Инга Берристер

Приворотное зелье

1

Моник несколько раз выругалась, прежде чем преодолела извилистую каменистую дорожку, которая вела к владениям Шанталь. Ее небольшой дом стоял отдельно на краю деревни, в роще, карабкающейся на склон горы.

Она остановилась, чтобы отдышаться, и оглянулась на сверкающее внизу озеро. Чего не сделаешь ради сына! Конечно, она с известной долей иронии относилась к своему предприятию, но — чем черт не шутит — вдруг поможет? В деревне ее уверяли, что Шанталь не меньше ста лет и что не меньше ста человек на их памяти она сделала счастливыми. С молодости Моник обладала живым воображением, к тому же какое-то время увлекалась оккультными науками, поэтому утверждения старых крестьянок пали на подготовленную почву.

Прямо над головой Моник со свистом пронеслась какая-то черная птица, и она испуганно перекрестилась.

Проделав остаток пути, Моник увидела перед собой дом Шанталь, сложенный из грубого камня, изъеденного временем и замшелого. Снаружи ей случалось видеть его и раньше, но внутри она никогда не бывала.

Шанталь оказалась слишком моложавой для своих ста лет и была занята слишком обыденным для колдуньи делом — варила суп.

В ответ на вопрос Моник она бросила на нее быстрый проницательный взгляд из-под кустистых седых бровей, что-то помешала в кастрюле большой ложкой и со странной интонацией протянула высоким, скрипучим голосом:

— Любо-о-овь?.. — Она оторвала красный стручок от связки, висящей под потолком, и стала окунать его в суп. — Много-много перца. — Взяв со стола увесистый кусок телятины и опустив его в кастрюлю, поучительно проговорила: — Много-много мяса. — Щедро зачерпнув ложкой из солонки, решительно закончила: — Много-много слез! А теперь прошу извинить меня, мадам, я очень занята. — Она накрыла кастрюлю крышкой и вышла в другую комнату.

Растерянная, разочарованная Моник спускалась по тропинке и честила себя на все корки. Чего она ожидала? Какие колдуньи? Какие снадобья? Какие заклятия? Какой сейчас век? Она не могла видеть, как вышедшая из дома старуха смотрела ей вслед удивительно молодыми и удивительно мудрыми глазами и по-доброму улыбалась.

Грейс не удержалась и украдкой бросила восхищенный взгляд на мужчину, пересекающего вестибюль отеля.

Высокий, больше шести футов, тридцати с небольшим лет, в темном костюме, с еще более темными волосами, он обладал несомненной аурой мужской сексуальности. Грейс почувствовала это, едва увидев его. Он произвел на нее настолько сильное впечатление, что пульс ее участился, а тело отреагировало самым неожиданным и несвойственным Грейс образом. Всего лишь на мгновение она позволила своим мыслям принять опасно чувственный оборот.

Мужчина повернул голову, и на какой-то захватывающий дух момент ей показалось, что он смотрит прямо на нее, что между ними происходит весьма интенсивное личное общение! Грейс словно вышвырнуло из привычного мира, основанного на рассудительности и практичности, и погрузило в совершенно иной. В мир, где такие сомнительные определения, как «любовь с первого взгляда», имеют смысл.

Любовь с первого взгляда? У нее? Никогда! Грейс решительно вернула и себя, и свой мир на место.

Должно быть, стресс, в котором она пребывает, стал причиной эмоциональной галлюцинации! Мало тебе хлопот? — строго одернула она себя, намного строже, чем любого из самых непослушных своих учеников. Впрочем, нельзя сказать, чтобы она была слишком строга с ними. Нет, Грейс — классный руководитель и директор местной начальной школы — любила свою работу со страстью, которой, как считали некоторые из ее друзей, можно было бы найти лучшее применение. Например, в личной жизни…И именно из-за школы и своих маленьких учеников она с таким волнением ждала этим вечером своего кузена — и соратника по заговору ~ в вестибюле самого роскошного отеля в городе.

— Грейс!

Она с облегчением вздохнула, увидев спешащего к ней навстречу Фила. Кузен работал в нескольких милях отсюда в офисе депутата от их округа, и именно благодаря ему она узнала об опасности, грозящей ее драгоценной школе.

Когда он сказал ей, что крупнейший работодатель в их районе, деревообрабатывающая фабрика, не выдержала конкуренции и может быть закрыта, первой ее реакцией было недоверие.

Городок, где преподавала Грейс, отчаянно стремился избежать судьбы других вымирающих общин. Когда несколько лет назад открылась эта фабрика, она обеспечила приток не только новых средств, но и молодых людей. Именно их дети заполняли сейчас ее классы. Без Них маленькую школу придется закрыть. Грейс страстно отстаивала необходимость для детей образовательных учреждений такого типа. Но местным властям приходится смотреть на веши шире: если число учащихся снизится до определенного уровня, школа перестанет существовать.

Грейс уже проделала немалую работу, для того чтобы убедить родителей поддержать школу. И теперь не могла сидеть сложа руки, когда решалась судьба ее детища, и ждать, когда равнодушный судебный исполнитель опечатает двери фабрики и заставит остановиться сердце их маленькой общины — во имя прибылей какого-то производителя-монополиста! Вот потому-то сегодня она и встречалась с Филом.

— Ну и что тебе удалось узнать? — с тревогой спросила она и отрицательно покачала головой в ответ на предложение Фила чего-нибудь выпить.

Грейс не пила и вообще, как любили подшучивать ее друзья, была слишком чопорной и старомодной для девушки, несколько лет проведшей в университете, а затем проработавшей в колледже. Она даже успела поучительствовать за границей, прежде чем решила, что ее место — в спокойном уголке в самом центре родной страны.

— Значит, так. Он заказал номер в этом отеле — люкс, ни больше ни меньше. Но сейчас его, по-видимому, здесь нет.

Когда Грейс издала вздох облегчения, Фил насмешливо посмотрел на нее.

— Ты ведь сама хотела увидеться с ним, — напомнил он. — Если ты передумала…

— Нет! — отрезала Грейс. — Я должна что-то делать. Его намерение закрыть фабрику касается всего городка. Ко мне уже приходили родители сказать, что им, возможно, придется переехать, и просили порекомендовать хорошую школу в том месте, куда они направляются. У меня и так уже количество учеников близко к минимальному пределу. Если оно сократится хотя бы на пять процентов… — Она тихонько застонала. — А самое обидное это то, что, если бы мы сумели продержаться года два, подросли бы еще дети. Конечно, при условии, что фабрика будет функционировать. Вот почему я и решила встретиться с этим… с этим…

— Кеном Эдвардсом, — закончил за нее Фил. — Мне удалось уговорить администратора дать ключ от его номера. — Он усмехнулся при виде выражения, появившегося на лице Грейс. — Все в порядке, я ее знаю, и я объяснил, что у вас назначена встреча, но ты пришла немного раньше. Так что, думаю, тебе лучше подняться наверх, залечь в засаде и наброситься на него, когда он вернется.

— Ничего подобного я не сделаю! — с негодованием выпалила Грейс. — Все, чего я хочу, — это втолковать ему, какой вред он причинит городку, если закроет фабрику. И попытаться убедить его изменить решение.

Фил скептически смотрел на Грейс, пока та говорила. Ее высокие идеалы — это, конечно, хорошо, но для человека с репутацией Кена Эдвардса они пустой звук. Фил испытывал огромное искушение объяснить Грейс, что теплая улыбка вкупе с изрядной долей женского кокетства могли бы дать значительно больше, чем дискуссия, которую она явно готова была затеять. Однако он знал, как будет воспринято такое предложение. Оно абсолютно противно ее принципам.

Что, по мнению Фила, было очень и очень зря, поскольку Грейс, несомненно, обладала качествами, способными сразить наповал любого мужчину из плоти и крови. Она была потрясающе привлекательной, несмотря на то, что не пользовалась косметикой и старательно скрывала изящные, женственные изгибы своего тела под мешковатой практичной одеждой.

Грейс обладала густыми вьющимися волосами, яркими голубыми глазами в обрамлении длинных и на удивление черных ресниц и высокими скулами. Если бы она не приходилась ему кузиной, если бы они не были знакомы с пеленок, он и сам наверняка увлекся бы ею. Правда, Фил предпочитал девушек, относящихся к сексу как к забавной игре. А Грейс была слишком серьезна для этого.

Насколько знал Фил, у Грейс не было ни одного стоящего романа. В свои двадцать семь лет она целиком посвятила себя работе. Филу также было известно, что множество мужчин считают такую ее одержимость совершенно непростительной.

Забирая ключи, которые протягивал ей кузен, Грейс очень надеялась, что не совершает ужасной ошибки. От волнения в горле у нее вдруг пересохло, . И когда она призналась в этом Филу, тот вызвался прислать ей в номер чего-нибудь попить.

— Нам ведь ни к чему, чтобы ты, сходя с ума от жажды, опустошила мини-бар, верно? — поддразнил он кузину и рассмеялся собственной шутке.

— Не смешно, — тут же одернула его Грейс.

Она по-прежнему чувствовала себя неловко оттого, что пытается добиться аудиенции у Кена Эдвардса таким сомнительным способом.

Сначала Грейс надеялась, что о встрече удастся договориться более официальным путем. Однако Фил быстро разубедил ее в этом, с иронией заметив, что птица такого полета, как Кен Эдварде, вряд ли снизойдет до ничтожной школьной учительницы вроде нее.

И именно поэтому им необходимо действовать более решительно и неординарно.

Входя в номер люкс десять минут спустя, Грейс очень надеялась на то, что Кен Эдварде не задержится с возвращением. Сегодня она встала в шесть утра, чтобы поработать над проектом для старших учеников, которые должны будут в конце этого учебного года перейти в «большую» школу.

Сейчас было почти семь вечера. Обычное для Грейс время обеда миновало, так что она была не только усталой, но и ужасно голодной. Грейс испуганно застыла, услышав, как открывается дверь номера, но это оказался всего лишь официант, который принес заказанный Филом напиток. Она взглянула на большой графин — по виду фруктового сока, — поставленный на кофейный столик, с некоторым сожалением. Простая вода была бы намного лучше. Но выбирать не приходилось, и Грейс, наполнив бокал, быстро выпила. У напитка был незнакомый, но отнюдь не неприятный вкус, и ей захотелось еще. Ее рука, наливавшая второй бокал, слегка дрожала.

Грейс от корки до корки прочла газету, также лежавшую на кофейном столике, и несколько раз повторила свою вдохновенную речь. Где же Кен Эдвардс? Она устало зевнула и, встав, потрясенно охнула, почувствовав, что ее повело.

Боже, до чего кружится голова! Грейс с подозрением посмотрела на графин. Не означал ли незнакомый ей привкус присутствие в напитке алкоголя? Но Фил знает, что она не пьет…

Грейс растерянно оглянулась в поисках ванной. Кен Эдвардс скоро придет, и она должна встретить его во всеоружии, бодрой и деловитой. Первое впечатление — особенно в подобной ситуации — очень важно!

Вход в ванную, видимо, был из спальни, дверь которой была приоткрыта. Неверными шагами Грейс направилась туда. Да что же такое она выпила?

В огромной белой ванной Грейс помыла руки, ополоснула лицо, помассировала с холодной водой пульсирующие виски и рассеянно взглянула на отражение своего пылающего лица в зеркале над раковиной, прежде чем выйти.

В спальне она остановилась и с вожделением посмотрела на огромную манящую кровать. До чего же она устала! Ну сколько еще ждать этого типа?!

Ее начала одолевать зевота, веки отяжелели. Ей просто необходимо прилечь. Всего на минутку! Только до тех пор, пока не пройдет головокружение.

Но сначала…

С методичностью не совсем трезвого человека Грейс медленно сняла с себя одежду и, аккуратно сложив ее на стул, упала на сулившую неземное блаженство постель.

Открыв дверь своего номера, Кен Эдвардс мрачно взглянул на часы. Половина одиннадцатого, а он только что закончил инспекцию одной из четырех фабрик, которые приобрел. Плюс ко всему большую часть дня ему пришлось провести в жестких спорах с теперь уже бывшим владельцем другой — вернее, невероятно тупым зятем бывшего владельца, — сначала нагло потребовавшим изменить условия сделки, а потом пытавшимся подкупить Кена.

— Послушайте, мой тесть совершил ошибку. Всем нам случается их совершать, — с фальшивой задушевностью сказал он Кену. — Мы передумали и уже не хотим продавать фабрику.

— Немного поздновато для этого, — холодно ответил Кен. — Сделка состоялась, контракт подписан.

Но Грегори Купер продолжал наседать.

— Уверен, мы найдем способ переубедить вас, — многозначительно подмигнул он и добавил: — В городе недавно открылся один из этих танцевальных клубов, где, я слышал, прекрасно удовлетворяют нужды одиноких бизнесменов. Мы могли бы оплатить ваше посещение, а? Я бы с удовольствием поговорил с вами там, в более непринужденной обстановке.

— Исключено, — последовал мрачный отказ Кена.

Судя по слухам, ходившим в деловых кругах, Грегори Купер обладал премерзким характером. По-видимому, ни для кого не было секретом и то, что он достигает своих целей не всегда честными способами. Поначалу Кен не хотел принимать их на веру, но потом познакомился с Купером и убедился, что слухи даже льстили ему.

Более неприятных типов Кену встречать не приходилось. И притворное добродушие Грегори возмущало его не меньше, чем абсолютно непристойное и бессмысленное предложение продажного секса.

Заведения такого сорта — любые, где человеческие существа продают себя на потребу другим, — никогда не привлекали Кена, и он даже не пытался скрыть презрения, вызванного словами Купера.

Тот, однако, оказался на удивление толстокожим. Отказавшись понимать намек, он весело продолжил:

— Нет? Возможно, вы предпочитаете развлечения более камерного свойства? Что ж, полагаю, мы сможем устроить и это…

Холодное «забудьте об этом», брошенное Кеном, вызвало открыто неприязненный взгляд водянисто-голубых глаз.

— Многие здесь против смены владельца фабрики. Человеку с вашей репутацией…

— О, думаю, моя репутация способна выдержать проверку огнем, — сквозь зубы процедил Кен.

Он видел, как его уверенность еще больше увеличила неприязнь Грегори, равно как видел и зависть в глазах этого человека раньше, когда только подъехал к конторе фабрики на «мерседесе» последней модели. Как бы невзначай Кен заглянул в газету, которую Грегори нахально продолжал читать и после его прихода. Она была открыта на странице со статьей о низверженном политике, безуспешно судившемся с теми, кто обнародовал неприглядные стороны его личной жизни, включая визиты в кабинет массажистки. Политик заявлял, что его подставили, но это не убедило ни адвокатов противной стороны, ни суд.

— На вашем месте я не был бы так уверен в непогрешимости своей репутации, — с мерзкой ухмылкой предостерег Кена Грегори, не сводя глаз с газеты.

Бросив на него пренебрежительный взгляд, Кен ушел.

Он хмурился, пересекая гостиную. Никогда в жизни ему не. приходилось менять свои планы. Он проделал слишком большую и слишком кропотливую работу, создавая свой бизнес из ничего… меньше, чем из ничего. Кен Эдвардс медленно карабкался наверх в одиночку, сначала отчаянно борясь с конкурентами, потом, когда дела пошли в гору, покупая их.

Семейная фирма Куперов являлась прямым конкурентом компании Кена, поскольку их бизнес дублировал его собственный, и было бы только естественно закрыть одну-другую из четырех их фабрик. Которые из четырех — Кен пока еще не решил. Но эта попытка Грегори Купера изменить условия сделки!..

Наглость и самомнение Купера взбудоражили его до такой степени, что вспомнились сетования друзей и родственников на то, что он слишком близко все принимает к сердцу.

Войдя, безумно уставший Кен даже не удосужился включить свет. Июньские вечера достаточно светлые, поэтому в этом не было особой необходимости, к тому же полная луна заглядывала в окна. Спальня, однако, была освещена не так хорошо. Кто-то ~ по-видимому, горничная, решил Кен, — задернул шторы, но из ванной почему-то падала полоска света. Нахмурившись при виде такой небрежности, он вошел в ванную и закрыл за собой дверь.

Взглянув на свое отражение в зеркале, Кен провел рукой по слегка потемневшему подбородку и потянулся за бритвой. Прищурив серебристо-серые глаза, унаследованные по отцовской линии и своей проницательностью приводившие в трепет тех, кто пытался его обмануть, он поморщился. Ему просто необходимо подстричься: темные вьющиеся волосы уже лежали на воротнике. А у него ни на что, кроме работы, не хватает времени.

Его родители были не в состоянии понять, откуда он черпает целеустремленность и энергию. Их всегда вполне удовлетворял собственный книжный магазинчик.

Теперь родители отошли от дел и жили на родине матери, в Швейцарии, где Кен купил им небольшую виллу на берегу Женевского озера — в качестве подарка к золотой свадьбе. Кен приезжал к ним только раз в году — на день рождения матери.

Он отложил бритву, вспомнив взгляд, которым мать обменялась с отцом, после того как спросила, не появился ли в его жизни «кто-то особенный».

Со сдерживаемой насмешкой он сказал, что ответ отрицательный, и не только в применении к настоящему, но и к обозримому будущему тоже.

С непривычной резкостью мать заметила, что в таком случае ей, видимо, придется обратиться к деревенской колдунье и знахарке, которая, по слухам, владеет безотказным рецептом приворотного зелья.

Кен только рассмеялся. Множество молодых очаровательных женщин готовы были разделить с ним постель, жизнь и, разумеется, его банковский счет. Но он до сих пор помнил, как в привилегированной школе, в которую Кен попал бесплатно, по конкурсу, одноклассницы презрительно высмеивали мальчика, явно носившего форму с чужого плеча и имевшего весьма скромные карманные деньги, которые могли выделить ему небогатые родители.

Это преподало Кену урок, который он поклялся не забывать никогда. Конечно, в его жизни были женщины. Но он быстро понял, что испытывает брезгливость и отвращение к случайному сексу. А это означало…

Невольно Кен вспомнил реакцию своего тела на женщину, которую увидел в вестибюле отеля, когда направлялся на очередную встречу. Маленькую и стройную, как он подозревал, под уродливой одеждой.

Мать Кена обладала безупречным вкусом и своим, неповторимым стилем в одежде. Поэтому он с детства мог определить, одевается ли женщина просто для того, чтобы прикрыть наготу или чтобы произвести самое выгодное впечатление. Эта, похоже, относилась к первой категории. Она вообще была не в его вкусе. Если бы ему пришлось выбирать, он отдал бы предпочтение холодной изысканной блондинке, но уж никак не рыжеволосой, того порывистого, эмоционального и в высшей степени чувственного типа, как та женщина, которую он увидел в вестибюле и которая пробудила в нем такое вожделение и так завладела его мыслями, что чуть не заставила свернуть с намеченного курса и не направиться в ее сторону.

А он никогда не сворачивал с намеченного им курса — тем более из-за женщины. От отвращения к себе Кен издал нечто похожее на фырканье и, быстро стянув одежду, шагнул под душ.

В школе он всерьез занимался спортом — что, по иронии судьбы, безмерно возвысило его в глазах одноклассниц, — и у него до сих пор сохранилась мощная мускулатура атлета. Кен поспешно намылил тело, а затем, смыв пену, схватился за полотенце.

Выйдя из ванной, он сразу устремился к кровати. Света луны, проникающего сквозь шторы, было вполне достаточно, чтобы не включать лампу.

Сдвинув покрывало, Кен лег, по привычке раскинул руки… и застыл, поняв, что постель — его постель — уже занята.

Включив ночник, он с сердитым недоверием уставился на кудрявую рыжую голову, возлежащую на соседней подушке, — определенно женскую, равно как и тонкая обнаженная рука, и округлое плечо…

Изящно вырезанные ноздри его аристократического носа негодующе раздулись, безошибочно уловив запах алкоголя, распространяемый мягким дыханием мирно спящего существа. На другой аромат — смесь свежести, лаванды и потрясающе земной женственности — его чувства отреагировали совершенно иначе.

Это была девушка из вестибюля. Кен узнал бы ее где угодно… во всяком случае, его тело узнало бы.

Память Кена услужливо предоставила ему новую порцию информации. Он вспомнил грязную готовность пойти на все, которую демонстрировал Грегори Купер, пытаясь добиться изменений условий контракта. Может быть, эта девушка и есть та взятка, которую он имел в виду? Наверное. Кен не мог придумать никакой иной причины появления ее здесь!

Что ж, если Купер смеет думать, будто он, Кен, из тех мужчин, которые…

Вскинувшись, он схватил девушку за обнаженное плечо и сердито потряс, желая разбудить.

Грейс спала глубоко и беспробудно — отчасти из-за алкоголя. Ей снился сон, восхитительный сон, в котором она, Грейс — ее спящее сознание не задавалось лишними вопросами, — находилась в объятиях потрясающе красивого и чувственного мужчины. Он был высок, темноволос и сероглаз, и его лицо казалось ей неуловимо знакомым, но его тело, его прикосновения были захватывающе и возбуждающе новы.

Они лежали, прижавшись телами, в огромной постели, в комнате с окном во всю стену, выходящим на тропический пляж, и, гладя сильными пальцами ее предплечье, мужчина прошептал:

— Какого черта вы делаете в моей постели?

Все еще находясь под воздействием «фруктового сока», Грейс ошеломленно открыла глаза, в которых застыло мечтательное выражение.

Почему ее прекрасный любовник так зол?

Сонно улыбнувшись, она уже собиралась задать этот вопрос вслух, но вдруг заметила, насколько привлекательнее и желаннее он теперь казался. Она наблюдала, как блики от лампы играют на его золотистом от загара обнаженном теле. Обнаженном! Ух ты! Трижды ух ты! Грейс с восхищенным вздохом прикрыла глаза, затем снова распахнула их, боясь упустить даже самую малость! Она жадно смотрела, как напрягаются мышцы его шеи, когда он склоняется к ней, как обрисовываются бицепсы. Он был таким мужественным, что она просто должна была дотянуться и провести пальцами по его руке, дивясь разнице между нею и ее собственной, более нежной женской плотью.

Кен не верил самому себе. Непрошеная гостья, расположившаяся в его постели, дерзко проигнорировала его сердитый вопрос и даже посмела прикоснуться к нему! Нет, не просто прикоснуться, с зубовным скрежетом подумал он, ощутив реакцию своего тела. Она гладила его, черт возьми, ласкала!

Разрываясь между рассудочным стремлением остановить происходящее и сжигающим его изнутри страстным желанием подчиниться ему, равно как и женщине, мучившей его с такой изощренностью, Кен попытался укрыться за двумя нерушимыми столпами своей жизни — дисциплиной и выдержкой. И потрясенно понял, что проиграл. Причем не только битву, но и всю войну!

Грейс, подогреваемая теперь чем-то гораздо более неуловимым и гораздо более сильным, чем алкоголь, была абсолютно нечувствительна ни к чему, кроме удивительного сна, в котором оказалась.

Подумать только! Когда она прикасается к нему вот так, совершенно невероятный трепет пробегает по всему его телу. И не только его, поняла Грейс, осознав реакцию своего, удивительно отзывчивого на любое движение незнакомца. Как ей повезло, что она оказалась с ним на этом чудесном уединенном острове любви и наслаждения! Она приподнялась и нежно провела кончиком языка по впадинке у основания его шеи, буквально растворившись в ощущениях, доставляемых этой влажной кожей — ее шелковистостью, ее вкусом.

Кен был потрясен происходящим: тем, что делает она; тем, что позволяет ей делать он. Кен вдруг обнаружил, что уже лежит спиной на подушках, а она склоняется над ним, и ее язык активно и весьма эротично исследует его кожу.

Даже в полутьме спальни он отчетливо видел очертания ее обнаженного тела — тонкую талию, мягко округляющиеся бедра. Ее ноги были невероятно соблазнительной формы, с тонкими изящными лодыжками, а темный треугольник между бёдрами казался таким мягким и манящим, что…

У него пересохло в горле от злого напряжения и переворачивающего внутренности страстного желания. Тело Кена содрогнулось. Он мог видеть ее груди — круглые, мягкие, с нежными темными ареолами и напряженными сосками, мучительно влекшими его.

Не в силах удержаться, он осторожно поднял ладони и принял их вес. Он ощутил их нежную мягкость, тепло… и твердость маленьких пиков, бросающих ему вызов, подталкивавших его к… Грейс на мгновение задохнулась, а затем содрогнулась от удовольствия, почувствовав грубое давление языка своего любовника.

— О, как хорошо, — прошептала она, закрывая глаза и целиком отдаваясь ощущениям, которые вызвало в ней открытие, что он возбужден.

Ее рука словно сама собой скользнула с его груди к животу, и Грейс прерывисто вздохнула.

Кен был потрясен откровенной и распутной реакцией этой женщины на его прикосновения. Он пытался напомнить себе, что она здесь по делу, выполняет работу, для которой ее наняли, но охватившие его эмоции не позволяли рассуждать здраво.

Там, в вестибюле отеля, он мгновенно понял, что эта женщина способна именно так воздействовать на него, вызвать именно такое безрассудное, неукротимое желание.

Его рука скользнула к изгибу ее талии и властно обхватила бедро, так идеально вписавшееся в ладонь, словно их тела были созданы друг для друга.

Ее же руки блуждали по телу Кена с такой наивной дотошностью, словно он был первым мужчиной, с которым она делила близость. В высшей степени нелепая мысль! Еле слышное бормотание и стоны женского восхищения, которые она издавала, были точно рассчитаны и направлены на то, чтобы польстить его мужскому самолюбию… Самолюбию любого мужчины, попытался напомнить он себе. Но почему-то не мог заставить себя не прикасаться к ней, не хотеть ее!

Грейс блаженно вздохнула где-то на своих чувственных небесах. Он, казалось, инстинктивно знал, как и где ласкать ее, как возбудить и доставить ей максимум удовольствия. Она словно взмывала вверх и скользила вниз с каждой чудесной волной эротического наслаждения. Грейс страстно прижалась к нему, неистово содрогаясь и позволяя рукам своевольно исследовать его тело — так захватывающе отличающееся от ее собственного.

Покрывало, которое она отбросила вечность назад, чтобы видеть великолепную наготу этого мужчины, которого так жаждала теперь, лежало, скомканное, в ногах кровати. Лунный свет серебрил ее тело, , в то время как более крупные и мускулистые формы ее любовника казались отлитыми из темной бронзы.

Руки Грейс опустились вниз по его телу, последовав за взглядом, прикованным теперь к в высшей степени впечатляющему зрелищу. Она медленно провела подушечками пальцев по всей длине его возбужденной плоти, закрыв глаза и сотрясаясь от нервной дрожи, зародившейся где-то глубоко внутри.

Кен не мог понять, как он допускает происходящее. Это шло вразрез со всеми его представлениями! Никогда в жизни он не испытывал такого настойчивого и безрассудного желания и никогда еще его так яростно не подмывало взять то, что ему так откровенно предлагали.

Каждое из его чувств откликалось на нее с безоглядной готовностью, а разум… разум молчал. Запах, вид, ощущения, оставляемые ее прикосновениями к его телу, даже тихие, все более неразборчивые хрипловатые мольбы и стоны, казалось, точно попадали в какую-то незащищенную точку внутри него, о которой он и не подозревал.

Кен потянулся к ней, поддаваясь сжигающей его потребности прикоснуться губами к каждому дюйму этого восхитительно женственного тела, и стал делать это медленно, сосредоточенно, до тех пор пока судорожное дыхание женщины не превратилось в муку для всех его чувств. Тогда он позволил себе удовольствие скользнуть пальцами по мягким, пушистым волосам внизу ее живота, а затем ласка его стала более настойчивой и интимной.

Ощущение жара и влаги, какой-то невероятной нежности и беззащитности было настолько сильным, что, невзирая на мучительную мольбу, звучащую в голосе женщины, что-то шепчущей ему в ухо, Кен заставил себя любить ее медленно и осторожно.

Он чувствовал, как она приподнимается навстречу его прикосновениям, лихорадочно извивается. Слышал, как в сбивчивых, восторженных словах, которые ударяли по его нервам как разряды электрического тока, она говорит ему, чего и как хочет. С помощью непонятных маневров ей как-то удалось добиться, чтобы он накрыл ее своим телом, а затем вошел в нее. Казалось, его тело действовало совершенно самостоятельно, не подчиняясь командам разума.

Это было… Это было…

Грейс услышала низкий гортанный звук, который он издал, войдя в нее, наполнив ее и вызвав в ее теле нестерпимую дрожь наслаждения. Этот звук, сознание того, что он хочет ее, были почти столь же захватывающими, как ощущение его движений внутри нее. Длинные, мощные, медленные проникновения словно поднимали и притягивали ее тело, увлекая за собой, рождая жажду ощутить его еще глубже внутри. Она наслаждалась тем, что как бы обволакивала, обнимала, удерживала, каким-то образом оберегала и лелеяла его мужское естество.

Где-то на периферии сознания Кена словно бы зазвучал тревожный голос. Его тело пыталось сообщить ему нечто важное, касающееся как интенсивности переживаемого им, так и особой, полной близости с нежным женским телом, словно обволакивающим его. Но долгие годы не находившая удовлетворения потребность сводила его с ума, лишала способности задаваться вопросами.

Он знал только, как хорошо ему с этой женщиной, как правильно, как важно то, что он сторицей отплачивает ей за чудесный дар, уводя их обоих в то удивительное место, до которого рукой подать… Еще одно мгновение… еще один движение… и еще, и еще…

Она лежала в его объятиях, и, ощущая своей грудью шелк ее спутанных волос, Кен услышал, как женщина прерывисто выдохнула:

— Это было потрясающе, мой чудесный, удивительный любовник!

А затем, когда он посмотрел ей в глаза, она закрыла их и заснула с быстротой и невинностью младенца.

Кен внимательно разглядывал ее. У него не было никаких сомнений в том, что эта женщина — часть хитроумного заговора, оплаченного деньгами Грегори Купера.

А он, будучи полным идиотом, добровольно запутался в сетях, расставленных на него. И теперь, когда способность мыслить вернулась к нему, он подозревал, что Грегори Купер не просто предоставил ему подружку на ночь.

Грегори никак нельзя было назвать альтруистом — ни по форме, ни по содержанию. И Кену не померещились неприязнь и зависть в белесом взгляде этого мужчины. Грегори точно знал, что Кен не передумает… Если только он, Грегори Купер, не найдет способ принудить его к этому.

Теперь, когда было уже слишком поздно, Кен в подробностях вспомнил статью, которую демонстративно читал Грегори.

