие преподаватели высших и средних военных учебных заведений», — говорится в томе 6 «История Великой Отечественной войны Советского Союза». В последующие годы наряду с другими жертвами беззаконий стали маршалы В. К. Блюхер и А. И. Егоров, командармы Г. М. Штерн, И. П. Белов, П. Е. Дыбенко, И. Ф. Федько. Только незначительная часть арестованных командиров были возвращены в армию после войны с Финляндией. Некоторые из них заняли высшие командные посты во время Отечественной войны. Но с другой стороны, еще в 1941 году продолжались аресты и расстрелы. «Сталин все еще оставался верным той маниакальной подозрительности по отношению к своим, которая в итоге обернулась потерей бдительности по отношению к врагу», — писал К. Симонов.

В 1939 — 1941 годах часть польского населения в результате принудительной депортации попала во внутренние районы Советского Союза. Многие из этих людей в свое время бежали от гитлеровцев. Часть поляков были мобилизованы и несли службу в Красной Армии. В те годы имели место репрессии среди поляков, изучение которых только началось. Прежде всего надо указать на большие потери среди польских коммунистов, которые явились результатом репрессий Сталина против старой гвардии и аппарата Коминтерна. Основная причина этих расправ явно заключалась в несогласии коммунистов с прогерманской политикой Сталина. До конца не проясненной, трагической страницей истории второй мировой войны является катынское дело. В ходе войны исчезло более 10 тысяч польских офицеров, интернированных советскими властями в 1939 году. После того как немцы заняли Смоленск, они объявили об обнаружении массовых захоронений в окрестностях города, в Катынском лесу. Там было почти 5 тысяч трупов расстрелянных польских офицеров. Германская и советская пропаганда того времени обвиняли друг друга в совершении этого преступления. Оценку этого дела затрудняет множество противоречивых обстоятельств. Сегодня мы можем только предположить, что эта массовая расправа была проведена по приказу Сталина и Берии. История этой трагедии сейчас тщательно исследуется.

Проследив развитие внешнеполитических событий, дипломатических контактов, ознакомившись с данными разведки, изучив состояние военной промышленности и подготовку армии, мы можем констатировать, что главная ответственность за внезапность для СССР начала войны и связанные с этим жертвы ложится на Сталина.

Константин Симонов дополняет этот вывод следующими словами: «…если говорить о внезапности и о масштабе связанных с нею первых поражений, то как раз здесь все с самого низу — начиная с донесений разведчиков и докладов пограничников, через сводки и сообщения округов, через доклады Наркомата обороны и Генерального штаба, все в конечном итоге сходится персонально к Сталину и упирается в него, в его твердую уверенность, что именно ему и именно такими мерами, какие он считает нужными, удастся предотвратить надвигающееся на страну бедствие. И в обратном порядке: именно от него — через Наркомат обороны, через Генеральный штаб, через штабы округов и до самого низу — идет весь тот нажим, все то административное и моральное давление, которое в итоге сделало войну куда более внезапной, чем она могла быть при других обстоятельствах». И далее о мере ответственности Сталина: «Сталин несет ответственность не просто за тот факт, что он с непостижимым упорством не желал считаться с важнейшими донесениями разведчиков. Главная его вина перед страной в том, что он создал гибельную атмосферу, когда десятки вполне компетентных людей, располагавших неопровержимыми документальными данными, не располагали возможностью доказать главе государства масштаб опасности и не располагали правами для того, чтобы принять достаточные меры к ее предотвращению».

ВЕЛИКАЯ ВОЙНА

Через два дня после того, как началась война, Сталин покинул Москву, Кремль. По мнению очевидцев, это подтверждается тем фактом, что его подписи не было на многих постановлениях того времени. В течение ряда дней он находился на своей даче в Кунцево. О начале войны населению сообщил не Сталин. Вместо него по радио бесстрастным голосом говорил Молотов, он призвал народ к Отечественной войне. Характерно, что он упомянул о нарушении немцами договора, о вероломном нападении.

Сталин постарел тогда на годы, он вообще перестал походить на того человека, которого миллионы советских людей знали по фотографиям, видели дважды в год на трибуне Мавзолея. Он перестал напоминать всегда бдительного Сталина, на лице которого не было оспин, чьи черные волосы сопротивлялись седине. Сталина, который как будто никогда не снимал на все пуговицы застегнутую тужурку, никогда не расставался с трубкой. Того Сталина, который порой сам о себе говорил в третьем лице. Никто, ни военачальники, ни руководители страны, не знал, где находится Сталин, почему он молчит, что делает всемогущий человек в эти страшные часы.

Кульминацией личного кризиса вождя было 30 июня.

В тот день к нему приехали члены Политбюро. По одной из существующих версий, он якобы подумал, что пришли, чтобы его арестовать. Но они приехали по другой причине — привезли предложение о создании Государственного Комитета Обороны. Несмотря на поистине драматическую обстановку, течение дел вернулось к привычному порядку. В тот же день был создан ГКО, сконцентрировавший в условиях войны всю полноту политической и военной власти. Вначале в состав ГКО входили: Сталин, Молотов, Маленков, Ворошилов и Берия. Сталин приехал в Кремль. Пришел в себя после замешательства и 3 июля обратился по радио с речью к народу.

Интонации этой речи, ее стиль и звучание оставили неизгладимый след у тех, кто ее слушал. «Но, хотя он волновался, интонации его речи оставались размеренными, глуховатый голос звучал без понижений, повышений и восклицательных знаков. И в несоответствии этого ровного голоса трагизму положения, о котором он говорил, была сила. Она не удивляла: от Сталина и ждали ее… Сталин не называл положение трагическим: само это слово было трудно представить себе в его устах, — но то, о чем он говорил, — ополчение, оккупированные территории, партизанская война, — означало конец иллюзий… А в том, что Сталин говорил о неудачном начале этой громадной и страшной войны, не особенно меняя привычный лексикон, — как об очень больших трудностях, которые надо как можно скорее преодолеть, — в этом тоже чувствовалась не слабость, а сила.

Так, по крайней мере, думал Синцов… снова и снова вспоминая во всех подробностях речь Сталина и пронзившее душу обращение: «Друзья мои!», которое потом целый день повторял весь госпиталь». Так описывает К. Симонов воздействие на советских людей выступления Сталина.

Первоначальная скованность и оцепенение людей начали проходить, в них вселилась новая нравственная сила, что делало их способными на многократные сверхчеловеческие усилия и жертвы. Сталин хотел мобилизовать несший на своих плечах основные тяготы войны русский народ, возрождая традиции русского национального патриотизма. Так, рядом с именем Ленина встали имена Дмитрия Донского и Александра Невского, как если бы они были представителями одной традиции. Хотя это было и не так, но такое представление имело свою позитивную историческую функцию. Нельзя отрицать, что у веры людей в Сталина также была своя собственная роль в период Отечественной войны. Национальный патриотизм слился воедино с патриотизмом, советским, корни которого тянутся от Великой Октябрьской революции.

Однако положение на фронтах было катастрофическим, Красная Армия несла огромные потери, немцы везде продвигались вперед. В первый день войны было уничтожено 1200 советских самолетов. За три недели противник разбил 28 дивизий, более 70 дивизий потеряли половину своего состава. Ни на одном участке фронта линия обороны не была сплошной, прочной обороны не было нигде, части, которые вели оборонительные бои, не имели связи друг с другом. Хаос в управлении войсками был полным. За первый месяц войны немцы захватили 175 тысяч квадратных километров советской территории. Германская военная машина действовала успешно. Используя превосходство в воздухе, механизированные соединения немцев прорывали линии обороны Красной Армии, окружали и уничтожали отдельные дивизии и корпуса. В результате наступления, развивавшегося по трем главным стратегическим направлениям: на севере — на Ленинград, в центре — на Москву, на юге — на Киев и в сторону Кавказа, к началу сентября оказался в условиях блокады Ленинград, на московском направлении еще в конце июля был занят Смоленск, на юге — к концу сентября — Киев. Потери Красной Армии за первые 15 недель войны составили — убитыми и пленными — свыше 3 миллионов человек. Гитлер, намеревавшийся еще в августе наступать на северном и южном флангах фронта, в начале октября отдал приказ группе армий «Центр» о наступлении на Москву. Начальная фаза операции «Тайфун» вновь принесла быстрые успехи. Немецкие танковые части прорвали фронт. К середине октября немцы стояли в 80 километрах от Москвы, к концу месяца — уже в 50 километрах .

Во время парада на Красной площади по случаю годовщины Великой Октябрьской революции Сталин обратился с речью к войскам, которые прямо с парада шли на фронт. Ценой огромного напряжения всех сил первое наступление немцев было отбито. К середине ноября они вновь перешли в наступление, в отдельных точках подойдя к советской столице на 20 километров .

Однако запланированный Гитлером парад германских войск в Москве не состоялся. Немцы были остановлены и отброшены. Советское контрнаступление оказалось успешным, линия фронта была отодвинута далеко от Москвы. Однако в дальнейшем Сталин напрасно пытался форсировать продвижение вперед, к началу апреля наступление выдохлось, фронт на короткое время стабилизировался.

Начало войны застало Советский Союз неподготовленным. Если нападение было неожиданным для высшего руководства, то это еще в большей степени относится к войскам, к офицерам и рядовым солдатам. Речь идет не просто о том, что не было завершено сооружение линии обороны позади новой границы, а о том, что в момент нападения часть офицеров была не в расположении своих частей, войска, стоявшие па границе, не были полностью доукомплектованы, а глубина их дислокации являлась недостаточной. Дивизии, находившиеся в первом эшелоне, обороняли слишком широкие полосы, поэтому немцы в точке удара легко достигали численного перевеса.

Стратегические ошибки высшего военного командования усугубили трудности. Довольно долгое время Сталин был неспособен порвать с догмой, гласившей, что войну нужно вести на территории противника. Он упрямо придерживался мнения, что войска должны любой ценой удерживать занятые позиции. Отступать нельзя было даже тогда, когда войска могли занять более выгодные позиции с точки зрения стратегической обороны. Директива № 2 Наркомата обороны, отданная в 7 часов утра 22 июня, была просто невыполнимым и бессмысленным приказом, свидетельствовала об искаженном понимании обстановки. Такое негибкое мышление в подходе к руководству военными действиями привело к громадным людским потерям. Это произошло с войсками Западного фронта в первые же дни войны, затем в июле — августе в районе Смоленска в «котлах» окружения, позднее в районе Киева. В телеграммах из-под Киева представитель Ставки маршал Буденный предупреждал, что отсрочка отступления может привести к громадным потерям войск и военного снаряжения. Ответ Сталина был лаконичным: «Киев был и останется советским. Отступление не разрешаю. Приказываю защищать Киев и Днепр». Юго-Западный фронт потерял две трети своего состава. Однако, если бы командование вермахта, привыкшее к легким победам, не было таким самоуверенным, оно бы могло заметить, что в России немцы встретили другое сопротивление, нежели в Западной Европе.

В боях с Красной Армией, защищавшей каждую пядь земли, немцы, даже в период своего самого быстрого продвижения, несли бОльшие потери, чем в любой из своих предыдущих кампаний. Планы «блицкрига» рухнули.

8 августа Сталин был назначен Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами СССР. Он возглавлял Ставку Верховного Главнокомандования. С 19 июля он занял пост наркома обороны, освободив от этой должности С. К. Тимошенко. В начальный период войны Главнокомандующий не проявил своих полководческих способностей. Современники единодушно отмечают его чрезвычайную способность разбираться в обстановке, огромную работоспособность и исключительную быстроту, с которой он осваивал и запоминал даже мельчайшие технические детали. Но его представления о стратегии были в определенной мере устаревшими, они были связаны с опытом гражданской войны.

