Макс Брэнд

Ночной всадник

Глава 1

УЧЕНЫЙ

Когда Рэндаллу Бирну исполнилось шесть лет, он уже мог назвать любой штат и границы, в которых тот лежал, а также дату его основания. Когда ему исполнилось девять — свободно болтал о Цезаре и героях Гомера. В двенадцать он прочитал Аристофана с полным пониманием намёков и ссылок на тогдашние события, а также делил свой досуг между Овидием и Горацием. В пятнадцать, устав от простоты староанглийского и итальянского тринадцатого века, он углубился в историю философии, а от нее вполне естественно перешел к расчетам и высшей математике. В восемнадцать взял в Гарварде отпуск и, приятно проведя лето с древнееврейским и санскритом, углубился в биологию и родственные с ней науки. В итоге Рэндалл пришел к заключению, что Истина важнее Доброты и Красоты, так как заключает в себе и то и другое, а целое всегда больше, чем любая из его частей. В двадцать один Бирн получил степень доктора философии и с энтузиазмом приступил к своей первой работе — хирургии. К двадцати четырем стал доктором медицины и великолепным диагностом, хотя предпочитал работать в своей лаборатории, стараясь разделить элементы на более простые формы. Кроме того, в то же время он опубликовал книгу по антропологии тиражом двести экземпляров. В ответ получил двести поздравительных писем от выдающихся личностей, попытавшихся ее прочесть. А в двадцать семь прекрасным весенним днем Рэндалл Бирн упал на пол в своей лаборатории. В тот же день его доставили к известному врачу, весьма грубой личности. Великий эскулап пощупал пульс ученого и заглянул в его затуманенные глаза.

— У вас мозг в сто двадцать лошадиных сил, но слишком слабое тело, — информировало светило медицины своего пациента.

— Я пришел к вам, — слабо запротестовал Рэндалл, — чтобы решить проблему, а не обсуждать ее.

— Я не закончил, — продолжал великий доктор. — Помимо всего прочего, вы полный идиот.

Тут Рэндалл Бирн протер глаза.

— Что, по вашему мнению, мне следует сделать? — спросил он.

Светило громко фыркнуло и грубо пробурчало:

— Жениться на дочери фермера.

— Но… — нерешительно начал Бирн.

— Я слишком занятой человек! То, что вы отняли у меня целых десять минут, непростительно, — заявил великий врач, отворачиваясь к окну. — Мой секретарь пришлет вам счет на тысячу долларов. Всего хорошего.

Вот по этой причине десять дней спустя Рэндалл Бирн сидел в номере отеля Элкхеда.

Он только что написал своему другу Суинтертону Лауберну, доктору латыни.

«Несомненно, что введение поправки на личные особенности приводит к прискорбным переменам, а способности восприятия при обдумывании явлений через призму его слишком часто вызывают побочные ассоциации или очевидное искажение, чтобы быть реальностью, тогда как физическое (или личное) затемняется силой внутреннего зрения, которое столь безошибочно проникает в скрытые истины бестелесного или потустороннего. Данная проблема, боюсь, не является слишком новой или чересчур сложной, она обладает исключительной привлекательностью для моих способностей к созерцанию, позволяя мне размышлять: где разум сам по себе бежит от законов природы и в чем и по какой причине законы физического опыта столь безжалостно подчиняют себе умственные процессы, так что нарушение нервной деятельности на самом деле искажает бестелесное и затемняет духовное.

Я прошу прощения, дорогой Лауберн, за эти отклонения от общего к частному, но в менее серьезный период праздности я обещаю предоставить тебе некоторые беззаботные размышления о проблеме, ныне весьма болезненной для меня, хотя и погруженной неминуемо крайне глубоко в грязь банальности.

В своем последнем письме ты спрашивал меня о конкретных физических аспектах моего нынешнего окружения, а также просил описать подробности моего нынешнего состояния. Так вот, хотя (как ты прекрасно знаешь) я убежден, что физический факт не только и не столько нечто нематериальное, я с радостью буду смотреть вокруг, а действия выполнять те, на которые ранее у меня не было возможности… «

Как раз в этом месте Рэндалл Бирн снял очки с толстыми стеклами и, покачивая ими, уставился в окно. Его лицо без очков выглядело совершенно иначе. Исчезло глуповатое выражение, и Бирн сразу, казалось, сбросил лет десять.

Лицо Рэндалла относилось к тому типу, который приятно рассматривать: худое, бледное, прозрачное, кожа туго натянута на скулах, носу и подбородке. Бирн обладал хорошо очерченным подбородком, блеклым ртом с неподвижной верхней губой, что характерно для людей легковозбудимых (например, такая особенность наличествует почти у каждого великого актера). В наследство от родителей он получил тонкий прямой нос, глядя на который сбоку можно было рассмотреть сеть кровеносных сосудов в ноздрях. Дальнозоркие глаза его, глубоко посаженные, с набрякшими нижними веками, моргали при изменении освещения или внезапного озарения гениальной идеей. Рэндалл не замечал узора на обоях, но видел деревья, покрывавшие склоны гор. Лоб являлся наиболее заметной частью лица Бирна: высокий, расширявшийся кверху и разделенный на две отчетливые выпуклости глубокой морщиной, придававшей ученому весьма задумчивый вид. Глядя на этот лоб, посторонний человек восхищался при мысли о том, какой же мозг за ним скрывается. Создавалось впечатление, что голова ученого вовсе лишена костей и незащищенный мозг разрастается, расталкивая ограничивавшие его стены.