Для мужчины, занимающего его положение, неженатого мужчины, публичный скандал, вызванный откровениями женщины в одной из крупных газет, не стал бы смертельным. Но Кен превратился бы в объект насмешек за свою простоту и в результате потерял бы уважение в деловых кругах. Если бы это случилось, он больше не смог бы рассчитывать на те поддержку и доверие, которыми привык пользоваться. Ни один бизнесмен, тем более такой удачливый, как Кен, не пожелал бы себе такого.

Он встал с постели, бросив на женщину взгляд, полный горечи. Как она может столь безмятежно спать? Так, словно… словно… Взгляд Кена помимо его воли опустился на ее губы, все еще изогнутые в довольной улыбке. Даже во сне ей как-то удавалось создавать впечатление, что случившееся между ними было чем-то особенным. Но ведь она, несомненно, прекрасная актриса. Должна быть таковой.

К нему пришло безжалостно ясное понимание того, что он совершил. То, как он вел себя, было ему настолько чуждо, что даже теперь Кен не мог понять, что на него нашло… Нет, конечно, мог, но для него оставалось неясным, как он позволил ситуации выйти из-под контроля. Или почему он стоит у кровати и смотрит на эту женщину, вместо того чтобы пойти в душ и смыть горячими сильными струями эти ощущения, этот запах со своего тела, вытравить их из своих чувств. Но по какой-то необъяснимой причине он совсем не хотел этого делать.

Ему с трудом удалось остановиться, чтобы не провести осторожно кончиками пальцев по этой нежной щеке, не коснуться этих длинных ресниц, этого маленького прямого носа, этих мягких полных губ.

Словно бы почувствовав, о чем он думает, Грейс приоткрыла рот и издала легкий чувственный вздох. А потом ее губ снова коснулась блаженная улыбка воспоминания о пережитом наслаждении.

Да с какой стати он вообще позволяет ей спать здесь?! Он имеет полное право разбудить ее и вышвырнуть вон. Кен взглянул на гостиничный будильник. Было почти два часа ночи, и он сказал себе, что не может так поступить из-за врожденного чувства ответственности.

Женщину — любую женщину, даже такую, — опасно отпускать на улицу одну посреди ночи. С ней может случиться все что угодно!

Но он вовсе не собирается возвращаться к ней в постель. О нет!

Зайдя в ванную, Кен накинул халат и прошел в гостиную, где включил свет.

Первым, что он увидел, был пустой графин для коктейлей и бокал, из которого пила Грейс. Поморщившись, он резко сдвинул их в сторону. Она даже имела наглость заказать за его счет выпивку в гостиничной службе! Набиралась храбрости для того, чтобы лечь с ним в постель?

Кен запретил себе попадаться в ловушку жалости к ней и искать ей оправданий. Она отлично знала, что делает. Отлично…

Неловко поерзав в кресле, он нахмурился. Теперь ему совсем не хотелось спать, благо, было чем заняться, А когда его соблазнительница проснется, у них произойдет очень жесткий и нелицеприятный разговор.

Он ни в коем случае не позволит Грегори Куперу шантажом заставить его отказаться от сделки, которую заключил с его тестем.

Продолжая хмуриться, Кен потянулся к портфелю.

2

Грейс протерла глаза и поморщилась от отвращения, почувствовав кисловатый привкус во рту. Голова болела, и все тело тоже, но по-разному. Боль в теле имела определенно приятный оттенок, в то время как голова… Она осторожно повертела ею и тут же пожалела об этом, почувствовав, как болезненно застучало в висках.

Надеясь нащупать знакомую прикроватную тумбочку, Грейс инстинктивно протянула руку… И поняла, что находится не в своей постели.

Так где же она? Словно в тумане в ее голове проплыли смутные обескураживающие воспоминания и образы. Нет-нет, она не могла этого делать! Она этого не делала! Грейс с испуганно колотящимся сердцем взглянула на другую половину широкой постели и почувствовала огромное облегчение, увидев, что там никого нет.

Наверное, это был сон — только и всего. Шокирующе неприличный сон. И она даже представить себе не могла, как и почему… Грейс застыла, заметив отчетливую вмятину от другой головы на соседней подушке.

Дрожа, она склонилась ниже и замерла, уловив чужой, но все-таки потрясающе знакомый запах мыла и мужчины, исходящий от подушки.

То, что только смутно грезилось ей, с каждым громким ударом сердца, отдающимся в ушах, обретало все более и более отчетливые очертания.

Это произошло на самом деле! Здесь, в этой комнате! В этой постели! Она сделала это. А где же он? Грейс нервно посмотрела в сторону ванной, и ее взгляд вдруг наткнулся на собственную одежду, аккуратно сложенную на стуле.

Не доведя своей мысли до логического конца, Грейс пулей вылетела из постели и, подбежав к стулу, натянула на себя такие спасительно привычные вещи, ни на минуту при этом не отрывая взгляда от закрытой двери в ванную.

Ей так хотелось принять душ, почистить зубы, причесаться! Но она не смела. Ужасающе подробные воспоминания проносились в ее отравленной алкоголем больной голове. Просто непостижимо! Как она могла вести себя подобным образом?

Я пила, с отвращением напомнила себе Грейс. Да, она пила, и, что бы там ни было в этом отвратительном пойле, присланном гостиничной службой, оно превратило ее из добропорядочной, целомудренной девственницы… в аморальную, сексуально агрессивную женскую особь, которая…

Девственницы! Грейс окаменела. Что ж, теперь, во всяком случае, она ею быть перестала. Не то чтобы это было так уж важно… Вот только, подстегиваемая желанием, она даже не думала ни о своем здоровье, ни о том, чтобы как-то предохраниться…

Оставалось только молиться, чтобы судьба не наказала ее слишком жестоко за непростительную глупость и несдержанность, чтобы совершенное ею не имело других последствий, кроме глубокого унижения, испытываемого ею теперь.

Схватив сумку, Грейс на цыпочках подошла к двери спальни.

Кен в этот момент спрашивал себя, долго ли незваная гостья намерена спать в его постели и не сочтет ли гостиничная служба пять часов утра слишком ранним временем для завтрака.

Хотя его отчаянно клонило ко сну, он твердо решил не возвращаться в кровать, пока она там. Одного опыта с него достаточно. Кен отлично понял, насколько уязвим перед ее весьма эффективными методами обольщения.

Но даже теперь, после того как имел возможность в течение трех часов анализировать в одиночестве случившееся, он так и не приблизился к пониманию того, почему оказался не в состоянии запретить себе отвечать ей, почему безоговорочно сдался на волю собственным желаниям.

Да, он испытал эту сладостно-горькую боль влечения, едва увидел ее в вестибюле отеля. Но все должно было бесследно пройти, как только он сообразил, для чего эта особа здесь…

Кен напрягся, увидев, как открывается дверь спальни. Уже рассвело, наступало свежее, яркое летнее утро. Женщина явно заметила его: лицо ее приобрело тот же оттенок, что и освещенные восходящим солнцем облака, проплывающие за окном. Кен увидел, как она изумленно приоткрыла рот и бросила быстрый, отчаянный взгляд на большую белую дверь — единственный ее путь к спасению. Предвосхитив следующее движение женщины, Кен вскочил и быстро встал между ней и дверью.

Теперь, получив возможность рассмотреть его при свете, Грейс почувствовала, как жар смущения, охвативший ее, превратился в обжигающее пламя. Это был он, тот мужчина из вестибюля, мужчина, вызвавший в ней совершенно не характерные для нее мысли и ощущения!

Она покосилась на кофейный столик и предательский графин для коктейлей.

— Да, — вежливо подтвердил Кен. — Вы не только обманным путем проникли в мой номер, но и увеличили мой счет за обслуживание. Вы намерены сами оплачивать использование моей постели и услуги бара… или передадите счет Грегори Куперу?

Грейс, с несчастным видом смотревшая на графин, услышав знакомое имя, машинально повернула голову и посмотрела на него.

— Грегори? — недоумевающе переспросила она.

Пусть тестю Грегори Купера принадлежала местная фабрика, пусть сам Грегори был ее управляющим, но это отнюдь не прибавляло ему любви местных жителей. У него была репутация нечистого на руку дельца, и он пытался внедрить нововведения, которые недопустимо снизили бы зарплату и были потенциально опасными для окружающей среды. К счастью, профсоюзам и местным властям удалось это предотвратить. Но какое отношение мог он иметь к унизительной ситуации, в которой оказалась Грейс?

— Да, Грегори, — подтвердил Кен, безжалостно копируя тревожное дрожание ее голоса. — Я отлично понимаю, что происходит, — едко продолжал он. — И зачем вы здесь. Но если вам хотя бы на минуту пришло в голову, что я могу поддаться на шантаж и пойти на попятный…

Грейс проглотила комок в горле.

Неужели Кен Эдвардс — а это наверняка он — действительно думает, что она из тех женщин, которые действуют подобным образом? Особенно потрясло ее слово «шантаж». Но разве случившееся в действительности намного лучше? Разве легче это перенести, не говоря уж о том, чтобы объяснить кому-то другому? Разве более уважительной причиной показалось бы то, что она напилась — пусть и по несчастливой случайности — и просто не ведала, что творит? Лечь в постель к абсолютно незнакомому мужчине, делать то, что она делала, и что хуже всего — делала с большой охотой… Женщине ее профессии, ответственной за формирование и воспитание юных умов…

Грейс содрогнулась, представив, как отнеслись бы к ее поведению некоторые из родителей ее учеников, не говоря уж о членах попечительского совета школы.

— Что ж, можете пойти к вашему нанимателю, — с холодным презрением произнес Кен Эдвардс, — и сказать, что, хотя вы и неплохо отработали его деньги, это ни на йоту не изменит моих планов. Я как и прежде не намерен менять условия контракта. Понятия не имею, чего он хотел достичь, заплатив вам за то, чтобы вы переспали со мной, — мрачно и не совсем искренне продолжал Кен. — Но все, что ему удалось, — это обеспечить мне ночь довольно посредственного с профессиональной точки зрения секса. Если он думает, что сможет как-то использовать это против меня…

Кен с подчеркнуто безразличным видом пожал плечами, пристально следя при этом за реакцией Грейс на свои циничные заявления.

Женщина сильно побледнела, и ее взгляд при иных обстоятельствах он назвал бы затравленным.

Грейс изо всех сил пыталась разобраться в этой разрастающейся путанице и понять, о чем же говорит Эдварде. Она запрещала себе думать сейчас о жестокости его обидных замечаний. Горьким переживаниям она будет предаваться потом, когда останется наедине с собой. Но его ссылки на Грегори Купера и ее предполагаемую связь с ним были полным бредом.

Она открыла было рот, чтобы сказать об этом, но ей помешало сердитое восклицание Кена:

— Не знаю, кто вы и почему не можете найти более достойного способа зарабатывать себе на жизнь…

Не обращая внимания на последнюю часть замечания, Грейс, словно утопающий за соломинку, уцепилась за слова о том, что он ее не знает.

Если он не знает, кто она, для нее, безусловно, нет никакого смысла просвещать его на сей счет. При некоторой доле везения ей, возможно, удастся спасти свою гордость и репутацию, если случившееся останется между ними.

Грейс сразу же отвергла мысль о необходимости объяснить Кену истинную цель своего прихода. Как теперь она сможет уговаривать его принять участие в судьбе ее школы?

Груз новой вины навалился на ее и без того согбенные плечи. Она не только предала себя, свои ценности, она также предала свою школу, и своих учеников. И, что было еще хуже, Грейс по-прежнему не могла понять, как это случилось. Да, она слишком много выпила, но разве одно это…

Она вдруг вспомнила свою реакцию на Кена Эдвардса, когда впервые увидела его вчера вечером в вестибюле отеля. Конечно, тогда она не знала, кто он. Только… только сразу почувствовала к нему непреодолимое влечение…

Оцепенев от полной неприемлемости того, что совершила, от стыда и отчаяния, Грейс стояла неподвижно и невидящим взглядом смотрела перед собой.

Отсутствие какой-либо реакции и ее затянувшееся молчание — всего лишь отработанный прием, который она привыкла использовать в своих играх с мужчинами, решил внимательно наблюдавший за ней Кен. Что же касается потрясения и муки, которые он заметил в ее взгляде раньше… Что ж, он уже имел возможность убедиться в ее актерском мастерстве!

— Я должна идти. Позвольте мне пройти.

Мягкий, с придыханием, голос заставил Кена тут же вспомнить ее ночные мольбы. Что, черт возьми, с ним творится?! Не может же он все еще хотеть ее!

Хотя Кен даже не пошевелился, Грейс шагнула к двери со всей решительностью, на какую была способна. Мне уже случалось, напомнила она себе, во время практических занятий в колледже входить в класс, полный разбушевавшихся подростков, не показывая при этом своего страха. Я конечно же смогу «взять наглостью» одного-единственного обыкновенного мужчину. Только почему-то слово «обыкновенный» в применении к нему вызвало у нее мрачный смешок. Этот мужчина не обыкновенный ни в чем. Этот мужчина…

У нее есть кураж, думал Кен, видя, с каким спокойствием она смотрит мимо него на дверь. Но ведь выбранная ею профессия, несомненно, предполагает умение уйти красиво.

Удерживать женщину силой было противно его принципам, пусть даже и ужасно не хотелось отпускать ее, не получив подтверждения правильности его мнения о ней и о человеке, ее нанявшем.

Еще мгновение — и их тела соприкоснулись бы, вздрогнув, поняла Грейс, когда Кен наконец освободил проход. Судорожно вздохнув от облегчения, она схватилась за ручку двери.

Кен подождал, пока она ее повернет, а потом мрачно напомнил:

— Купер, возможно, считает это умным ходом, но можете передать ему от моего имени, что это не так. О, и всего пара слов предостережения для вас лично: любая попытка придать огласке случившееся этой ночью обернется против вас же, и в десятикратном размере.

Грейс ничего не сказала. Она просто не могла говорить. Это был самый болезненный, самый постыдный опыт, который ей случалось когда-либо переживать.

Но Кену Эдвардсу все казалось мало. Когда она шагнула в коридор, он придержал дверь и грубо схватил ее за руки. Грейс словно током ударило.

— Конечно, если бы вы были поумнее, то обратились бы Туда, где могли бы получить наивысшую цену.

Грейс не удержалась и помимо собственной воли хрипловато спросила:

— Что… что вы имеете в виду?

Улыбка циничного удовлетворения, появившаяся на губах мужчины, заставила ее вздрогнуть, как от удара.

— Только то, что меня удивляет, почему вы не попытались продать мне свое молчание за гораздо большую сумму, чем та, которую платит вам Купер за ваши услуги.

Грейс не верила собственным ушам.

— Я… я не… — инстинктивно попыталась защититься она, но, тут же передумав, тряхнула головой и негодующе выпалила: — Никакие деньги не в состоянии компенсировать мне то… то, что пришлось пережить этой ночью! — И прежде чем Кен успел сказать или сделать еще что-нибудь невыносимо обидное, вырвалась и побежала по коридору к лифту.

Горничная в униформе отеля остановилась в противоположном конце коридора как раз в тот момент, когда Грейс вылетала из номера Кена, но, поглощенная своими переживаниями, та ее не заметила.

Кен в яростном недоумении смотрел, как она уходит. За какого же дурака она его принимает, если думает, что он купится на этот старый трюк? Многозначительные отметины и царапины на его теле свидетельствовали о совершенно обратном тому, что сказала эта женщина.

К облегчению Грейс, никто не обратил на нее внимания, когда она проходила по вестибюлю отеля. Служащие, несомненно, привыкли к тому, что гости приходят и уходят, когда им заблагорассудится.

Она вышла навстречу яркому утреннему солнцу и заморгала, ослепленная его сиянием. Первое, что я сделаю по приезде домой, решила Грейс, выезжая на шоссе, ведущее к городку, — это приму душ. Потом напишу Кену Эдвардсу письмо, в котором изложу просьбу не закрывать фабрику. Ни в коем случае я не пойду больше ни на какие личные контакты с ним! И третье… В-третьих, я наконец высплюсь и после этого постараюсь крепко-накрепко забыть о том, что произошло между нами…

Грейс открыла парадную дверь своего маленького коттеджа. Одного коттеджа из восьми, стоящих в ряд и построенных в прошлом веке, с крохотными живописными садиками, выходящими на улицу, и гораздо более просторными лужайками на задах. Заперев за собой входную дверь, она поплелась наверх…

Ее разбудил телефонный звонок. Грейс спросонья потянулась к телефонной трубке и с ужасом увидела, что на часах уже больше десяти. Обычно в это время субботнего утра она уже делала закупки на неделю в супермаркете, после чего обычно завтракала с друзьями. По счастью, на этот раз у нее не было назначено никаких встреч, так как большинство друзей отправились в отпуск с семьями.

Поднося телефонную трубку к уху, она невольно напряглась, хотя и знала, что это не может быть Кен Эдварде — ведь ему даже неизвестно, кто она такая, слава Богу! Легкий холодок возбуждения, пробежавший по телу, быстро сменился чем-то, что она никогда не позволила бы себе назвать острым разочарованием. Звонил кузен Фил.

Нет ничего удивительного в том, что ее травмированные пережитым чувства отказываются реагировать адекватно.

— Наконец-то! — радостно воскликнул Фил. — Я просто умираю от любопытства! Ну, как все прошло с Эдвардсом?

Грейс поглубже втянула в себя воздух, а ее сердце глухо застучало от чувства вины и стыда. Рука, держащая трубку, вспотела. Она совсем не умела лгать, никогда даже и не пыталась.

— Ничего не вышло, — тихо призналась Грейс.

— Ты струсила? — предположил Фил. Она с облегчением ухватилась за предлагаемое кузеном объяснение.

— Я была очень усталой… и все думала, и думала, а потом…

Грейс собиралась, пропустив подробности, сказать Филу, что она решила написать Кену Эдвардсу письмо, вместо того чтобы встречаться с ним лично. Но кузен облегчил задачу, перебив ее.

— Я так и предполагал, что ты не справишься, — добродушно заметил он. — Не переживай. Дядюшка Фил спешит на помощь. Мой босс пригласил меня сегодня на обед, и я спросил, нельзя ли взять тебя с собой. У него назначена встреча с Эдвардсом на следующей неделе. И если ты расскажешь о своих проблемах Роджеру, он присовокупит их к своим и преподнесет Эдвардсу все вместе.

— О, Фил, ты очень добр, но я не думаю… — неуверенно начала Грейс.

Она была совершенно не в настроении идти на обед. Что же касается предложения рассказать о проблемах школы боссу Фила, депутату от их округа, то вера Грейс в себя была настолько подорвана последними событиями, что она не знала, сможет ли заставить себя посмотреть в глаза какому-нибудь официальному лицу.

Кузен, однако, дал понять, что отказа не приемлет.

— Ты должна пойти, — настаивал он. — Роджер действительно хочет познакомиться с тобой. Его внук — один из твоих учеников и, по-видимому, большой твой почитатель. Внук, а не Роджер. Хотя…

— Фил, я не могу, — взмолилась Грейс.

— Можешь. Должна. Подумай о своей школе, — поддел он ее, а затем добавил: — Я заеду за тобой в половине восьмого и лучше бы тебе быть уже готовой. — И повесил трубку прежде, чем Грейс смогла продолжить свои протесты.

Грейс устало посмотрела на очередной чистый лист бумаги, лежащий перед ней. Большую часть дня она провела, пытаясь написать письмо Кену Эдвардсу. Головная боль, с которой она проснулась, к счастью, утихла. Но всякий раз, как она старалась сосредоточиться на своем занятии, Кен Эдварде возникал перед ее мысленным взором. И в памяти всплывало не только его лицо в мельчайших деталях, осознала она, покраснев, как пионы, росшие на клумбе ее соседки. Миссис Дженкинс, несмотря на свои восемьдесят лет все еще остававшаяся завзятым садоводом, с грустью объясняла Грейс, что любит насыщенные, яркие цвета потому, что только их и может различать.

Любовно ухоженные клумбы самой Грейс были более спокойных светло-зеленых, белых, серебристых тонов… Таких же серебристых, как незабываемые глаза Кена Эдвардса.

Она покраснела еще больше, когда, опустив взгляд, увидела, что аккуратно вывела в верхней части листа: «Дорогие Незабываемые Глаза!».

Быстро скомкав лист, она отправила его к предыдущим, в корзинку, и начала снова, напомнив себе, как важно показать Эдвардсу, что закрытие фабрики губительно отразится не только на школе, но и на всей общине.

Маленькие городки в их традиционно сельском округе либо вымирали, либо оживали только по уик-эндам, когда туда приезжали отдохнуть рабочие, перебравшиеся в крупные города. И местные жители трудились не покладая рук, чтобы их городок оставался живым полноценным организмом.

Если удастся привлечь на свою сторону босса Фила, тот, возможно, сумеет им помочь. Слегка нахмурившись, Грейс отодвинулась от письменного стола. Она должна сделать все возможное, чтобы ее школа продолжала существовать. Когда Грейс только назначили директором, в окружном департаменте образования ей сказали, что это ненадолго, поскольку школа непременно вскоре закроется.

Конечно, она знала, что в соседнем городе имела бы более широкие перспективы и высокую зарплату, но, войдя в курс дел и поняв, какие последствия принесет закрытие их школы, начала активно набирать новых учеников. Порой приходилось даже упрашивать родителей, которые все больше склонялись в пользу частного образования, дать шанс местной начальной школе.

Ее усилия не прошли даром. И Грейс знала, что никогда не забудет того чувства гордости, которое испытала, получив очень лестные отзывы об их школе после инспекторской проверки.

Она гордилась не столько собой, сколько усилиями учеников и родителей, которые поддержали школу. Она не могла просто отойти в сторону и наблюдать, как рушится возведенное общими усилиями здание, а вместе с ним — и столь усердно прививаемое ею ученикам чувство товарищества и взаимовыручки.

Грейс удалось доказать, что в атмосфере любви и заботы, в школе, где каждого хорошо знают и ценят как личность, дети учатся с большим интересом и обретают уверенность в себе, которая, несомненно, поможет им в дальнейшей жизни. Да, ей все это было хорошо известно, но объяснить это Кену Эдвардсу почему-то казалось сейчас невозможным.

Наверное, этому мешали подозрения Грейс, что Эдвардс уже принял решение. И какая-то маленькая община, привычную жизнь которой он мог походя разрушить, не имела для него никакого значения в сравнении с возможными прибылями от сделки с Купером. А может быть, все дело было в том, что, как Грейс ни старалась, сейчас она не могла думать ни о чем, кроме ночи, проведенной с Кеном.

С каждым часом, отдалявшим ее от этой ночи, Грейс становилось все хуже от осознания того, что она натворила. Подобное поведение было ей совершенно несвойственно, доказательством чему, если бы она в таковых нуждалась, было то, что Кен Эдвардс стал ее первым любовником!

Слишком взволнованная, чтобы чем-то заниматься, она встала и принялась мерить шагами маленькую гостиную.

Каким бы шокирующим ни было ее поведение, Грейс не могла отрицать, что наслаждалась прикосновениями Кена Эдвардса, его ласками, его обладанием.

Но это из-за того, что я была отчасти пьяной, отчасти сонной, попыталась оправдаться она перед собой. Однако врожденная честность не давала ей забыть, как она отреагировала на него, когда увидела впервые, будучи уже совершенно трезвой и полностью проснувшейся!

Часы показывали почти шесть пополудни. Письмо осталось ненаписанным, но пора уже было бросить его, чтобы приготовиться к вечеру.

Фил старается изо всех сил, чтобы помочь ей, и она должна быть ему благодарной. Однако Грейс хотелось только одного: остаться дома и не выходить до тех пор, пока не станет ясно, что же все-таки с ней произошло.

3

Проведя пальцами по свежевыбритому подбородку, Кен поморщился. Ему совсем не хотелось идти на обед. Но когда позвонил Роджер Перкинс, депутат от этого округа, и пригласил его к себе домой, он не смог ему отказать. Кену уже случалось встречаться с Роджером, и тот ему нравился.

Для успеха бизнеса совсем не помешает наладить дружеские отношения с местной элитой. А когда Роджер намекнул, что на обеде будут люди, которым наверняка интересно было бы пообщаться с ним в неформальной обстановке, Кен счел уж совсем неудобным выказывать пренебрежение. Кроме того, оказавшись на людях, он, возможно, хотя бы на время перестанет думать о прошлой ночи и об этой испорченной, невыносимо чувственной женщине, которая так затронула его за живое, что это просто пугало Кена.

Как бы там ни было, но Грегори Купер пока не пытался связаться с ним. И Кен надеялся, что у того хватит ума понять, что его нельзя ни к чему принудить. Но в то же время он сомневался, что Купер отступится от него. Не того сорта был человек, чтобы, заплатив соучастнице, остаться ни с чем.

Может быть, у Купера была возможность и самому оценить сексуальное мастерство взлохмаченной мучительницы Кена? Его потрясло то, какой нестерпимой показалась ему эта мысль! Не сошел ли он с ума, если чувствует себя чем-то связанным с такой женщиной — женщиной, доступной любому мужчине?! Кен невольно вспомнил, каким требовательным было ее тело, как крепко обвивалось вокруг него… словно прежде не знало другого мужчины. Нет, я действительно сумасшедший, вздохнул Кен, взглянув на приближающийся дорожный указатель, чтобы убедиться, что едет в правильном направлении.

— Грейс, ты меня не слушаешь.

Она бросила виноватый взгляд на кузена, остановившего машину у дома своего босса.

— Ты сама не своя. Куда подевалась твоя веселость? — Фил озабоченно смотрел на нее. — Волнуешься за свою школу, да?

Проигнорировав его слова, Грейс глубоко вздохнула, решившись задать кузену свой вопрос, который уже давно тяжелым грузом лежал у нее на сердце.

— Фил… что тебя заставило заказать мне тот коктейль вчера вечером? Мне даже в голову не могло прийти, что он алкогольный, поскольку ты ведь знаешь, что я не пью… Конечно, в нем было много фруктового сока…

— Эй, постой-ка! ~ с жаром запротестовал Фил. — Я не заказывал тебе ничего спиртного!

— Но то, что официант принес в номер Эдвардса, определенно содержало алкоголь, — процедила сквозь зубы Грейс.

— Наверное, меня неправильно поняли, — растерянно произнес кузен. — Я просил прислать тебе фруктовый коктейль. Да, припоминаю, он показался мне дороговатым… Надо же, зря потратил деньги! Держу пари, что дело не пошло дальше первого глотка, верно?

К счастью, помешав ей солгать, Фил крепко взял Грейс за руку и повел к парадной двери, которая открылась, как только они подошли. Хозяин, Роджер Перкинс, высокий седовласый мужчина, приветствовал их теплой улыбкой.

— Вы, должно быть, Грейс. — Он пожал ей руку, представился и добавил: — Я так много слышал о вас!

Когда Грейс искоса взглянула на кузена, Роджер покачал головой и рассмеялся.

— Нет, не от Фила. Хотя и он довольно часто упоминает вас. Я имею в виду моего внука Джонни. Он учится в вашей школе, и имя мисс Митчел срывается с его языка всякий раз, как он заговорит. Его родители в этом не отстают от него. Наша дочь Джоан просто восхищена успехами сына: Джонни стал на удивление бегло читать, а раньше с этим были проблемы.

Грейс благодарно улыбнулась в ответ на похвалы. И уже минуту спустя, когда они входили в дом вслед за хозяином, сковывавшее ее напряжение начало отступать.

Бриджит Перкинс, такая же радушная, как и ее муж, поведала Грейс, что и сама заканчивала педагогический колледж, хотя уже много лет не преподает.

— Моя дочь поначалу встревожилась, когда узнала, что вы поборница сочетания традиционных методов преподавания с игровым обучением. Но теперь она в корне изменила свое мнение. Она говорила, что Джонни не только научился хорошо читать, но и стал прекрасно ориентироваться на местности.

— Мы поощряем у детей разносторонние интересы, — объяснила Грейс. — Когда они могут выбрать поле деятельности себе по нраву, это поднимает их настроение.

— Судя по словам дочери, в вашу школу записывают детей чуть ли не с рождения.

— Ну, это не совсем так, — рассмеялась Грейс. — Хотя слухами земля полнится, и это поднимает нашу репутацию. Что весьма кстати, так как не хотелось бы, чтобы количество детей упало до недопустимого уровня. Но я надеюсь, нам это не грозит… если, конечно, не закроется фабрика.

Грейс неуверенно посмотрела на Роджера Перкинса.

— Окончательное решение за Кеном Эдвардсом, — мягко сказал он ей, — и поэтому его я тоже пригласил сегодня на обед. Это была идея Фила, и, должен заметить, хорошая идея. Я подумал, что было бы неплохо, если бы вы встретились с ним в непринужденной обстановке. Подозреваю, что Эдвардса, как бизнесмена, мало волнует то, как отразится закрытие фабрики на школе и общине в целом. Насколько мне известно, из четырех приобретенных им фабрик он намерен закрыть две.

Грейс не слышала его. Она перестала слушать в тот момент, когда Роджер произнес эти ужасные слова: «Его я тоже пригласил сегодня на обед».

Кен Эдвардс будет здесь. Он будет находиться в одной с ней комнате. Сидеть за одним столом!

Парализованной страхом Грейс стало дурно, когда раздался звонок у входной двери и Роджер пошел открывать.

В панике она посмотрела на стеклянные двери, выходящие в сад. Но было уже поздно: в сопровождении хозяина в комнату входил Кен Эдвардс. Мужчина, с которым она провела ночь… Ее любовник!

Кен вежливо слушал Роджера, говорившего не переставая, пока он вел гостя в гостиную, открывал перед ним дверь. Роджер начал представлять ему присутствовавших. Но в тот момент, когда взгляд Кена наткнулся на рыжеволосую маленькую женщину, его охватило такое яростное недоумение, что он перестал воспринимать какие-либо слова.

Она замерла у высоких стеклянных дверей, похожая на мученицу, приговоренную к четвертованию, и смотрела на него огромными голубыми, полными страдания и испуга глазами.

Что происходит? Что она здесь делает? И в следующую секунду Кен понял, что хозяин дома представляет ему ее как директора местной школы.

Он вдруг почувствовал себя участником какого-то фарса. Кен догадывался, что в маленьком городке все должно быть по-другому. Но не настолько же, чтобы директор школы промышляла по ночам в качестве профессиональной шлюхи!

Безрассудная ревность вкупе с глубокой антипатией овладела им при виде мужчины, стоящего рядом с ней.

— А это Фил Митчел, мой помощник и кузен Грейс, — пояснил Перкинс.

Ее кузен. К собственному удивлению, Кен почувствовал, что ему полегчало.

— Небольшой сюрприз для тебя, — прошептал Фил мертвенно-бледной кузине на ухо, когда гость заговорил с хозяйкой дома.

Грейс пригвоздила его к месту убийственным взглядом.

— Грейс, не хотите ли чего-нибудь выпить? — радушно спросил Роджер.