Мы уже отмечали склонность Сталина отвергать идеи о стратегической обороне. Большой вред принесло в начале войны его стремление постоянно навязывать советским войскам наступление. Даже в условиях катастрофического положения на Западном фронте в первые дни войны Сталин понуждал к наступательным боям. Под Москвой он нетерпеливо подстегивал войска к переходу в контрнаступление, когда сил хватало только для обороны. После успешного наступления под Москвой советские войска к лету 1942 года опять попали в стратегически невыгодное положение.

Согласно мемуарам некоторых генералов, занимавших высшие посты в Генеральном штабе, мышление Сталина было схематично, он не терпел, когда ему высказывались возражения. Им были допущены немалые ошибки в подборе командного состава, затем некоторых выдвинутых им самим лиц Сталин необоснованно обвинил в предательстве. Были отданы под трибунал и расстреляны генерал армии Д. Г. Павлов, командующий Западным фронтом, и ряд подчиненных ему генералов и высших офицеров.

Ряд исследователей утверждают, что именно личный пример Сталина помог остановить поток бегущих из Москвы. Однако некоторые историки подвергают сомнению то, что Сталин находился в Москве в критические дни обороны столицы. Так, по мнению Р. Медведева, в момент паники, начавшейся 16 октября, он тоже покинул город и несколько дней отсутствовал. Другие исследователи полагают, что его отсутствие было более длительным.

В ходе планирования контрнаступления под Москвой Сталин требовал, чтобы советские войска наступали по широкому фронту, хотя в то время ощущалась нехватка людских и материальных резервов. Он настаивал на продолжении наступления, несмотря на то что заметно иссяк наступательный порыв войск. Известно, что Сталин отклонял предложения Жукова о перегруппировке войск.

В ходе своего летнего наступления 1942 года немцы встретились с уставшими, измотанными войсками, и это, естественно, облегчило им выполнение поставленных задач. Как и летом 1941 года, советское командование неверно оценило направление главного удара гитлеровских войск, так как предполагалось, что и летом 1942 года немцы опять двинутся на Москву. А они начали наступать на Юго-Восточном направлении. К тому же Сталин уверовал, что война может закончиться в 1942 году. Именно поэтому были запланированы наступательные операции у Харькова и в Крыму. Наступление на юге завершилось провалом — в ходе «керченской катастрофы» за один месяц было потеряно 200 тысяч человек, огромное количество военной техники, тяжелой артиллерии.

К. Симонов писал об этом: «Хочу привести пример операции, в которой наглядно столкнулись истинные интересы ведения войны и ложные, лозунговые представления о том, как должно вести войну, опиравшиеся но только на военную безграмотность, но и на порожденное 1937 годом неверие в людей… Один из наших писателей-фронтовиков писал мне следующее: „Я был на Керченском полуострове в 1942 году. Мне ясна причина позорнейшего поражения. Полное недоверие командующим армиями и фронтом, самодурство и дикий произвол Мехлиса, человека неграмотного в военном деле… Запретил рыть окопы, чтобы не подрывать наступательного духа солдат. Выдвинул тяжелую артиллерию и штабы армии на самую передовую и т. д. Три армии стояли на фронте 16 километров, дивизия занимала по фронту 600 — 700 метров, нигде никогда я потом не видел такой насыщенности войсками. И все это смешалось в кровавую кашу, было сброшено в море, погибло только потому, что фронтом командовал не полководец, а безумец…“ Характеризуя Л. З. Мехлиса, который в то время являлся заместителем наркома обороны, начальником Главного политуправления РККА и находился на фронте в качестве представителя Ставки, Симонов добавляет: „Это был человек, который в тот период войны, не входя ни в какие обстоятельства, считал каждого, кто предпочел удобную позицию в ста метрах от врага неудобной в пятидесяти, — трусом. Считал каждого, кто хотел элементарно обезопасить войска от возможной неудачи, — паникером; считал каждого, кто реально оценивал силы врага, — неуверенным в собственных силах. Мехлис при всей своей личной готовности отдать жизнь за Родину был ярко выраженным продуктом атмосферы 1937 — 1938 годов“.

Наступление под Харьковом также было неудачным. После начального успеха советского наступления немцы развернули контрнаступление и окружили войска Красной Армии. И хотя начальник Генерального штаба предлагал это сделать раньше, Сталин отдал приказ о приостановке наступления, когда уже было поздно. Две армии попали в окружение. На Южном фронте немцы почти беспрепятственно продвигались вперед. В этот момент отчаянного положения Сталин отдал свой известный приказ № 227, в котором было сформулировано требование: «Ни шагу назад!» Позади линии фронта были поставлены заградительные отряды.

Осенью 1942 года немцев удалось остановить уже в глубине страны — на Кавказе и на Волге. Решающую роль сыграл массовый героизм советских людей, который творил чудеса. Грандиозное сражение произошло в районе города, названного в честь Сталина, в прошлом Царицына. 23 августа 600 немецких самолетов подвергли город бомбардировке, в тот же день сухопутные части вермахта в 7 километрах к северу от города вышли к Волге. Бои шли за каждую пядь земли, за каждый дом. 15 октября немцы заняли тракторный завод. В руках советских войск оставалась полоса вдоль реки шириной в несколько сот метров.

6 ноября газеты опубликовали письмо Сталину от защитников Сталинграда: «Посылая это письмо из окопов, мы клянемся Вам, что до последней капли крови, до последнего дыхания, до последнего удара сердца будем отстаивать Сталинград и не допустим врага к Волге!

Перед лицом наших отцов, поседевших героев царицынской обороны, перед полками товарищей других фронтов, перед нашими боевыми знаменами, перед всей Советской страной мы клянемся, что не посрамим славы русского оружия, будем биться до последней возможности.

Под Вашим руководством отцы наши победили в царицынской битве, под Вашим руководством победим мы и теперь в великой битве под Сталинградом!»

11 ноября немцы вновь пошли в атаку, однако больших успехов им не удалось добиться. Ценой огромных потерь советские войска отстояли Сталинград. 19 ноября на севере и на юге от города началось мощное контрнаступление. Трехсоттысячная армия Паулюса, не получившего приказа к отступлению, была окружена. 2 февраля 1943 года капитулировали последние части окруженной группировки войск.

По наблюдениям очевидцев, с июня по ноябрь 1941 года советские газеты редко упоминали имя Сталина. Впервые за долгие годы не публиковались его фотографии, не было обычных славословий. После разгрома немцев под Москвой он вновь занял свое старое место в пропаганде, но в трудное лето 1942 года опять отошел на задний план. После Сталинграда началось прославление военного гения Сталина. Начиная с этого времени пошло сознательное распространение легенды о «гениальном полководце».

Эта легенда пережила самого Сталина, ее влияние ощущается и в наши дни. Правдива ли она? Верно ли, что творцом всемирно-исторической победы Красной Армии был Сталин? Нередко можно услышать такой силлогизм: раз война закончилась победой, а Сталин был Верховным Главнокомандующим, то, значит, он был великим полководцем. На основе изучения мемуаров советских военачальников, работ историков и литературных произведений, разбиравших действия Сталина, можно утверждать, что в случае продуманной, тщательной и эффективной подготовки к войне немецкое наступление можно было бы остановить не у Волги и Курска, а значительно раньше, причем с меньшими людскими и материальными потерями. На методы руководства Сталина, на его отношение к своим соратникам и сотрудникам решающее влияние оказали те полтора десятилетия, в ходе которых сформировался и окреп миф о непогрешимости и дальновидности вождя. Он испытывал тягу к абстрактному схематизму, часто недооценивал силу противника и переоценивал собственные способности. Его не волновали потери. Он не хотел или не мог вести войну с меньшими потерями. В то же время надо сказать о том, что генералы, работавшие около него в Генеральном штабе, отмечают его исключительную силу воли, самообладание и четкость, огромную работоспособность. Они подчеркивают, что он был способен учиться и делать выводы из ошибок начального периода войны и что в результате этого мог самостоятельно разбираться в вопросах военной стратегии. Авторы воспоминаний не подтверждают издевательского замечания Н. С. Хрущева о том, что Верховный следил за военными действиями по глобусу. Это отрицал и маршал Г. К. Жуков: «Могу твердо сказать, что И. В. Сталин владел основными принципами организации фронтовых операций и операций групп фронтов и руководил ими со знанием дела, хорошо разбирался в больших стратегических вопросах. Эти способности И. В. Сталина как Верховного Главнокомандующего особенно раскрылись, начиная со Сталинградской битвы».

На втором этапе войны у Сталина не осталось и следов прежней неуверенности. На переговорах он представал перед союзниками как вдумчивый, сильный и хитрый государственный деятель. Руководя военными операциями, он вполне соответствовал своим высоким постам. Во время крупных наступлений — а особый интерес Сталина вызывали именно наступательные операции — проявлялась его квалификация в военных вопросах. Однако его личность не претерпела изменений и во время войны. Он мог быть безжалостным даже по отношению к собственному сыну. В самом начале войны Яков Джугашвили попал в плен, будучи рядовым офицером. В начале 1943 года немцы предложили обменять его на плененного фельдмаршала Паулюса. Ответ Сталина был характерным для него: «Они хотят, чтобы я начал торговаться с ними. Я не буду этого делать. Война — это война». Позднее Яков погиб в плену. Его жена в соответствии с указом, по которому подлежали наказанию родственники попавших в плен, была арестована в Москве.

В стратегическом и психологическом отношениях победа под Сталинградом означала поворот в истории войны. Но ради окончательной победы пришлось принести еще немалые жертвы. Летом 1943 года Красная Армия, располагавшая тогда уже преимуществом в технике, предотвратила попытку нового крупного наступления гитлеровцев и разгромила стратегическую группировку противника под Курском. Сталин считал важным подчеркнуть, что в этой битве был развеян миф о непобедимости немецкой армии в летних операциях. После большой победы, одержанной в районе Курска, началось постепенное изгнание германских войск с территории Советского Союза. Особенно тщательной подготовкой отличалось крупное наступление Красной Армии летом 1944 года в Белоруссии. Белорусская операция имела кодовое наименование «Багратион». Она увенчалась блистательным успехом. Для советских войск открылся путь в Европу, реально стал звучать лозунг предыдущего периода: «Разгромим фашистского зверя в его собственной берлоге». Красная Армия изгнала фашистские войска из Болгарии, Румынии, Венгрии, Польши. В начале 1945 года советские войска находились уже в Германии, угрожая ее столице — Берлину. Гитлер бросал в бой все наличные силы, стремясь задержать продвижение советских войск. Восточный фронт получал подкрепления даже за счет ослабления немецкой обороны на Западе, где с июня 1944 года вели бои англо-американские войска, совершившие высадку в Западной Европе. Но все было напрасно. Правда, Красной Армии не удалось с ходу занять Берлин, но, перегруппировав свои силы, она начала весной наступление, которое стало сокрушительным. Немецкое сопротивление было сломлено. Германия капитулировала. В ночь с 8 на 9 мая 1945 года был подписан Акт о безоговорочной капитуляции Германии, с советской стороны его подписал маршал Жуков, заместитель Верховного Главнокомандующего.

«ОТЕЦ НАРОДОВ»

Язык и ум теряя разом,

Гляжу на вас единым глазом:

Единый глаз в главе моей.

Когда б судьбы того хотели,

Когда б имел я сто очей,

То все бы сто на вас глядели.

Александр Пушкин

Хор ангелов великий час восславил,

И небеса расплавились в огне.

Отцу сказал: «Почто Меня оставил!»

А Матери: «О, не рыдай Мене…»

Анна Ахматова

22 июня 1945 года, ровно через четыре года после начала войны, в советской печати был опубликован приказ Верховного Главнокомандующего: «В ознаменование победы над Германией в Великой Отечественной войне назначаю 24 июня 1945 года в Москве на Красной площади парад войск Действующей Армии, Военно-Морского Флота и Московского гарнизона — Парад Победы…

Парад Победы принять моему заместителю Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову, командовать парадом Маршалу Советского Союза К. К. Рокоссовскому.

Верховный Главнокомандующий

Маршал Советского Союза

И. Сталин».

Кадры кинохроники об этом параде обошли весь мир. На Красной площади, украшенной флагами, маршал Жуков на белом коне принял рапорт Рокоссовского. Ни с чем не сравнимый момент наступил, когда 200 ветеранов войны под мерную дробь барабанов принесли к Мавзолею Ленина и бросили к его подножию захваченные в качестве трофеев военные знамена поверженной Германии.

Однако радость победы не могла заставить забыть о страшных разрушениях, причиненных германским фашизмом. Потери и подлинное величие героизма советского народа иллюстрируют сухие цифры, свидетельствующие о том, что Советский Союз потерял в этой войне 30 процентов своего национального богатства. Но это представляется не столь значительным по сравнению с утратой 20 миллионов человеческих жизней.

Обстановка в Советском Союзе к концу 1945 года была драматической. Около 32 тысяч промышленных предприятий были уничтожены полностью или частично, предстояло восстановить 65 тысяч километров железнодорожных путей. Было разрушено более 1700 городов и поселков городского типа и более 70 тысяч сел и деревень; 25 миллионов человек остались без крова. Серьезный ущерб был нанесен примерно 100 тысячам колхозов, многие из них остались без колхозников. В 1945 и 1946 годах урожай был плохим из-за сильной засухи, подобной которой не было более полувека. Сельское хозяйство и перед войной работало с постоянными перебоями, допускало отставание от развития промышленности. После войны оно оказалось прямо-таки в трагическом положении.

Советский народ, как это уже неоднократно бывало в истории, нашел в себе силы начать все сначала. Его воодушевление подкреплял навеки запечатленный в памяти человечества факт, что именно его армия освободила Европу от фашизма. Народы Советского Союза приступили к восстановлению страны.

Вне всякого сомнения, для Сталина Отечественная война была вершиной его жизни. Солдаты шли в атаку с легендарным возгласом: «За Родину, за Сталина!» Миллионы людей в стране почти молились на него, как на божество, его авторитет в громадной мере вырос и в международном масштабе. В годы войны для миллионов людей его имя, которое отождествлялось с Советским Союзом, выражало надежду на победу. Тогда, на фоне мировой битвы, прошлое как бы отошло на задний план. Партизаны, приговоренные к смерти коммунисты, революционеры, жертвы фашизма шли на смерть с его именем на устах. После победы угнетенные народы всего мира видели в нем свою надежду и вождя. Тень, отбрасываемая на личность Сталина периодом террора и громадными военными потерями, как бы исчезла.

После четырех лет тяжелейших испытаний и сверхчеловеческого напряжения Сталин заметно постарел, физически ослаб. К старости еще сильнее стали проявляться негативные черты его личности. В последние годы своей жизни он стал еще более одинок, чем раньше. После того как была выполнена великая задача, выпавшая на его долю, жизнь Сталина казалась опустошенной. Почти все время он проводил на одной из своих дач, чаще всего в Кунцево. В поездках его сопровождала сильная охрана, специальные поезда двигались без остановок. Связь с действительностью, с реальной жизнью простых людей полностью прекратилась. Его дочь, Светлана Аллилуева, в своих мемуарах рассказывает, что у отца не было даже представления о покупательной способности денег. Простые радости жизни не волновали его, он жил по-спартански, занимая на даче только одну комнату. У него осталось три увлечения: трубка, грузинские вина и кинофильмы.

Изменилась практика работы высших политических органов. Прекратились регулярные заседания Политбюро, не говоря уже о Пленумах Центрального Комитета или съездах партии. Текущие дела решались в «секретариате товарища Сталина», во главе которого долгие годы стоял верный исполнитель его приказов А. Н. Поскребышев. Отдельных членов высшего партийного руководства, не всегда одних и тех же, приглашали на дачу к Сталину обычно к вечеру. Во время неторопливого ужина, затягивавшегося до рассвета, обсуждались дела. Присутствовавшие, разумеется, только ассистировали при принятии Сталиным решений.

Для восстановления экономики существовали готовые рецепты, правильность которых, казалось, подтвердила победоносная война. Восседая на Олимпе, Сталин теперь считал себя способным единолично решать любые задачи. Естественно, ранее сформулированную им концепцию народнохозяйственного развития он рассматривал как пригодную и для послевоенного периода. Таким образом, основным принципом экономической политики и после войны оставалось приоритетное развитие промышленности, прежде всего тяжелой. Определяющую роль для развития Советского Союза продолжал играть внешнеполитический фактор — атомная монополия США, наступившая затем эра «холодной войны», развязывание нового витка гонки вооружений. Уровень производства потребительских товаров, особенно в текстильной и пищевой промышленности, был восстановлен сравнительно быстро. За несколько лет удалось превзойти довоенный уровень производства и в сфере тяжелой промышленности. После войны были продолжены большие стройки и казалось, что нет пределов для экстенсивного развития. Преобразование наркоматов в министерства в марте 1946 года отнюдь не являлось реформой системы управления, речь шла об очередной реорганизации. Это мероприятие не принесло никаких позитивных результатов. Появлялись все новые и новые руководящие организации, содержание которых только увеличивало общественные расходы. Линия на централизацию экономики была продолжена. Несколько лет пришлось ждать отмены карточной системы. Это было связано с обстановкой, сложившейся в сельском хозяйстве, и со сталинской политикой.

Принципы аграрной политики оставались неизменными. Сельское хозяйство, не оправившееся от разрушений, причиненных войной, было не в состоянии выполнить наметки четвертого пятилетнего плана (1946 — 1950 гг.). В 1950 году урожай зерновых был на 40 миллионов тонн меньше планового задания. В среднем за 1949 — 1953 годы сбор зерна составлял 77 миллионов тонн. Поголовье крупного рогатого скота было меньше, чем в 1916 или 1928 году. Производство зерновых на душу населения в 1953 году было примерно на 20 процентов ниже, чем в 1913 году. В первые годы пятой пятилетки урожайность всех видов культур в растениеводстве в пересчете на душу населения отставала от уровня последнего мирного года перед первой мировой войной. Разорение села было непосредственно связано с некомпетентным вмешательством Сталина. Из-за повышения налогов в 1950 году крестьяне снизили производство на своих приусадебных участках, забивали скот. Как писал Н. С. Хрущев в своих воспоминаниях, он ввязался в спор со Сталиным по этому вопросу, сообщив ему, что крестьяне из-за большого налога вырубают яблоневые деревья, чтобы вообще не надо было платить за них налог. Н. С. Хрущев вспоминал, что, услышав эти возражения, Сталин обвинил его в народническом уклоне. Во всяком случае, в 1952 году, последнем «сталинском» году, показатели сельского хозяйства значительно отставали от показателей 1940 года.

Конечно, гигантские планы периода культа личности, невзирая на то, были ли они реальными или просто фантастическими, все меньше и меньше воодушевляли людей. Историк А. Ноув отмечает, что много шуток вызвала картина, растиражированная в многочисленных репродукциях, на которой Сталин был изображен в поле около линий электропередач. Ведь в те годы отсутствие или недостаток электроэнергии были характерными чертами сельской жизни. Деревня боролась с последствиями военных разрушений, с общей отсталостью сельского хозяйства, ей остро не хватало мужской рабочей силы.

Достоверную картину жизни русского села рисует А. Солженицын в повести «Один день Ивана Денисовича». Она дана в восприятии главного героя — Ивана Денисовича Шухова, попавшего в исправительно-трудовой лагерь.

«Начался год новый, пятьдесят первый, и имел в нем Шухов право на два письма. Последнее отослал он в июле, а ответ на него получил в октябре. В Усть-Ижме, там иначе был порядок, пиши хоть каждый месяц. Да чего в письме напишешь? Не чаще Шухов и писал, чем ныне.

Из дому Шухов ушел двадцать третьего июня сорок первого года. В воскресенье народ из Поломни пришел от обедни и говорит: война. В Поломне узнала почта, а в Темгеневе ни у кого до войны радио не было. Сейчас-то, пишут, в каждой избе радио галдит, проводное.

Писать теперь — что в омут дремучий камешки кидать. Что упало, что кануло — тому отзыва нет.

Да и они два раза в год напишут — жизни их не поймешь. Председатель колхоза-де новый — так он каждый год новый. Колхоз укрупнили — так его и раньше укрупняли, а потом мельчили опять. Ну, еще кто нормы трудодней не выполняет — огороды поджали до пятнадцати соток, а кому и под самый дом обрезали.

Чему Шухову никак не внять, это пишет жена, с войны с самой ни одна живая душа в колхоз не добавилась: парни все и девки все, кто как ухитрится, но уходят повально или в город на завод, или на торфоразработки. Мужиков с войны половина вовсе не вернулась, а какие вернулись — колхоза не признают: живут дома, работают на стороне. Мужиков в колхозе: бригадир Захар Васильич да плотник Тихон восьмидесяти четырех лет, женился недавно, и дети уже есть. Тянут же колхоз те бабы, какие еще с тридцатого года.

Вот этого-то Шухову и не понять никак: живут дома, а работают на стороне. Видел Шухов жизнь единоличную, видел колхозную, но чтобы мужики в своей же деревне не работали — этого он не может принять».

И хотя в стране едва ли была семья, которая не оплакивала бы какого-нибудь своего родственника, в победе видели доказательство силы, стойкости и героизма народа. Люди думали, что 20-миллионные жертвы не могли быть напрасными: «виновные» покаялись в своих грехах, невинные получили прощение. Победа в войне означала для коллективного сознания разделительную линию. Наступил конец не только войне, но и бурным годам предшествующего периода. Однако все это осталось только надеждами.

Вскоре в стране произошли такие события, которые напоминали о самом ужасном прошлом.

За годы войны миллионы советских солдат попали в плен. Многие их родственники — из-за своеобразного подхода Сталина — были арестованы еще в годы войны, не говоря уже о самих бывших военнопленных, попавших сразу по возвращении на родину в сибирские лагеря.

Сталинская логика в этом случае не отличалась особой сложностью: победители — герои, а те, кто попал в плен, не имеют права на жизнь.

Все надеялись на перемены, однако кое-кто трудно забывал прошлое. Эренбург вспоминал о том, как в одном из разговоров летом 1945 года Ольга Берггольц обратилась к нему, намекая на только что состоявшееся присвоение Берии звания маршала: «Как вы думаете, может повториться тридцать седьмой или это уже невозможно?» Он ответил: «По-моему, уже невозможно». Берггольц засмеялась: «Но ваш голос довольно неуверенный».

И действительно, скоро вернулся старый дух культа личности. Подтверждение этого широкая общественность смогла почувствовать в речи Сталина, произнесенной им в феврале 1946 года на собрании в Большом театре. Сталин объявил о новом пятилетнем плане, подчеркнув в этой связи особую важность развития тяжелой промышленности, ведь в случае военного конфликта только она может быть залогом победы. Подводя итоги истекшего периода в жизни страны, он декларировал правильность политики партии во всей ее полноте, партия не заблуждалась, когда она разбила и уничтожила оппозиционные группы. Из речи Сталина явствовало, что после войны вновь пущен в оборот тезис о постоянном обострении классовой борьбы со всеми его последствиями. Вообще, выступление Сталина не оставило сомнений в том, что дела пойдут по-старому.