— Спасибо, я не пью, — машинально ответила Грейс и тут же густо покраснела, заметив, как посмотрел на нее Кен Эдварде.

— Она всегда была пуританкой, даже до того, как стала учительницей, — насмешливо сообщил Фил Роджеру. — Трудно поверить, что в наших жилах течет одна и та же кровь. Я не устаю повторять ей, что нужно иногда расслабляться, наслаждаться жизнью, давать себе волю…

Грейс не хотела смотреть на Кена Эдвардса, но почему-то он неудержимо притягивал к себе ее взгляд. К ее ужасу, Кен подошел к ней ближе и, пока Фил отвечал на вопрос Бриджит, наклонился к Грейс и с изрядной долей цинизма прошептал на ухо:

— Вы успели разительно перемениться за двадцать четыре часа.

— Пожалуйста! — взмолилась Грейс, до смерти испугавшись, что его могут услышать. Впрочем, она тут же заметила, что никому нет до них дела.

— Пожалуйста… Кажется, что-то похожее я слышал прошлой ночью, — притворно-сладким голосом напомнил ей Кен.

— Прекратите, — с мукой произнесла Грейс. — Вы ничего не понимаете!

— Вы совершенно правы — ничего! — язвительно согласился Кен. — Скажите мне одну вещь: родительский комитет в курсе, что вы подрабатываете по ночам? Знаю, школьным учителям не так много платят. Но я даже представить не мог, что они пополняют свой бюджет, давая подобные частные уроки.

— Нет, вы…

Грейс хотела сказать, что он ошибается, но запальчивость ее тона привлекла внимание Фила, который прервал разговор с Бриджит Перкинс и бросил на кузину тревожный взгляд. Он знал, с какой страстью Грейс относится к работе, но не ожидал, что она вступит в схватку с Эдвардсом еще до обеда. Ни к чему хорошему это привести не могло. Однако прежде чем Фил успел предпринять какие-либо дипломатические шаги, Бриджит объявила, что можно садиться за стол.

— Это было просто восхитительно. — Фил довольно вздохнул, прикончив свой десерт. — Жить одному, конечно, хорошо, но никакая замороженная еда не сравнится с домашней. Я не устаю повторять это Грейс, — пожаловался он хозяйке дома, бросив на кузину озорной взгляд, — но она не понимает намеков.

— Если тебе нравится домашняя еда, научись готовить, — огрызнулась Грейс. — В нашей школе основами этой премудрости владеют уже все — и мальчики, и девочки.

— И это чудесно, — поддержала ее Бриджит и пояснила Кену: — Грейс буквально творит чудеса! Когда она появилась здесь, в школе было так мало учеников, что ее собирались закрыть. А теперь родители стоят в очереди, чтобы обеспечить место своему отпрыску.

Кен повернулся к Грейс, и она почувствовала, что краснеет. Вечер превратился для нее в сплошной кошмар, и, будь на то ее воля, обед закончился бы не начавшись.

— О да, Грейс с такой страстью относится к работе! — встрял в разговор Фил.

— Страстью?

Грейс почувствовала, как напряглись ее и без того натянутые нервы, когда Кен с циничным неодобрением произнес это слово. Ей оставалось только надеяться, что многозначительную интонацию уловила она одна. Неужели он собирается ее выдать? К ее облегчению, Кен только добавил:

— О да, нисколько не сомневаюсь.

— Я думаю, — заговорил Роджер, с доброй улыбкой глядя на Грейс, — ее также тревожат последствия возможного закрытия пайнвудской фабрики. Без нее школа может не выжить.

Кен бросил на него пронзительный взгляд, и Роджер слегка пожал плечами.

— Не секрет, что вы собираетесь закрыть одну, а то и две фабрики. Это диктует финансовая целесообразность.

— Я еще не принял никакого решения, — сухо ответил Кен.

— Значит, вы все-таки обдумываете возможность закрыть нашу фабрику? — не удержавшись, спросила Грейс.

Кен слегка нахмурился. За весь вечер она ни разу не обратилась непосредственно к нему. Она даже не смотрела в его сторону. Однако он постоянно ощущал ее напряженность и враждебность, ощущал так же отчетливо, как и реакцию своего тела на нее.

Его злило — а злость была совершенно новым для него чувством, — что эта женщина так мастерски и без зазрения совести играет роль увлеченной учительницы, в то время как он-то знал, кто она такая на самом деле!

Должно быть, у нее совсем нет совести. А ведь она ответственна за воспитание и развитие незрелых умов и душ! Какой же умной нужно быть, чтобы так успешно всех дурачить, чтобы завоевать доверие окружающих, более того — восхищение и уважение!

Кен говорил себе, что его злость — естественная реакция на ее двуличность. Если бы только он мог вывести негодяйку на чистую воду! Но Кен не мог. Сам он тоже повел себя не лучшим образом.

Но зачем ей это? Ради денег, как он поначалу решил? Оттого что ей нравится играть с огнем? Потому что хочется помочь Куперу? Самым невыносимым почему-то показалось последнее предположение.

Горько-презрительный взгляд Кена жег Грейс даже на расстоянии. Что, если он заговорит о прошлой ночи?.. Если бы Фил хотя бы намекнул, что на этом обеде будет Эдварде, ее бы и на милю не подманили к дому Роджера и Бриджит!

Грейс страдала, слушая, как другие поют ей дифирамбы, и затаив дыхание ждала, не проговорится ли Кен. Но события прошлой ночи и его выставляли не в лучшем свете. Хотя у него, как у всех мужчин, в запасе была старая, проверенная отговорка. Он мог бы сказать, что Грейс его соблазнила.

Учебный год в их школе скоро закончится. Обычно это немного печалило ее, но теперь она с нетерпением ждала освобождения, чтобы спрятаться от внимания сотен людей в своем маленьком домике.

Университетские друзья приглашали провести отпуск в Канаде, и она жалела, что отказалась поехать с ними. Грейс объяснила, что хочет заново декорировать дом, покопаться в саду, а также поработать над новой программой для старших учеников, что всегда воспринимала скорее как удовольствие, чем как обязанность.

А теперь благодаря Кену Эдвардсу все эти маленькие радости, которых она так ждала, были омрачены тучей ее собственной вины.

— Что ж, мы, разумеется, очень огорчимся, если вы решите закрыть именно нашу фабрику, — говорил тем временем Роджер, обращаясь к Кену.

— У нас небольшой лесной массив, и трудоустроить людей, потерявших работу, будет нелегко. Хотя, логически рассуждая, нельзя не отметить, что фабрика в Элсбери намного перспективнее, поскольку гораздо ближе расположена к транспортным магистралям.

— К сожалению, это вопрос экономики, — кивнул Кен. — Рынок не настолько велик, чтобы содержать так много фабрик, производящих одну и ту же продукцию…

Внезапно чаша терпения Грейс переполнилась. Страстное желание спасти школу перевесило страх разоблачения и угрызения совести, которые заставляли молчать ее весь вечер. Она повернулась к Кену и возмущенно заговорила:

— До сих пор ситуации на рынке ничуть не вредила продукция пайнвудской фабрики. Думаю, с вашей стороны было бы честнее уточнить: экономика, о которой вы говорите, — это то, что приносит максимальную прибыль вам… не говоря уж о налоговых льготах, которые вы, несомненно, получите. А вы никогда не думали о тяжелых последствиях, которые такая политика будет иметь? О людях, которые останутся" без работы, о разрушенных семьях и жизнях? В моей школе есть ученики, чьи семьи целиком и полностью зависят от фабрики. Там работают их родители, их дедушки и бабушки, дяди и тети. Неужели деньги волнуют вас больше, чем судьбы людей?

Грейс заметила, что ее тирада вызвала неловкую тишину. Фил смотрел на нее через стол с предостережением, а Роджер Перкинс слегка хмурился.

— Мы все понимаем, что вы чувствуете, Грейс, — успокаивающе произнес хозяин дома. — Но боюсь, что законы экономики, прибыль нельзя игнорировать. У Кена конкуренты по всему миру, и, чтобы его дело успешно развивалось…

— В жизни есть более важные вещи, чем прибыль, — упрямо стояла на своем Грейс.

— Например? — резко спросил Кен. — Набирать побольше учеников, чтобы произвести хорошее впечатление на инспекторов? Разве вы не так же стремитесь получить прибыль, как и я? Ведь финансирование школы зависит от количества учеников.

— Как вы смеете так говорить? — с негодованием выпалила Грейс. — Меня волнует не финансирование как таковое, а сами дети, их образование, их будущее! А то, что делаете вы…

— То, что я делаю, — это попытка наладить прибыльный бизнес, — желчно прервал ее Кен. — Вы, я боюсь, ограничены узкими рамками вашего кругозора. Мне же доступна более широкая перспектива. Если бы я оставил себе все фабрики, неизбежно они бы стали убыточными и я бы обанкротился. При этом рабочие места потеряло бы гораздо больше людей, чем при закрытии только двух из них.

— Вас просто это не волнует, не так ли? — с вызовом спросила Грейс. — Вас не волнуют те несчастья, которые вы повсюду сеете.

Она понимала, что зашла слишком далеко и что Фил и Перкинсы смотрят на нее с тревогой и неодобрением, но остановиться не могла. Напряжение, в котором она пребывала весь вечер, выплеснувшись, начисто смело здравый смысл, которым всегда руководствовалась Грейс, и она оказалась во власти разрушительной и непреодолимой потребности высказаться до конца.

— Меня волнует только то, чтобы мой бизнес держался на гребне волны, — мрачно изрек Кен.

— Вот именно! — презрительно бросила Грейс, откинув голову. — Прибыль любыми средствами… И вам безразлично, что ваши действия аморальны.

Все затаили дыхание, следя за их враждебной перепалкой.

— Вы смеете обвинять меня в аморальности?

Неужели и остальные слышали, как он сделал ударение на слове «вы»? — обмирая от страха, думала Грейс, одновременно пытаясь выдержать исполненный холодного негодования взгляд Кена.

— Грейс, дорогая моя, — наконец вмешался Роджер, явно расстроенный тем, какой оборот приняли события. — Я уверен, все мы понимаем, каково вам приходится. Но и Кена можно понять. Естественно, его бизнес должен быть конкурентоспособным.

— О, естественно, — кивнула Грейс, бросив на Кена убийственный взгляд.

Фил уже поднимался с места, объясняя, что им пора уходить. Но когда Роджер предупредительно отодвинул стул Грейс, она не удержалась и, повернувшись к Кену, с вызовом спросила:

— В конечном счете все упирается в деньги, не так ли?

Тоже встав, он посмотрел ей в глаза и мягко сказал:

— И вам ли этого не знать.

Грейс почувствовала, что ее лицо вспыхнуло.

— О, и кстати, — тихо добавил Кен за спиной у отвлекшейся Бриджит, — можете сказать вашему другу Куперу…

Грейс не дала ему продолжить.

— Купер мне не друг! — воскликнула она. — Если угодно знать правду, я презираю и ненавижу его почти так же, как и вас!

Ее всю трясло, когда она благодарила Бриджит за обед и выходила в бархатное тепло летней ночи, не дождавшись Фила, который задержался, прощаясь с хозяевами.

Стоя у машины, спиной к дому, Грейс кипела негодованием. К тому же она начала ощущать последствия потрясения от встречи с Кеном Эдвардсом и прилюдной перепалки с ним.

Услышав, как заскрипел гравий под подошвами возвращающегося Фила, она не оборачиваясь взмолилась:

— Увези меня скорее отсюда…

— Куда именно вы хотите, чтобы я вас увез? Или мне следует догадаться самому?

Грейс быстро повернулась и шумно выдохнула, поняв, что в тени деревьев рядом с ней стоит не Фил, а Кен Эдварде. , — Не подходите ко мне, — прошипела она, невольно отступая назад, чтобы увеличить расстояние между ними.

Ее реакция, настолько преувеличенная и неоправданная, стала для Кена последней каплей.

— Ах бросьте, — прорычал он. — Здесь ведь нет зрителей!

— Вы ничего не понимаете, — дрожащим голосом произнесла Грейс. —

— Вчера ночью вы говорили мне совсем другое, — не сдержавшись, грубо напомнил ей Кен. — Вчера ночью…

— Вчера ночью я не ведала что творила, — с горечью перебила его Грейс. — Если бы можно было повернуть время вспять, я бы ни за что… — Она вдруг почувствовала себя такой опустошенной и измученной, что едва не опустилась на землю от слабости. — Вы последний человек, с которым мне хотелось бы испытать единственный и самый неповторимый опыт в своей жизни.

Грейс не отдавала себе отчета, о чем проговаривается. Она была слишком захвачена водоворотом чувств.

Кен мог бы услышать то, что она сказала. Но, как и Грейс, он был слишком возбужден, и сейчас ему было не дано осознать смысл произнесенных ею слов. Он протянул сумочку, которую она забыла в доме, и холодно произнес:

— Вы оставили это. Ваш кузен все еще беседует с Роджером и попросил отнести ее вам. Думаю, он хотел предоставить вам шанс извиниться передо мной за ужасающую грубость во время обеда…

— Мою грубость! — Грейс сердито потянулась за сумочкой и замерла, скользнув кончиками пальцев по руке Кена. Одно лишь прикосновение к его коже вызвало бурю ощущений, ее словно пронизало электрическим током. — Не трогайте меня! — воскликнула она, а затем, издав тихий стон мучительного желания, уронила сумочку и качнулась в его сторону как раз в тот момент, когда Кен подался к ней.

Он притянул женщину к себе, и ее омыло волной знакомых и таких острых ощущений, что тело отреагировало немедленно. Она посмотрела ему в лицо, и ее рот приоткрылся. Губы Кена, яростные, властные, требовательные, обожгли ее мимолетным поцелуем. Она успела почувствовать, что он дрожит, но в следующую минуту Кен убрал руки и, резко отвернувшись, зашагал прочь. Только несколько мгновений спустя Грейс смогла прийти в себя настолько, чтобы наклониться и поднять с земли сумочку. И в этот момент она услышала голос Фила, окликающий ее.

— Извини за задержку, — сказал он, когда Грейс выпрямилась, и открыл машину. — Теперь, когда выговорилась, ты чувствуешь себя лучше? — ехидно спросил он.

— Лучше? — раздраженно переспросила Грейс. Они уселись в машину. — Разве можно чувствовать себя хорошо в компании этого… этого…

— Ну-ну, успокойся, я все понял, — примирительно произнес Фил и добавил: — Как и все остальные, полагаю. Я понимаю, что ты чувствуешь, Грейс, но такие наезды на Кена Эдвардса ничего не дадут. Он бизнесмен, и тебе нужно попытаться взглянуть на вещи с его точки зрения.

— С какой стати мне это делать? Он, кажется, совсем не расположен смотреть на них с моей, — возразила Грейс.

Фил искоса взглянул на нее.

— Вспомни старую мудрую пословицу о мухах, которые предпочитают лететь на мед, а не на уксус, — сказал он. — Хотя что-то подсказывает мне, что ты не в настроении выслушивать меня.

Грейс почувствовала, как покраснели ее щеки.

— Нет, не в настроении, — мрачно подтвердила она.

Фил ничего не ответил. И некоторое время они ехала молча. Первой нарушила молчание Грейс.

— Ну почему, почему все не осталось по-прежнему? — простонала она. — Все было в порядке, пока фабрика принадлежала Куперу.

— Не совсем, ~ тихо произнес Фил, но отрицательно покачал головой, когда Грейс с интересом посмотрела на него.

Он и так сказал слишком много, хотя был не вправе обсуждать даже с ней мошеннические методы, в которых подозревался Грегори Купер.

Грейс не настаивала. Вместо этого она бурно выдохнула:

— Кен Эдварде — самый ненавистный, ужасный, высокомерный и невыносимый мужчина из всех, кого я встречала! И мне бы хотелось… мне бы хотелось…

Не сумев уточнить, чего именно ей хотелось бы и почему, Грейс прикусила губу и, посмотрев в окно машины, с облегчением увидела, что они уже въехали в городок и она скоро будет дома.

Кен, нахмурившись, мерил шагами гостиную. Он уже готов был позвонить администратору и попросить перевести его в другой номер. В этом все напоминало ему о прошлой ночи и о Грейс Митчел!

Эта возмутительная женщина, каким-то колдовским способом превратившаяся из сладострастного создания, которое делило с ним прошлой ночью постель, в непримиримого, язвительного оппонента, имела наглость обвинить его в аморальном поведении! Как ему удалось сдержаться и не вывести ее на чистую воду, Кен и сам не знал. И она еще директор школы! Возможно, он не по возрасту наивен, но это просто не укладывалось у него в голове.

А что касается ее замечания по поводу его планов закрытия фабрики и влияния, которое это окажет на жизни жителей городка… Кен нахмурился еще больше. Неужели она считает, что ему нравится лишать людей работы? Конечно же нет, но экономический фактор есть экономический фактор, и его нельзя игнорировать.

Что ж, остается только надеяться, что ей не взбредет на ум нанести ему сегодня повторный визит. Если такое случится, она ни за что не застанет его врасплох — как в прошлый раз. Ни за что!

4

— Это ты меня толкнул!

— Нет, не я!

Мягко, но решительно Грейс положила конец спору, затеянному одним из самых задиристых ее учеников во время прогулки на игровой площадке.

Она подозревала, что, если бы семилетнего Реджи Орвелла оставили в покое, он был бы веселым, общительным ребенком. Но благодаря усилиям своей социально озабоченной матери он приобрел манеры, отталкивающие других учеников.

Грейс тактично пыталась обсудить с его матерью сложившуюся ситуацию, но проблемы Реджи усугублялись еще и тем, что Джина Орвелл была председателем родительского комитета. К этому она стремилась е того самого дня, как они с мужем переехали в городок.

Близкая приятельница Грегори Купера и его жены, Джина сразу дала понять Грейс, что предпочла бы отдать сына в престижную частную начальную школу. Только из-за того, что ее свекор ждет, когда внуку исполнится десять лет и его можно будет отправить в учебное заведение, которое посещали три поколения мужчин Орвеллов, Реджи вынужден ходить сюда.

Всеми правдами и неправдами пробившись на председательское место, Джина постоянно донимала и комитет, и саму Грейс советами, как правильно наладить работу в школе. Проиграв свою последнюю битву относительно усовершенствования системы преподавания математики, которое, по ее мнению, принесло бы огромную пользу Реджи, Джина предельно ясно дала понять Грейс, что та приобрела злейшего врага.

Только заботясь о благе Реджи, Грейс попыталась намекнуть, что лучше бы мать поощряла его заводить друзей среди одноклассников. Но ее намек был воспринят в штыки. Джина сказала Грейс, что ни в коем случае не позволит своему сыну общаться с «деревенщиной».

— Как только мы уедем отсюда, Реджиналд попадет в совершенно иной круг. Ему известно и это, и то, что я хотела отдать его в хорошую подготовительную школу. Я жалею, что не заставила его деда понять, насколько лучше было бы, если бы он сразу оказался в своей среде. Грегори с женой пришли в ужас, узнав, где он будет учиться. По крайней мере, теперь, когда я председатель родительского комитета, я могу позаботиться о том, чтобы он получил мало-мальски сносное образование.

Она еще долго превозносила себя. А Грейс попеременно то жалела ее сына, то удивлялась ее безмерному, ни на чем не основанному самодовольству и душевной тупости…

До каникул осталось совсем немного времени, и вполне естественно, что дети так взбудоражены, сказала себе Грейс, направляясь в свой кабинет.

К тому времени, когда школьный звонок созвал всех на урок, она уже настолько погрузилась в работу, что почти не думала о Кене Эдвардсе. Почти…

Кен напрягся, когда зазвонил телефон. Он уже выходил из номера, чтобы отправиться на встречу со своим бухгалтером, назначенную на пайнвудской фабрике — предмете горячего обмена мнениями с Грейс Митчел в субботу вечером.

Он нахмурился. Если это звонит Грейс, надеясь… Он взял трубку, но голос, произнесший его имя, не принадлежал Грейс. Это вообще был не женский голос. Звонил Грегори Купер.

— Послушайте, старина, я решил узнать, не сможем ли мы все-таки поладить. Все упирается в то, что вам так или иначе придется закрыть пару фабрик. И я готов сделать вам предложение: я выкупаю у вас Пайнвуд обратно.

Слушая, Кен хмурился все больше и больше.

— Выкупаете? — отрывисто переспросил он, ожидая, что Грегори начнет шантажировать его, чтобы заставить согласиться. Но, к его удивлению, Грегори ни словом не обмолвился ни о Грейс, ни о ее визите в спальню Кена.

— Послушайте, мы деловые люди и знаем, что существуют пути и способы продать мне ее обратно — к обоюдной выгоде…

Кен не отвечал.

Грегори Купер отдыхал с женой во Флориде, когда его тесть согласился продать Кену их семейный бизнес. И для того становилось все очевиднее, что Грегори по какой-то причине не хотел, чтобы продажа состоялась.

— Я еще не решил, какие именно фабрики закрою, — сообщил ему Кен. В конце концов, так оно и было.

— Но почти наверняка ваш выбор падет на Пайнвуд. Это любому понятно, — наседал Грегори. В его развязном тоне Кен отчетливо слышал обеспокоенные нотки.

— Я позвоню вам, когда приму окончательное решение, — сухо произнес он и, положив трубку, поспешил к выходу.

Кена Эдвардса тревожило то, что Купер молчит о Грейс. Это на него не похоже. Он не упустил бы возможности максимально использовать свои преимущества. Хотя Кен и знал, что не поддастся на шантаж, он по-прежнему находился в очень уязвимом положении.

Но далеко не такой уязвимой, как сама Грейс, мрачно подумал он. Что же ею двигало?

— То есть вы пытаетесь убедить меня закрыть именно эту фабрику? — спросил Кен у своего бухгалтера, когда они закончили обход Пайнвуда.

— Ну да, такой вывод просто напрашивается. Элсбери, например, расположен ближе к транспортным коммуникациям…

— Значит, его относительно легко можно будет продать или превратить в оптовую базу, — сухо прервал его Кен. — Это позволит мне впоследствии развить и укрепить производство в Пайнвуде и использовать Элсбери исключительно для распространения продукции. А если это окажется неэкономичным, то продать его.

— Что ж, возможно, это выход, — согласился бухгалтер.

— У Пайнвуда есть еще то преимущество, что здесь недавно открыта новая технологическая линия.

— Да. Кажется, пожар уничтожил старую.

Кстати, разбираясь с этим, я наткнулся еще кое на что, — осторожно заметил бухгалтер.

— На что же?

— На два пожара, случившиеся здесь за довольно короткий промежуток времени и на некоторые странности в бухгалтерских книгах. Этой фабрикой управлял зять владельца, известный в деловых кругах своей склонностью к методам, которые не очень-то одобряют налоговые службы.

— Проще говоря, речь идет о мошенничестве, — резко подвел итог Кен.

— Н-не знаю. Конечно, в предоставленных мне документах никакого мошенничества я не обнаружил. Но, возможно, нам передано не все. Назовем это интуицией, но что-то подсказывает мне, что они не совсем такие, какими им следовало бы быть.

Неужели его подчиненный, сам того не ведая, наткнулся на причину, по которой Грегори Купер так отчаянно стремится сохранить за собой именно эту фабрику?

— Если вы всерьез говорили о продаже Элсбери компании, занимающейся перевозками, — продолжил бухгалтер, — я мог бы вам кое-кого посоветовать…

Кен остановил его.

— Возможно, я попробую организовать собственную сеть распространения. Плата посредникам в последнее время так возросла, что, наверное, имеет экономический смысл держать под контролем и эту область производства.

Что, черт возьми, я делаю, внутренне ужаснулся Кен. Ищу возможность не закрывать пайнвудскую фабрику! Неужели я позволю себе поддаться эмоциональному влиянию женщины, которая ничего не смыслит в бизнесе? Хотя знает все о том, как доставить удовольствие мужчине. Нет, как разозлить его и лишить рассудка! — возразил себе Кен.

Он расстался с бухгалтером у ворот фабрики. Начиналось время ланча, и Кен вспомнил, что где-то в городке есть кафе, где наверняка можно сносно перекусить.

Если он изменит планы и оставит пайнвудскую фабрику, ему придется задержаться в этом районе по меньшей мере на несколько месяцев. Имеет смысл снять какое-нибудь жилье.

Можно было догадаться, что кафе окажется точно против церкви. А отделенная от церкви кладбищем и небольшим лугом, стояла школа.

Свернув на стоянку, Кен припарковал машину и направился к входу в обеденный зал. По пути его внимание привлекла группа детей на лугу, окруживших знакомую фигуру. Вьющиеся волосы Грейс отливали на солнце всеми оттенками богатого, глубокого цвета. Она была в хлопчатобумажной юбке, блузке в тон и без чулок.

Она не видит меня, понял Кен. Запрокинув голову, Грейс смеялась над чем-то сказанным светловолосым мальчиком, и Кен видел четкую линию ее шеи с гладкой кремовой кожей, той кожей, которую он ласкал и целовал.

Кен тут же ощутил чувственную реакцию своего тела. Он по-прежнему хотел ее.

Она выглядела абсолютно естественной в выбранной для себя роли. Кен видел, что и дети чувствуют себя раскованно рядом с ней. А потом, словно ощутив его присутствие, она посмотрела в его сторону… и вся словно застыла, а радость покинула ее лицо.

Как будто уловив ее враждебность, дети тоже присмирели и замолчали. Кен смотрел, как она поспешно уводит их в глубь школьного двора.

Обеденный зал был на удивление полон, но Кен едва обращал внимание на окружающее. Все мысли были заняты Грейс — факт, который еще раз заставил его спросить себя, что же с ним происходит.

Он ел быстро, даже не замечая, что отправляет в рот. Перед его мысленным взором все еще стояла Грейс, окруженная учениками. Она казалась…

Он тряхнул головой, стараясь отогнать навязчивый образ. И официантка, обслуживавшая его, поежилась, отметив, каким возбуждающе опасным он кажется — и насколько отличается от ее дружка! Покончив с едой и отказавшись, к тайному разочарованию официантки, от второй чашки кофе, Кен встал, даже не заметив ее интереса к нему.

По пути назад, к машине, он заметил, что луг теперь пуст.

Господи, с горькой насмешкой над собой думал он, ведя машину обратно к городу, неужели мне больше не о чем думать, кроме как о своей одержимости школьной учительницей?

— Обычно мы редко сдаем дома внаем, — сообщил Кену агент по недвижимости в Доувере. — Но так уж случилось, что нас попросили найти жильца для очаровательного старинного особняка на окраине Пайнвуда. Вы знаете эту место?

— Да, знаю, — мрачновато подтвердил Кен.

— Я сам там живу, — улыбнулся агент. — Не знаю, есть ли у вас дети, но если есть, то настоятельно рекомендую местную школу. Грейс Митчел, директор, просто чудо…

— Я знаком с Грейс, — отрезал Кен.

— Вот как? — Агент удостоил его более внимательного взгляда. — Что ж, если вы друг Грейс, то встретите в городке самый теплый прием. Родители любят ее так же, как и дети, и вполне заслуженно. Моя жена ужасно боится, что ее переманят в какую-нибудь более престижную школу… Конечно, без нее все здесь изменится в худшую сторону. Сколько она всего на себе тянет! Взять хотя бы сбор средств, для того чтобы выкупить луг и устроить там настоящую игровую площадку. Он принадлежит Грегори Куперу, и тот хочет начать там строительство… Вот уж кто ее не любит! Да Грейс и сама никогда его не жаловала, как вам, должно быть, известно…

Он снова бросил на Кена любопытный взгляд, но тот вдруг обнаружил, что почему-то совсем не хочет рассеивать заблуждения агента. К тому же он был слишком занят обдумыванием удивительного замечания мужчины об антипатии Грейс к Грегори Куперу.

— Вы хотели бы взглянуть на дом? — спросил агент.

Кен твердил себе, что искать жилье на расстоянии меньше чем в сто миль от Грейс Митчел — полное безумие. Но вдруг словно со стороны услышал, как соглашается посмотреть особняк и принимает предложение агента поехать туда немедленно.

— Кажется, Грегори Купер не очень популярен среди местных жителей? — спросил Кен у агента полчаса спустя, когда они стояли перед добротным уютным домом, выстроенным по меньшей мере в прошлом веке.

— Да уж, — согласился агент. — Он успел хорошенько насолить рабочим. И несмотря на то что женат, Грегори бегает за каждой юбкой. Грейс-то, конечно, известна своими строгими моральными принципами, поэтому, полагаю, ясно дала понять, что его заходы ни к чему не приведут.

Пока Кен старательно переваривал новую информацию, агент сменил тему и. заговорил о доме.

— Первоначально он был построен для младшего сына местного землевладельца. Разумеется, он учтен как памятник архитектуры и, со всеми своими оригинальными интерьерами, — настоящая жемчужина. Если бы у меня были деньги, я испытывал бы сильное искушение не выставлять его на торги. Старая леди умерла полгода назад, и наследники настроены продать его. Но пока не разберутся с документацией на владение, вынуждены подыскать жильца, чтобы дом не пришел в запустение. Войдем внутрь?

Дом, вне всяких сомнений, в точности соответствовал определению «жемчужина». И если бы Кен искал постоянное жилище, он тоже испытывал бы сильное искушение приобрести его. В нынешней же ситуации он очень обрадовался относительно скромной плате, которую требовали владельцы.

Однако, возвращаясь вместе с агентом в город, чтобы подписать бумаги, Кен думал не столько о своем временном жилище, сколько об откровениях своего спутника по поводу Грейс.

Ну почему все считают ее средоточием всевозможных добродетелей?! Ведь не может же быть, что ошибается только он?

Но позже днем, направляясь в отель, Кен по-прежнему чувствовал, что его гложет маленькое, но неистребимое сомнение. Разве возможно, чтобы столько людей ошибалось, а он был прав? Здравый смысл подсказывал: нет, невозможно!

Но это все-таки не отменяло того факта, что Грейс делила с ним постель!

Она через силу улыбнулась кучке отцов за школьными воротами, о чем-то разговаривающих, но не спускающих бдительного взгляда со своих чад.

На фабрике была сменная система, а это означало, что большинство семей, в которых работали и мать и отец, делили обязанности: один отводил детей в школу, другой их забирал. Отцы по каким-то причинам предпочитали приходить за детьми днем. И если бы Грейс не была так поглощена мыслями о Кене Эдвардсе, она обязательно остановилась бы поболтать с ними.

Теперь же, проходя мимо, она уловила часть разговора о возможной печальной участи фабрики.

— Мы должны что-то предпринять, чтобы помешать закрытию! — сердито говорил один. — Не можем же мы сидеть сложа руки и смотреть, как нас лишают работы, средств к существованию!

— Нужно устроить демонстрацию! — настаивал другой.