Самые разительные перемены наступили в сфере культуры. В 20-е годы наблюдалось чудесное, ранее невиданное развитие культуры. Достаточно назвать хотя бы такие литературные имена, как Бабель, Олеша, Булгаков, Мандельштам, Ильф и Петров, Пильняк, Маяковский, Шолохов, Зощенко. В 30-е годы одни деятели культуры замолчали, других заставили умолкнуть, но нельзя было отрицать экстенсивного развития культуры. Целые народы начали читать, знакомиться с музыкой. В десятилетие, предшествовавшее смерти Сталина, развитие культуры не просто застопорилось, начался ее регресс.

По логике личной диктатуры за наступлением на деятелей культуры обычно следовали новые судебные процессы. Ведь если инициатива не шла сверху, это было уже само по себе подозрительно и с неизбежной закономерностью подвергалось гонениям. Условиями существования личной диктатуры были безраздельная власть вождя и вера в его непогрешимость. Когда же снизу послышались голоса, от которых Сталин давно отвык, диктатор, о чьей информированности заботился специально созданный особый аппарат, безошибочно распознал те литературные и художественные течения и школы, которые хотя бы в малейшей степени могли угрожать его системе власти или изменить ту картину, которую он желал видеть. Свои первые шаги Сталин предпринял в августе 1946 года.

Принятое тогда постановление Центрального Комитета партии несло на себе следы его руки, хотя формально кампанию возглавил секретарь ЦК Жданов. Естественно, это постановление в соответствии со вкусом Сталина он представил как результат коллективного решения. Отдельные фрагменты стенограммы заседания Оргбюро свидетельствуют о политическом цинизме Сталина, показывают его методы политической работы.

«Жданов: — За последнее время ленинградские журналы „Ленинград“ и „Звезда“ стали печатать слабые произведения… В поэтических произведениях… рассеяны упадничество и пессимизм… Вот Ахматова пишет — сплошная тоска о прошлом. Совершенно исключительно вредное произведение М. Зощенко об обезьяне, прыгающей по плечам и головам стоящих в очереди. Ей скучно среди людей и их глупых порядков. Это о распределении продуктов в продовольственном магазине, о милиционерах. Общество изображено нелепо… Обезьяна — пример для человека.

Сталин: — А каков автор? К какому разряду зверей принадлежит?

Жданов (продолжает): — Журнал «Ленинград» печатает слабый материал. Вот поэт Сельвинский в сожженном Севастополе не видит ничего… кроме одной женщины…

Сталин: — Материалу не хватает…

Жданов: — В чем причина ошибок? Ошибок таких писателей, как Зощенко и Ахматова? Группа писателей наших попала под влияние мелкобуржуазной идеологии, враждебной нам литературы. Кроме того, редактора утратили бдительность. Какой вывод можно сделать? Улучшить работу редакции журнала «Звезда». Ввиду отсутствия должных литературных сил для издания двух журналов издание «Ленинграда» прекратить…

Сталин (обращаясь к поэту А. Прокофьеву, который просил сохранить оба журнала): — А как Ахматова? Кроме старого, что еще у нее есть?

Прокофьев: — Она уже старая, ее не переделаешь… А вот «Знамя» печатает даже то, что мы отвергли из стихов Ахматовой.

Сталин: — Доберемся и до них».

Во время выступления заведующего отделом ЛГК ВКП(б) И. М. Широкова Жданов упрекнул его зато, что во время войны ленинградцы резко критиковали Зощенко, а теперь вдруг ввели его в редколлегию «Звезды». С критикой Зощенко выступил Всеволод Вишневский.

«Вишневский: — Мы, ленинградцы, первыми ударили по Зощенко, который всегда выволакивал старое, грязное белье. Писал об инвалидах, пивных, милиционерах и т. д.

Сталин: — Он проповедник безыдейности…

Александров: — Злопыхатель…

Сталин: — Писатели думают, что они политикой не занимаются… Написал человек красиво, и все. А там есть плохие, вредные места, мысли, которые отравляют сознание молодежи… Почему я недолюбливаю людей вроде Зощенко? Потому, что они пишут что-то похожее на рвотный порошок. Можем ли мы терпеть на посту руководителей людей, которые это пропускают в печать?.. У нас журнал не частное предприятие… Он не имеет права приспосабливаться к вкусам людей, которые не хотят признавать наш строй. Кто не хочет перестраиваться, например Зощенко, пускай убирается ко всем чертям. Не нам же переделывать свои вкусы, не нам приспосабливать свои мысли и чувства к Зощенко и Ахматовой. Разве Анна Ахматова может воспитывать? Разве этот дурак, балаганный рассказчик, писака Зощенко может воспитывать?..»[92]

По знаку «великого дирижера» оркестр вновь заиграл старую мелодию. А какова должна быть эта мелодия? В чем ее ценность? Согласно мнению Жданова, в том, чтобы она легко запоминалась и ее можно было бы напевать.

Казалось, что после победы советского народа тридцатые годы не могут повториться, а все напоминало прежние дни: собирали писателей, кинорежиссеров, композиторов, выявляли «соучастников», каждый день список провинившихся пополнялся новыми именами, в докладе Жданова и газетных статьях впервые была провозглашена «борьба с низкопоклонством перед Западом» вспоминал Эренбург. Это были тусклые годы борьбы с «космополитизмом» и с «прославлением всего иностранного». Любые контакты с заграницей могли стать опасными, достаточно было того, чтобы автор научной работы сослался на иностранный источник или чтобы ученый состоял в переписке с зарубежными коллегами. Что это могло означать для советских граждан, которые с удивлением читали в газетах о «космополитах» и «преклонении перед всем иностранным», дает представление рассказ Эренбурга относительно того, как высказывался Сталин о его романе «Буря»: «В 1948 году я записал рассказ Фадеева, который как председатель Комитета по Сталинским премиям, докладывал в Политбюро о выдвигаемых кандидатурах. „Сталин спросил, почему „Бурю“ выдвинули на премию второй степени. Я объяснил, что, по мнению Комитета, в романе есть ошибки. Один из главных героев, советский человек, влюбляется во француженку, это нетипично. Потом, нет настоящих героев. Сталин возразил: „А мне эта француженка нравится. Хорошая девушка! И потом, так в жизни бывает… А насчет героев, по-моему, редко кто рождается героем, обыкновенные люди становятся героями…“ Эренбург продолжает рассказ, в этой истории было много красноречивых моментов: „Чем больше я думаю о Сталине, тем яснее вижу, что ничего не понимаю. На том же совещании он защищал от Комитета повесть В. Пановой „Кружилиха“, ехидно спросил Фадеева: „А вы знаете, как разрешить все конфликты? Я нет…“ Сталин отстаивал право Сергея любить Мадо (герои романа Эренбурга. — Ред.), а вскоре после этого продиктовал закон, запрещавший браки между советскими гражданами и иностранцами, даже с гражданами социалистических стран. Этот закон родил немало драм… Дела Сталина так часто расходились с его словами, что я теперь спрашиваю себя: не натолкнул ли его мой роман на издание этого бесчеловечного закона? Сказал «так бывает“, подумал и решил, что так не должно быть…“

Вновь стали множиться аресты. В кампании борьбы с космополитизмом все громче звучали «антисионистские», на деле антисемитские голоса. Жертвой убийства, замаскированного под автомобильную катастрофу, пал Соломон Михоэлс, выдающийся актер и режиссер, во время войны являвшийся активным деятелем Еврейского антифашистского комитета. После смерти он был заклеймен как англо-американский шпион. Вскоре был распущен и весь комитет, арестованы писатели, издававшие свои произведения на языке идиш. Была разоблачена «антипатриотическая» группа театральных критиков. Газеты одну за другой называли фамилии евреев-«космополитов, не имеющих родства», которые скрывались за литературными псевдонимами. В финале этой кампании в конце 1948 — начале 1949 года наступило разоблачение «еврейского проамериканского заговора». Были арестованы все члены Еврейского антифашистского комитета во главе с его председателем старым большевиком А. Лозовским. Ему тогда был 71 год. Как и 10 лет тому назад, репрессиями руководил как бы не сам Сталин, аресты производились как бы не по его указанию, а на основе решений органов госбезопасности. Как в свое время он публично сокрушался после разгула ежовщины, так и сейчас в момент наибольшего расцвета борьбы с космополитизмом вождь счел нужным осудить тех, кто раскрывал нерусские имена носителей литературных псевдонимов. У этой кампании была предыстория.

Надо отметить, что на антисемитскую пропаганду нацистов Сталин не давал открытого ответа, он в определенной мере избегал этой темы. В то же время является фактом, что во время войны в Советском Союзе евреи были в обстановке сравнительной безопасности. И. Дойчер в одной из своих работ, говоря о том, что Сталин и советская внешняя политика играли важную рель в образовании государства Израиль, отмечал в связи со второй мировой войной: «Несмотря на все преступления Сталина, необходимо упомянуть о судьбе тех двух с половиной миллионов евреев, которые были по его приказу перемещены с территорий, подвергшихся оккупации, во внутренние районы России и таким образом спасены от нацистских концентрационных лагерей. Об этом еврейская националистическая и сионистская печать часто забывает».

Антисемитская кампания в послевоенный период оказала воздействие и на страны народной демократии. В самом же Советском Союзе незадолго до смерти Сталина она достигла кульминации в «деле врачей».

От «ждановщины» пострадали не только деятели культуры. Не было пощады ни философии, ни истории, ни экономическим наукам. Отдельные отрасли науки были объявлены несуществующими, соответствующие исследования запрещены. Квантовую физику и теорию относительности подвергли критике как «буржуазные» отрасли науки. Кибернетика и психоанализ были просто вычеркнуты из рядов научных дисциплин. В биологии возвысился Лысенко, провозгласивший план преобразования природы и получивший монопольные позиции в науке. О его карьере написал книгу Жорес Медведев, биолог по профессии, брат Роя Медведева.

Лысенко остался любимцем Сталина, несмотря на то что его брат во время войны сотрудничал с фашистами. Одна из причин этого была в особой «правоте» Лысенко. Учение Лысенко считалось правильным потому, что оно отвечало потребностям сталинской политики. Громя генетику, Лысенко придавал чрезмерное значение внешним факторам, среде обитания, доказывал, что биологические объекты могут передавать вновь приобретенные свойства своим наследникам. Подобное «ускорение» развития по Лысенко отвечало сталинскому волюнтаризму, однако законы наследственности, открытые Менделем, нельзя было игнорировать безнаказанно. Вредные последствия лысенковщины не преодолены до сих пор.

Работа Сталина по вопросам языкознания, критикующая известного филолога Н. Я. Марра, несла четко выраженную идеологическую направленность, хотя в соответствии с пожеланиями вождя широко популяризировались именно научные достоинства его труда.

В письме в «Правду» от 22 июля 1950 года, опубликованном в газете 2 августа, он подчеркнул; «Я критикую… Н. Я. Марра, который, говоря о языке… и мышлении, отрывает язык от мышления и впадает таким образом в идеализм». Идеологическую направленность имели и другие работы Сталина, написанные с научной целью.

Подозрительность Сталина в последние годы его жизни приобрела гипертрофированный характер. Он с недоверием следил даже за самыми испытанными своими соратниками. В соответствии со старым обычаем Сталина — шантажировать своих соратников судьбами их родственников и близких — настала очередь попасть в тюрьму жене Молотова. Нельзя, конечно, исключать того, что действия Сталина, направленные против его ближайших соратников, объяснялись интересами политики сохранения власти, а его поведение, построенное на принципе «разделяй и властвуй», было частью продуманных комбинаций, ведь законом существования системы личной власти он считал периодическую замену старых членов своей команды новыми. После войны стало заметно, что он проявляет явное расположение к новым людям — Н. А. Булганину, Н. С. Хрущеву, но в первую очередь к Г. М. Маленкову. А среди старых соратников поколебались даже позиции всемогущего ранее Берии. Прямым следствием сложившейся ситуации было то, что в высших эшелонах власти началась безжалостная позиционная борьба между «старыми» и «новыми» деятелями. Естественно, при этом играла роль приближавшаяся битва за наследство. Такого рода соперничество развернулось между влиятельным, а после войны еще более окрепшим Ждановым и новым сильным человеком в партийном аппарате Маленковым. Конфликт между ними был закрыт смертью Жданова, который умер на даче от инфаркта. Позднее, в соответствии с укоренившимися привычками, врачей, лечивших Жданова, обвинили в причастности к его смерти.