Демонстрацию? Конечно, Грейс не могла винить их в желании высказать свои чувства публично. Она, возможно, сделала бы то же самое, если бы кто-то угрожал закрыть ее обожаемую школу.

Грейс задумалась. Родители безоговорочно поддерживали ее в стремлении сохранить школу и помогали собирать средства для приобретения прилегающего к школьному двору луга. Самое меньшее, что она могла для них сделать в ответ, — это конечно же поддержать их в свою очередь. И ее чувства к Кену Эдвардсу не имеют к этому никакого отношения…

Развернувшись, она зашагала обратно к маленькой группе.

— Я нечаянно услышала, что вы говорите о демонстрации против закрытия фабрики, — начала она. — Если вы решитесь на это… — Грейс вдохнула глубже, — можете рассчитывать на мою поддержку.

— Открытую? — с вызовом спросил один из них.

— Открытую! — твердо сказала Грейс.

В этот момент перед ее мысленным взором стоял Кен Эдварде, с холодным презрением взирающий на нее на обеде у Бриджит и Роджера Перкинс…

— Кен… У вас не найдется для меня времени? — Фил Митчел остановил его у самого выхода из отеля. — Буквально на пару слов.

Кен нахмурившись посмотрел на кузена Грейс. Молодой человек казался немного смущенным и в то же время настроенным весьма решительно.

Подтянув рукав пиджака, Кен взглянул на часы и холодно произнес:

— Могу уделить вам десять минут.

На лице Фила отразилось облегчение.

— Я просто хотел поговорить с вами о Грейс… моей кузине… Вы познакомились с ней вчера вечером.

Он говорил так, словно Кен мог забыть о том, кто такая эта Грейс. Интересно, что сказал бы Фил Митчел, если бы я сообщил ему, что никогда не смогу забыть его кузину? — подумал Кен.

Однако Кен не собирался делиться с ним подобными мыслями. Вместо этого он со сдержанной иронией заметил:

— Вы говорите об учительнице.

Фил обрадовано закивал.

— Да. Послушайте, я знаю: она налетела на вас как… как укушенная…

— Да, она ничуть не скрывала своего отношения к моим планам, — холодно прервал его Кен, заставив Фила внимательно посмотреть на него. — И весьма враждебного отношения в том, что касается меня лично, — сухо закончил он.

— В этом нет ничего личного, — немедленно возразил Фил. — Это все оттого, что школа очень много для нее значит. Она горы свернула, чтобы поставить ее на ноги. А потом, она всегда любила хромых собак, заступалась за несчастненьких… Помню, когда мы были детьми, она всегда с кем-то возилась, о ком-то заботилась, хлопотала. Да, вчера вечером она хватила через край. Но она не ожидала встретить вас там и, полагаю, была еще взвинчена тем, что собиралась позавчера, придя к вам в отель, изложить свое дело, но струсила…

Внезапно со сконфуженным видом он умолк, понимая, что проболтался. Но было слишком поздно: Кен уже резким тоном задавал свой вопрос:

— Не будете ли вы так добры объяснить ваше последнее замечание?

Еще более сконфуженно Фил сделал то, о чем его просили.

Кен подождал, пока он закончит, затем недоверчиво переспросил:

— Хотите сказать, что Грейс пробралась ко мне в номер, чтобы рассказать о школе и просить не закрывать фабрику?

— Конечно, я не должен был поощрять ее и помогать ей осуществить задуманное, — признал Фил. — И Роджер, должно быть, прочтет мне нотацию, если ему станет об этом известно. Но я просто не мог сидеть сложа руки. Если бы вы знали ее лучше, вы бы поняли меня.

О, Кен ее хорошо знал, а теперь к тому же стал кое-что понимать. Например, почему Грейс оказалась в его номере. В номере — но не в постели! Может быть, она заказала то тошнотворное пойло, чтобы набраться храбрости для разговора с ним? А потом переусердствовала, и… Если так…

Фил продолжал говорить, и Кен заставил себя слушать его.

— Грейс заслужила передышки. Она так отчаянно сражалась за свою школу: сначала поднимая уровень преподавания, для того чтобы привлечь как можно больше учеников, а в последнее время — с Грегори Купером, стараясь помешать ему начать строительство на соседнем со школой лугу.

— Я что-то слышал об этом, — задумчиво произнес Кен.

— Грегори не очень-то хочет расставаться с надеждой заполучить этот кусок земли. И, как я и предупреждал Грейс, она нажила себе злейшего врага в его лице. Не секрет, что в городке его не жалуют. — Фил поморщился. — Грейс он ненавистен, и я не могу ее осуждать за это.

Кен хмурился, молча переваривая услышанное. Фил Митчел был вторым человеком, от которого он узнал, что Грейс не любит Грегори Купера.

А это значит… это значит, что он, возможно, ошибся в отношении нее по крайней мере дважды. Да, но все это не объясняло той потрясающей чувственности, которую она проявила в постели с ним.

Если согласиться с общераспространенной точкой зрения на нее, то такое поведение для нее совершенно не характерно. Как и мое, вынужден был признать Кен.

— Знаю, Грейс зашла слишком далеко вчера вечером, — продолжал Фил. — Но в ее защиту могу сказать, что у нее была на то причина. Без фабрики…

— Ее драгоценная школа окажется под угрозой закрытия, — закончил за него Кен.

— Здесь почти нет промышленных предприятий, — сказал Фил. — А это означает, что люди в поисках работы будут переезжать в другие места. И в конечном счете школа может оказаться в таком же плачевном положении, в каком застала ее, придя туда, Грейс. Но она из тех, кому небезразличны чувства других людей, и ею движет больше тревога за них, чем возможные перспективы ее карьеры. — Он искоса взглянул на Кена. — Я, например, знаю, что ее всячески переманивали в одну частную школу, предлагая большие деньги и все сопутствующие такой работе льготы, включая бесплатное образование детей, если бы таковые у нее были.

— А ее связывают с кем-нибудь серьезные отношения? — не удержавшись, спросил Кен.

К счастью, Фил не нашел ничего странного в этом неожиданном вопросе и ответил откровенно:

— О нет. Она очень разборчивая девушка, моя кузина. Случайные связи не в ее стиле, а того, с кем она хотела бы наладить серьезные отношения, еще не встретила.

— Деловая женщина? — предположил Кен.

— Ну, она, безусловно, любит свою работу, — признал Фил, а затем, сменив тему, виноватым тоном произнес: — Послушайте, я и так уже отнял у вас много времени. Надеюсь, вы не в обиде на меня за то, что я решил замолвить словечко за Грейс?

— Я наполовину швейцарец, — ответил Кен, , пожав плечами. — А семейная лояльность — одна из наших национальных черт.

Это была правда. И если бы был честным до конца, Кен признался бы, что восхищен тем, с каким жаром Фил Митчел защищал кузину. Но их разговор породил у Кена несколько вопросов, на которые мог ответить только один человек — сама Грейс. Но захочет ли она? И будет ли с его стороны разумно расспрашивать ее, рискуя связать себя с ней еще теснее.

Куда уж теснее? — с горькой насмешкой спросил себя Кен.

Грейс закрыла глаза и глубоко вдохнула теплый, ароматный вечерний воздух. Прошло три дня, с тех пор как она последний раз видела Кена Эдвардса, но он ни на минуту не покидал ее мыслей, даже тогда, когда нужно было сосредоточиться на чем-то другом. Например, на школьном собрании, где обсуждался предстоящий спортивный день, или на гораздо более спонтанном и неорганизованном собрании по поводу планируемой демонстрации перед воротами фабрики.

Предполагаемое ее закрытие накалило страсти до предела. Однако Фил, у которого Грейс пыталась хоть что-нибудь узнать, не сообщил ничего определенного.

— Кен Эдвардс сейчас в Огасте, проводит всякие заседания и консультации, — объяснил кузен.

О чем он умолчал по профессиональным причинам, так это о том, что, похоже, затевается расследование по поводу не имеющих разумного объяснения неувязок в бухгалтерских книгах и счетах, подписанных Грегори Купером. До Фила доходили слухи, что Грегори объясняет эти неувязки кражами на фабрике и даже потребовал выплатить ему страховку, предусматривающую такие потери. Однако страховую компанию не убедили подобные объяснения. В результате Кен Эдварде тоже занялся проверкой представленных ему при заключении договора счетов.

Грейс взбиралась по узкой тропинке на холм, где находилось одно из самых любимых ее мест — славный старинный дом, принадлежавший некогда семье крупного лесозаводчика Палмера и стоящий на собственных землях за пределами городка. Услышав над головой трель черного дрозда, она остановилась и заслушалась, на время забыв о насущных проблемах.

На вчерашнем собрании было решено устроить демонстрацию завтра утром. Грейс собиралась присоединиться к рабочим и членам их семей днем, сразу после занятий. Будучи студенткой, она отдала дань этого рода деятельности, выступая за права как человека, так и животных, и теперь твердо заявила организационному комитету, что не должно быть никакого насилия и беспорядков.

— Мы все с этим согласны, — поддержала ее мать одного из учеников. — Очень бы хотелось, чтобы до этого не дошло. Мы попытались поговорить с Кеном Эдвардсом, но он сказал, что считает момент не слишком подходящим, для того чтобы встречаться с нами.

Кен!

Грейс зажмурилась и глубоко вздохнула. Пусть она и не видела его три дня, но это вовсе не означает, что по ночам… Она быстро открыла глаза. Я не буду думать о снах, которые преследуют меня, и о том, что они могут означать. О снах, в которых я снова в его номере… в его постели… в его объятиях… Это всего лишь сны. Они не свидетельствуют о том, что я хочу повторить то, что произошло между нами, твердила себе Грейс.

И то, что она проснулась прошлой ночью от звука собственного голоса, простонавшего его имя, тоже ничего не значит… Равно как и желание, которое охватывает ее всякий раз, когда она вспоминает о Кене Эдвардсе.

Что же до безумных поцелуев, о которых она не перестает грезить, то просто следует смирить воспаленное воображение…

5

Кен насторожился, услышав чьи-то шаги на дорожке, ведущей к особняку. Сегодня утром он окончательно переехал в дом Палмеров, предварительно наняв целую команду уборщиц, которая привела его в порядок. Сейчас он изучал сад и все больше и больше приходил к выводу, что нужна еще целая команда садовников, чтобы вернуть ему былое великолепие.

Несколько последних дней он провел в Огасте, занимаясь оформлением приобретенных им фабрик и их будущим. Оказалось, что власти штата заинтересовались состоянием дел на пайнвудской фабрике, в частности в тот период, когда ею управлял Грегори Купер.

Если он хотел оставить эту фабрику, первым делом нужно было решить, что делать с остальными тремя.

Одна из них, старейшая, с допотопным оборудованием и низкоквалифицированной рабочей силой, несомненно, подлежала закрытию. Что же касается еще двух… Оставив пайнвудскую, он должен будет либо закрыть ту, которая удобно расположена по отношению к транспортным путям, либо превратить ее в подразделение, занимающееся распространением продукции.

Если он сделает это… Кен напрягся, когда прохожий поравнялся с воротами. Теперь ему отчетливо было видно, кто это. Грейс Митчел!

В тот же самый миг Грейс заметила Кена. Она застыла на месте. Что делает Кен Эдвардс в саду дома Палмеров? Ее любимого дома. Дома, о котором она втайне мечтала с тех пор, как впервые увидела его!

Прежде чем она успела повернуться и поспешить прочь, Кен открыл калитку, подошел к ней и встал так, чтобы преградить ей путь к отступлению.

— Мне бы хотелось поговорить с вами, — услышала она его спокойный голос.

Грейс зло уставилась на него, молясь, чтобы он не услышал, как бешено бьется ее сердце, чтобы не догадался, какое воздействие оказывает на нее.

— А у меня совсем нет желания разговаривать с вами! — выпалила она.

Боясь, что он каким-то образом почувствует, что она испытывает, Грейс собралась было пройти мимо него. Однако Кен ловко схватил ее за руки и, пока она боролась с головокружительными ощущениями, вызванными его прикосновением, мягко, но решительно втолкнул ее в калитку и дальше, в сад.

Она уже бывала в этом саду — по приглашению старой леди, которая здесь жила, и так же, как и Кен, случайно заметила ее однажды на дорожке. Тогда ей было грустно смотреть на запущенный сад и ужасно хотелось оказаться именно той, кто приведет в порядок и его, и дом. Несбыточная мечта. Грейс страшно было даже представить, сколько денег потребуется на реконструкцию особняка и на услуги садовников. Слишком много для нее, но, как оказалось, вполне по карману Кену Эдвардсу.

— Не могли бы вы перестать толкаться? — сердито спросила она, когда Кен закрывал калитку, а затем залилась жарким румянцем, заметив, как он смотрит на нее.

Если он посмеет обмолвиться хотя бы словом о том, что она ему наговорила под влиянием алкоголя и желания, то… Но неожиданно Кен спокойно спросил:

— Что вы делали в моем номере?

Грейс вытаращила глаза. Потребовалось несколько секунд, чтобы опомниться от прямоты его вопроса. Наконец она сделала это и взяла себя в руки.

— Судя по вашим же словам, я оказалась там, для того чтобы… — Она замолчала, когда Кен покачал головой.

— Я не хочу, чтобы вы повторяли мои слова, Грейс. Я хочу услышать вашу версию событий.

Ее версию. Всего за несколько минут он удивил ее дважды.

— Теперь это не имеет никакого значения, не правда ли? — с вызовом сказала она.

— Разве? Если верить вашему кузену, вы пришли туда, чтобы попросить меня не закрывать фабрику.

Грейс ошеломленно уставилась на него, потом с тревогой спросила:

— Вы говорили с Филом?

Кену показалось, что он застал ее врасплох.

— Я с самого начала твердила ему, что это безумная идея, но он даже слушать не хотел, — зачастила она, затем, переведя дыхание, объяснила: — Сначала я думала, что речь идет о том, чтобы встретиться с вами в вестибюле отеля, но потом Фил сказал, что ему удалось раздобыть ключ от номера…

— И вы поднялись в номер, чтобы дождаться меня там, и заказали себе выпивку, — услужливо подсказал ей Кен.

— Нет! — возразила она с таким жаром, что он сразу же понял: Грейс говорит правду. Покачав головой, она продолжила уже спокойнее: — Нет, я попросила Фила, чтобы он прислал мне чего-нибудь попить. Фил думал, что заказывает безалкогольный напиток, а не… — Грейс внезапно замолчала и бросила на Кена испепеляющий взгляд. — Не понимаю, какая теперь разница…

Но Кен был настроен выяснить, что случилось — и почему!

— Значит, пока ждали меня, вы выпили этот фруктовый коктейль, который оказался алкогольным, а потом…

С Грейс было довольно.

— Я не хочу говорить об этом, — с негодованием бросила она, — и вы не можете меня заставить!

— Вы легли со мной в постель, — мягко напомнил ей Кен. — А судя по тому, что мне довелось о вас услышать, — это нечто…

— Это ничто! — отрезала Грейс. — А потом, это вы легли ко мне в постель. Я уже была там и спала.

— В моей постели… И вы… — Кен внезапно замолчал. Такой разговор никуда их не приведет, и он совсем не собирался говорить об этом. — Послушайте, — спокойно продолжил он, — я, кажется, неправильно истолковал ситуацию… сделал ошибочный вывод о причинах вашего появления, — поправил он себя. — И, учитывая это, считаю, что нам нужно кое-что обсудить…

— У меня нет ни желания, ни необходимости что-либо обсуждать с вами, — натянуто проговорила Грейс.

То, что Кен Эдвардс, возможно, ошибся на ее счет и даже готов это признать, не способно было изменить того, что она сделала, или того, что в связи с этим чувствовала.

— Случившееся не настолько важно, чтобы затевать дискуссию, — добавила она, твердо решив закончить разговор.

Но, к ее ужасу, Кен не собирался оставлять эту тему.

— Для вас, может, и нет. Однако так уж получилось, что я отношусь к происшедшему совершенно иначе, — отрывисто произнес он. — Позвольте сказать вам, что не в моих привычках предаваться случайному сексу с вереницей незнакомых партнеру!

Случайному сексу! Грейс внутренне содрогнулась. Неужели нет конца унижениям, которым она подвергла себя из-за собственной неосмотрительности?

Не удержавшись, она воскликнула:

— К вашему сведению, у меня нет вереницы партнеров. Более того…

Грейс осеклась. Ее лицо пылало. Нет, она не должна говорить ему об этом! Если сделает это, он продолжит расспросы, а она не такая идиотка, чтобы рассказывать ему, что почувствовала, впервые увидев его в вестибюле отеля.

Конечно, кто-то мог бы сказать, что она влюбилась в него с первого взгляда и именно поэтому… Но она была реалисткой, современно мыслящей женщиной и не могла нести такой вздор!

Что же в ней так меня раздражает, что хочется схватить ее за плечи и заставить слушать себя? — отвлеченно думал Кен, не в силах оторвать взгляда от ее губ и вспоминая, как горячи, как сладки они на вкус. Он хотел поцеловать ее сейчас же, прямо здесь. Но Грейс уже поворачивалась к калитке. И внезапно проснувшийся голос здравого смысла предупредил его, что он не должен как дурак бежать за ней и умолять остаться, поскольку совершенно очевидно, что это не входит в ее намерения.

Но она же хотела его той ночью. Она хотела его, и он в свою очередь хотел ее. И проблема заключалась в том, что он продолжал ее хотеть и сейчас.

— Грейс… — начал Кен в последней попытке поговорить с ней, но, как он уже знал, она отрицательно покачала головой.

— Нет, я… — И задохнулась от негодования и недоверия, очутившись в следующий момент в бесцеремонных и грубых объятиях мужчины, крепко прижавшего ее к себе.

Она пыталась протестовать в его настойчивые ищущие губы. Однако все протесты были сметены горячей страстью поцелуя… вскружившего ей голову, ошеломившего ее до такой степени, что, вместо того чтобы сопротивляться, Грейс придвинулась ближе, прильнула к Кену…

Где-то в мозгу зазвенел колокольчик тревоги. Но какое ей было до него дело! Кен целовал ее, и она не хотела, чтобы что-то, а тем более старый глупый колокольчик, становился между нею и тем возбуждением, тем блаженством, которые дарило ей ощущение его властных и страстных губ.

— Ммм…

Кен почувствовал тяжелое и быстрое биение своего сердца, когда оборона Грейс внезапно пала и она стала такой мягкой, такой податливой, такой восхитительно отзывчивой в его объятиях! Он почувствовал непреодолимое искушение взять ее на руки и отнести прямо в свою постель.

Над головой вскрикнула птица, и Грейс вдруг пришла в чувство. Бледная и трясущаяся, она отпрянула от него. Да как же она позволила такому случиться?! Ее губы немного болели, и она с трудом удержалась от того, чтобы не провести по ним кончиком языка, — боясь стереть прикосновение губ Кена? Все ее тело — от головы до пят — болело, и она начала дрожать. Пораженная до глубины души полным отсутствием у себя сдержанности, она выкрикнула низким голосом, в котором звучала мука:

— Не смейте больше прикасаться ко мне… никогда!

А затем ушла, высоко подняв голову, чтобы скрыть, как она несчастна, с болезненно колотящимся сердцем и глубоким презрением к себе. Ушла, не останавливаясь на оклики Кена.

Грейс все еще дрожала, когда укрылась под надежной крышей собственного дома. До нее доходили слухи, что в особняке Палмера появился жилец, однако ей и в голову не приходило, что им мог быть Кен Эдварде. Фил говорил, что Кен, вероятнее всего, продолжит консультации по поводу того, какую из фабрик следует закрыть, но зачем ему понадобилось переезжать в Пайнвуд?

Она чувствовала, что теперь ни один из аспектов ее жизни не уйдет от его внимания и вмешательства.

Грейс поспешила в маленькую кухню и начала готовить ужин. Фил звонил днем и предлагал пообедать вместе, но Грейс сказала, что слишком занята. Она боялась, что, встретившись с кузеном, может нечаянно проговориться о завтрашней демонстрации. Нельзя сказать, чтобы они затевали что-нибудь противозаконное, но Грейс знала, что Фил вряд ли одобрит ее участие в происходящем и приложит все усилия, чтобы ее отговорить.

Она очень любила своего кузена, во многом они были близки как родные брат и сестра, и Грейс знала, как шокировало бы его то, как она вела себя с Кеном Эдвардсом. Она и сама себя стыдилась… Но хуже всего были сны, в которых оживала та ночь в отеле — и Грейс наслаждалась происходящим.

Проглотив комок в горле, Грейс постаралась сосредоточиться на готовке, но у нее почему-то пропал аппетит. К еде, чтобы быть точной. Был один момент в саду, когда она стояла рядом с Кеном, а потом посмотрела на него, на его губы и почувствовала себя такой голодной, как никогда в жизни…

Кен, как от толчка, проснулся в своей новой спальне и не сразу понял, где находится. Ему снился сон о Грейс — и уже не впервые. Протянув руку к ночнику, он включил его. Дом заново покрасили перед тем как сдавать, и в воздухе все еще витал слабый запах краски. Кен встал, босиком подошел к окну и, раздвинув шторы, взглянул на освещенный луной сад.

Во сне он вспомнил кое-что касающееся Грейс, и это встревожило его. Нечто, на что он поначалу не обратил должного внимания, но что теперь, когда он многое узнал, приобрело большое значение! Было ли это просто его воображение или действительно существовало нечто, указывающее на то, что он — первый любовник Грейс?

Нет, абсурдно даже то, что такое приходит ему в голову. Совершенно абсурдно! Она была такой раскованной, такой страстной…

Но что, если он прав? Вдруг то, что она напилась алкогольного коктейля, который прислал ей кузен, и заснула, тоже свидетельствует о ее неискушенности?.. Кен сглотнул, осознавая, как трудно ему даже в мыслях произнести слово «девственница».

Но если бы это было так, она сказала бы что-нибудь.

Что, например? — ехидно спросил он себя. «А, кстати, до того как лечь с тобой в постель, я была девственницей».

Нет, это совсем не в ее стиле. Она для этого слишком независима, слишком горда. Но если она была девственницей… Той ночью в отеле ему ни на мгновение даже в голову не пришло, что им следовало бы подумать о безопасности секса. А это означало…

Теперь о сне не могло быть и речи. Ни о здоровье Грейс, ни о своем собственном, если он прав и она была девственницей, беспокоиться не приходилось, но возможность незапланированной беременности — совсем другое дело. Это не могло не беспокоить и саму Грейс. Теперь ему просто необходимо поговорить с ней и добиться ответов на свои вопросы.

Закрыв глаза, он заставил себя припомнить каждую секунду тех часов, что они провели вместе. Впрочем, особо заставлять себя ему не пришлось — его тело и его чувства привычно, без труда оживили события с самого первого мгновения. Но на этот раз все было совершенно иначе — на этот раз он искал отгадку, признаки того, что тогда оставил без внимания. Между ними была такая сладкая, такая восхитительная близость в самые интимные моменты, ее тело так плотно обвивалось вокруг его. Но она ничего не сказала. Ничем не показала, что… О чем, черт возьми, она думала?! — спросил он себя, внезапно разозлившись на нее так, словно нес личную ответственность за эту женщину.

Она ведь школьная учительница, в конце концов! Предполагается, что она должна отвечать за свое поведение!

Если Грейс была девственницей, это привносит новые трудности в сложившуюся ситуацию, думал Кен, чувствуя, как его охватывает атавистическое стремление защитить ее и наряду с этим — совершенно неожиданная гордость. Из-за того, что он оказался первым ее любовником? Из-за того, что она, возможно, зачала его ребенка?.. До каких же пределов простирается его шовинизм?

Его мать конечно же будет на седьмом небе. Внук и такая невестка, несомненно, получат ее полное одобрение, и она будет с удовольствием демонстрировать их своим швейцарским родственникам.

Ну-ну, одернул себя Кен. До чего же опасные и глупые мысли приходят в голову!

На какое-то безумное мгновение он даже подумал: а не сходила ли действительно его мать к деревенской колдунье и не наложила ли та на него какое-то любовное заклятие? Но Кен тут же вернулся к реальности.

В ситуации, в которой он оказался, можно винить только одного человека, и этот человек — он сам. В конце концов, он ведь мог воспротивиться Грейс. Она женщина, маленькая и хрупкая, а он высокий, крепкий мужчина, который вполне способен был остановить ее, если бы захотел.

Вот только он этого не хотел…

Будь же снисходительнее, возразил он себе. Она была рядом, теплая, отзывчивая, манящая, и противостоять ей представлялось совершенно невозможным. Даже теперь при мысли об этом его охватывала мука желания.

Кен поморщился, ощутив безошибочную реакцию своего тела на эти воспоминания.

Это желание не имело ничего общего с тем, что ему приходилось испытывать прежде.

Он хотел ее. Он хотел ее. О, как он ее хотел!

Грейс тихо застонала во сне, ее губы беззвучно произнесли имя Кена. А потом она вдруг проснулась, и осознание действительного положения вещей отравило восхитительное удовольствие прерванного сна.

Насколько безопаснее чувствовала она себя, когда Кен не знал, кто она такая, когда он по каким-то необъяснимым причинам считал ее сообщницей Грегори Купера. Грегори Купера! Грейс поежилась. Этого мерзкого типа!

Одна из женщин, которая собиралась участвовать в демонстрации, сказала, что видела Грегори на фабрике, когда он украдкой выходил из неиспользуемого складского помещения. Никто из рабочих не любил Грегори, и Грейс спросила себя, что тот делал на фабрике, принадлежавшей теперь Кену. Не то чтобы это встревожило Грейс. Нет, ее тревоги были более личного свойства.

Она едва не выдала себя вечером, когда Кен забрасывал ее вопросами. Меньше всего ей хотелось, чтобы он понял, что, вопреки явно сложившемуся у него образу искушенной соблазнительницы, она была девственницей, прежде чем в ее голову пришла идиотская мысль лечь в его постель. А причина этого ее нежелания была проста. Грейс ужасно боялась, что Кен начнет спрашивать, почему вдруг она почувствовала такое неудержимое влечение, такое стремление поддаться искушению, которое он собой являл.

Она могла бы, конечно, отговориться тем, что, как всякая женщина в двадцать с лишним лет, начала тяготиться своей девственностью, но почему-то сомневалась, что Кен ей поверит. Он был слишком умен, слишком проницателен для этого.

Если ему когда-нибудь станет известно, что она испытала, впервые увидев его в вестибюле отеля, ей останется лишь умереть от стыда и унижения — Грейс была в этом уверена. Но как он сможет об этом узнать? Это известно ей, и только ей…

И ведь только ей известно, что она была девственницей до встречи с ним. А сегодня вечером она чуть не проболталась ему об этом. Это было ошибкой, но ошибкой, которая должна научить ее. Ошибкой, которую она больше не повторит.

Грейс плотнее закуталась в одеяло. Во сне, от которого она недавно очнулась, Кен обнимал ее, нежно гладил и еще нежнее целовал в губы… Да кто она, в конце концов, такая? Девчонка-подросток, которая тешит себя фантазиями? Не буду больше видеть снов о нем, сурово сказала себе Грейс. Ни за что не буду!

Кен узнал о демонстрации, только когда ему позвонили из редакции местной газеты и попросили прокомментировать событие. Из последующих звонков он узнал, что акция вполне мирная и что рабочие протестуют против закрытия фабрики.

Встречи, уже назначенные им представителям разных транспортных компаний, заинтересованных в приобретении фабрики, удобно расположенной по отношению к железной и автомобильной дорогам, означали, что он не сможет попасть в Пайнвуд раньше второй половины дня. Но он связался с представителем демонстрантов, и они договорились позже обсудить ситуацию.

Хотя он и не собирался пока говорить об этом, но для себя Кен решил, что не будет закрывать пайнвудскую фабрику. Это решение конечно же не имело никакого отношения к Грейс Митчел.

Позже днем, когда ему позвонили из полиции и сказали, что намерены отслеживать ситуацию с демонстрацией, Кен заверил их, что нет повода для беспокойства.

Было четыре часа, а уехать из Огасты раньше пяти он никак не мог. В голове у него начали роиться всякие мысли. Что сейчас делает Грейс? Ему действительно нужно поговорить с ней. Если существует хотя бы малейший шанс того, что она забеременела от него, он должен об этом знать.

Грейс обеспокоенно посмотрела через плечо. Она присоединилась к рабочим около часа назад, сразу после занятий. Поначалу все шло спокойно и мирно, и лидер демонстрантов сказал ей, что Кен Эдварде связался с ним и назначил встречу на завтра. Но полчаса назад, к всеобщему удивлению, прибыл Грегори Купер. Сперва он потребовал, чтобы открыли ворота фабрики и дали ему проехать, а когда получил отказ, вышел из машины. Последовала небольшая перебранка, в результате которой Грегори все-таки позволили пройти в административный корпус.

Полчаса спустя подъехала полицейская машина и остановилась в нескольких ярдах от ворот. Следом принеслась свора репортеров и фотографов из местной газеты.

Мирное настроение пикетчиков быстро сменилось агрессивной враждебностью, когда Грегори вышел из здания и один из рабочих, которого Грегори вслух обругал по пути на фабрику, заметил его.

— Не думаете же вы в самом деле, что сможете повлиять на решение Эдвардса закрыть фабрику? — услышала Грейс презрительный вопрос Грегори, обращенный к собравшимся рабочим.

— Он согласился встретиться с нами завтра утром, — ответил ему кто-то из толпы.

— И вы считаете, что он услышит то, что вы ему скажете! Вы еще глупее, чем я думал. Он уже пришел к выводу, что фабрика нежизнеспособна, и кто может его за это осудить — с такой-то ленивой и бестолковой рабочей силой, как вы? Это из-за вас нам пришлось продать фабрику. Всем известно…

Грейс негодующе фыркнула.

— Это неправда, — перебила она Грегори, заставив его посмотреть на себя.

— Боже мой, кого я вижу! — язвительно воскликнул он. — Наверное, мне следовало бы догадаться, — продолжил он, сальным взглядом обводя облаченное в джинсы и майку тело Грейс. — Родительский комитет вас за это не похвалит, вам не кажется? Но с другой стороны, вашей драгоценной школе придет конец с закрытием фабрики, так? Похоже, что я все-таки получу строительную площадку. — Подмигнув, он целеустремленно зашагал к Грейс.

Его хотели остановить, но он двигался слишком быстро и напористо. Когда он подошел к Грейс, один из рабочих попытался заступить ему дорогу. Это был юноша, далеко не такой крепкий, как Грегори, и Грейс болезненно поморщилась, когда Купер с легкостью отшвырнул его в сторону.

Юноша в ответ ударил его… Внезапно Грейс показалось, что разверзся ад. Люди кричали, толкались. И тут, к изумлению Грейс, Грегори схватил ее за руки и потащил куда-то вперед.