Многие считают, что «духовным отцом» удара, обрушившегося позднее на Ленинградскую парторганизацию, был именно Маленков, предложения которого по конструированию «ленинградского дела» одобрил Сталин, всегда с антипатией относившийся к «особому» характеру ленинградцев. Об этой репрессивной акции печать не сообщала много данных, однако люди исчезали один за другим. В подавляющем большинстве они относились к новому поколению руководителей, выдвинувшихся в середине 30-х годов, после убийства Кирова, когда «наместником» в Ленинграде стал Жданов. Среди них были А. А. Кузнецов, секретарь ЦК ВКП(б), ранее возглавлявший Ленинградскую парторганизацию, П. С. Попков, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии, М. И. Родионов, председатель Совета Министров РСФСР, А. А. Вознесенский, министр просвещения РСФСР. Были сняты с работы и арестованы почти все руководители парторганизации Ленинграда, секретари райкомов партии, комсомольские руководители, руководящие работники Советов, директора крупных предприятий и ректоры вузов. Многие из них погибли в тюрьмах. Самый известный руководитель, пострадавший в ходе «ленинградского дела», — Н. А. Вознесенский, член Политбюро ЦК ВКП(б), заместитель председателя Совета Министров СССР, председатель Госплана СССР. Он был освобожден от всех своих постов в начале 1949 года, но короткое время оставался еще на свободе. Берия якобы не находил предлога для его ареста. Когда же арест Вознесенского состоялся, вместе с ним в тюрьму попали некоторые работники Госплана. Любопытно, что Вознесенский верил Сталину, хотя являлся не первой, а последней высокопоставленной жертвой системы сталинского террора. Он тоже думал, что «Сталин все выяснит», вновь и вновь пытался обращаться к нему за помощью, разумеется безрезультатно. В 1950 году Н. А. Вознесенский был расстрелян.

«УЧИТЕЛЬ НАРОДОВ»

В рамках краткого исторического очерка невозможно даже схематично рассказать о советской внешней политике рассматриваемого нами периода. Мы можем указать лишь на некоторые характерные черты сталинской внешней политики, главные ее тенденции и составные элементы.

«В области политической послевоенный период ознаменовался образованием двух лагерей — лагеря агрессивного, антидемократического во главе с США и лагеря миролюбивого, демократического. За это время в капиталистическом мире сложился в лице США новый центр реакции и агрессии, откуда исходит теперь основная угроза делу мира, делу свободы и национальной независимости народов. Перед лицом этой опасности миролюбивые силы поднялись во всех странах на решительную борьбу в защиту мира и национальной независимости своих стран» — так охарактеризовал формирование международной обстановки после второй мировой войны секретарь ЦК ВКП(б) Г. М. Маленков в 1952 году в докладе на XIX съезде партии.

Корни оценки, данной докладчиком, тянутся к 1943 году. Переговоры лидеров «большой тройки» в Тегеране, проходившие в духе доброго сотрудничества, определённого военным союзом, принесли Советскому Союзу значительный дипломатический успех. Под сенью успехов военных открывалась возможность после приближавшейся победы утверждать свое влияние в новой Европе. На Ялтинской конференции были обсуждены конкретные варианты такой политики.

В феврале 1945 года в Ялте Сталин во второй раз за время войны встретился с руководителями союзных западных держав. Советские войска в тот момент находились в ста километрах от Берлина, они были и в Юго-Восточной Европе, и в Польше. Такое благоприятное военное положение должным образом усиливало вес слов Верховного Главнокомандующего. Как заметил английский министр иностранных дел Иден, «один Сталин знает точно, чего он хочет, и он является жестким партнером по переговорам». На встрече решался вопрос о послевоенном статусе Германии и о создании ООН. После долгих дискуссий были определены восточные границы Польши. Вырисовывались контуры нового устройства в Европе.

Летом 1945 года на Потсдамской конференции руководителей держав-победительниц уже разделяли заметные противоречия относительно будущего Германии, судьбы ее бывших союзников в Европе. Черчилль считал, что в странах, освобожденных Советской Армией, отсутствуют основные демократические институты, в ответ Сталин выдвинул возражения в связи с обстановкой, сложившейся в Греции после английского вмешательства. Стремясь предотвратить приход коммунистов к власти, англичане начали уничтожать греческих партизан. Политика раздела Европы на зоны влияния стала получать реальное оформление. Во время конференции президент Трумэн проинформировал Сталина о том, что Соединенные Штаты имеют новое оружие огромной разрушительной силы — атомную бомбу. В своих мемуарах Черчилль, который присутствовал при этом разговоре, писал, что у Сталина «не было представления о подлинном значении информации американского президента, если бы он понял, о каком революционном изменении в мировой политики идет речь, то, естественно, это отразилось бы в его реакции». Однако это мнение Черчилля не соответствует действительности. Сталин прекрасно понимал, какое значение имеет атомная бомба, но в ходе переговоров он счел необходимым в тактических целях разыграть неинформированность. Американская атомная монополия оказала сильное воздействие на его внешнюю политику в последующие годы, что в свою очередь не могло не сказаться на условиях жизни в самом Советском Союзе. Хотя после первого применения атомной бомбы обещанию Советского Союза вступить в войну с Японией не придавали особого военного значения, однако СССР выполнил свои союзнические обязательства, и это в конечном итоге привело к значительному укреплению его позиций на Дальнем Востоке.

Новая американская администрация, во главе которой стоял уже не Рузвельт, а агрессивный по своим намерениям Трумэн, обладала атомной бомбой, что существенно изменило направленность внешней политики Соединенных Штатов. Были приостановлены поставки в СССР по системе ленд-лиза, действовавшей во время войны. Участие США в послевоенном восстановлении Советского Союза обусловливалось политическими требованиями. Реакцией Сталина были недоверие и подозрительность по отношению к западным державам. Со стороны Запада он ощущал угрозу. Сталин недооценил экономические возможности Соединенных Штатов и Западной Европы, поскольку все еще мыслил категориями общего кризиса капитализма, что, естественно, предполагало возможность внезапного экономического краха. Однако он принял меры по ускорению разработки советской атомной бомбы. Вновь утвердилось мнение о том, что Советский Союз представляет из себя осажденную крепость, то есть возродилась та политика, которая 20 лет тому назад была одним из «объективных» оправданий многих внутренних деформаций и искривлений.

Отвечая на речь Черчилля в Фултоне в 1946 году, в которой провозглашался враждебный в отношении СССР политический курс, Сталин сформулировал новую линию во внешней политике, более жесткую, более конфронтационную по духу. Все это вместе привело к началу так называемой «холодной войны».

Сессия Совета министров иностранных дел великих держав, состоявшаяся в марте — апреле 1947 года в Москве, выявила между бывшими союзниками острые противоречия в отношении Германии. В это время президент Соединенных Штатов провозгласил «доктрину Трумэна», в соответствии с которой он взял на себя обязательство по защите «свободного мира». Доктрина была направлена против Советского Союза, который представлялся как инициатор возможных коммунистических переворотов в западных странах. Вскоре после этого американцы объявили о «плане Маршалла», программе «восстановления и развития» европейских стран.

Для Сталина взаимосвязь между этими двумя американскими инициативами была вполне ощутимой. Со своей стороны он отказался от участия Советского Союза в «плане Маршалла» и склонил к такому же отказу руководителей восточноевропейских стран, на территории которых находились советские войска. Этот шаг не потребовал от него больших усилий. Отказ от участия в «плане Маршалла» не имел большого значения, потому что, как пишет А. Ноув, «ретроспективно мы можем с уверенностью утверждать, что американский конгресс вряд ли принял бы „план Маршалла“, если бы он не был представлен как средство борьбы против коммунизма. Это означает, что если бы Молотов согласился на „план Маршалла“, то причинил бы тактические трудности Вашингтону, поскольку маловероятно, что Советскому Союзу выделили бы помощь. Москва на эти и другие проявления „холодной войны“ отреагировала тем, что еще сильнее натянула вожжи политических систем тех стран, которые все больше становились от нее зависимыми». В то же время следует отметить, что не только на политику Сталина, но и на все развитие Советского Союза влияла международная обстановка, то есть внешний фактор.

Судьба стран — бывших союзников Германии, ее сателлитов определялась с развитием углублявшихся конфликтов между державами-победительницами. Положение этих стран в течение трех лет после войны постепенно менялось. В дни победы Сталин в примирительном и уступчивом тоне сформулировал политику Советского Союза в отношении указанных стран. Главная цель состояла тогда в том, чтобы оторвать бывших сателлитов от Германии, поэтому он предлагал не месть, а политику облегчения положения этих стран. На четвертом заседании глав правительств на Потсдамской конференции 20 июля 1945 года Сталин выразил суть этой политики: «Теперь другая сторона вопроса. Я имею в виду речь г-на Черчилля. Конечно, у Италии большие грехи и в отношении России. Мы имели столкновения с итальянскими войсками не только на Украине, но и на Дону и на Волге — так далеко они забрались в глубь нашей страны. Однако я считаю, что руководствоваться воспоминаниями об обидах или чувствами возмездия и строить на этом свою политику было бы неправильным. Чувства мести или ненависти или чувство полученного возмездия за обиду — это очень плохие советчики в политике. В политике, по-моему, надо руководствоваться расчетом сил.

Вопрос нужно поставить так: хотим ли мы иметь Италию на своей стороне, с тем чтобы изолировать ее от тех сил, которые когда-нибудь могут встать против нас в Германии? Я думаю, что мы этого хотим, и из этого мы должны исходить. Мы должны оторвать от Германии ее бывших сообщников.

Много трудностей, много лишений причинено нам такими странами, как Румыния, которая выставила против советских войск немало дивизий, как Венгрия, которая имела в последний период войны 20 дивизий против советских войск. Очень большой ущерб причинила нам Финляндия. Конечно, без помощи Финляндии Германия не могла бы осуществить блокаду Ленинграда. Финляндия выставила против наших войск 24 дивизии.

Меньше трудностей и обид причинила нам Болгария…

Таковы грехи сателлитов против союзников, и против Советского Союза в особенности.

Если мы начнем им мстить на основе того, что они причинили нам большой ущерб, то это будет одна политика. Я не сторонник этой политики. После того как эти страны побеждены и Контрольные комиссии трех держав находятся в них для того, чтобы они выполняли условия перемирия, пора перейти к другой политике — к политике облегчения их положения. А облегчить их положение — это значит отколоть эти страны от Германии»[93],

Важнейшими гарантиями такого отрыва Сталин считал то, о чем он не произнес ни слова на конференции. Речь шла об изменении общественного строя этих стран. Подобные преобразования помимо влияния такого фактора, как присутствие частей Советской Армии, имели и свои внутренние причины. Режимы власти в старых восточноевропейских странах из-за тесного союза с фашизмом и в результате внутреннего распада не имели прочной опоры. В то же время — и Сталин это хорошо понимал — буржуазная демократия, не имела в этих странах глубоких корней, хотя он недооценивал различия в развитии между Балканскими странами, Венгрией, Польшей и Чехословакией. Общественные реформы, начатые в этих государствах, сначала развивались постепенно. Влияние и политический вес коммунистов, вошедших в правительства, значительно превосходили их пропорциональное представительство в политической жизни. Отдельные руководители коммунистических партий, как, например, Димитров в Болгарии или Гомулка в Польше, придерживались мнения, что страны сами должны определять специфику своего продвижения к социализму.

С точки зрения политического устройства это означало — в отличие от советской модели — многопартийную систему и парламентскую демократию, естественно, при ведущей роли коммунистов. Первоначальный опыт такого развития Сталин оценивал положительно. Однако в первые месяцы 1947 года обстановка начала коренным образом меняться. Социал-демократические партии были растворены внутри коммунистических партий, буржуазные партии постепенно удалены из парламентов и ликвидированы. В то же время, на Западе коммунистов начали изгонять из состава правительств. «Холодная война» стала реальной действительностью.

В тот период в выступлениях Жданова было отмечено, что произошел раскол мира на два лагеря. В новой обстановке Сталин считал необходимым усилить организационное сплочение сил демократии и прогресса. В сентябре 1947 года в польском городке Шклярска-Поремба состоялось совещание представителей коммунистических партий девяти стран: Советского Союза, Югославии, Чехословакии, Польши, Венгрии, Румынии, Болгарии, а также Италии и Франции. Сталин на совещании не присутствовал. От имени ЦК ВКП(б) главную роль играл Жданов, хотя, естественно, настоящим режиссером был Сталин. Еще в июне 1946 года в ходе своих встреч с Димитровым и Тито Сталин говорил о необходимости новой международной организации компартий. Целью встречи в Польше не являлось создание нового Коминтерна. Создание Информационного бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформ; 1947 — 1956 гг.) однозначно отражало «имперское» мышление Сталина. В годы «холодной войны» Коминформ функционировал как организация самообороны коммунистических партий. Однако с помощью этой организации Сталин хотел наладить прямой контроль над коммунистическими партиями, прежде всего в странах народной демократии. Он хотел контролировать политическую жизнь этих стран, их общественное и государственное устройство, хотел определять ход их развития. В Восточной Европе Коминформ должен был оказывать эффективную помощь в осуществлении коммунистического переворота и стабилизации новой власти. С другой стороны, в соответствии с замыслами и планами Сталина Коминформ был призван способствовать сплочению стран народной демократии, естественно, под личным руководством Сталина, в чем усматривалась главная гарантия против внешней и внутренней угрозы реставрации капитализма. По мысли Сталина, Коминформ должен был служить также средством формирования идеологического единства. Газета этой организации выходила под названием «За прочный мир, за народную демократию!». Авторские права на название принадлежали Сталину. Кое-кто пытался возражать против чрезмерно длинного названия, но безуспешно. Сталин полагал, что в случае выхода газеты с таким названием западные информационные агентства день за днем вынуждены будут повторять коммунистический лозунг. Однако эта надежда не оправдалась. Запад относился к газете просто как к органу Коминформа.

Под влиянием новой международной обстановки в Восточной Европе произошло общее копирование советской политической системы. В 1948 году неожиданно возникли осложнения в отношениях между СССР и Югославией, хотя раньше эта страна рассматривалась в качестве надежного союзника. Именно в этой восточноевропейской стране руководство компартии было самым крепким. После победы в партизанской войне оно пользовалось наиболее широкой поддержкой масс. Лидеры югославских коммунистов только в определенных пределах допускали опекунство со стороны Сталина. Для компартии Югославии с самого начала было характерно стремление к самостоятельности. Лидеры югославских коммунистов, например, отказались повторять сталинский путь коллективизации сельского хозяйства. Этому отнюдь не противоречит, более того, даже является интересным нюансом то, что югославы больше всех в этом регионе склонялись к наиболее полному восприятию советской модели, советского опыта. Руководители югославских коммунистов предприняли первые самостоятельные шаги с целью укрепления монополии власти компартии. Руководители Югославии хотели стать хозяевами собственной судьбы, поэтому особенно остро реагировали на любую попытку советского контроля над их внутренней политикой и надзора за экономикой. Они протестовали против действий советских органов госбезопасности. Все это, естественно, не могло вызвать одобрения Сталина. Он отклонил план Димитрова и Тито, направленный на формирование союза двух стран. Стремление к самостоятельности могло служить плохим примером для других. В то время, по мнению Сталина, требовалось сильнее сплотить ряды. Однако такое сплочение в большинстве стран народной демократии сопровождалось и практикой копирования сталинских судебных процессов. Затем наступила очередь механического заимствования всей структуры советского развития.

В июне 1948 года произошел открытый разрыв с Югославией. Югославия была исключена из Коминформа. Тито и его окружение были обвинены в предательстве и сотрудничестве и империализмом. Была развернута кампания клеветы против Югославии, охватившая всю Восточную Европу. В адрес Югославии неслись проклятия и угрозы. Однако это не принесло желаемого Сталиным результата. Тито устоял, а Сталин потерпел первое политическое поражение в такой борьбе, где ему противостоял политик-коммунист.

Произошли и другие изменения в мире. В августе 1949 года было проведено испытание первой советской атомной бомбы. Осенью 1949 года было провозглашено создание Китайской Народной Республики, что явилось огромным успехом в деле укрепления позиций социализма в Азии. Победа народной революции в Китае означала неоценимую моральную поддержку борьбы колониальных и полуколониальных народов за свою независимость. Обладание атомной бомбой укрепляло позиции Советского Союза в соперничестве с США. Позиции СССР еще более окрепли в ходе войны в Корее (1950 — 1953 гг.).

В последние месяцы своей жизни Сталин ясно осознавал, что дальнейшее обострение «холодной войны» и конфронтации с Соединенными Штатами не отвечает интересам Советского Союза. В одном из своих интервью, которое было дано 2 апреля 1952 года группе американских редакторов, Сталин заявил о возможности мирного сосуществования; «Мирное сосуществование капитализма и коммунизма вполне возможно при наличии обоюдного желания сотрудничать, при готовности исполнять взятые на себя обязательства, при соблюдении принципа равенства и невмешательства во внутренние дела других государств». Однако осуществление этого осталось делом потомков, хотя возможности советской внешней политики выросли на порядок по сравнению с тем, что было еще 10 лет назад. С этой точки зрения особенно метким представляется замечание Черчилля: «Сталин получил Россию с деревянной сохой, а оставил ее потомкам с атомной бомбой».

ОН ТОЖЕ СМЕРТЕН?

В октябре 1952 года в течение 10 дней заседал XIX съезд КПСС, первый съезд после 13-летнего перерыва и последний в жизни Сталина. Скоро ему должно было исполниться 73 года. С отчетным докладом на съезде выступал уже не Сталин, а Маленков. Многие наблюдатели сделали из этого вывод, что его следует официально считать преемником.

Сталин выступил на съезде один раз. Перед заключительным словом, с которым должен был выступать Ворошилов, он произнес короткую речь. «Как всегда, он изредка заглядывал в текст, — однако на этот раз всего три страницы, может, чуть больше. Напечатано было на специальной машинке с большим шрифтом, — генералиссимус не хотел надевать очки; разрушение привычного образа вождя наверняка обыграют враги, да и советские люди будут недовольны — они не любят перемен такого рода; каким был Сталин с двадцать четвертого года, когда начали печатать его фотографии в газетах, таким он должен оставаться навечно… Сталин читал медленно, часто замолкая на минуту, а то и больше, словно бы наслаждаясь той гнетущей тишиной, какая была в зале. На самом-то деле сейчас ему было совершенно безразлично, он давно привык к мертвенному вниманию в любом помещении, как только начинал говорить. Однако, поскольку в зале сидели Торез, Энвер Ходжа, Готвальд, Берут, Ракоши, Пик, Георгиу-Деж, Ким Ир Сен, Поллит, Долорес, он опасался, что они заметят его старческую шепелявость, хрипящую одышку и то, как порою заплетается язык…» — писал Юлиан Семенов.

На съезде начали подтверждаться отдельные признаки, свидетельствовавшие о том, что вождь готовит новую, более широкую, чем когда-либо раньше, «чистку» в высшем руководстве, направленную против «старой сталинской гвардии». Название Политбюро было заменено на Президиум, состав его был расширен. Из 25 членов Президиума 15 представляли новое поколение, среди 11 кандидатов в члены Президиума только один Вышинский принимал участие в политической жизни с 30-х годов. Было создано Бюро Президиума ЦК, хотя общественность узнала об этом только спустя полгода. В Бюро в основном вошли «новые люди».

В последние годы своей жизни Сталин страдал гипертонической болезнью, у него все более усиливался атеросклероз сосудов мозга. В 1952 году состояние его здоровья обследовал профессор В. Н. Виноградов, который, отметив явное ухудшение, прописал полный покой и прекращение всякой деятельности. Когда Берия, курировавший врачебное наблюдение за Сталиным, ознакомил его с рекомендациями врача, диктатор пришел в страшный гнев, ранее он редко в такой степени терял контроль над собой. «В кандалы его! В железо!» — приказал он Берии. Перед ним появился призрак прошлого. Сталин мог вспомнить старые времена, когда по поручению партии он контролировал ход лечения Ленина и использовал эту возможность для того, чтобы держать руководителя партии вдали от политической деятельности, подготавливая таким образом переход власти в свои руки. Может быть, сейчас происходит то же самое? Виноградова арестовали. Затем из частного случая, руководствуясь привычной логикой, сконструировали «дело». В конце 1952 — начале 1953 года была арестована большая группа известных врачей, работавших в Лечебно-санитарном управлении Кремля и лечивших многих видных партийных и государственных деятелей. Были арестованы, профессора М. С. Вовси, М. Б. Коган, А. М. Гринштейн, А. И. Фельдман, Я. Л. Рапопорт, Я. Г. Этингер. Подготовка, «дела» в определенной мере могла быть связана с соперничеством двух карательных органов — министерств госбезопасности и внутренних дел. Позиции Берии, казавшиеся ранее непоколебимыми, в последнее время пошатнулись. Министр госбезопасности В. С. Абакумов по высшему указанию сколотил «мингрельское дело», которое было направлено против многих руководящих работников аппарата МВД. Их подбирал Берия в основном из числа своих земляков. К тому же Берия во время войны имел отношение к организации Еврейского антифашистского комитета. А сейчас представился случай повернуть все это против Берии. Начальник одного из отделов МГБ М. Д. Рюмин углядел возможность направить «дело врачей» в национальное русло и связать его с «происками мирового империализма». Когда 13 января 1953 года в печати было сообщено об аресте «группы врачей-вредителей», то из этого сообщения следовало не только то, что товарищи Жданов и Щербаков пали жертвами этой «банды выродков», что «изверги» готовили планы уничтожения военных и государственных руководителей, но и то, что большинство их являлось агентами международной еврейской буржуазно-националистической организации «Джойнт», а указания они получали через «еврейского буржуазного националиста Михоэлса». После публикации этого сообщения, как пишет Эренбург, в больницах началась паника, многие больные подозревали в своих врачах гнусных вредителей, а на Тишинском рынке пьяный орал: «Евреи хотят отравить Сталина!»

Была опубликована статья о том, что женщина-врач, разоблачившая «убийц в белых халатах», получает массу благодарственных писем.

Однако провидению было угодно, чтобы Иосиф Виссарионович Сталин не смог довести до конца это «дело».

«В ночь на второе марта 1953 года у него произошло кровоизлияние в мозг. Сталина нашли на даче лежащим без сознания. Его агония длилась четыре дня. 6 марта, утром, известный диктор Левитан прочитал по радио сообщение: „5 марта в 9 часов 50 минут вечера… перестало биться сердце соратника и гениального продолжателя дела Ленина, мудрого вождя и учителя Коммунистической партии и советского народа-Иосифа Виссарионовича Сталина“.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА. СТАЛИНСКИЙ «СОЦИАЛИЗМ»

…Пока остаются рабочие и крестьяне, до тех пор остаются разные классы, а, следовательно, не может быть полного социализма.