Она пыталась сопротивляться, размахивая руками, когда он намеренно грубо толкал ее.

Ее паника была сродни той, что испытывают все женщины, чувствующие, что попали в руки врага, и не имела ничего общего с ее участием в демонстрации. Грегори подтащил упирающуюся женщину к вылезшим из машины полицейским и заявил, что она напала на него.

— Я настаиваю на том, чтобы вы арестовали ее, офицер, — услышала Грейс его голос, одновременно заметив устремленный на нее гаденький победный взгляд. — Возможно, я подам на нее в суд за нападение.

Грейс по наивности пыталась возражать, но ее уже заталкивали в полицейский фургон, который со скрежетом затормозил рядом с патрульной машиной. Ослепительная вспышка, когда оказавшийся поблизости фотограф снял ее, заставила Грейс зажмуриться.

В полицейском участке было людно. Суровый сержант, которого она не знала, начал всех допрашивать. Грейс стало дурно. Голова болела, она чувствовала себя грязной и испуганной. На ее руке — там, где Грегори схватил ее, — остался синяк.

— Имя!

Грейс вздрогнула, поняв, что сержант обращается к ней.

— Э-э-э… Грейс Митчел, — ответила она.

Поддерживать рабочих, участвуя в мирной демонстрации, — это одно. А попасть в участок, с последующим возможным водворением в камеру, — совершенно другое. Ей невыносимо было думать о том, что скажут наиболее консервативные из родителей ее учеников, не говоря уж о председателе родительского комитета и об окружном департаменте образования.

— Прошу прощения, офицер.

Я определенно нахожусь в глубоком обмороке, решила Грейс, услышав за спиной неповторимый голос Кена Эдвардса.

Что-то в спокойной манере Кена привлекло внимание сержанта. Положив ручку на стол, он посмотрел на него.

Кен прибыл к воротам фабрики как раз вовремя, чтобы услышать из уст очевидцев о том, что случилось.

— Они даже забрали учительницу! — восторженным тоном проинформировал Кена один из свидетелей и удивился, когда тот развернулся и устремился к машине с самым мрачным выражением лица.

— Я Кен Эдвардс, — представился Кен сержанту. — Мне принадлежит эта фабрика.

— Принадлежит вам… — Теперь сержант нахмурился. — Но согласно рапорту, Грегори Купер сообщил, что возникли проблемы.

— Может быть, он это и сделал, но владелец фабрики, безусловно, я, — твердо ответил Кен. — Не могли бы вы сказать, офицер, что именно произошло. Ведь, насколько я понимаю, демонстранты вели себя мирно, и я назначил им встречу на завтрашнее утро.

— Возможно, и так, сэр, но нам позвонил с фабрики мистер Купер и сказал, что ему не дают выйти и угрожают расправой. Когда мы приехали, уже шла потасовка и эта юная леди… — он указал на Грейс, — действительно пыталась ударить мистера Купера.

Грейс почувствовала, как ее лицо залилось краской стыда, и поспешила встать на свою защиту.

— Ничего подобного! Это он напал на меня… — К своему ужасу, она почувствовала, что вот-вот по-детски расплачется.

— Думаю, произошла какая-то ошибка, — сказал Кен Эдвардс. Хотя она не могла заставить себя повернуться и взглянуть на него, Грейс почувствовала, как он придвинулся ближе, и почему-то ощутила себя в безопасности. — Так уж случилось, что я хорошо знаю мисс Митчел. На самом деле она была на фабрике по моей просьбе как мой представитель, — невозмутимо лгал Кен. — Я даже на секунду не могу поверить, что она способна напасть на Грегори Купера.

Сержант еще больше нахмурился.

— Ну, патрульные доложили, что он очень настойчиво требовал, чтобы ее арестовали, — заявил он. — Говорил, что намерен подать на нее в суд за нападение.

Услышав это, Грейс жалобно всхлипнула.

— Вот как. В таком случае я буду вынужден подать в суд на мистера Купера… за незаконное вторжение, — заметил Кен. — Он не получал моего разрешения входить на территорию фабрики, и подозреваю, что чиновники из налоговых органов захотят узнать, что он там делал. Они недосчитались нескольких бухгалтерских книг, в которые им очень хотелось бы заглянуть.

Грейс вздрогнула, услышав эти слова, и, быстро обернувшись, сказала Кену:

— Мать одного из моих учеников говорила, что видела, как Грегори выходил из неиспользуемого складского помещения… — Голос подвел Грейс, когда она заметила, что Кен пристально смотрит на ее руку.

— Это сделал Купер? — с угрозой в голосе спросил он.

Не дожидаясь ответа, он повернулся к сержанту и с властной решительностью произнес:

— Я понимаю, что мисс Митчел, возможно, придется предстать перед судом. Но пока, офицер, не могли бы вы освободить ее под мое поручительство? Обещаю не спускать с нее глаз.

Сержант внимательно посмотрел на обоих. Тюрьма была забита под завязку, свободных камер не оставалось, и он не видел причин, почему бы не отпустить молодую женщину, если Кен Эдварде готов за нее поручиться.

— Хорошо, — кивнул он. — Но вы несете за нее полную ответственность и должны доставить ее завтра утром в суд, если мистер Купер выдвинет обвинение.

— Даю вам слово, — поспешно проговорил Кен и, прежде чем Грейс смогла что-нибудь сказать, мягко вытолкал ее из полицейского участка в летнюю ночь.

И тут она с прискорбием заметила, что по-настоящему плачет.

— Это шок, — услышала она в темноте голос Кена, который вел ее к машине. — Не беспокойтесь, как только мы окажемся дома, все будет хорошо.

— Я хочу принять ванну… и переодеться в чистую одежду, — каким-то не своим голосом произнесла Грейс.

— Ванну могу обещать, а одежду придется захватить у вас дома по пути ко мне, — быстро ответил Кен.

— К вам! — Грейс, недоуменно наморщив лоб, позволила Кену застегнуть на ней ремень безопасности. — Но я хочу к себе домой.

— Боюсь, это невозможно, — сказал Кен. — Сержант освободил вас под мою ответственность, если помните, и я должен доставить вас в участок рано утром.

— Но я не могу оставаться с вами! — запротестовала Грейс.

— Сожалею, Грейс. — Его голос звучал необычно мягко. — Но вам придется.

— Я и не думала нападать на Купера, — попыталась защищаться Грейс. — Это он…

Она испуганно замолчала, заметив зверское выражение на лице повернувшегося к ней Кена.

— Если он причинил вам боль… Он сделал это, Грейс?

Когда она поспешно отвела взгляд и вжалась в кресло, Кен выругал себя за то, что не сдержался. Он лишь еще больше напугал ее,

— Я думал, что демонстрация пройдет мирно, — заметил Кен через некоторое время.

— Так и было, — ответила Грейс. — Но Грегори вел себя вызывающе, и все как-то само собой вышло из-под контроля. Это правда, что по поводу него начато расследование?

— Да, — коротко ответил Кен. — Но думаю, мне не следует пока говорить об этом.

Когда они подъехали к ее коттеджу, Кен настоял на том, чтобы войти с ней и подождать, пока она соберет все необходимое. У Грейс даже не было сил этому воспротивиться.

То, как повел себя с ней Грегори Купер, заставило молодую женщину ощутить свою беззащитность. И она невольно вспомнила, что, проиграв очередную битву за луг, он обещал разобраться с ней. Грегори — злой и опасный человек. Хорошо, что хотя бы сегодня ночью, как ни неприятно это признавать, она будет чувствовать себя спокойно, ночуя под крышей Кена, а не под своей собственной.

6

— Когда вы последний раз что-нибудь ели? Прозаический вопрос Кена, открывшего дверь и впустившего Грейс в холл, вызвал ее недоверчивый взгляд.

Она готовила себя если не к враждебности, то уж, несомненно, к более неприятным вопросам. То, что он казался больше обеспокоенным ее благополучием, нежели чем-то другим, сбивало с толку. Но еще больше сбивало с толку то, какое облегчение и чувство безопасности давала ей такая забота.

— Во время ланча. — Грейс ответила машинально, целиком поглощенная более глубокими ощущениями. — Но я не голодна.

— Это потому, что вы все еще пребываете в шоке, — мягко объяснил Кен. — Кухня здесь.

В любое другое время Грейс зачарованно рассматривала бы внутренности дома, которым так восхищалась, но сейчас чувствовала, что ее способность восприятия притуплена событиями сегодняшнего вечера. Она подозревала, что Кен прав и она находится в шоке. Иначе почему бы она так безропотно позволила ему принимать за нее решения? Она не сопротивлялась, когда он решительно подвел ее к кухонному стулу и усадил на него, а сам стал открывать шкафчики и холодильник. Кен убеждал ее в том, что легкий ужин, который он приготовит для них двоих, поможет ей заснуть.

— Кстати, — сказал он позже, ставя на стол тарелки с аппетитным воздушным омлетом, — вам придется спать в моей спальне, поскольку только эта комната пока обставлена подобающим образом. Я могу лечь внизу, на диване.

— Нет, — немедленно запротестовала Грейс, молясь о том, чтобы он не заподозрил причину вспыхнувшего у нее на щеках румянца.

Одна мысль о том, что она будет спать в его постели, вызвала воспоминания, которые Грей не приветствовала в любое время, и уж тем более сейчас, когда их виновник сидел напротив нее.

К ее ужасу, Кен покачал головой и спокойно сказал:

— Все в порядке. Я догадываюсь, о чем вы думаете, но беспокоиться ни к чему.

Грейс напряглась. Как он мог догадаться, о чем она думает? А если догадался, то как смеет относиться к этому и к ней так, словно…

Безуспешно пытаясь привести мысли в порядок, она услышала, как Кен продолжил:

— Сегодня здесь побывали уборщицы, и они сменили постельное белье.

Грейс, почувствовав внезапное облегчение, едва не поперхнулась омлетом. Он все-таки не знает, о чем она думает. Даже не представляет, какие шокирующие, чувственные образы пробудило в ее сознании упоминание о его постели.

Но, по крайней мере, последние замечания Кена дали ей время собраться с мыслями и вспомнить о том, что она взрослая разумная женщина.

— Я не могу занять вашу постель, — сказала Грейс, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно и по-деловому.

— Почему? — спросил Кен, удивленно взглянув на нее, а затем заставил ее смутиться, мягко напомнив: — Ведь нельзя сказать, чтобы вы этого уже не делали.

Кровь отхлынула от ее лица, а затем прилила обратно. Руки затряслись так, что ей пришлось обеими вцепиться в кофейную чашку, поданную Кеном, чтобы не расплескать содержимое. Она понимала, что ее реакция неоправданно болезненная, но ничего не могла с собой поделать.

Насмешливое замечание Кена не только смутило Грейс. Оно снова заставило ее почувствовать унижение, поскольку слезы, готовые вот-вот брызнуть из глаз, могли обнаружить перед Кеном всю ее беспомощность.

Но даже несмотря на то что ей удавалось пока держаться в рамках приличия, Кен бросился извиняться.

— Простите. Мне не следовало так говорить.

Он замолчал, глядя на нее и отчаянно ругая себя за то, что обидел Грейс. Просто удивительно, как изменило его чувства к ней открытие, что он в ней ошибался!

Меньше всего Кену хотелось расстроить ее. Но по-прежнему существовало несколько вопросов, которые им необходимо было обсудить. И хотя он не пытался намеренно навести на них разговор, теперь, когда тема поднята, возможно, следует поделиться с ней своими тревогами.

— Я понимаю, сейчас, наверное, не самое лучшее время говорить об этом, — спокойно начал он, — но нам действительно нужно кое-что обсудить, Грейс…

Дрожащей рукой Грейс поставила на стол чашку.

— Вы за этим и привезли меня сюда? — со всем возмущением, на которое была способна, спросила она. — Чтобы устроить мне допрос с пристрастием? Если вы хотя бы на минуту подумали, что, только потому что вы спасли меня от ночи в тюрьме, я из благодарности выдам вам остальных участников демонстрации, то лучше сразу же отвезите меня обратно в участок…

— Грейс, — прервал Кен ее страстную тираду, — я не собираюсь говорить с вами ни о фабрике, ни о демонстрации.

Глядя в ее глаза, затуманенные подозрением, Кен спрашивал себя, что сказала бы Грейс, узнай, что единственный человек, единственная проблема, которая его сейчас волнует, — это она сама!

— Я уже назначил встречу с представителями рабочих на завтра. И намерен обсудить с ними мои предложения, касающиеся будущего фабрики, — объяснил он.

— Да, я слышала. — Грейс вдруг почувствовала себя настолько усталой, что, даже чтобы думать, ей приходилось прилагать сверхчеловеческие усилия. — В таком случае, о чем вы хотели поговорить со мной? — с тревогой спросила она.

Видя, какой измученной выглядит его гостья, Кен обругал себя за эгоизм. Она все еще в шоке. Ей нужно отдохнуть и прийти в себя, а не отвечать на проклятые вопросы.

— Это неважно, — мягко ответил он. — Послушайте, не пойти ли вам в постель? У вас довольно бледный вид… — И Кен подошел, чтобы помочь ей встать со стула.

Грейс сообразила, что он вот-вот коснется ее, и в ней пробудилась чувство самосохранения. Она понимала, насколько сейчас беззащитна перед любым физическим контактом с ним. Она поспешно вскочила и в спешке споткнулась, что привело прямо к тому, чего дна так старалась избежать. Кен, чтобы уберечь ее от падения, схватил Грейс за руки. Приняв на себя вес ее тела, он недопустимо сократил расстояние между ними.

Прошла всего неделя с тех пор, как она увидела его впервые, — какие-то жалкие семь дней… Как это случилось, что теперь она испытывает такое влечение к нему, словно близость его тела способна утолить жажду, которую больше ничто не способно утолить?

Казалось, одно то, что она прильнула к нему, успокоило и умиротворило ее, заставило снова ощутить свою целостность, заставило почувствовать себя невероятно сильной и беспомощно слабой одновременно. Словно она нашла цель в жизни, для которой и была создана, и в то же время ненавидела себя за такую зависимость от него.

Грейс уперлась руками ему в грудь, желая освободиться. Кен подчинился молчаливому требованию и хрипловато спросил:

— С вами все в порядке?

— Да, все хорошо, — ответила Грейс, отступая назад и отворачиваясь, чтобы он не заметил голодного выражения ее глаз.

Как могло до этого дойти? Как она могла дойти до такого? Откуда взялись эти чувства? Они были абсолютно чужды ей своей силой и непреодолимостью.

Кен открыл перед ней дверь кухни. Она неверными шагами вышла в коридор.

Он проводил ее до начала лестницы. Грейс стала подниматься по ступенькам. Она не решалась оглянуться назад, боясь выдать свои чувства. . — На площадке, вторая дверь налево, — произнес ей вслед Кен. — Чистые полотенца и все остальное вы найдете в ванной. Я принесу из машины вашу сумку и оставлю за дверью.

Он говорит так бесстрастно, чтобы дать понять, что мне не нужно бояться повторения того, что случилось в его гостиничной спальне, поняла Грейс. И это, конечно, очень благородно с его стороны. Так почему же она не испытывает ни признательности, ни облегчения? Почему она, если быть откровенной, чувствует разочарование?

С трудом преодолев лестницу, Грейс добралась до верхней площадки.

Кен смотрел, какие мучения ей доставляет каждый шаг, и всей душой стремился взлететь за ней следом, заключить в заботливые объятия. Но он заставил себя отвернуться и пойти к машине, чтобы принести сумку Грейс.

Теперь Кен понимал, что смущение и отчаяние, написанные на ее лице, когда он увидел Грейс в полицейском участке, подтолкнули его к действиям, сопряженным с потенциальной опасностью.

Вернувшись с сумкой Грейс, он отнес ее наверх, поставил на пол в коридоре и, коротко постучав в закрытую дверь спальни, опрометью бросился вниз и затворился в гостиной.

Грейс стояла, глядя в окно, когда услышала стук Кена. Она заставила себя сосчитать до десяти — очень медленно — и только после этого пошла открывать дверь. Она уверяла себя, что почувствовала облегчение, а не разочарование, когда увидела, что коридор пуст.

И спальня, и ванная были обставлены так безлико, что вполне могли сойти за гостиничные. Однако воспоминания и чувства, которые пробуждала в ней мысль о гостиничном номере в связи с Кеном, вовсе нельзя было назвать безликими. Грейс поспешила направить свои мысли в более безопасное русло и занялась приготовлениями ко сну.

Теперь, оставшись наедине с собой, она понимала, что ей следовало бы думать о завтрашнем утре и о возможности предстать перед судом по обвинению Грегори Купера. Ужасающая перспектива, но не столь ужасающая, как та, что сулили ей чувства, испытываемые к Кену Эдвардсу.

Взять хотя бы замечание о том, что раньше ее вполне устраивала его постель!

Разумеется, оно заставило ее испытать смущение и даже унижение, но при этом также напомнило, как чудесно она себя чувствовала в его объятиях. А в его жизни?.. Но на самом деле она — не часть его жизни, а он — не часть ее. То, что между ними было, только' секс, а любая женщина, даже школьная учительница, знает, что сексуальный акт вызывает у мужчин не больше чувств, чем поедание плитки шоколада, — приятно, но быстро забывается.

Она забралась в постель Кена — на этот раз совершенно трезвая! От белья исходил запах чистоты и свежести, такой же анонимный и не связанный с Кеном, как и вся комната. Свернувшись клубочком посередине большой кровати, она закрыла глаза, но сон не шел.

Наверное, я слишком переутомилась, чтобы заснуть, подумала Грейс. Тревожные мысли не давали ей расслабиться. Она снова закрыла глаза и стала глубоко и медленно вдыхать и выдыхать.

Внизу столь же безрезультатно искал забвения Кен. У него была работа, которой можно было занять мысли. Однако вместо этого он обнаружил, что шагает из конца в конец гостиной, думая о Грейс, беспокоясь о Грейс — и не только потому, что теперь понимал, в какой нелегкой ситуации оказались оба из-за необходимости провести ночь под одной крышей.

Синяк на ее руке, оставленный Грегори Купером, вызывал в нем такие чувства, что он готов был оторвать подонку руки и ноги и бросить туловище на растерзание голодным шакалам. Одна мысль о том, что он прикасался к Грейс…

Кен внезапно остановился. Да что такое с ним происходит? Стоит ли спрашивать? — насмешливо одернул он себя. Я влюблен. Это любовь. Он превратился в человека, которого трудно было узнать. Человека, мыслящего и действующего нерационально, человека, движимого эмоциями, человека, который прямо сейчас… Он замер, услышав какой-то звук наверху, а затем, подбежав к двери, открыл ее как раз вовремя, чтобы снова услышать его — тонкий высокий звук женского горя.

Перепрыгивая через две ступеньки, Кен взлетел по лестнице, распахнул дверь и устремился к Грейс, лежащей посредине его кровати.

Она не спала — в темноте он видел, как блестят ее глаза. Но женщина лежала тихо и неподвижно, словно не смела ни дышать, ни шевелиться.

— Грейс, что случилось? — спросил он.

Ее словно окатило теплой волной облегчения, когда она услышала и узнала голос Кена. Ей снился сон о Грегори Купере. Кошмарный сон, исполненный безотчетного ужаса. Она проснулась от собственного приглушенного крика и, когда Кен распахнул дверь, на какое-то мгновение решила, что это Грегори. Но теперь его голос без остатка развеял ночной кошмар и приободрил ее.

Испытывая слишком большое облегчение, чтобы думать о чем-то другом, кроме того, что Кен спас ее от безграничного ужаса, она повернулась к нему и сказала:

— Я видела жуткий сон… о Грегори Купере…

Одного звука этого имени было достаточно, чтобы она снова задрожала. Тем не менее Грейс предприняла попытку сесть, чтобы было удобнее говорить с Кеном, который теперь склонился над ней. В падающем из окна свете летней луны она видела, с какой тревожной заботой смотрят на нее темные глаза Кена.

— Простите, что побеспокоила вас… — начала оправдываться она, но запнулась, заметив, что он полностью одет.

Неужели диван в гостиной настолько неудобен, что Кен даже не попытался заснуть на нем? Или то, что он так и не снял одежду, связано с ее пребыванием в его доме? Может, он боялся, что она попытается соблазнить его во второй раз?

— В чем дело? Что-то не так? Скорость, с которой он уловил перемену в выражении ее лица, застала Грейс врасплох. А чувство самосохранения, которому сегодня пришлось немало потрудиться, покинуло Грейс уже давно.

— Вы все еще одеты, — тихо сказала она. — Вы не ложились. Если это из-за того…

Но Кен прервал ее прежде, чем она успела высказать свои опасения.

— Это из-за того, что единственная постель, в которой мне хотелось бы сейчас оказаться, уже занята, и мне нет в нее доступа, — хрипловато произнес он. — Если, конечно, вы не передумаете и не разделите ее со мной…

Кен понимал, что делает именно то, что не позволял себе делать ни в каких обстоятельствах: ведет себя словно хищник, пользуясь как беззащитностью Грейс, так и ее зависимостью от него. Но остановиться он уже не мог. Одного только вида Грейс, которая сидела в его постели, обхватив тонкими руками подтянутые к подбородку колени, и неуверенно смотрела на него огромными глазами, было достаточно, чтобы понять: он готов вечность гореть в аду, лишь бы иметь возможность обнимать ее, Прикасаться к ней, целовать ее и ласкать.

Он одет вовсе не потому, что не хочет ее или боится, что она поставит их обоих в неловкое положение, набросившись на него, догадалась Грейс. И почувствовала, как вся задрожала от охватившего его дикого возбуждения.

Кен простонал ее имя, не в силах больше сдерживать свое неукротимое влечение. Склонившись, он заключил Грейс в объятия, и его губы со страстной настойчивостью приникли к ее рту.

Грейс понимала, что нужно остановить его, потребовать, чтобы он ее отпустил. Но почему-то вместо этого все более и более бесстыдно льнула к нему… Она нетерпеливо раскрыла губы навстречу вторжению его языка. Ее просто разрывало от жадного, болезненного желания слиться с ним.

Грейс уже почти сумела убедить себя в том, что воспоминания об их первой близости были слишком приукрашенными, что она все преувеличила, романтизировала, превратила в своей голове в некое совершенство, которое могло существовать только в ее фантазии. Теперь же она потрясенно осознала, что воспоминания действительно подвели ее, но вовсе не так, как Грейс предполагала!

Ласки Кена казались не такими чудесными, как она помнила, — они были намного лучше! Гораздо нежнее, головокружительнее…

Так какой же смысл пытаться запретить себе отвечать ему? — спросила себя Грейс и услышала свой сдавленный стон. Прикосновением своих губ он будто вливает в меня живительную субстанцию, словно в бреду подумала она. Кен захватил ладонями ее лицо в добровольный плен и целовал Грейс с такой интимностью, от которой у нее едва не останавливалось сердце.

Она трепетала и содрогалась от удовольствия, наслаждаясь переполняющим ее ощущением близости с ним.

— Мы не должны этого делать, — словно сквозь туман, услышала она собственный голос, даже для нее звучавший неубедительно.

— Знаю, — задыхаясь, ответил Кен. — Но не могу остановиться.

— Я не хочу, чтобы ты останавливался! Неужели она действительно это сказала?

Грейс была потрясена столь распутным отсутствием всякой выдержки, но еще более — открытием, что она непостижимым образом уже успела расстегнуть половину пуговиц на рубашке Кена.

Своими изучающими пальцами она ощущала мягкую шелковистую растительность на его груди. Грейс наклонилась, вдыхая его аромат с нескрываемой чувственностью.

Смесь головокружительных ощущений охватила ее: узнавание — где угодно она узнала бы его запах; восторг — просто оттого, что она чувствует себя такой свободной, смелой и уверенной с ним. Грейс ощущала свое женское могущество, понимая, что именно из-за нее так участилось его дыхание.

Кен и сам содрогался от головы до пят, будучи абсолютно не в состоянии контролировать силу своей реакции на Грейс. Казалось, все ощущения, которые доводилось ему испытывать в жизни, усилены тысячекратно. Он понимал, что это не простое вожделение — оно единственное в своем роде, неповторимое! Она, Грейс, — его единственная и неповторимая! Но интуитивно он чувствовал, что не может сказать ей этого, пока не может, — то, что зарождалось между ними, было еще слишком хрупко;

Кен громко застонал, когда Грейс начала целовать его обнаженный торс. Желание, эта сладчайшая мука, жгло его тело как огнем.

Он быстро стянул с себя оставшуюся одежду, ни на мгновение не переставая смотреть на Грейс. Кен предостерегал себя, что она может заметить любовь в его глазах, но не хотел отводить взгляда, чтобы не потерять ощущения неразрывной связанности с ней.

В ее глазах он видел изумление, неуверенность, желание и немного старомодную женскую стеснительность. Она чуть вздрогнула, когда Кен обхватил одной рукой круглое упругое плечо, другой продолжая стягивать с себя одежду, но тоже не попыталась разорвать связующего их взгляда. Почему-то это визуальное общение между ними казалось не менее чувственным, чем прикосновения.

Кен подался к ней всем телом, то же можно было сказать и о его сердце, и о всем его существе.

— Грейс, — снова прошептал он ее имя, прижимаясь к ней крепче и наконец опуская взгляд на ее губы, а затем снова посмотрел ей в глаза и поцеловал.

Грейс чувствовала, что готова взорваться от небывалой силы чувственного напряжения, накапливающегося в ней. Как хорошо, что она уже давно не впечатлительная девочка, иначе наверняка обманулась бы, решив, что своим взглядом Кен хочет передать ей что-то имеющее глубокий смысл, что она действительно ему небезразлична.

Она знала, что нужно положить конец происходящему между ними сейчас, пока еще не поздно. Но Кен обнял ее крепче, коснулся ее губами — и в ней снова заныла сладкая боль нестерпимого желания. Он почувствовал, как приоткрылись ее губы, вдохнул сладкий аромат дыхания и ощутил трепет во всем ее теле.

Кен гладил ее, заставляя Грейс извиваться и трепетать. Его рот переместился к чувствительному месту у основания шеи. Затем легкие, покусывающие поцелуи поднялись к уху, и язык стал исследовать ее нежную раковину. Мельчайшие ощущения накапливались, сплавлялись до тех пор, пока Грейс не почувствовала, что сгорает на огне желания, которое он пробуждает в ней.

Ее напрягшаяся грудь молила о прикосновениях его рук. Словно догадываясь об этом, Кен накрыл их ладонями, гладя подушечками больших пальцев твердые соски.

Грейс со стоном закрыла глаза, с радостью приветствуя укрывшую ее бархатную тьму, а затем снова распахнула их, задохнувшись от острого наслаждения, когда рот Кена опустился сначала на одну грудь, а затем на другую.

Ее пальцы впились в его спину, тело изогнулось в непередаваемой смеси мольбы и искушения.

Кен целовал ее живот, обводя пупок кончиком языка. Она зарылась пальцами в темные густые волосы, намереваясь приподнять его голову. Но руки беспомощно замерли, когда он стал опускаться все ниже и ниже.

Такая близость возможна только между самыми пылкими влюбленными, однако Грейс не находила в себе сил сопротивляться и отказываться от того, что давал ей Кен. Ее тело, как и ее чувства, сначала напряглись, сопротивляясь происходящему, а затем сдались.

Когда Кен накрыл Грейс своим телом и вошел в нее, он почти сразу же почувствовал первые спазмы ее освобождения. Его собственное тело устремилось вдогонку, и он испытал небывалое наслаждение, осознав, что они вместе пережили этот захватывающий момент.

Грейс выкрикнула имя Кена, сильнее вжимая его в себя, туда, где ей больше всего хотелось, чтобы он был. Это было так чудесно — ощущать его в себе, частью себя, сейчас и навсегда! — Кен…

Она выдохнула его имя в усталом упоении, и по ее щекам потекли слезы счастья, которые Кен слизал языком, прежде чем обнять ее. Грейс заснула еще до того, как его руки успели сомкнуться вокруг нее.

7

Кен позволил себе удовлетворенно улыбнуться, только когда положил телефонную трубку в конце казавшихся нескончаемыми получасовых дипломатических переговоров с начальником полицейского участка.

— Раньше у него состоялся пятиминутный, крайне резкий разговор с Грегори, которого Кен поставил в известность, что скорее всего в тюрьму посадят именно его — за незаконное пребывание на территории фабрики, — если он выдвинет обвинение против Грейс. Кен мрачно спросил, есть ли у него, Грегори, столь же очевидные доказательства нападения, как у Грейс, которую он бесцеремонно и необоснованно толкал. Грегори разразился ответными угрозами, но в результате вынужден был уступить.

Переговоры с полицейским дались ему намного труднее, особенно поначалу, когда тот сурово заявил Кену, что они не в восторге от того, какой ущерб нанесла демонстрация, имевшая место на фабрике, их ограниченному бюджету, и, уж разумеется, они не намерены показывать обществу, что готовы терпеть акты насилия. Кен возразил, что первоначально демонстрация затевалась как мирная, и подчеркнул, что, как владелец фабрики, не считает необходимым выдвигать какие-либо требования, поэтому дело вполне можно закрыть. К тому же выяснилось, что никого из демонстрантов не держали в полицейском участке всю ночь и только Грейс могла бы предстать перед судом из-за нападения, в котором обвинял ее Грегори.

В конечном итоге пришли к соглашению, что поскольку Грегори готов взять обвинение обратно, то к Грейс никаких претензий нет и возвращаться в участок ей ни к чему.

Кен сообразил, что у него остается всего около часа до встречи с рабочими фабрики, а ему еще нужно обсудить жизненно важный и крайне деликатный вопрос с Грейс!

Умытая и одетая Грейс задержалась на верхней площадке лестницы. Под утро она притворялась спящей и прекрасно слышала, как Кен встал и покинул спальню.

Разве может считающаяся умной женщина совершить одну и ту же ошибку дважды?

Тревога по поводу того, что ожидает ее в полицейском участке, была ничто в сравнении с той, которую она испытывала, думая о своих чувствах к Кену. Своих чувствах? Когда же у нее хватит смелости назвать вещи своими именами?

Своей любви! Где-то в горле зародился страдальческий стон. Если бы только эта ночь не была такой… такой идеальной. Если бы близость, которую она делила с любимым мужчиной, не давала ей всего, о чем только можно мечтать. Если бы Кен был другим, если бы в нем было хоть что-нибудь, что вызвало бы у нее желание отдалиться от него.

Когда она начала спускаться по лестнице, в холле внезапно появился Кен. Он остановился, наблюдая за ней, и Грейс, задрожав, затаила дыхание, пораженная силой своей любви к нему.

— Я только что закончил говорить с начальником полицейского участка, — сказал Кен.

— Да, я не забыла, что должна вернуться, — быстро произнесла Грейс, окинув его твердым, гордым взглядом. По ее мнению, это должно было убедить Кена, что такая перспектива ее не пугает. — Даже понятия не имею, какие потребуются формальности… — В ее голосе невольно появилась легкая дрожь. — Наверное, сначала мне нужно связаться с адвокатом.

— В этом нет нужды, — снова начал Кен, но тут же остановился, увидев, насколько она побелела, несмотря на все попытки скрыть от него свою тревогу. — Грейс, все в порядке, — медленно и четко проговорил он. — Я… вернее, в полиции решили, что тебе нет необходимости возвращаться.

Кен до конца не понимал, почему решил не говорить Грейс о роли, которую сыграл в принятии этого решения. Просто сейчас это показалось ему правильным.

— Я не должна возвращаться?

Теперь дрожит уже не только голос, отметил Кен, наблюдая, как от облегчения содрогнулось все ее тело. Настоятельное желание подойти к Грейс, обнять, сказать, что он никогда, никому больше не позволит обидеть или напугать ее, было так велико, что он сделал несколько шагов вперед, прежде чем смог взять себя в руки.

Грейс решила, что неправильно поняла сказанное Кеном.

— Ты хочешь сказать, что мне не нужно возвращаться сегодня? — неуверенно спросила она.

— Я хочу сказать, что тебе не нужно возвращаться вообще, — поправил ее Кен и мягко добавил: — Все кончилось, Грейс. Тебе больше не о чем беспокоиться.

— А как же Грегори Купер? — возразила она.

— По-видимому, он передумал, — беззаботно ответил Кен, отвернувшись.

Он ни в коем случае не хотел, чтобы Грейс чувствовала себя чем-то обязанной ему, когда придет время сказать ей о своих чувствах. Кен не собирался пользоваться никакой разновидностью эмоционального шантажа, чтобы вынудить Грейс сказать, что она чувствует к нему то же самое.

Но когда речь заходит о том, создали они вместе новую жизнь или нет, — это совсем другое дело. Он использует все возможные способы, чтобы добиться участия в жизни ребенка.

— Послушай, Грейс, скоро мне нужно уходить, — сказал Кен, — но прежде нам нужно кое-что обсудить.

Грейс затопил холодный ужас. Она знала, что за этим последует, что он собирается ей сказать: «Прошлая ночь была ошибкой, прости. Но я надеюсь, ты понимаешь…» Внутренне она подготовилась к удару, который, как ей казалось, сейчас последует.

— Давай пойдем на кухню, — неожиданно предложил Кен. — Я приготовил кофе, и ты, должно быть, голодна.

Голодна!

— Я думала, ты куда-то спешишь, — попыталась протестовать Грейс, пока Кен вел ее в кухню.

— У меня встреча, на которой я обязательно должен присутствовать, — подтвердил Кен. — Но мы можем поговорить, пока ты ешь.

Ест! Грейс знала, что у нее кусок в горло не полезет, однако позволила Кену положить себе гренков и налить кофе. После чего он спокойно заговорил:

— Когда мы встретились впервые, я впал в ужасное заблуждение, и не только в отношении ситуации, Грейс, но и в отношении тебя.

Кен сделал паузу, словно подыскивая верные слова, и Грейс настороженно замерла.

— Меня беспокоит то, что из-за… обстоятельств, которые сопутствовали нашей близости, мы оба, боюсь, забыли о… хмм… последствиях, которые она может иметь, и не позаботились… — Кен замолчал и покачал головой. — Послушай, я пытаюсь сказать, Грейс, что, если существует хотя бы какой-нибудь шанс того, что ты забеременела… Ну, нам нужно кое-что предпринять… Одним словом, я бы не хотел, чтобы ты…

Забеременела! Грейс потрясенно смотрела на Кена. «Нам нужно кое-что предпринять…» Она пыталась постичь смысл этих слов. Неужели он мог даже на мгновение подумать, что если она носит его ребенка, то позволит, чтобы в отношении этой бесценной новой жизни «кое-что предпринимали»? Ни на что подобное она не пойдет. Никогда!

Кровь застыла у нее в жилах. Она ожидала, что Кен назовет минувшую ночь ошибкой, порывом, о котором он теперь сожалеет, сексуальным опытом, который ей не стоит принимать всерьез. Но мысль о том, что он заглядывает настолько далеко вперед, что уже задумывается об устранении последствий их близости, причинила Грейс боль, вынести которую она была не в состоянии.

Что же так тревожит его? Возможность стать отцом ребенка, которого он не хочет? Или эмоциональные и финансовые требования, которые она могла бы к нему предъявить ради этого ребенка? Какого же сорта женщиной он ее считает?.. И как же она может продолжать любить его после этого?

Даже не успев обдумать свои слова, Грейс бросила:

— Нет ни одного шанса… что со мной это могло случиться.

Она говорила с такой холодной уверенностью, что Кен нахмурился. Неужели он ошибся, решив, что из-за своей неопытности она была не защищена против возможной беременности?

Неожиданно для себя Кен услышал, что продолжает настаивать:

— Но та ночь в моем номере была у тебя первой, и…

— Откуда ты знаешь? — спросила она, не осознавая в своей злости, что сама только что подтвердила его интуитивную догадку. Не дожидаясь ответа, Грейс с жаром продолжила: — Что ж, только то, что я оказалась… То, что ты был моим первым, — быстро поправилась она, — еще не означает, что я должна была забеременеть!

Говоря это, Грейс встала из-за стола и устремилась прочь из кухни, на ходу бросив:

— Я собираюсь захватить вещи и сразу же и поехать домой. И я не хочу больше тебя видеть! С того самого момента, как ты появился в Пайнвуде, ты только и делаешь, что сеешь несчастья и портишь жизнь всем! И запомни: абсолютно исключено, что я когда-нибудь захочу взвалить на плечи моего ребенка такую ношу, как ты в качестве его отца!

Ты уверена, что все будет в порядке, Грейс?

Она свирепо уставилась на Кена, который распахнул перед ней дверцу своей машины. Для ее самолюбия было в высшей степени нестерпимо принять его предложение отвезти ее домой.

— Мне, безусловно, будет намного лучше здесь, в собственном доме, чем прошлой ночью в твоем, тебе не кажется? — подчеркнуто спросила она у Кена. Он настоял на том, чтобы отнести ее сумку к двери и убедиться, что Грейс благополучно вошла в дом.

Ничего не ответив, он повернулся и пошел к машине. Поддавшись бессмысленному искушению посмотреть вслед уезжающему Кену, Грейс почувствовала головокружительный страх за свое будущее и злость на себя.

Отъезжая от коттеджа Грейс, Кен неожиданно обнаружил, что в буквальном смысле скрежещет зубами. Меньше всего сейчас он был способен сидеть за столом переговоров. Единственное, чего он хотел, — это обнять Грейс Митчел и в недвусмысленных выражениях сказать, что он чувствует по отношению к ней и чем может стать его жизнь без нее…

А как же мои недавние высокопарные обещания не использовать никакого эмоционального шантажа? — мрачно напомнил себе Кен. Но ему причинила огромную боль одна из последних фраз Грейс. О том, что она не хочет, чтобы он был отцом ее ребенка. Тогда он едва не сказал ей, что, если бы ее тело могло говорить, оно поведало бы совсем другую историю. Потому что ее тело еще как хотело его!

В его ушах отдалось эхо собственного голоса, и Кен вдруг с ужасом понял, что говорит сам с собой! Ничего удивительного. Разве любовь не называют одной из форм сумасшествия!

Гораздо более измученная случившимся, чем хотела это признавать, Грейс вдруг обнаружила, что мечтает забыться сном. Ее энергия всегда казалась неисчерпаемой, но последние два дня она чувствовала себя физически истощенной. По возвращении домой она сразу поднялась наверх, намереваясь собрать белье для стирки, а затем увидела постель и…

Разбудил ее только звонок в дверь. Поняв, что уснула, даже не раздевшись, Грейс почти на ощупь спустилась вниз. Ее сердце билось как в лихорадке при мысли, что это может быть Кен. Он причинил ей такую боль сегодня утром, после удивительной ночи, проведенной вместе, дав ясно почувствовать разделяющую их дистанцию и понять, что она ему не нужна!

Однако гостем оказался не Кен, а ее кузен Фил. Когда Грейс впустила его в дом, он помахал у нее перед носом газетой.

— Ты попала на первую полосу, — сообщил он. — Ты еще не видела газету?

На первую полосу! Грейс выхватила у него газету и с покрасневшим от смущения и ужаса лицом уставилась на фотографию, где был запечатлен момент ее ареста.

— Я уж было собрался вызволять мою праведницу кузину из тюрьмы, — пошутил Фил, проходя в маленькую кухню. — Но, похоже, Кен меня опередил.

— Кто тебе это сказал? — подозрительно прищурившись, спросила Грейс.

Он с удивлением посмотрел на нее.

— Я позвонил в участок, — объяснил Фил. — А потом, читая между строк, догадался, что Кен, очевидно, оказал недюжинное давление на Грегори Купера, если тот решил забрать свое заявление обратно.

Забрать?

— Но Кен сказал, что Грегори сам раздумал его подавать, — дрожащим голосом возразила Грейс.

— Да, но только после того, как Кен сказал ему, что в противном случае это обернется против него же… если мои догадки верны, — насмешливо проговорил Фил. — По-видимому, Кен сегодня утром провел не меньше получаса у телефона, доказывая полицейским, что не собирается выдвигать обвинений ни против тебя, ни против кого-либо из демонстрантов. Сдается мне, Кен очень высокого мнения о тебе, сестренка, если пошел ради тебя на такие хлопоты, — подмигнул ей Фил. — Это, случайно, не начало классической истории о любви двух врагов, а? — Он усмехнулся, но усмешка поблекла, когда он заметил, с каким отчаянием посмотрела на него побледневшая Грейс. — Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Фил.

— Все отлично, — солгала Грейс.

— Не хочешь пойти вечером куда-нибудь пообедать? — предложил Фил.

Грейс покачала головой.

— Нет, у меня есть работа, которую нужно закончить к понедельнику. Но спасибо за приглашение.

Уже в дверях Фил обернулся и сказал:

— Кен должен был встретиться с представителями фабрики сегодня утром. Он не упоминал, о чем собирается с ними говорить?

— Нет, с какой стати? — недоуменно пожала плечами Грейс.

Она заметила, что кузен смотрит на нее с тревогой.

— Что-то случилось, ты сама на себя не похожа, Грейс. Что…

— Ничего не случилось, — сквозь зубы процедила она. — Просто устала — вот и все.

Грейс чувствовала себя виноватой, обманывая Фила, который был практически ее единственным другом, а не только кузеном. Но разве у нее был выбор?

Воцарилось неловкое молчание, а затем Фил повернулся и открыл дверь.

Грейс смотрела, как он уходит. Она была неоправданно резка с ним, и в конечном итоге ей придется извиниться и все объяснить… Но только не сейчас. Сейчас она просто не способна была на столь рациональные действия!

Узнав, что Кен надавил на власти, чтобы решить ее проблемы, Грейс растерялась. Ведь он позволил ей думать, будто полицейские сами связались с ним, а не наоборот, как уверял Фил.

Она невыносимо страдала, сознавая, что стала должницей Кена… Но это, конечно, ничуть не меняло ее отношения к сказанному им утром. Ничуть! Этих слов они никогда и ни за что не простит ему. И все-таки ей казалось, что нужно поблагодарить Кена за то, что он сделал, и чем скорее, тем лучше! Стиснув зубы, Грейс поднялась наверх, чтобы принять душ и переодеться.

Кен увидел Грейс, шедшую по подъездной дорожке к дому, из окна комнаты, которую использовал в качестве кабинета. Он только что закончил говорить по телефону со своим новым партнером, занимающимся транспортировкой и распространением.

Как Кен сообщил рабочим из Пайнвуда раньше, он решил не закрывать их фабрику. Но подчеркнул, что им придется доказать, что он принял верное решение, увеличив выпуск продукции, чтобы его бизнес и впредь оставался конкурентоспособным.

Несмотря на жаркий летний день, на Грейс был официальный черный брючный костюм с белой блузкой под ним.

Кен, наоборот, вернувшись с собрания, переоделся в широкие свободные белые хлопчатобумажные брюки и майку. Однако это не помешало Грейс отметить, каким грозным он кажется. Кен открыл дверь, как только она потянулась к кнопке звонка.

Грозно мужественным, уточнила она для себя, когда он пригласил ее войти в дом.

Ну почему, почему она должна чувствовать все это по отношению к нему? Боль, вызываемая любовью, переплелась в ней со злостью на невероятно бездушные слова, сказанные им сегодня утром.

Возможно, для него, всесильного бизнесмена, незапланированный ребенок был всего лишь помехой, которую следовало устранить. Но она вовсе не намерена разделять его точку зрения.

Если хоть на мгновение представить, что существует малейший шанс того, что она беременна… Ведь она солгала Кену, косвенно дав ему понять, что приняла меры предосторожности.

Ну вот, теперь я запугиваю себя, досадливо поморщилась Грейс и постаралась прогнать мучившую ее тревогу. Она не беременна. Совершенно определенно не беременна. И вообще, разве ей не о чем больше беспокоиться?

Пройдя вслед за Кеном в дом, она решительно произнесла:

— Ко мне заезжал Фил. Он сказал, что именно тебе я должна быть благодарна за то, что мне не пришлось возвращаться в полицейский участок.

Подбор слов и воинственное выражение ее лица заставили Кена мысленно обругать ее кузена.

— Грейс… — начал он, но она покачала головой, не давая ему продолжить.

— Это правда? — натянуто спросила она.

— В полиции согласились со мной, что нет причин для дальнейшего преследования замешанных в том, что поначалу было мирной демонстрацией, — уклончиво ответил Кен.

— Значит, правда, — мрачно заключила Грейс. — Зачем ты сделал это? — с горечью спросила она. — Чтобы я всегда чувствовала себя чем-то обязанной тебе? Для чего тебе это? Или мне нужно самой догадаться? — саркастически усмехнулась она. — Чтобы ты мог потребовать от меня…

— Прекрати немедленно!

Кен кипел негодованием. Неужели она действительно считает, что он может так низко пасть, чтобы заставить ее заниматься любовью с ним? Но гораздо глубже, чем злость и негодование, которые он испытывал, его терзали незримые коготки боли.

Грейс повторяла себе, что не отступит, не позволит ему заставить ее чувствовать себя виноватой. После того, что он сказал сегодня утром, казалось вполне логичным, что он ставит ее в такую зависимость от себя, для того чтобы быть вправе потребовать от нее принять меры в случае нежеланной беременности.

Вся накопившаяся в ней мука стремилась наружу. Не обращая внимания на невыносимое напряжение, возникшее между ними, на злость в глазах Кена, она спросила:

— Тебе это просто безразлично, не так ли? Чувства, человеческая жизнь — все это не имеет для тебя значения. Ты способен спать спокойно, закрыв фабрику и оставив людей без работы…

И не менее спокойно спать, отказав своему ребенку в праве на жизнь, добавила про себя Грейс. Эта мысль обожгла ее словно кислота — и не только из-за ребенка, которого, совершенно определенно, она не зачала, но и из-за крушения глупых мечтаний.

Где-то глубоко в душе она считала его героем, по-настоящему удивительным мужчиной, наделенным всеми добродетелями, о которых мечтают женщины, особенно инстинктивным стремлением защитить тех, кто слабее и беспомощнее него. Грейс больно было видеть, насколько жестоко она ошибалась.

С Кена было достаточно. Как она смеет обвинять его в бесчувственности? Если бы он был таким жестоким и бездушным, как она считает, тo уже лежала бы под ним, а он…

Борясь с охватившим его неистовым желанием, Кен все же не удержался и грубо бросил:

— Если это твой способ убедить меня не закрывать фабрику, позволь заметить, что тот, который ты использовала в моем гостиничном номере, был намного эффективнее.

Кен понял, что совершил ошибку, едва слова слетели с его языка.

Грейс смотрела на него с выражением презрительного отвращения, в то время как ее губы… Кену пришлось проглотить застрявший в горле комок, когда он заметил легкое дрожание плотно сжатых губ. Тех губ, которые не так давно он дразнил языком, требуя, чтобы они раскрылись…

Был ли звук, который только что издал Кен, стоном? Что ж, он, безусловно, заслужил страдать после того, что сказал несколько секунд назад, с яростью подумала Грейс.

Только душившая ее злоба помешала ей разразиться очередной обвинительной речью… или беспомощными рыданиями. Каким же негодяем нужно быть, чтобы бросить ей в лицо такие слова?

Что ж, Кен быстро поймет, что она может найти для него не менее обидные!

— Если бы я считала, что такая тактика сработает… и что ты не извратишь смысл поступков, совершенных под влиянием момента, я, возможно, и рискнула бы, — притворно слащавым голосом произнесла она и совершенно изменившимся, холодным и уверенным, тоном добавила: — Но если бы я оказалась на твоем месте…

— Ты повела бы себя иначе? — подхватил Кен.

— Ну, если бы я была тобой, то сначала убедилась бы в верности своих данных, прежде чем разбрасывать обвинения направо и налево. — Грейс устремила на Кена последний негодующий взгляд и сказала: — Все, я больше не желаю ничего слушать!

Она ушла, прежде чем Кен сумел остановить ее. Ну почему, почему он просто не сказал ей, что нашел способ не закрывать фабрику?

Почему? Из-за своей проклятой мужской гордости — вот почему!

Придя домой, Грейс почувствовала слабость и легкое головокружение. Это из-за жаркого солнца и голода, сказала она себе. Даже пытаться представить себе иное объяснение было бы величайшей глупостью.

Глупостью, да, но она почему-то не могла избавиться от страха, что ее дурацкое поведение могло привести к серьезным последствиям. Нельзя сказать, чтобы она не любила детей, — она их любила. Нельзя также сказать, чтобы она не хотела иметь собственных, — она их хотела. Но не теперь и, уж во всяком случае, не от Кена Эдвардса.

Я просто впала в беспричинную панику, сказала себе Грейс, придав такое значение обычной тошноте. Это было легко сказать, но в это трудно было поверить. Чувство вины — могущественная сила! Ее воображение, опережающее события и рисующее ей картины жизни матери-одиночки, мешало рассуждать здраво.

Если даже она беременна, то это, разумеется, скоро станет ясно по приступам утренней тошноты. Но ее нынешнее недомогание вполне можно объяснить более безобидными причинами.

Но что, если она все-таки беременна? Директор школы, забеременевшая после ночи случайного секса! Эта мысль заставила ее похолодеть. Она прикинула по дням, когда все должно выясниться. А до тех пор… до тех пор нужно постараться не паниковать!

8

Грейс услышала возбужденный гул голосов родителей, собравшихся перед школьным зданием. Заинтригованная, она внимательно посмотрела на них. Обычно по понедельникам родители вели себя вяло, но этим утром их настроение было явно приподнятое… В отличие от моего собственного, отметила Грейс, останавливаясь на оклик одной из женщин.

— Вы уже слышали новости… Разве это не чудесно? Я не могла поверить, когда Питер вернулся домой в субботу и сказал, что Кен Эдвардс решил не закрывать фабрику!

Грейс уставилась на нее.

Кен это сделал? Но он сказал ей… Прежде чем она сумела разобраться в своих запутанных мыслях, другая мать присоединилась к их беседе и, добродушно хохотнув, выразила восхищение ролью, которую Грейс сыграла в демонстрации на минувшей неделе.

— На нас произвело большое впечатление то, как мистер Эдварде защищал вас в участке, сказав, что не намерен затевать дела. Да потом еще мы узнали, что он не будет закрывать фабрику. Это совершенно изменило наше отношение к нему. — Просияв, она бросила на Грейс взгляд, который та поняла, только когда женщина продолжила: — Но вам, конечно, все это стало известно намного раньше нас.

Лицо Грейс вспыхнуло. Другие родители тоже смотрели на нее с нескрываемым любопытством. Но Грейс не могла понять почему, пока внезапно не услышала голос Джины Орвелл, с негодованием воскликнувшей:

— Лично я считаю это позором! Человек, занимающий ее положение… директор школы, позволяющая себе такого рода связи. Должна, однако, сказать, что меня это не удивило. Я никогда не одобряла методов ее преподавания!

Джина обращалась к одной из родительниц, стоя к Грейс спиной. Когда Грейс приблизилась, женщина с пылающим от смущения лицом что-то прошептала Джине.

Но Джина, казалось, не разделяла ее смущения. Она тряхнула головой и проговорила еще громче:

— Простите, но мне безразлично, слышит она меня или нет. В конце концов это ей нужно стыдиться. Так себя вести… Провести ночь в его гостиничном номере, а потом изображать перед нами саму добродетель!

Грейс почувствовала, что кровь еще сильнее прилила к ее щекам. Родители, окружавшие Джину, расступились при ее приближении, и она оказалась лицом к лицу с негодующей женщиной.

Сердце Грейс болезненно дрогнуло, когда она заметила злобный триумф в глазах Джины. Джина никогда не любила ее, она это знала. Впрочем, и Грейс миссис Орвелл была совершенно безразлична. Однако сейчас ставки были слишком высоки, чтобы руководствоваться подобными эмоциями.

Напомнив себе — хотя вряд ли она нуждалась в напоминании — о своем положении и своих обязанностях директора, Грейс поглубже втянула в себя воздух и попыталась дать отпор Джине.

— Насколько я понимаю, предметом вашего разговора являюсь я. И если это так…

— Надеюсь, вы не собираетесь отрицать сказанного мною, — грубо перебила ее Джина. — Это не привело бы ни к чему хорошему. Кэтрин, администратор отеля, которой я прихожусь крестной матерью, видела вас, и когда вы приходили, и когда уходили на следующее утро. Она узнала вас по снимку в газете. Она не поверила своим глазам, когда прочла, что вы принимали участие в демонстрации на фабрике… После того как провели ночь с ее владельцем.

У Грейс упало сердце. Все оказалось намного хуже, ' чем можно было предположить. И она видела по обеспокоенным лицам родителей, что они потрясены откровениями Джины.

Что она может сказать в свое оправдание? Какие смягчающие — обстоятельства способна привести в свою защиту? Грейс вынуждена была мрачно признать, что ей нечего сказать, что бы улучшило ситуацию. А если она скажет правду, то это только ухудшит ее!

— Вы ведь понимаете, надеюсь, что это мой долг как председателя родительского комитета высказать свои сомнения по поводу того, что ваше поведение может послужить во благо нашим детям?

— Я не… — попыталась прервать ее Грейс. Но Джина заглушила ее оправдания, громко заявив:

— И в довершение всего вас еще забрали в полицию. Я просто убеждена, что в департаменте образования должны узнать об этом! — с явным наслаждением сказала она Грейс. — В конце концов я мать и обязана думать о моральном здоровье своего ребенка, — продолжала Джина с праведным негодованием, которое заставило наиболее впечатлительных родителей округлить глаза. — На вашем месте…

К счастью для Грейс, ее заглушил звонок, созывающий учеников на занятия и дающий ей долгожданный повод сбежать от своей мучительницы.

От мучительницы, но не от муки, признала она полчаса спустя, неподвижно стоя у открытого окна своего маленького кабинета.

Она видела взгляды родителей — от жалостливых до непристойно любопытных, — когда они с нетерпением ждали ее реакции на слова Джины. Грейс знала, что в силах миссис Орвелл сделать ее жизнь и жизнь ее семьи невыносимой. Другие члены родительского комитета, конечно, тоже могут усомниться в честности и моральных принципах директора. И хотя Грейс сомневалась, что будут предприняты какие-нибудь дисциплинарные меры, вряд ли самой ей будет приятно пребывать в состоянии конфронтации с родителями или знать, что ее поведение марает репутацию школы.

Что же касается замечания Джины о департаменте образования, то скорее всего это были лишь пустые угрозы. Но Грейс знала, что совесть не позволит ей оставаться в школе против воли родителей или в ситуации, когда они будут считать ее недостойной заботиться об их детях.

Сердце у Грейс упало. Если такое случится… если она окажется в ситуации, когда посчитает своим долгом уйти, после всего, что ей удалось сделать, после стольких трудов!.. Но что я могу сказать в мое оправдание? — вздохнула Грейс. Слова Джины, якобы беспокоящейся о моральном здоровье сына, по-настоящему задели ее за живое.

У Грейс разболелась голова. Она специально заставила себя утром плотно позавтракать. Просто чтобы доказать себе, хотя и не очень-то нуждается в доказательствах, что утренняя тошнота вовсе не характерный для ранней стадии беременности симптом. А теперь пожинала плоды этого обжорства.

Конечно, ее тошнит, но для этого у нее достаточно поводов и тревог. Она старалась успокоить и приободрить себя, но звучащие в ушах байки представительниц ее пола, оказавшихся в интересном положении, которого Грейс так боялась, не давали покоя наряду с больной совестью. И как назло, у нее был нерегулярный цикл, причиной чего зачастую являлась нервотрепка.

Замечания Джины только усугубили дискомфорт, который вызвало у нее известие о том, что, вопреки сказанному им, Кен решил не закрывать фабрику. Почему же тогда он позволил ей обвинять себя?

Только перед ланчем Кен узнал, что происходит с Грейс.

Большую часть утра он был занят с бухгалтерами, спешившими переоформить финансовые документы в соответствии с изменениями, которые он собирался внести в работу фабрики. Его банкиры только покачали головами, узнав, что он намерен организовать собственную службу доставки и распространения продукции. А затем с грустью признали, что, будучи Кеном Эдвардсом, он скорее всего добьется высокой прибыльности задуманного.

Но, занимаясь всем этим, он думал только о Грейс и о ссоре, которая вчера случилась между ними. Почему он позволил ей уйти, ничего не объяснив?

У него была назначена встреча на фабрике, и, приехав туда, он обнаружил, что его поджидает Грегори Купер.

Тот с ходу яростно набросился на Кена:

— Я хочу забрать мои бумаги, а кретины, которых вы здесь поставили руководить, не позволяют мне пройти в складские помещения. Одному Богу известно, по чьему распоряжению.

— По моему, — коротко осадил его Кен. На столе лежал номер местной газеты, и Кен нахмурился, увидев на первой полосе фотографию Грейс. Грегори явно тоже заметил ее и гнусненьким голосом протянул:

— Маленькая мисс Мастер На Все Руки. Что ж, скоро все узнают, что она собой представляет.

— Что вы имеете в виду? — сурово спросил Кен, заметив злорадный блеск в его блекло-голубых глазах.

— А вы как думаете? — ухмыльнулся Грегори. — Люди видели, как она выходила из вашего номера и кралась по коридору отеля рано утром. Ну и как она, хороша? Что ж, вы можете находить ее неотразимой, но сомневаюсь, что родители девчонок, которых она учит, будут того же мнения, когда об этом узнают. Директор школы, обманным путем проникшая в гостиничный номер мужчины и не покидавшая его до самого утра… — Грегори неодобрительно покачал головой. — Я не удивлюсь, если они потребуют ее увольнения.

Кен с упавшим сердцем слушал Грегори. Тот был так уверен в себе — просто непоколебимо уверен, — что вряд ли это был выстрел наугад. Кто-то действительно видел, как Грейс выходила из его номера.

Мозг Кена лихорадочно заработал в поисках способа защитить ее. Он сумел придумать только одно объяснение, которое могло бы спасти репутацию молодой женщины.

Смерив Грегори скучающим взглядом, он спокойно произнес:

— О, я так не думаю. В конце концов, что плохого в том, если помолвленная пара проводит ночь вместе?

— Помолвленная пара? — Грегори непонимающе уставился на него, но, к облегчению Кена, не попытался немедленно уличить его во лжи. Вместо этого он спросил: — Если это правда, то почему об этом никто не знает?

— Потому что мы решили до поры до времени держать это в секрете, — сухо проговорил Кен. — И вообще, это ни вас, ни кого-либо другого не касается… Ах да, кстати, — с кривой улыбкой продолжил он, — из объяснений моих бухгалтеров я понял, что их донимают налоговые службы по поводу неувязок в счетах, восстановленных вами взамен погибших при пожаре. Разумеется, — светским тоном добавил Кен, — мои бухгалтеры заверили налоговую полицию в том, что предоставят всю требуемую информацию.

Грейс с несчастным видом смотрела на свой стол. Как назло, сегодня вечером должно было состояться родительское собрание, где она намеревалась рассказать о своих планах увеличить объем внешкольных занятий, проводимых с детьми. Грейс содрогнулась. Можно догадаться, что теперь станет главной темой обсуждения на собрании!

Можно было также догадаться, сколько критики и неодобрительных замечаний обрушится на нее — и вполне заслуженно, мрачно сказала она себе.

Вломиться в номер Кена, напиться, заснуть в его постели, а затем, словно всего этого было еще недостаточно…

Я не создана быть учительницей или занимать ответственный пост, в припадке самоуничижения решила Грейс. И Джина Орвелл была права, предупреждая меня о том, что родители не будут закрывать глаза на то, что я сделала. Если бы только эта фотография не появилась в местной газете! Но она появилась, и… Грейс напряглась, услышав тихий стук в дверь.

Ее лицо залилось краской, когда в приоткрывшуюся щель просунулась голова учительницы математики Сузанн Сазерби, самой старшей из коллег Грейс. Она неуверенно сказала:

— С вами все в порядке? Вот только… Только — что? — потерянно подумала Грейс.

Вот только ты услышала сплетню и тебе интересно, правда это или нет, а если правда, то что я собираюсь в связи с этим делать?

— Сегодня моя очередь дежурить на игровой площадке, да? — спросила Грейс, избегая смотреть коллеге в глаза и отлично понимая, что та пришла вовсе не затем, чтобы напомнить об этой ее обязанности.

— О, но вы еще не успели перекусить, — запротестовала явно взволнованная Сузанн. — Я могу подежурить за вас, если хотите. — Она замолчала, а потом, смущенно взглянув на Грейс, добавила: — На площадке Джина Орвелл с несколькими родителями…

— Не волнуйтесь, — успокоила ее Грейс, когда голос женщины прервался. — Я догадываюсь, что происходит. Полагаю, и вы, и другие учителя уже слышали сплетни…

Грейс почувствовала, что храбрость начала покидать ее.

— Вы не очень хорошо выглядите, — посочувствовала ей Сузанн, явно искренне тревожившаяся за нее. — Почему бы вам не пойти домой?

Пока ситуация не ухудшилась настолько, что ничего другого мне не останется, кроме как уйти — и навсегда? Сьюзен это имеет в виду? — с горечью подумала Грейс.

— Нет, я не могу этого сделать, — ответила она.

Она вдруг и впрямь почувствовала себя больной. Сплетни, особенно сплетни такого рода, распространяются как лесной пожар — Грейс было это известно. Как скоро они дойдут до ее друзей и родных? До ее кузена… его родителей… ее родителей?