В. И. Ленин

Сталин шаг за шагом создал могучий идеологический аппарат, и вследствие этого его работы насыщены цитатами Маркса, Энгельса, Ленина, и он в основном даже не искажает их значение, хотя упрощает. Надо… показать, как сформировалось и окрепло полновластие и господство тактики над теорией. Упрощение, более того, вульгаризация принципов Маркса, Энгельса и Ленина были его первым шагом в этом направлении.

Дьёрдь Лукач

«Сталин, вы объявили меня „вне закона“… Со своей стороны отвечаю полной взаимностью: возвращаю вам входной билет в построенное вами „царство социализма“ и порываю с вашим режимом. Ваш „социализм“, при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решеткой, так же далек от истинного социализма, как произвол вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата». Такими строками начинается «Открытое письмо Сталину» Ф. Ф. Раскольникова. Этот исторический документ осенью 1939 года попал в руки только нескольким тысячам читателей русской эмигрантской газеты в Париже. Письмо — не просто поразительный документ сопротивления личной диктатуре, это одновременно и поныне актуальное и чрезвычайно важное «теоретическое послание» старой гвардии большевиков потомкам, показывающее коренную разницу между социализмом и сталинизмом. Старая большевистская гвардия — а к ней относился и Раскольников — точно знала, что социализм, за который она шла в бой, — это совсем не то общественное устройство, которое связано с именем Сталина.

В «сталинской» Конституции 1936 года, в основном написанной Бухариным, с гордостью закреплялась победа социализма, и Сталин в своей известной речи о проекте Конституции подчеркивал этот момент. Он определял социализм как бесклассовое общество, что со времен Маркса являлось в теоретическом смысле очевидным. Но бесклассовое общество исключает существование государства. Таким образом, Сталин сам себе противоречил, заявляя 25 ноября 1936 года на VIII Чрезвычайном съезде Советов, что «в результате мы имеем теперь вполне сложившееся и выдержавшее все испытания многонациональное социалистическое государство, прочности которого могло бы позавидовать любое национальное государство в любой части света»[94].

Сталин рассматривал государство исключительно с точки зрения его прочности, силы и так далее. По его мнению, оно должно быть централизованным, управляемым сверху, должно проявлять заботу, благодетельствовать.

В отличие от него, Ленин и все российское (и вообще марксистское) революционное движение размышляли о государстве, построенном на совершенно новых принципах, которое нельзя было сравнивать с другими национальными государствами. Для них социалистическое общество исключало возможность бюрократической централизации, поскольку социализм — это самоуправляющееся общество организованных снизу трудовых коллективов, которое не признает разделения политики и экономики, не признает власти аппарата, отчужденного от трудящихся и не поддающегося общественному контролю. Коллективы трудящихся берут на себя ряд политических и экономических функций, так как при социализме производители сами решают, какой аппарат они согласны содержать, сохранение какого типа аппарата отвечает их интересам. Ведь производители заинтересованы в том, чтобы создавать блага, необходимые для удовлетворения своих потребностей, как можно более экономично и в возможно короткие сроки. Предпосылкой для этого является демонтаж государства, обобществление государственной собственности, что действительно делает возможным «дешевое управление». Представители революционных, марксистских течений — К. Маркс, Ф. Энгельс, В. И. Ленин, Р. Люксембург, А. Грамши, Н. И. Бухарин, Л. Д. Троцкий, Д. Лукач — подходили к самоуправленческому социализму как к преодолению традиционного товарно-рыночного способа хозяйствования, когда будет происходить прямой обмен производимой продукции и потребностей, когда производство и потребление будут осуществляться не по законам задним числом регулируемого рынка и его институтов и не на основе спекуляций плановой бюрократии. Разумеется, теоретики социализма воздерживались от конкретного описания этого строя, от его конструирования, поскольку его претворение в жизнь представляли как исторический результат и продукт социалистического движения. Но что же было создано вместо этого? Какими реальными итогами мог гордиться Сталин? Он мог гордиться построением централизованной диктатуры, организованной сверху по правилам строгой иерархии, на вершине которой стоял он сам, обладавший неограниченной властью.

«Сталинская революция» уничтожила капиталистические отношения и связанные с ними остатки общественных групп. Однако она вновь частично воспроизводила их, поскольку не разрабатывала социалистических альтернатив производства, обладавшего одновременно экономичностью и в то же время обобществленного. Сталинское экономическое устройство нашло воплощение в своеобразном соединении командно-бюрократических отношений с симулированным, иллюзорным рынком или с черным рынком. Эта экономическая система во многом строилась на базе докапиталистических принципов личного служения, личной преданности и верности. Личная зависимость превращалась в решающую движущую силу в экономике. Все это выразилось в построении чиновничьей «номенклатуры», сервилизме аппаратчиков, в формировании верноподданического сознания и дополняющей его практике командования. Такой способ ведения хозяйства привел к созданию огромного аппарата принуждения, содержание которого вызывало серьезные трудности. Уже в 30-е годы этот аппарат мог конкурировать с гигантским хозяйственным и финансовым аппаратом товарно-рыночного капиталистического общества, по крайней мере по своим параметрам и паразитическому характеру.

Этот аппарат стремился формировать по своему образу и подобию функционеров, которых к тому же в массовых масштабах начали вытеснять беспринципные карьеристы, со всех сторон старавшиеся примазаться к власти. Тот факт, что сознание «слуг» и «командиров» стало экономическим фактором, можно объяснить не только влиянием традиций российской истории. Система личной зависимости идеологически оправдывалась тем, что она якобы тождественна революции. Однако замалчивалось то, что между революционным большевизмом и сталинской личной диктатурой произошел радикальный разрыв. Сталинская экономическая система, несмотря на свой антикапитализм, возводила все новые препятствия на пути осуществления рожденной революцией идеи общественного равенства.

Согласно взглядам Ленина, требование общественного равенства без ликвидации классов есть нечто иное, как демагогия. С целью затуманивания новых противоречий появились утверждения, что именно сталинская система хозяйствования породила мелкобуржуазную уравниловку. Но в действительности сталинская система хозяйствования и распределения была противником всякой уравниловки. Представления Сталина о социализме, так же как и практика его «социализма», в отличие от распространенного мнения, опирались не на уравниловку. Более того, после ликвидации кулачества он говорил, что общественное равенство практически установлено. Его выступления против уравниловки означали, что решение вопроса о действительном общественном равенстве откладывается, он даже препятствовал ему. Сталин усиленно старался ликвидировать еще существовавшие эгалитаристские традиции в рабочих массах.

В беседе с Э. Людвигом в декабре 1931 года Сталин пространно объяснял, что марксизм и социализм отрицают уравниловку: «Такого социализма, при котором все люди получали бы одну и ту же плату, одинаковое количество мяса, одинаковое количество хлеба, носили бы одни и те же костюмы, получали бы одни и те же продукты в одном и том же количестве, — такого социализма марксизм не знает.

Марксизм говорит лишь одно: пока окончательно не уничтожены классы и пока труд не стал из средства для существования первой потребностью людей, добровольным трудом на общество, люди будут оплачиваться за свою работу по труду. «От каждого по его способностям, каждому по его труду» — такова марксистская формула социализма, т. е. формула первой стадии коммунизма, первой стадии коммунистического общества…

Совершенно ясно, что разные люди имеют и будут иметь при социализме разные потребности. Социализм никогда не отрицал разницу во вкусах, в количестве и качестве потребностей. Прочтите, как Маркс критиковал Штирнера за его тенденции к уравниловке, прочтите марксову критику Готской программы 1875 г ., прочтите последующие труды Маркса, Энгельса, Ленина и Вы увидите, с какой резкостью они нападают па уравниловку. Уравниловка имеет своим источником индивидуально-крестьянский образ мышления, психологию дележки всех благ поровну, психологию примитивного крестьянского «коммунизма». Уравниловка не имеет ничего общего с марксистским социализмом. Только люди, не знакомые с марксизмом, могут представлять себе дело так примитивно, будто русские большевики хотят собрать воедино все блага и затем разделить их поровну. Так представляют себе дело люди, не имеющие ничего общего с марксизмом»[95],

Эти в принципе правильные формулировки исходили из того, что в Советском Союзе еще нет социализма. Основная теоретическая неувязка возникла потому, что структуру, построенную с середины 30-х годов, Сталин стал называть социализмом, но это не метало ему обращаться к существующей системе как к диктатуре пролетариата. Так произошло смешение двух теоретических понятий. Согласно теории марксизма, после свержения капитализма за пролетарской революцией сдедует переходный период, или, что по смыслу одно и то же, диктатура пролетариата, задачей которой является развертывание строительства социализма. Да, сталинская система защитила Советский Союз от внешних врагов и угрозы капиталистической реставрации, но ценой каких огромных и во многом излишних жертв это было достигнуто. Политика Сталина не привела к осуществлению даже основных идеалов социализма, хотя альтернатива социалистического развития сохранилась. Смешав две стадии общественного развития, Сталин причинил огромный вред, последствия чего ощущаются и поныне. Невольно эпигонами Сталина становятся те, кто принимает этот прагматический понятийный «бравур» вождя, то есть это смешение понятий. В этом заключается важнейшая идеологическая проблема сталинского наследия, а не в его якобы эгалитаризме, стремлении к уравниловке. Сталинская идеологическая «революция» тормозила даже возможность того, чтобы мы могли различать социалистические и несоциалистические признаки развития.

Сталин выступал не только против «мелкобуржуазной утопии» уравнительного подхода, но и против всяких «утопических» мыслей, которые определяли социалистическое будущее не по сталинскому настоящему. Известный ученый-аграрник, писатель и теоретик А. В. Чаянов был превращен сначала в одну из мишеней, а затем в одну из первых жертв борьбы с утопиями и борьбы за обуздание научного мышления. В конце 20-х годов он стал главной фигурой сфабрикованного судебного процесса, поскольку написанная им фантастическая повесть «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» послужила поводом для конструирования вымышленного «заговора». Утопия Чаянова и другие утопии начала 20-х годов только в наши дни становятся очевидными для всех духовными ценностями.

А. В. Чаянов использовал в своей работе все — от идей французских социалистов-утопистов, традиций русских народников до ленинского кооперативного плана и анархистского коллективизма Кропоткина, — чтобы создать картину сельскохозяйственной крестьянской коммуны в будущем. Фигурирующая в его книге Трудовая крестьянская партия была лишь порождением авторской фантазии, однако в материалах его судебного дела она стала отправной точкой «заговора».

Чаянов был арестован 21 июля 1930 года. За свои утопии он заплатил собственной жизнью… «Социализм» Сталина, стоявший на почве «реальностей», искоренял все утопии, для того чтобы насадить на практике собственную утопию.

Утопия Сталина находила воплощение прежде всего в его навязчивой идее «догнать и перегнать» западные страны в экономическом отношении. В понимании Сталина это было в первую очередь количественной проблемой. Он полагал, что на основе традиционного разделения труда, западного «эталона» потребностей можно догнать капитализм. В конце своей жизни Сталин высказался по вопросам товарного производства при социализме, хотя по меркам современной политэкономии он сделал это на низком уровне и был непоследователен. С выходом в свет в 1952 году его работы «Экономические проблемы социализма в СССР» сложилась сталинская концепция сплава централизованного бюрократического государства и товарного производства.