У Грейс засосало под ложечкой. Ее отец и мать, наслаждаясь прелестями жизни на пенсии, совершали длительное путешествие по Европе — длительное, но не бесконечное. Родители так гордились ею! Так гордились всем, что ей удалось сделать для школы! Как она им все объяснит? Скажет, что увидела в вестибюле отеля Кена Эдвардса — и мгновенно воспылала к нему неукротимым вожделением?

Вожделением. Когда Сузанн ушла, закрыв за собой дверь, Грейс тихонько застонала от отвращения к себе.

Но ведь то, что она испытывает к Кену, — не просто вожделение. Вожделение не затрагивает чувств так, как затронуты ее чувства. Вожделение не заставляет людей просыпаться среди ночи, плача от боли и разочарования из-за того, что узнали жестокую правду о любимом человеке. Ей стало еще хуже.

Меня не стошнит, ни за что не стошнит, сказала себе Грейс, но вдруг поняла, что именно это с ней сейчас и случится. Это нервное напряжение — и больше ничего, пыталась убедить она себя позже, идя на свой первый дневной урок.

Грейс подумала, не сходить ли к врачу, чтобы узнать наверняка, но вздрогнула, представив, какие новые сплетни поползут, если ее заметят в клинике. Нет, она не может пойти на такой риск!

Неужели еще совсем недавно она считалась образцом добродетели, превозносимым как родителями, так и департаментом образования? Неужели именно она получила предложение работать в самой престижной в округе частной школе?.. Грейс казалось, что это было совсем в другой жизни! Как она оказалась в такой ситуации? Ей приходилось слышать, что любовь называют одной из форм сумасшествия.

Любовь! Вот теперь она действительно утратила чувство реальности! Ни в коем случае ей нельзя считать, будто она любит Кена Эдвардса. Ни в коем случае!

Кен взглянул на часы. Весь день он провел, встречаясь с разнообразными людьми, но теперь наконец освободился.

Он чувствовал острую необходимость сообщить Грейс об их «помолвке». Но, прекрасно помня, каким образом они последний раз расстались, Кен сомневался, что удастся сделать это по телефону. Дневные занятия в школе, наверное, уже закончились. Он может поехать к ней домой, объяснить, что случилось, сказать, что, как только страсти улягутся, они могут тут же объявить о расторжении помолвки.

При одном воспоминании о гаденьком взгляде Грегори Купера, издевательски сообщившего Кену о сплетнях, которые ходят о Грейс, ему захотелось убить его. И он очень жалел, что не имеет права защитить Грейс тем способом, которым больше всего хотел бы. С его точки зрения, лучшей зашитой для нее стало бы кольцо на левой руке — его кольцо!

Нет, во мне определенно гораздо больше от чопорного швейцарца, чем я всегда думал, мрачно признал Кен, направляясь к машине. Что напомнило ему о необходимости позвонить родителям. Он обещал матери вскоре приехать, но теперь этот визит придется отложить — по крайней мере до тех пор, пока он не убедится, что с Грейс все в порядке.

— Насколько я понимаю, вы собираетесь прийти на сегодняшнее собрание?

Грейс напряглась, когда Джина Орвелл отделилась от группы родителей у школьных ворот и подошла к ней.

— Вот только мне трудно представить, что теперь, когда у вас появился богатый жених, вас может особенно волновать будущее школы и ее учеников.

Богатый жених? У нее? О чем там толкует Джина? — устало подумала Грейс.

Еще никогда она не чувствовала себя такой изможденной к концу учебного дня. Но, разумеется, это был не обычный день, и только этим объясняется ее непреодолимое желание упасть на постель и заснуть. Однако только после того как она съест несколько восхитительных анчоусов… По необъяснимой причине Грейс мечтала о них весь день! Что было в высшей степени странно, потому что она никогда особенно их не любила.

Джина теперь стояла к ней вплотную. Ее злые глазки враждебно щурились.

— Надеюсь, вы не думаете, что только потому, что вы помолвлены с Кеном Эдвард-сом, вам не будут заданы вопросы, ответы на которые очень важны… для родителей, если не для департамента образования, — бросила она с нескрываемым презрением. — И…

— Минутку, — прервала ее Грейс, — что именно вы имеете в виду, говоря, что я помолвлена с Кеном Эдвардсом?

У Грейс опять закружилась голова, кровь сначала прилила к ее щекам, а потом опять отхлынула. Как могла, недоумевала она, Джине прийти в голову подобная нелепая мысль? Мысль, которую она, вне всякого сомнения, уже донесла до всех и каждого, с ужасом догадалась Грейс, заметив, с каким жадным любопытством наблюдают за ними другие родители.

— Немного поздновато для вас теперь изображать негодование или невинность, — с пренебрежением заявила Джина. — Однако, как мать, должна сказать, что в вашей ситуации вам обоим следовало бы больше блюсти себя и не совершать поступки, которые вредят репутации школы.

— Джина… — мрачно начала Грейс, но остановилась, заметив, что горстка матерей у ворот школы расступилась, пропуская подкативший к ним джип.

— Вот и ваш жених прикатил, — сварливо произнесла Джина, когда Кен вышел из машины. — Надеюсь, он не думает, что, купив пайнвудскую фабрику по бросовой цене, завоюет какое-нибудь положение или авторитет в местном обществе! Судя по тому, что говорил нам Грегори, эту семью против воли заставили продать бизнес. А всем известно, что Грегори, как никто другой, заботился о своих рабочих, — продолжала она, так нагло искажая правду, что Грейс не могла поверить собственным ушам.

Кен подошел к ним, и по какой-то причине, которую ей совсем не хотелось сейчас анализировать, Грейс обнаружила, что радуется, что он оказался здесь. Хотя он еще больше ухудшил и без того тяжелую ситуацию, собственнически положив руку ей на плечо, а затем, склонившись, коснулся губами ее щеки и пробормотал на ухо:

— Я все объясню, когда мы останемся наедине. — После чего немного отстранился и громко произнес: — Прости, что опоздал, дорогая. Мне пришлось задержаться.

И не дав ей возможности даже слово сказать, он подвел ее к машине, заботливо усадил на пассажирское сиденье и, обойдя вокруг капота, занял место водителя.

Подождав, пока исчезнут из виду собравшиеся наблюдатели, Грейс срывающимся голосом спросила:

— Не будешь ли ты так добр объяснить мне, что происходит и почему Джина Орвелл считает, будто мы помолвлены?

— Джина Орвелл? — озадаченно переспросил Кен.

— Женщина, которая стояла рядом со мной, когда ты подъехал, — нетерпеливо объяснила Грейс.

Она была измученна, сердита и очень голодна. Глупое желание попросить Кена, чтобы он остановился, позволил ей положить голову ему на плечо и разразиться очистительными слезами, было так велико, что она едва сдерживала его.

— Она близкая подруга Грегори Купера, — заметила Грейс. — И…

— Вот как? — прорычал Кен. — Что ж, тогда мне ясно, откуда она узнала о нашей помолвке.

— Нашей помолвке? — недоуменно выпалила Грейс. — Какой помолвке? Мы не помолвлены…

— Не официально…

— Вообще никак! — с яростью перебила его Грейс.

— Грейс, у меня не оставалось выхода, — спокойно сказал Кен. — Купер заявил, что тебя видели выходящей из моего номера рано утром… — Он замолчал, не желая рассказывать об омерзительном поведении и нападках Грегори.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — с жаром остановила его Грейс. — Меня видели выходящей из твоего номера — следовательно, я падшая женщина и не имею права учить маленьких невинных детей. Черт возьми, все, что я сделала, — это дважды переспала с тобой! Однако это не означает…

К ужасу Грейс, ее глаза наполнились слезами, а голос прервался от избытка чувств.

— Грейс, уж я-то знаю, что это означает и чего не означает, — попытался успокоить ее Кен. — Но это известно только нам двоим. Ты понимаешь, что я хочу сказать, не так ли? — мягко спросил он.

Грейс не ответила, и, взглянув на нее, Кен увидел, что она пристально смотрит в окно, а ее щеки горят. У Кена сердце разрывалось от желания как-то помочь ей.

— Вряд ли тебе стало бы легче, если бы я дал в местной газете объявление на всю полосу о том, что до ночи, проведенной в моем номере, ты была девственницей.

— Но это вовсе не означает, что ты должен был объявлять, что мы помолвлены, — возразила Грейс.

— Я сделал это, чтобы защитить тебя, — сказал Кен.

Защитить ее! Как он смеет сидеть здесь и заявлять о том, что хочет защитить ее, после того как уже сказал, что не хочет, чтобы она сохранила их ребенка? Или именно поэтому он так делает? — чувствуя себя глубоко несчастной, подумала Грейс. Может, это просто циничная уловка, направленная на то, чтобы внушить ей доверие к себе, держать всегда под рукой и иметь возможность действовать быстро, если возникнет такая необходимость?..

— Ты вовсе не обязан защищать меня, — прошептала Грейс.

— С твоей точки зрения, может быть, и нет, — возразил Кен, ставший вдруг очень серьезным.

Сердце Грейс глухо заколотилось в чисто женском признании его удивительной мужественности и силы. Ей ужасно захотелось опереться на эту силу, почувствовать, что она может рассчитывать на Кена, на его поддержку, на его любовь…

Но она не могла этого делать! Не должна…

— Пойми, Грейс, я считаю это непосредственной моей обязанностью. Кстати, ты не единственная, чью репутацию нужно принимать в расчет. — Голос Кена стал вдруг до обидного резким.

Грейс повернулась, чтобы посмотреть на него, и тут же пожалела об этом. При одном взгляде на его профиль все ее тело окатило волной беспомощного желания, словно смывшего все остальные чувства.

Нет, я не должна так относиться к нему, в лихорадочной попытке защититься подумала Грейс. Не должна нуждаться в нем… хотеть его… любить его…

От боли и отчаяния у нее стиснуло горло.

— Как, ты думаешь, отразится на мне то, что всем станет известно о нашем с тобой…

— Хочешь сказать, что делаешь это для себя, а не для меня? — с вызовом спросила Грейс.

Что ж, это больше похоже на правду. Понимание того, что поведение Кена продиктовано эгоизмом, несомненно, поможет ей сдерживать и в конце концов победить любовь к нему.

— Я делаю это потому, что не вижу для нас другого выхода, — твердо ответил Кен.

Грейс почувствовала ужасную слабость. Каким было бы облегчением просто предоставить Кену возможность позаботиться обо всем, позволить ему встать между нею и враждебным общественным мнением. Позволить всему миру поверить в то, что он любит ее, что…

Нет, она не может на это пойти. Потому что в таком случае окажется в смертельной опасности поверить во все это самой!

— Нет! — воскликнула Грейс, негодующе тряхнув головой. — Я не собираюсь прятаться за твоей спиной, Кен, или притворяться… Возможно, то, что я сделала, плохо, аморально в глазах других людей. Но, по-моему, лгать еще хуже. Если люди осудят меня, я просто приму как данность их мнение.

Взглянув на Грейс и увидев, как страх и гордость борются в ней, Кен почувствовал восхищение ее честностью и беспомощную, острую нежность при виде ее беззащитности. Она была так безыскусна, так наивна! Ему придется защищать ее не только от других, но и от нее самой. Свернув на подъездную дорожку к дому Палмера, Кен заявил без обиняков:

— Тебя распнут. Неужели ты действительно хочешь потерять все, ради чего работала, Грейс? Потому что обещаю тебе: это почти наверняка случится.

— Есть и другие школы, — упрямо произнесла Грейс, стараясь справиться с болью, которую причинили ей слова Кена.

Он остановил машину, и она вдруг поняла, куда они приехали.

— Почему ты привез меня сюда? — с негодованием спросила Грейс. — Я хочу домой.

— Ты моя невеста, — нежно сказал Кен. — Это твой дом.

— Нет! — яростно запротестовала она.. — Нет! Я… — Грейс замолчала, потом покачала головой. — Мы не можем быть помолвлены. Это не… Мы не…

— Мы должны, Грейс, — ответил Кен и, пошатнув остатки ее уверенности, добавил: — Мы не можем позволить себе иного.

— Отвези меня домой, — несчастным голосом попросила она. — Ко мне домой. — И с большей настойчивостью объяснила: — У меня сегодня вечером собрание. Если я не приду, поле битвы останется за Джиной Орвелл.

Грейс бессильно опустилась на диван. Собрание прошло именно так, как она того боялась. Джина Орвелл открыто попыталась перевести разговор на темы морали, явно намереваясь смутить и унизить директора школы насколько возможно.

Впрочем, Грейс не осталась без поддержки. Несколько человек подошли к ней и с искренней теплотой поздравили с помолвкой.

— Наверное, это было нелегко для вас обоих, — посочувствовала Шарлотт Дженкинс. — Ваш жених первоначально планировал закрыть фабрику, а вы боролись за то, чтобы оставить ее открытой. Однако, — с улыбкой добавила она, — как говорится, любовь побеждает все.

Любовь, возможно, и побеждает, с тоской думала Грейс сейчас. Но ей никогда не выяснить, насколько верно это утверждение, поскольку совершенно очевидно, что Кен не любит ее.

Телефон зазвонил. Уверенная, что это будет Фил, Грейс подняла трубку.

— А ты темная лошадка, верно? — начал он без предисловий.

У Грейс упало сердце.

— Ты слышал.

— Конечно, я слышал, — насмешливо подтвердил Фил. — Весь наш проклятый городок слышал. Кстати, родители наседают на меня, желая узнать, когда ты познакомишь их с женихом. Моя мама, по-моему, уже успела позвонить твоей.

— Что?! — потрясение вскрикнула Грейс. — Но я не хочу, чтобы они узнали…

— Что? — обескураженно спросил в свою очередь Фил.

— Я хочу сказать, что собиралась сама им все рассказать, — поспешно поправила себя Грейс. — И потом, все случилось так быстро…

— Очень быстро, — согласился Фил и с братниной прямотой продолжил: — Должен сказать, я был немного шокирован, узнав, что ты провела ночь в номере Кена, особенно имея в виду то, что на обеде следующим вечером ты вела себя с ним как с врагом номер один.

— О, Фил… — начала Грейс и замолчала. Как, черт возьми, объяснить кузену, что произошло? И как объяснить это другим, если она не может объяснить даже Филу?

Когда Грейс сказала Кену, что не хочет никого обманывать или прятаться за его спиной, она была твердо убеждена в своих словах. Но теперь вдруг поняла, что все не так просто и что в ее жизни есть и другие люди, чьи мнения и чувства нельзя не принимать в расчет.

Несколько минут спустя она попрощалась с Филом и некоторое время сидела, кусая нижнюю губу. Затем снова потянулась к телефону.

Когда Грейс набирала номер Кена, ее пальцы предательски дрожали.

Одного лишь звука его голоса оказалось достаточно, чтобы в ее теле началась неуправляемая реакция.

— Это Грейс, — хрипловато проговорила она в трубку. — Я обдумала то, что ты сказал о нашей… о том, чтобы сделать вид, будто мы помолвлены… Я… я согласна.

Когда ответа Кена не последовало, у нее во рту пересохло от волнения. Что, если он передумал? Что, если Кена больше не заботит его репутация или он больше не считает своей, как он выразился, прямой обязанностью защищать ее? А затем Грейс услышала, как на другом конце провода положили трубку…

Десять минут спустя она свернулась маленьким жалким комочком в углу дивана и тут же вскинулась, услышав, как в дверь позвонили. Наверное, опять Фил, устало подумала она, вставая и босиком направляясь к двери.

Но это был не Фил. Это был Кен, и в руках он держал бутылку шампанского и два бокала. — Мне известен только один способ, которым помолвленная пара может отпраздновать принятие ими на себя взаимных обязательств, — протянул Кен, когда она ошеломленно уставилась на него. — И он подразумевает уединение и постель. Предпочтительно очень большую постель и очень длительное уединение. Но поскольку наша помолвка не означает взятия на себя пожизненных обязательств, должна быть какая-то альтернатива…

Замолчав, Кен посмотрел на нее. И Грейс почувствовала, что ее лицо вспыхнуло — не от смущения или злости, виновато призналась она себе, но от нестерпимого жара желания, которое его слова пробудили в ней.

— Конечно, — мягко предложил Кен, — если ты предпочитаешь первый вариант…

Грейс с негодованием посмотрела на него.

— Я предпочитаю, вообще не быть в такой ужасной ситуации.

Когда она отвернулась, Кен спросил себя: интересно, что Грейс ответила бы, если бы он сказал, как опасно близок к тому, чтобы подхватить ее на руки, отнести в какое-нибудь очень уединенное место и держать ее там до тех пор, пока она не наполнится до краев его любовью, чтобы…

Чтобы — что? — насмешливо одернул он себя. Чтобы она сказала, что любит его?

— Как прошло родительское собрание? — мягко спросил он, открывая шампанское и наполняя бокалы.

— Наша помолвка выставлена на всеобщее обозрение, — усмехнулась Грейс.

Она не собиралась говорить ему, что Джина заявила во всеуслышание, что ее моральный долг — проинформировать департамент образования о происходящем.

— Это всего лишь буря в стакане воды, — ласково заметил Кен. — Через полгода все забудется.

Раньше он говорил совсем не так, подумала Грейс, когда уверял меня, что единственный способ сохранить работу — это их помолвка. Грейс прикусила губу. Может быть, за шесть месяцев Кен и забудет ее, но она не сможет забыть его никогда.

Кен протянул ей один из бокалов с шампанским.

— Нет, я не могу, — покачала головой Грейс. К ее облегчению, он не стал настаивать, просто поставил бокал на стол, затем спокойно спросил:

— Из-за того эффекта, который оказал на тебя гостиничный коктейль? Грейс, судя по запаху, исходившему от того кувшина, он содержал смертельный яд…

Не дав ему закончить, Грейс снова покачала головой.

— Дело не в этом. Дело в том, что я ненавижу всякое притворство, — просто сказана она. — Мне отвратителен обман и почему-то кажется неправильным отмечать таким традиционным и романтическим способом то, что в конечном счете лишь фикция…

— Грейс!

Ее откровенность, такая полная и неожиданная, заставила Кена ощутить опасное стеснение в горле. Она была такой печальной, в ее глазах застыла такая тоска, что захотелось крепко обнять ее, и…

— Грейс, это не…

— Пожалуйста, я больше не хочу об этом говорить, — сказала Грейс и, поднявшись, начала безостановочно кружить по комнате.

Она догадывалась, что он хотел сказать. Что в данных обстоятельствах их нечестность оправданна, и, возможно, так оно и было — для него, но не для нее. Было нечто обидное… почти кощунственное в том, чтобы цинично следовать обряду, особенному и значительному, предназначенному только для тех, кто действительно любит друг друга и верит в эту любовь.

— Мне бы хотелось, чтобы ты сейчас ушел, — сдавленным голосом проговорила Грейс.

Мгновение Кен колебался. Она казалась такой беззащитной, такой хрупкой, что ему хотелось остаться с ней, не спускать с нее глаз. И еще она была очень бледной и усталой…

Нахмурившись, Кен произнес, внимательно глядя на нее:

— Грейс, я знаю, что повторяюсь, но… если существует хотя бы один шанс, что ты беременна, то я…

— Я не беременна! — резко перебила его Грейс.

Все встало на свои места. Кен не хотел, чтобы ей хотя бы на мгновение пришло в голову, будто она может ошибаться в отношении него. Конечно же единственная причина, которая привела его сюда, единственная причина, по которой он тревожится, и единственный человек, который его заботит, — это не она и не ребенок, которого Кен совершенно очевидно не хочет.

— Я устала, — бесцветным голосом сказала Грейс. — И я хочу, чтобы ты ушел… — Говоря это, она уже шла к входной двери.

Сев в машину, Кен спросил себя, чего он хотел добиться своими действиями. Неужели действительно полагал, что, стоит ему прийти к ней с шампанским, чтобы отпраздновать вместе их фиктивную помолвку, — и это отменит факт ее нелюбви к нему? Разве такое возможно?

Может, я и дурак, вздохнул он, подъезжая к дому Палмера, но по-прежнему человек чести и буду защищать Грейс и ее репутацию столько, сколько потребуется, хочет она того или нет. Что же касается нынешнего момента, то в глазах всего остального мира они — помолвлены. И скоро она будет вынуждена носить кольцо, чтобы доказать это!

9

Не в силах сдержаться, Грейс неотрывно смотрела на скромный, но безупречный бриллиант, вставленный в кольцо, украшающее ее палец.

Она долго и громко возражала против решения Кена купить ей кольцо, но он был неумолим. К тому же ее тетя и дядя, родители Фила, пригласили их с Кеном на обед. А Грейс было известно — да и Кен предупреждал ее об этом, — что старое поколение привыкло видеть на пальце невесты кольцо.

Вот поэтому — и только поэтому — она позволила Кену купить бриллиант, который теперь красовался на ее левой руке. Поначалу она пыталась настаивать на какой-нибудь дешевенькой подделке. Но Кен так разозлился, что ей пришлось уступить.

Он даже не позволил Грейс узнать стоимость кольца, которое в конце концов выбрал для нее. Ее взгляд все время останавливался на самых маленьких бриллиантах из тех, которые показывал им ювелир. Но Кен просто предложил ей примерить несколько колец, а потом объявил, что одно из них ему нравится больше всех.

Его выбор стал для Грейс еще одним потрясением, потому что это было именно то кольцо, которое в других обстоятельствах выбрала бы она сама. Сейчас, сидя рядом с ним в машине, она немного смущенно то и дело притрагивалась пальцем к сверкающему камешку.

Нельзя сказать, чтобы Грейс с нетерпением ждала этого обеда, хотя и любила тетю и дядю. Они были очень традиционной парой, особенно тетя, которая наверняка задаст ей множество неловких вопросов.

— Ты не должен был этого делать, — сказала она Кену, показывая, как проехать к дому родителей Фила. — Я могла бы придумать какой-нибудь предлог. В конце концов, с этими переменами…

Теперь уже весь городок знал, что против Грегори Купера ведется расследование. Однако даже эти слухи не могли удержать Джину Орвелл от громогласных забот о недопустимом поведении Грейс.

— Вы хотите поговорить с мистером Эдвард-сом? — .спросила новая секретарша Кена у звонившей женщины, которая хотела поговорить с ее боссом. Женщина объяснила, что никак не может связаться с ним, а сам он уже не звонил несколько дней. — О, простите, но сейчас его здесь нет. Он поехал куда-то со своей невестой.

На другом конце провода Моник Эдварде, мать Кена, чуть не выронила из рук трубку.

— С невестой, — повторила она. — Ах да… конечно.

— Передать ему, что вы звонили?

— Э-э-э… нет. Это ни к чему, — ответила Моник.

Положив трубку, она отправилась на поиски мужа и нашла его греющимся на солнышке в шезлонге у бассейна.

— Я должна немедленно полететь в Штаты и повидаться с Кеном, — сообщила она.

Вечер прошел на удивление хорошо. Кен с готовностью смеялся всем шуткам дядюшки и хвалил стряпню тети с такой искренностью, что было совершенно очевидно: оба готовы принять его в семью с распростертыми объятиями.

Грейс, лучше разбирающаяся в ситуации, взирала на все это с простительным цинизмом.

— Итак, — приподнято спросила тетя, когда они перешли в гостиную пить кофе, — когда свадьба? У вас уже есть какие-нибудь планы?

— Нет…

— Да…

Когда оба ответили одновременно, тетя перевела взгляд с улыбающегося лица Кена на застывшее лицо Грейс с вполне понятным недоумением.

— Помолвка ведь состоялась совсем недавно, — попыталась оправдать их разногласия Грейс.

— Я женился бы на Грейс хоть завтра, если бы она согласилась, — заявил Кен, адресовав «невесте» такую улыбку, что той захотелось кричать. Да он просто наслаждается всем этим, готова была поклясться Грейс.

— Ну, Грейс, конечно, хочет дождаться возвращения родителей, — с любовью сказала тетя, а затем спросила: — А как насчет ваших родителей, Кен?

— Я отвезу Грейс в Швейцарию и познакомлю с ними, как только смогу, — ответил Кен, нимало не погрешив против истины. — Но я уже знаю, что они полюбят ее так же, как и я.

И прежде чем Грейс смогла догадаться о его намерениях, нежно взял ее руку в свои ладони, наклонил голову и легонько коснулся ее губ своими. Как только он прикоснулся к ней, Грейс ощутила где-то глубоко внутри дрожь неподвластного разуму желания. Это потрясло и напугало ее, а также вызвало злость. Она злилась на Кена за то, что он вынуждает ее любить его. Злилась и на себя тоже и в то же время не смогла удержаться и закрыла глаза, пытаясь представить, что все это правда: он любит ее, и у них действительно есть общее будущее…

Радушные хозяева распрощались с ними у' дверей. Кен обхватил Грейс рукой за талию, когда они шли к выходу, и не убрал ее даже тогда, когда они уже подходили к машине, хотя та была припаркована вдали от дома.

— Можешь отпустить меня теперь, — сказала Грейс у машины. — Никто нас не видит.

— А что, если я не хочу тебя отпускать? — мягко спросил Кен.

Лунного света было достаточно, чтобы Грейс заметила огонь желания, сверкающий в его глазах.

Она неверными шагами отступила к машине. Сердце неистово забилось в груди — но не от страха.

— Кен! — запротестовала Грейс.

Но он уже гладил ее обнаженные руки, поднимаясь все выше. Его прикосновения заставили Грейс слабеть от желания, а все ее чувства так обострились, что она боялась того, что может сделать. Если даже небрежная ласка заставляет ее испытывать такое…

Он был так нужен ей. Так нужен!

— Мы помолвлены, — прошептал ей на ухо Кен. — Забыла? Нам можно… От нас этого даже ожидают… И одному Богу известно, как я этого хочу!

В его голосе прозвучали такие неистово чувственные интонации, что Грейс снова задрожала.

— Но наша помолвка ненастоящая, — пролепетала она.

— Может, и нет, но, скорее всего — да… — прошептал Кен.

А затем обнял одной рукой ее талию, а другой — нежно приподнял лицо за подбородок. Грейс затаила дыхание, видя, как он смотрит на нее. Затем он склонил голову и накрыл своим ртом ее губы.

Когда она поднесла руку к его лицу? Когда приоткрыла рот, приветствуя пылкую, безмолвную страсть его поцелуя? Когда преодолела то едва заметное расстояние, что разделяло их?

— Ты, наверное, околдовала меня, если заставляешь испытывать такое, — низким голосом произнес Кен.

Но Грейс знала, что эти слова, исполненные пыла, свидетельствующие о беспомощности перед всепоглощающим желанием, могла бы произнести и она сама.

Грейс также понимала, что, если Кен сейчас отвезет ее к себе домой, она не сможет противостоять искушению. Сейчас он был нужен ей больше, , чем ее гордость, ее самоуважение, ее благоразумие!

— Сейчас, — услышала она хриплый шепот Кена, — я мог бы…

Где-то неподалеку в ветвях дерева ухнул филин, напугав обоих. Кен внезапно отстранился, оставив Грейс в холодном одиночестве, и отвернулся, чтобы открыть дверцу машины.

Грейс сидела на кpaeшке стула и нервно поглядывала на дверь. Но в приемную, к счастью, никто не входил. Пытаясь унять внутреннюю дрожь, она успокаивала себя: это простая предосторожность, и больше ничего. Иногда с телом творятся странные вещи, особенно когда его владелец подвергается такому стрессу, под воздействием которого она находилась сейчас.

Джина заявила, что у нее нет иного выбора, кроме как сообщить о своей озабоченности поведением директора школы в департамент образования, и именно так и поступила. Грейс уже вытерпела в высшей степени трудное и тревожащее собеседование, и оставалось только ждать, что предпримет начальство. В лучшем случае она получит выговор, а в худшем… Грейс даже думать не хотелось, что ожидает ее при самом неблагоприятном, развитии событий.

Она не заблуждалась относительно сложности ситуации, в которую попала. Но сейчас…

Грейс с несчастным видом взглянула на дверь в кабинет врача. Все будет в порядке! В конце концов задержка всего лишь на несколько дней, максимум на неделю… И она на сто процентов уверена, что чувство тошноты, которое появляется у нее время от времени, — не более чем результат нервного напряжения.

А страсть к анчоусам?

Она внимательно относилась к своему здоровью и придерживалась низкокалорийной бессолевой диеты. Ее тело решило, что нуждается в соли… очевидно. Очевидно!

Грейс вздрогнула, когда открылась дверь напротив входной и в ней появился седой сутуловатый доктор Рамсфилд. Он держал в руках результаты анализов, которые ему прислали из лаборатории.

— Поздравляю вас, душечка, вы беременны.

Должно быть, это ошибка, думала Грейс, возвращаясь домой. Перепутали анализы, или она сама сделала что-то не так. Ее начала охватывать паника. Она не может быть беременной. Не может!

Ребенок Кена! У нее будет ребенок от Кена. С какой стати я улыбаюсь? — недоумевающе спросила себя Грейс, увидев свое отражение в витрине магазина. Определенно не самый подходящий момент для улыбок…

Вернувшись домой, она открыла почтовый ящик и достала письма. Среди целой кучи почтового мусора была открытка от родителей.

Грейс пришлось сесть, прежде чем начать читать ее. Родители. Незачем было гадать, как они отнесутся к случившемуся. До них дойдут сплетни, не могут не дойти, к тому же она знала, что жизнь одинокой матери совсем не то, чего они хотели бы для нее или для своего внука. Честно говоря, и сама она не желала такой судьбы. У Грейс стиснуло горло и пересохло во рту.

Она попросила тетю и дядю ничего не говорить родителям, объяснив это — довольно правдиво — тем, что хочет сказать им сама, лично.

К тому же, зная, что родители вернутся домой не раньше чем через два месяца, Грейс убедила себя, что у нее вполне достаточно времени, чтобы тем или иным способом восстановить нормальное течение своей жизни до их приезда… Но теперь!..

Родители будут по-прежнему любить и поддерживать ее, что бы она ни натворила, Грейс знала это. И ее ребенка они с радостью примут и полюбят. Но будут еще сплетни и неодобрение, к тому же Кен будет частенько наведываться на фабрику, поэтому Грейс понимала, что остаться здесь не может. Что же касается ребенка… Разве она позволит ему терпеть такое унижение: знать, что собственный отец отказался от него? Нет, жизнь будет намного проще для всех, кого она любит, если уехать отсюда.

В конце концов, гордо решила Грейс, мои учительские таланты никто не подвергал сомнению.

Ну а тот факт, что ей придется вести жизнь матери-одиночки… Что ж, за сотни, а то и больше миль от Пайнвуда кого будут волновать или интересовать злобные инсинуации Джины Орвелл?

— Мама!

Открыв дверь, Кен ошеломленно уставился на знакомое лицо в высшей степени неожиданной гостьи.

Он говорил родителям, что переехал в снятый им в Пайнвуде дом, в котором будет жить до тех пор, пока не разберется со сложностями, сопутствующими приобретению всякого нового дела. Он также говорил, что не сможет в ближайшее время выполнить обещание навестить их. Но, разумеется, никак не ожидал, что мать возникнет на его пороге.

— Где папа? — нахмурившись, спросил он, заметив, что такси скрылось за поворотом подъездной дорожки.

— Я прилетала одна, — сказала мать. — Всего на несколько дней… Однако я уверена, что найду время познакомиться с твоей невестой.

Кен, в этот момент поднимавший чемодан матери, резко выпрямился и посмотрел на нее.

Несколько вариантов ответа промелькнули в его мозгу. Но его мать — это его мать, и она очень проницательная женщина, что за тридцать лет он успел выяснить и оценить.

— Думаю, тебе лучше войти, — без выражения произнес Кен.

— Да, думаю, лучше, — насмешливо согласилась мать и, задержавшись на пороге, сказала: — Этот дом — хороший семейный дом, крепкий и добротно построенный. Детям здесь будет хорошо расти. И мне нравится сад, хотя он потребует много забот. Она любит возиться в саду, эта твоя невеста? Надеюсь, что да, потому что женщина, которая холит свои цветы, будет холить мужа и детей.

Он заметил задумчивый взгляд, брошенный матерью на вазу с цветами, которые собрала Грейс несколько дней назад.

Кен заехал с ней сюда по пути на обед к ее тете и дяде, чтобы оставить папку с деловыми документами. Зазвонил телефон, и последовавший разговор занял некоторое время. А когда он наконец присоединился к Грейс, то обнаружил, что она собрала одичавшие цветы в саду и, составив букет, поставила его на стол в холле.

— Мне стало жаль, что они так и отцветут в траве и никто не полюбуется ими, — словно оправдываясь, пояснила Грейс.

— Значит, она хозяйственная, эта твоя невеста, — критически осмотрев букет, заключила мать. — Она готовит для тебя?

— Мама! — вздохнул Кен, препровождая ее в кухню. — Я должен кое-что объяснить тебе… и это потребует некоторого времени.

— Есть только одна вещь, — твердо заявила Моник сыну, — которую я хочу узнать, и на это не потребуется много времени. Ты любишь ее?

На мгновение ей показалось, что он не ответит. Он ведь уже мужчина, печально напомнила она себе, а не мальчик. Но потом Кен поморщился и отбросил со лба волосы точно таким же жестом, как и его отец.

— К сожалению, да, люблю, — признался он.

— К сожалению? — осторожно спросила Моник.

— В том-то и проблема.

Внезапный приезд матери был непредусмотренным осложнением. Однако теперь, когда она была здесь, Кен, к собственному удивлению, обнаружил, что на самом деле хочет рас-, сказать ей о Грейс, поделиться с ней не только открытием, что ее любит, но и своими тревогами и сомнениями.

— В любви всегда бывают проблемы, — добродушно ответила мать. — Если их нет, то это не любовь. Так расскажи мне, в чем состоит твоя проблема… Ты не нравишься ее отцу? С отцами дочерей так случается. Помню, мой собственный…

— Мама, я еще незнаком с отцом Грейс, и вообще… Я сказал тебе, что люблю Грейс, но еще не успел сказать, что она меня не любит.

— Не любит тебя? Но вы же помолвлены… Должна сказать, Кен, мне не очень-то приятно было впервые узнать о твоей помолвке от секретарши. Однако…

— Мама, пожалуйста, — твердо прервал ее Кен, — позволь мне все объяснить.

Делая это, Кен весьма тщательно редактировал историю, чтобы его мать, как поначалу он сам, не пришла бы к ошибочному заключению относительно Грейс. Но он видел, что она не очень-то довольна этим адаптированным изложением событий.

— Ты любишь ее, а она не любит тебя, но она согласилась на помолвку с тобой, чтобы защитить свою репутацию, поскольку случайно заснула в твоем гостиничном номере и ее видели выходящей оттуда ранним утром? — Брови Моник приподнялись в выражении массы эмоций, большинство которых заставили упасть сердце Кена. — Мне было бы очень интересно встретиться с твоей невестой, Кен. Тот глубоко втянул в себя воздух.

— Ну вот этого как раз я не могу тебе обещать, — начал он. — Сегодня днем я должен ехать в Огасту по делам и пробуду там несколько дней. Если хочешь, можешь поехать со мной, походить по магазинам, — предложил Кен.

Мать с достоинством смерила его взглядом.

— Я ведь живу в Швейцарии, Кен. У нас Женева под боком. Там хватает магазинов. Нет, я поживу здесь и дождусь твоего возвращения, — заявила она и решительно спросила: — А где живет твоя невеста?

Кен вздохнул.

— Здесь, в Пайнвуде. Мама, я знаю, ты хочешь как лучше, — мягко проговорил он. — Но, пожалуйста, я очень тебя прошу, не… не…

— Не вмешивайся? — закончила она. — Я твоя мать, Кен…

— Я понимаю, — ласково сказал он. — Но надеюсь, что и ты поймешь: я знаю, что Грейс меня не любит, и то, что ей станет известно о моей любви, причинит мне только ненужные смущение и унижение. А поскольку я никому не пожелаю испытать таких чувств, очень прошу… — Он перевел дыхание. — То, что я рассказал, мама, было предназначено только для твоих ушей. Пообещай мне, что не будешь разыскивать Грейс и обсуждать с ней услышанное.

На мгновение ему показалось, что она откажется. Но мать глубоко вздохнула и кивнула.

— Хорошо, я не буду разыскивать ее.

— Спасибо.

Когда Кен наклонился, чтобы поцеловать ее, мать пожаловалась:

— Когда я молилась о том, чтобы ты влюбился, я вовсе не такое имела в виду!

— Ты имела в виду внуков, я знаю. — Кен улыбнулся, стараясь немного приподнять настрой их разговора.

— Внуков — да, — согласилась мать. — Но больше всего я хочу, чтобы ты разделил жизнь с любимым человеком. Я хочу, чтобы твоя жизнь была наполнена такой же любовью, какую испытываем друг к другу мы с твоим отцом. Я хочу того же, чего хочет любая мать для своего ребенка, — с жаром проговорила Моник, в ее темных глазах сверкали материнские забота и любовь. — Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Мама не может хотеть всего этого больше, чем я сам, думал Кен два часа спустя, выезжая на дорогу, ведущую через Пайнвуд к Огасте. Он оставил Моник погруженной в обрывание отцветших головок у роз. Кен пытался убедить ее, поскольку сам не знал, сколько дней займут у него дела в Огасте, вернуться в Швейцарию, но она даже слушать его не пожелала.

Проезжая знакомый городок, он почувствовал такое сильное искушение свернуть к дому Грейс, что до боли сжал рулевое колесо, чтобы не последовать своему желанию. Моя жизнь никогда не будет счастливой, мрачно подумал он. Не будет — без Грейс. Без ее любви, ее тепла…

Грейс смотрела на лежащий перед ней лист бумаги — прошение об отставке, над которым трудилась больше трех часов. Теперь оно было написано, и оставалось только запечатать его в конверт и отослать. Однако ей почему-то не хотелось делать этого. Только не сейчас.

Она встала и заходила по комнате. А затем, подчиняясь внезапному порыву, схватила ключи и выбежала из дому.

Стоял чудесный теплый летний день, и садики перед коттеджами, составлявшими городскую улицу, переливались всеми цветами радуги от обилия расцветших в них цветов. Раньше этой идиллической картины было бы вполне достаточно, чтобы поднять ей настроение и в который раз подумать, как ей повезло, что она живет здесь, что у нее есть работа, которую она обожает, семья, которую любит, жизнь, которая ей нравится.

Но хотя школа и работа были для нее очень важны, — все это выглядело совершенно несравнимо с силой чувств, что она испытывала к Кену.

Кен… Погруженная в свои мысли Грейс не заметила, как направилась к школе.

Напротив, у церкви, стояла скамейка, и Грейс опустилась на нее, глядя на место, которое так много для нее значило. Она была не настолько тщеславной, чтобы думать, будто никто не сможет ее заменить, будто никто не в силах преподавать так, как она, или даже лучше. Но разве тот, кто придет ей на смену, будет любить школу так же, как она? Разве другая женщина сможет любить Кена так же, как она? Глаза ее наполнились слезами. Грейс полезла в сумочку, чтобы достать носовой платок, и в этот момент заметила женщину, севшую на скамейку рядом с ней.

— С вами все в порядке? Я не могла не заметить, что вы плачете.

Замечание незнакомки застало Грейс врасплох. Но она быстро взяла себя в руки и, гордо вскинув голову, повернулась к женщине.

— У меня все в порядке, спасибо, — сказала она, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал холодно и равнодушно.

Но вдруг с ужасом почувствовала, как к глазам прилили новые слезы и потекли по щекам. Грейс поняла, что еще мгновение — и она начнет рыдать безутешно, как ребенок, ободравший коленку.

— Нет, у вас не все в порядке. Вы очень расстроены, а еще сердиты на меня за то, что я все это говорю вам. Но иногда разговор с незнакомым человеком очень помогает, — ласково сказала ей женщина, а потом добавила: — Я заметила, что вы смотрите на школу…

— Да, — призналась Грейс. — Я… я преподаю там. Во всяком случае, преподавала… Однако сейчас…

— Вы решили уехать, — предположила незнакомка. — Должно быть, вы влюбились и вынуждены бежать, и плачете потому, что вам жаль покидать такое прекрасное место.

Ее английский был безупречен, тем не менее что-то в интонациях свидетельствовало о том, что она иностранка. Должно быть, путешественница, которая проезжала мимо и которую Грейс видит в первый и последний раз.

Внезапно, по какой-то необъяснимой причине, Грейс обнаружила, что ужасно хочет поговорить с ней, облегчить свою душу и найти если и не объяснение тому, что произошло, то хотя бы понимание, другого человеческого существа. Что-то подсказывало Грейс, что эта женщина ее поймет. Возможно, дело было в добром взгляде ее глаз, в ободряющей улыбке.

— Я влюблена, — призналась Грейс, — а он… Словом, человек, которого я люблю… не любит меня.

— Не любит? Значит, он дурак, — безапелляционно заявила незнакомка. — Мужчина, который не любит женщину, любящую его, всегда дурак.

Она снова улыбнулась. И Грейс поняла, что женщина старше, чем ей поначалу показалось по ее элегантному внешнему виду.

— Почему он вас не любит? Он говорил? Грейс с удивлением обнаружила, что вот-вот улыбнется.

— Что-то вроде этого… Он дал понять, что…

— Но вы любовники? — наседала незнакомка с проницательностью, от которой у Грейс захватывало дух.

Чувствуя, что начинает краснеть, Грейс подтвердила.

— Да, но… но он не… Это я все затеяла. Я… Она замолчала, прикусив губу. Какие-то вещи Грейс просто не могла заставить себя облечь в слова. Однако ее собеседница, похоже, лишена была подобных предрассудков.

— Вы соблазнили его!

Ее голос звучал скорее весело; чем потрясенно. И, подняв взгляд, Грейс действительно заметила, что темные глаза женщины смеются.

— Ну… я… скажем так, застала его врасплох. Видите ли, я заснула в его постели, а он не знал, что я там. И когда я проснулась и поняла, что это он… — Грейс сделана паузу. Ей почему-то приносила невиданное облегчение эта возможность откровенно говорить с посторонним человеком, впервые вслух объяснять, что она испытывает и почему. — Я видела его раньше в вестибюле отеля, — тихо продолжила она. — Тогда я не знала, кто он такой, тем не менее я…

Она замолчала.

— Вы почувствовали влечение к нему? — с готовностью подсказала женщина.

Грейс благодарно кивнула.

— Да, — с жаром согласилась она. — Он произвел на меня впечатление, которого не производил ни один мужчина. Я просто смотрела на него, и… — Голос ее упал до шепота. — Знаю, это звучит глупо, но мне показалось, что я. влюбилась в него с первого взгляда… И когда я проснулась и обнаружила, что нахожусь в постели с ним… мое тело, должно быть, вспомнило, что я почувствовала тогда, раньше, и… Но он… ну, он подумал, будто я там из-за того… А позже, когда узнал правду, он сказал мне…

Он попросил меня… — Голос Грейс пресекся. — Мне ни в коем случае не следовало этого делать, и мне так стыдно!

— За то, что вы влюбились? — легонько пожав плечами, спросила незнакомка. — Почему вы должны стыдиться этого? Это самая естественная вещь на свете.

— Любовь — возможно, — согласилась Грейс. — Но мое поведение, то, как я…

Грейс скорбно покачала головой и, проглотив комок в горле, сморгнула слезинки. Собеседницу ее, однако, не устраивало затянувшееся молчание. Она продолжала допытываться:

— Значит, вы встретили мужчину, которого полюбили. Вы сказали, что он вас не любит, но вы уверены в этом?

— Абсолютно, — твердо сказала Грейс.

— А теперь вы сидите здесь и плачете, потому что не можете представить себе жизни без него, — высказала предположение женщина.

— Да, поэтому и… и еще по другим причинам, — призналась Грейс.

— По другим причинам? Грейс прерывисто вздохнула.

— После… после того как он понял, что я не та, за кого он меня принял, ну, когда узнал обо мне правду, он предупредил меня, что если… если по какой-то несчастной случайности я… ну… что если наша близость имела какие-то последствия, то он хотел бы, чтобы я…

Грейс прикусила губу и отвела взгляд, почувствовав, что слезы снова застилают ей глаза.

— Я твердила себе, что невозможно любить человека, который готов безжалостно лишить жизни своего ребенка. Как я могу любить его? Пока она ошеломленно качала головой, ее собеседница недоверчиво произнесла:

— Я не могу поверить тому, что вы говорите. Это невозможно, просто немыслимо…

— Уверяю вас, это правда, — дрожащим голосом возразила Грейс. — Я сама не хотела верить, но он так и сказал: нам следует кое-что предпринять. Конечно, тогда я считала невозможным то, что я могу быть… Но теперь…

Грейс бессознательным оберегающим жестом обхватила себя тонкими руками, а ее собеседница резко спросила:

— Вы беременны? У вас будет ребенок от… этого человека?

Грейс с отсутствующим видом кивнула.

— Да. И еще мне грозит расследование в связи с тем, что меня видели выходящей из его номера. Видите ли, я занимаю должность директора школы, и предполагается, что я должна… Вот почему он сказал, что мы должны объявить о нашей помолвке — из-за сплетен и чтобы защитить меня.

Говоря это, Грейс подняла левую руку, и бриллиант, подаренный Кеном, засверкал в солнечных лучах так же ярко, как слезы на ее щеках.

— Но как это возможно — предлагать мне защиту и в то же время отказывать в праве на жизнь собственному ребенку?

— И что вы намерены делать? — спокойно спросила у нее женщина.

Грейс глубоко вздохнула.

— Я хочу уехать и начать новую жизнь в другом месте.

— Не сказав любовнику о ребенке?

После всего, что она, Грейс, рассказала ей, как эта женщина могла говорить с таким неодобрением?

— Как я могу ему сказать, если он мне уже заявил, что не хочет его? «Нам нужно кое-что предпринять» — вот точные его слова, и я представить не могу, что еще он мог иметь в виду. Но я скорее умру, чем позволю причинить вред моему малышу.

Грейс разозлилась. Все материнские инстинкты в ней восстали на защиту еще не рожденного ребенка.

Она не знала, сколько времени просидела на скамейке, откровенничая с незнакомкой, но сейчас чувствовала себя такой изможденной и опустошенной, что мечтала только о том, как бы попасть домой и лечь. Встав, Грейс устало улыбнулась своей безымянной собеседнице.

— Спасибо, что выслушали меня.

Она повернулась, чтобы уйти, но в это время та другая женщина тоже встала и заключила Грейс в теплые, почти нежные объятия.

— Держитесь, — сказала она. — Все будет хорошо. Я в этом уверена.

Когда собеседница ободряюще улыбнулась ей, у Грейс возникло странное чувство, будто есть в этой женщине что-то удивительно знакомое. Но это, естественно, было смешно. Грейс не сомневалась, что никогда раньше не встречалась с ней.

10

— Кен, ты должен немедленно вернуться в Пайнвуд.

— Но, мама… — протестующе начал было он.

— Немедленно! — настаивала Моник Эдвардс. — А перед тем как сделаешь это, будь любезен объяснить мне, как получилось, что бедная Грейс решила, будто ты не только отказываешься быть отцом ребенка, которого зачал с нею, но и отказываешь ему в праве на жизнь вообще?

— Ка… какого ребенка? Грейс сказала мне, что ребенка не будет.

— А мне она сказала, что будет, хотя могла бы и не говорить. Я и так это поняла по ее глазам… по ее лицу. Должно быть, ты жестоко обидел ее. Она искренне считает, что ты ее не любишь. И ей очень больно, потому что она уверена, что любит мужчину, который хочет избавиться от своего ребенка.

— Я не понимаю, почему она могла так решить! — возразил Кен. — Я бы никогда…

— Я это, конечно, знаю, — перебила его мать, — но твоя Грейс, похоже, нет. «Нужно кое-что предпринять» — кажется, так ты ей сказал?

— Что?.. Да… конечно. Но я имел в виду… я имел в виду, что, если она беременна, нам нужно пожениться, — мрачно сказал Кен матери. — Ради всего святого, почему она решила, что…

— Это все ты должен сказать ей, Кен, а не мне. И тебе лучше поспешить. Она собирается уехать. И если это сделает…

— Уже еду, — заявил Кен. — Если ты посмеешь сказать Грейс хоть слово до моего приезда, я лишу тебя права видеться с внуком до тех пор, пока ему не исполнится по крайней мере один день.

Кладя телефонную трубку, Моник Эдварде блаженно улыбалась.

Снова подняв ее, она набрала свой домашний номер в Швейцарии. Когда ей ответил муж, она поздоровалась с ним так:

— Привет, дедушка!

— Да брось ты, Грейс, я голоден как волк и ужасно не хочу обедать в одиночестве.

— Но, Фил, я устала, — возразила Грейс, когда совершенно неожиданно ей позвонил кузен и предложил пообедать вместе. — И потом, ты вполне можешь пригласить одну из своих многочисленных подружек.

Но в конце концов она уступила и даже не сказала ни слова, когда, усадив ее в машину, Фил вдруг заявил, что, кажется, выронил бумажник на ее дорожке, и отправился его искать.

И вот теперь, хотя не было еще и десяти часов, она чувствовала себя изможденной, зевала и не обижалась на кузена, который то и дело поглядывал на часы.

Не очень-то интересной она оказалась собеседницей.

Тем не менее его отрывистое «все, пошли», когда Фил в очередной раз взглянул на часы, заставило ее недоуменно захлопать глазами.

— Ты не хочешь допить кофе? — спросила она.

— Что? А, нет… Я вижу, как ты устала.

Весь вечер Фил пребывал в странном настроении, нервничал и избегал смотреть на нее. Но Грейс слишком устала, чтобы спрашивать у него, что стряслось. Она просто позволила отвести себя на стоянку, а затем усадить в машину.

Когда подъехали к ее дому, Грейс спросила, не хочет ли он зайти. Но, к ее удивлению, Фил отрицательно покачал головой.

Услышав, как отъехала машина кузена, Грейс решила немедленно отправиться в постель.

Войдя в ванную, она смыла косметику, приняла душ, а потом, раздетая, вернулась в темную спальню, которую настолько хорошо знала, что свет включать было ни к чему.

Грейс практически спала на ходу, когда откидывала покрывало и сворачивалась клубочком на своей манящей ко сну королевской кровати. Кровать эта занимала почти всю комнату, и на ее покупке — в качестве подарка на новоселье — настоял вредный Фил. В ней никто никогда не спал, кроме нее… Хотя совершенно определенно кто-то спал сейчас!

Кто-то, кого она узнала бы везде, даже не видя лица. Она узнала бы его по одному только запаху, по странной дрожи, которую ощущала всякий раз в его присутствии.

Кен! Это был Кен, лежащий в ее постели! Нет, это просто невозможно! Она сошла с ума. Ей снится сон… у нее галлюцинации!

— А-ах! — задохнулась Грейс, когда пара в высшей степени реальных теплых рук сомкнулась вокруг нее. — Кен, — прошептала она, ее голос едва пробился через радужное многоцветие ощущений, которые Грейс сейчас испытывала.

— Как ты могла подумать, что я не люблю тебя? — услышала она низкий, требовательный голос Кена. — Я с ума по тебе схожу! Я безумно, безрассудно, безнадежно и навсегда влюблен в тебя! Я думал, это ты не любишь меня. Но, наверное, не зря говорят, что беременность лишает женщину способности рассуждать логично…

— Кен! — запротестовала Грейс еще более слабым голосом. Она не могла взять в толк, что происходит и, что еще важнее, почему так получилось. — Как?.. Что?.. — начала она, но Кен не настроен был отвечать на вопросы.

Он осыпал легчайшими и нежнейшими поцелуями ее подбородок, шею, плечи. Он шептал ей на ухо слова любви и восхищения. Он ласково гладил ее пока еще плоский живот. Голос Кена становился все грубее и прерывистее от переполняющих его эмоций.

— Как ты могла подумать, что я не хочу нашего ребенка, Грейс? — с мукой прохрипел он.

Она пыталась что-то ответить, но его настойчивые ищущие губы помешали ей это сделать. Да и что значили вопросы, слова, когда было это, и был Кен, и этот чудесный маленький мирок любви и нежности, который они создавали для себя?

— Когда мы впервые встретились, ты украдкой пробралась в мой номер и в мое сердце, — сказал Кен, благоговейно касаясь ее нежными руками, проводя ими по всей длине ее тела, а затем долго и упоительно целовал в губы. — И с тех пор ни на день, ни на час я не переставал всем моим существом стремиться к тебе, — простонал он. — Ни на минуту не переставала меня мучить и терзать любовь к тебе!

Грейс и видела, и ощущала, как велико его желание слиться с ней.

— Теперь настала моя очередь, — сказал Кен. — Благодаря Филу я проник в твою постель и предупреждаю тебя, Грейс, что не намерен ее покидать до тех пор, пока не проникну и в твое сердце и не услышу из твоих собственных уст, что ты позволяешь мне остаться там, в твоем сердце, в твоей жизни, в жизни нашего ребенка — навсегда!

— Навсегда, — шепотом повторила за ним Грейс, прикасаясь к его щеке и ощущая ладонью влагу, которая выдавала силу его чувств.

— Возможно, я и думал, что любить тебя — это мука, — срывающимся голосом продолжал Кен. — Но теперь я понимаю, что настоящей мукой было бы потерять тебя. Знаешь ли ты, каково это — видеть тебя в моей постели, чувствовать твои прикосновения, твою любовь? — простонал он. — Показать тебе?

Разве мама не предупреждала ее, что играть с огнем опасно? Впрочем, какая ей сейчас была разница?

— Покажи! — с готовностью согласилась Грейс.

Она слышала мужественность в его голосе, равно как чувствовала ее своим телом.

— Хорошо.

Они занимались любовью медленно и нежно, осознавая свою роль будущих родителей и благоговея перед ней. А затем неистово и страстно — утверждая свое право быть любовниками.

Они занимались любовью всеми способами, которые снились Грейс в самых смелых снах, ~ и теми, которые ей даже не снились.

А затем, когда уже начало рассветать, когда Кен уже тысячи и тысячи раз повторил, как он любит ее, как любит их обоих, и настоял на том, чтобы Грейс сказала, что испытывает к нему такие же чувства, она спросила:

— Объясни мне, что происходит… Как?.. — Она замолчала и ошеломленно покачала головой. — Такое впечатление, будто появилась фея, взмахнула волшебной палочкой, и…

— Это не фея, — сокрушенно вздохнул он. — Это моя мама!

— Что?!

Грейс села в постели, потянув за собой покрывало, и замолчала, потрясенная великолепием открывшегося обнаженного тела Кена. Издав вздох удовольствия, она лениво провела пальцами, поддразнивая, по тому, что доставило ей столько наслаждения, и с изумлением увидела неожиданно бурную реакцию его тела на свое прикосновение.

— Не начинай, — со смехом предупредил ее Кен, — если не намерена продолжать.

Быстро убрав руку, Грейс потребовала:

— Я хочу знать, что происходит.

Кен вздохнул с шутливым разочарованием.

— Моя мать прилетела из Швейцарии, чтобы повидаться со мной. Она услышала о нашей помолвке от моей новой секретарши. И нет ничего противоественного в том — учитывая сущность всех матерей, — что она захотела познакомиться с моей невестой — девушкой, появившейся благодаря молитвам ее и деревенской колдуньи, к чьим услугам она обратилась, чтобы сделать меня счастливым. Нет, не задавай вопросов, пока еще рано, — покачав головой, остановил он собравшуюся было заговорить Грейс. — Мама хотела все узнать о тебе, и я, естественно, удовлетворил ее желание… до определенной степени, конечно. Я сказал, что по уши влюблен в тебя, — признался Кен и посерьезневшим голосом продолжил: — И сказал также, что ты не отвечаешь на мои чувства. Как тебе известно, я собирался поехать в Огасту по делам, поэтому предложил ей составить мне компанию, но мать отказалась. Она заявила, что лучше побудет здесь до дня своего возвращения в Швейцарию. Зная ее, я заставил мать пообещать, что она ни при каких обстоятельствах не будет пытаться искать тебя. И она мне это пообещала, но, как теперь говорит, вмешалась судьба. Судя по ее словам, она отправилась на прогулку и увидела несчастную молодую женщину. Естественно, она захотела ей помочь, поэтому присела рядом, и…

— Так это была твоя мать? — прервала его Грейс. Теперь она начинала понимать! — Мне показалось, что в ней есть что-то знакомое, — призналась она. — Но я никак не могла уловить что. — Ммм… — Грейс с любовью улыбнулась Кену, который поцеловал ее с медленной дотошностью. — Ммм… — повторила она. — Продолжай.

— Что? — поддразнил ее Кен. — Поцелуи или объяснения?

— И то, и другое! — быстро ответила Грейс. — Но сначала объяснения, пожалуйста, иначе…

Рассмеявшись, Кен продолжил:

— Как только вы с ней расстались, она позвонила мне в Огасту и потребовала ответа: с какой стати я сказал тебе что-то, что ты истолковала как нежелание иметь нашего ребенка! Грейс, — Кен с болью во взгляде посмотрел на нее, — как ты могла подумать, будто я…

— Ты сказал, что нужно что-то предпринять, — упрямо проговорила Грейс.

— Но то, что я хотел предпринять, — это не визит к… — Он замолчал, не в силах продолжить, и Грейс инстинктивно обняла его и крепко прижала к себе, исполненная желания защитить его, как она защищала их нерожденного ребенка. — Я имел в виду визит в церковь, венчание, — хрипло проговорил Кен. — Вот о чем я пытался тебе сказать. Даже если бы не любил тебя, я бы никогда, никогда… Слава Богу, моя мать знает меня лучше, чем ты! Однако это, по крайней мере, ставит нас на одну ногу. Сначала я ошибался в тебе, потом ты ошибалась во мне. И коли уж так вышло, предлагаю подвести черту и начать все сначала. — Он глубоко втянул в себя воздух. — Я люблю тебя, Грейс Митчел, и я хочу жениться на тебе.

Грейс улыбнулась.

— Я тоже люблю тебя, Кен Эдвардс, и хочу выйти за тебя замуж…

— Ну а теперь вернемся к поцелуям…

Несколько часов спустя Грейс улыбнулась улыбкой, понятной ей одной.

— Значит, Фил оставил ключи от моего дома под цветочным горшком у парадной двери? — спросила она, слизывая с пальцев джем, капнувший с тоста.

Кен усмехнулся при виде аппетита, с которым она поедала тост.

— Да, хотя потребовались недюжинные усилия, чтобы его уговорить. И еще он ужасно боялся, что ты что-нибудь заподозришь.

— Возможно, так и случилось бы, если бы я не была такой усталой, — призналась Грейс.

Кен чувствовал, что его переполняет любовь к ней. Это был огромный риск — попытаться ускорить события, пробравшись в ее постель. Но, к счастью, это сработало, и теперь они могли открыто говорить обо всем.

Грейс закончила свой поздний завтрак в постели. Кен опять потянулся к ней и, нежно обняв, поцеловал.

Зазвонил телефон, и Кен, выругавшись, схватил трубку.

— Привет, мама, — ответил он.

Голова Грейс лежала на плече Кена, и она отчетливо слышала каждое слово.

— Кен, я хочу говорить не с тобой, а с моей будущей невесткой, твоей ненаглядной Грейс. У тебя уже было достаточно времени, чтобы пообщаться с ней. Позови ее к телефону сию же минуту, я расскажу ей о чудесном магазинчике в Женеве, где можно все купить для малыша.

Оставив Моник и Питера ворковать над внуком, Кен и Грейс отправились прогуляться по окрестностям.

Стоял чудесный летний день, во всей природе царила сладкая лень, и Грейс, обхватив руками теплый золотистый ствол сосны, росшей на склоне, воскликнула:

— Господи, я готова всю жизнь провести здесь, вот так, ничего не делая!

Кен, с любящей улыбкой взглянув на нее, заметил:

— Но, тем не менее, ты собираешься вернуться в Пайнвуд, к своей работе?

Он зашагал по тропинке, которая все круче и круче уводила вверх, и Грейс, последовав за ним, ответила:

— Только на время, пока не удостоверюсь, что школа перешла в надежные руки… Куда мы идем?

— Я хочу показать тебе одно место. Хотел бы показать и человека, но счастливым молодым женщинам опасно встречаться с колдуньями.

— С колдуньями? — недоумевающе и немного испуганно переспросила Грейс и тут же вздрогнула, заметив выше по тропинке величественную худощавую фигуру, которую не мог видеть обернувшийся к ней Кен.

Заметив ее испуг, он остановился и приобнял жену за плечи.

— Что случилось, милая? — с тревогой спросил он, и, проследив за ее взглядом, тоже заметил очень старую женщину и крепче сжал плечи Грейс.

Женщина уже приблизилась к ним. И Грейс, увидевшая ее улыбку, почему-то сразу успокоилась. Скрипучим высоким голосом женщина произнесла:

— Не бойтесь, дети… Шанталь умеет варить только суп. Что же до приворотного зелья… Это уж варите сами, хе-хе…

Она прошла мимо, а Грейс и Кен еще долго стояли обнявшись на тропинке с какими-то зачарованными лицами, а потом тоже зашагали вниз, к сверкающему под солнцем озеру.

Content

Инга Берристер
Приворотное зелье

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10