Сталин любил подчеркивать оригинальность социализма своего образца, для чего он имел определенные основания. Но его система ведения хозяйства, которую в Советском Союзе сейчас называют «административная система», была неспособна вернуться на первоначальный путь. Ни с точки зрения эффективности, ни с точки зрения организации общества эта система не могла вырваться из тисков старых «моделей». Для «оригинальности» подхода Сталина характерно было и то, что под воздействием лозунга «догнать» Запад он определял и планы реконструкции Москвы. Известные высотные здания 40 — 50-х годов, составляющие ныне классический силуэт Москвы, являются памятниками «модернизации», копирования западной модели и памятниками самому Сталину. Они как бы доказывали: мы способны перегнать американские небоскребы, мы тоже умеем строить такие высотные здания. Но все не так просто, как кажется на первый взгляд, речь идет не просто о субъективном самовластии. У копирования западной модели, как отмечает советский экономист Г. Попов, имеется глубинная причина, связанная с характеристикой всей системы: «Не имея объективных экономических критериев, принимающие решения неизбежно оказываются заложниками заграницы: всегда правильно то, что уже там применяется». Разумеется, мы далеки от того, чтобы этот путь развития, то есть вынужденную орбиту, считать случайным явлением или делом рук Сталина. Но нам также чужд подход, который осуществленное заранее провозглашает закономерным. Так поступал сам Сталин — он из нужды делал добродетель.

Необходимо ясно представлять, что государственно-властная централизация, явившаяся результатом рассмотренного нами исторического процесса, не только похоронила старую большевистскую гвардию, но и во второй половине 30-х годов деформировала — вопреки ее воле и целям — партию, руководившую новым обществом. Этот процесс, как мы видели, проходил отнюдь не автоматически.

Отдельные критики основную проблему сталинизма усматривают в монополии власти коммунистической партии и пытаются прогнозировать, как могли бы развиваться события при существовании внутри партии оппозиционных групп. Однако если мы проанализируем деятельность любых оппозиционных групп того времени, то выяснится, что все они исходили из руководящей роли партии. Тогда никто не мыслил категориями многопартийной системы. В качестве альтернативы однопартийной системе выдвигалось общество самоуправления. Анализ показывает, что Сталин был тем деятелем, который подорвал монополию партии на власть. Он подчинил ее саму власти обособленного аппарата органов внутренних дел. Исторические основы этого переворота следует искать в том, что классовая база Советской власти, несмотря на то что она оказалась способна вынести любые жертвы, осталась под влиянием тех культурных и исторических ограничений, которые невозможно было преодолеть в условиях «построения социализма в одной стране». Однако важно подчеркнуть, что «феномен Сталина» не остался незамеченным в партии, даже внутри «сталинского большинства» возникали противодействующие силы. Без этого нельзя понять события 30-х годов.

Предпринятая в 1934 году на XVII съезде ВКП(б) попытка выдвинуть на роль лидера партии С. М. Кирова означала, что значительная часть старых большевистских руководителей пришла к выводу — нагнетание террора стало дисфункциональным, его продолжение бессмысленно. Но обратная дорога оказалась закрытой. Четырехлетний период чрезвычайных мер, «второе издание» «военного коммунизма» упрочили систему личной диктатуры Сталина, которая благодаря самосохраняющейся силе своего аппарата консервировала состояние страны, как осажденной крепости. В этой обстановке погибла большая часть «ленинской гвардии». Механизмы, оберегающие личную диктатуру, были вынуждены идти на постоянную чистку аппарата власти. Так как существование личной диктатуры оправдывалось чрезвычайной обстановкой, то эта обстановка создавалась искусственно. Подобная система власти достигла своего пика в период так называемых больших московских процессов (1936 — 1939 гг.).

Как бы мы ни оценивали историческую роль Сталина, с какой стороны ни подходили к ней, одна вещь очевидна: имя Сталина неотделимо от рождения нового общественного устройства в Советском Союзе и за его пределами. Вместе со Сталиным ушла в могилу его личная диктатура, но общественная и экономическая структура, связанная с его именем, пережила своего создателя.

Вот уже 36 лет, как Сталин мертв, но идеалы социализма все еще остаются неосуществленными. Конечно, это нельзя рассматривать как личную ошибку Сталина или как его преступление, а не то он сам, как в сталинские времена его жертвы, превратится в своеобразного козла отпущения. Историческое «наследие» Сталина и ныне порой возникает как призрак, оно давит на мышление новых поколений, на их деятельность… Но это уже относится к истории другой эпохи.

Примечания

1

Все даты до 1 февраля 1918 г . даются по старому стилю. — Прим. ред.

2

Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 113 — 114.

3

Сталин И. В. Соч. Т. 8. С. 174.

4

Имеется в виду книга Л. Берии «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье». — Прим. ред.

5

Сталин И. В. Соч. Т. 1. С. 64, 67, 66.

6

Сталин И. В. Соч. Т. 1. С. 79.

7

Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. Т. 2. М ., 1984, С. 126.

8

Сталин И. В. Соч. Т. 2. С. 3.

9

Там же.

10

Сталин И. В. Соч. Т. 8. С. 174.

11

Сталин И. В. Соч. Т. 2. С. 156.

12

Там же. С. 147.

13

Сталин И. В. Соч. Т. 2. С. 248.

14

Сталин И. В. Соч. Т. 2. С. 279.

15

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 162.

16

Ю. В. Трифонов в книге «Отблеск костра» цитирует воспоминания жены Ф. Захарова — Р. Г. Захаровой. — Прим. ред.

17

Сталин И. В. Соч. Т. 3. С. 12.

18

Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (большевиков). Петроградская общегородская конференция РСДРП (большевиков). Апрель 1917 года. Протоколы, М., 1958. С. 323.

19

Сталин И. В. Соч. Т. 3. С. 63.

20

Сталин И. В. Соч. Т. 3. С. 120-121.

21

Сталин И. В. Соч. Т. 3. С. 177, 179.

22

Там же, С. 186.

23

Сталин И. В. Соч. Т. 3. С. 186-187.

24

Там же. С. 170.

25

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 264 — 265.

26

Имеются в виду письма «Большевики должны взять власть» и «Марксизм и восстание». — Прим. ред.

27

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 — февраль 1918. М ., 1958. С. 115.

28

аменев

29

иновьев

30

Сталин И. В. Соч. Т. 3. С. 389, 390.

31

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 82.

32

Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 118 — 119.

33

Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 120 — 121.

34

Ленинский сборник XXXVII. С, 139 — 140.

35

Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 212.

36

Красная Горка — форт под Петроградом. — Прим. ред.

37

Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 261.

38

Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 276, 277.

39

Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 181, 182.

40

Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 32.

41

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 125.

42

В Азербайджане в апреле 1920 г . победила Советская власть. — Прим. ред.

43

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 47.

44

Там же.

45

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 359.

46

Там же. С. 211.

47

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 358.

48

Там же. С. 356 — 357.

49

Там же. С. 357.

50

Сталин И. В. Соч. Т. 5. С. 188 — 189.

51

Там же. С. 189.

52

Сталин И. В. Соч. Т. 5. С. 189.

53

Там же. С. 239.

54

Сталин И. В. Соч. Т. 5. С. 266 — 268.

55

Сталин И. В. Соч. Т. 5. С. 303, 306.

56

Сталин И. В. Соч: Т. 5. С. 307 — 308.

57

Как постоянно действующий орган стало функционировать с VIII съезда партии. — Прим. ред.

58

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 32.

59

Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 216 — 217.

60

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 122.

61

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 54. С. 243, 244.

62

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 345.

63

Сталин И. В. Соч. Т. 5. С. 4.

64

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 42.

65

Согласно решению Х съезда не был опубликован пункт 7 резолюции «О единстве партии», где говорилось о том, что съезд дает ЦК полномочия в целях борьбы с фракционностью применять к членам ЦК все меры партийных взысканий, вплоть до исключения из партии. — Прим. ред.

66

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 346,

67

Сталин И. В. Соч. Т. 5. С. 227.

68

Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 43.

69

Совещание происходило в гроте. — Прим. ред.

70

Имеется в виду пункт 7 резолюции Х съезда «О единстве партии». — Прим. ред.

71

Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 8, 9 — 10, 11.

72

Там же. С. 15, 16.

73

Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 46.

74

Сталин И. В. Соч. Т. 8. С. 206 — 208.

75

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. М., 1952. С. 394.

76

Имеется в виду «Повесть непогашенной луны». — Прим. ред.

77

Азиатский способ производства — характеристика особой стадии развития древнего общества (идущей за первобытнообщинным строем) в некоторых работах К. Маркса и Ф. Энгельса. Термин «азиатский способ производства» впервые введен Марксом в 1859 г . Проблема азиатского способа производства вызвала дискуссии в марксистской литературе, в том числе и в 20 — 30-е годы. — Прим. ред.

78

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. С. 433.

79

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. С. 434.

80

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. С. 441.

81

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. С. 441 — 442.

82

Там же. С. 443, 444.

83

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. С. 361.

84

Ноябрь 1933 г .

85

На Пленуме ЦК ВКП(б) С. М. Киров был избран членом Политбюро, Оргбюро и секретарем ЦК ВКП(б) с оставлением на работе в Ленинграде секретарем обкома и горкома ВКП(б). — Прим. ред.

86

Вопросы истории. 1953. № 11. С. 21.

87

Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. Т. 2. С. 126.

88

Там же. С. 127.

89

Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 140.

90

В мае 1939 г . М. М. Литвинов был смещен с поста наркома. На этот пост был назначен Молотов, который оставался также главой Советского правительства. — Прим. ред.

91

Известия. 1939. 26 декабря.

92

Цитируется по записи, сделанной ленинградским писателем Д. А. Левоневским, присутствовавшим на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б). — Прим. ред.

93

Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны, 1941 — 1945 гг. Сборник документов. М., 1984. Т. 6. Берлинская (Потсдамская) конференция руководителей трех союзных держав — СССР, США и Великобритании (17 июля — 2 августа 1945 г .), С. 94 — 95.

94

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. С. 552.

95

Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 118 — 119.

Content

Ласло Белади, Тамаш Краус
Сталин

ПРЕДИСЛОВИЕ К СОВЕТСКОМУ ИЗДАНИЮ

КЕМ БЫЛ СТАЛИН?

СОСО ДЖУГАШВИЛИ — МОЛОДЫЕ ГОДЫ СТАЛИНА

КОБА — ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР

В 1917 ГОДУ

С ЧРЕЗВЫЧАЙНЫМИ ПОЛНОМОЧИЯМИ НА ФРОНТАХ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

НАРКОМ ПО ДЕЛАМ НАЦИОНАЛЬНОСТЕЙ

РЕВОЛЮЦИЯ, СТИСНУТАЯ СТЕНАМИ УЧРЕЖДЕНИЙ

В БОРЬБЕ С ОППОЗИЦИЕЙ. СОЦИАЛИЗМ В ОДНОЙ СТРАНЕ ИЛИ МИРОВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ?

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ МОМЕНТ

В КОМИНТЕРНЕ

«ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ»

ПЕРЕЛОМ

ЛИЧНАЯ ДИКТАТУРА. СУДЕБНЫЕ ПРОЦЕССЫ И РЕПРЕССИИ

ДИКТАТУРА СТАЛИНА. ВЗГЛЯД СНИЗУ

ЛИЧНОСТЬ ДИКТАТОРА

ОТБЛЕСК ВЛАСТИ. СОРАТНИКИ ВОЖДЯ

ГЕНЕРАЛИССИМУС

ОДЕРЖИМЫЙ ИДЕЕЙ ОТТЯНУТЬ ВОЙНУ

НЕДОСТАТКИ В ПОДГОТОВКЕ К ВОЙНЕ, ПРИЧИНЫ И ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

ВЕЛИКАЯ ВОЙНА

«ОТЕЦ НАРОДОВ»

«УЧИТЕЛЬ НАРОДОВ»

ОН ТОЖЕ СМЕРТЕН?

ВМЕСТО ЭПИЛОГА. СТАЛИНСКИЙ «СОЦИАЛИЗМ»

Примечания