Но Бирну досталось хрупкое тело, не созданное для труда. Тяжесть благородной головы заставляла склоняться тонкую шею и сутулила плечи, а когда он двигал конечностями, казалось, что рука, например, состоит только из хрупких костей. Впрочем, определенное отличие существовало. Тощие руки, с синими венами, просвечивавшими с тыльной стороны, чьим основанием служили кости и сухожилия, не дрожали, они идеально подходили для хирургического скальпеля, когда малейшая ошибка выносит смертный приговор.

Отведя взгляд от окна, ученый продолжил послание:

«Основная часть Элкхеда видна из моего окна: универсальный магазин, двадцать семь сравнительно больших зданий и пять салунов. Улицы…»

До улиц, однако, очередь не дошла, так как в этот момент тяжелый кулак сотряс дверь комнаты Рэндалла Бирна, распахивая ее настежь. В номер ввалился Хэнк Дуайт, хозяин салуна, — разносторонний специалист, знавший как прилавок, так и секреты скобяного ремесла.

— Док, — сообщил Хэнк Дуайт, — к вам пришли.

Рэндалл тщательно нацелил очки на посетителя.

— Что… — начал было он, но Хэнк уже повернулся спиной.

— Ее зовут Кети Камберленд. Чуть быстрее, док. Она спешит.

— Если здесь нет другого врача, — торжественно заявил Бирн, медленно спускаясь по ступенькам, — полагаю, что я должен ее осмотреть.

— Если бы в радиусе десяти миль нашелся хотя бы один доктор, — с отвращением протянул Хэнк, — неужели я бы обратился к вам?

Произнеся это, Дуайт вышел на веранду, где доктор увидел девушку в короткой юбке для верховой езды. Затянутая в перчатку рука Кети опиралась о бедро, плетью, зажатой в другой руке, девушка тщательно выбивала пыль из сапога.

Глава 2

СЛОВА И ПУЛИ

— Вот джентльмен, называющий себя доктором, — произнес Хэнк Дуайт вместо приветствия. — Если он вам сгодится, мисс Камберленд, обращайтесь к нему.

И хозяин удалился.

Теперь солнце оказалось прямо за спиной Кети Камберленд, и чтобы разглядеть девушку, ученому пришлось прищурить слабые глаза и сдвинуть брови. Облако золотых волос, сиявших не хуже солнечного света из-под широкого сомбреро, заставило Бирна почувствовать внутреннее напряжение. Рэндалл повторил имя гостьи, поклонился и, выпрямившись, снова прищурился. Как только Кети заметила, что у эскулапа проблемы со зрением, то подошла поближе, оказавшись в тени.

— Доктора Хардина нет в городе, — объяснила она, — а мне нужен врач на ранчо немедленно. Мой отец серьезно болен.

Рэндалл поскреб подбородок.

— Я сейчас не занимаюсь практикой, — неохотно начал он. Но, заметив, что девушка пристально на него смотрит, словно оценивая, решил, что не произвел на нее впечатления и вряд ли имеет возможность поднять себе цену. — У меня почти нет инструментов… — засомневался Бирн.

— Вам не понадобятся инструменты, — перебила мисс Камберленд. — Проблема моего отца в нервах и состоянии ума.

Глаза доктора слабо блеснули.

— Ах вот оно что! — пробормотал он. — Ума?

— Да.

Рэндалл медленно потер свои бескровные руки и отрывисто, быстро, совершенно бесстрастно произнес:

— Расскажите мне о симптомах!

— Может, мы поговорим по дороге на ранчо? Даже если мы поедем прямо сейчас, то вряд ли доберемся до места раньше наступления темноты.

— Но я еще ничего не решил, — запротестовал доктор. — Такая стремительность…

— Ой! — вспыхнула девушка.

Рэндалл понял, что Кети готова уехать сию же минуту, но что-то ее удерживало.

— Поблизости нет другого врача, а мой отец очень болен. Прошу вас поехать и только поставить диагноз, доктор!

— Но поездка на ваше ранчо… — жалобно простонал Бирн. — Полагаю, вы имеете в виду поездку верхом?

— Естественно.

— Я не знаком с подобным средством передвижения, — совершенно серьезно сообщил он, — и не вступал в контакты с представителями семейства парнокопытных, исключая чисто экспериментальную стадию. У меня всего лишь поверхностные знания анатомии, но если бы я сел в седло, то решил бы, что послушание лошади является, вероятно, поэтическим заблуждением.

Бирн задумчиво потер левое плечо и увидел, как дрожат уголки губ девушки. Он вгляделся повнимательнее и обнаружил, что Кети пытается сдержать улыбку. Лицо доктора просветлело.

— Вы поедете на моей лошади, — сказала Кети. — Она очень добрая и имеет легкий шаг. Уверена, она не доставит вам хлопот.

— А вы?

— Я найду себе что-нибудь в городе. Не важно что.

— Удивительно! — заявил доктор. — Вы выбираете лошадей наугад?

— Но вы поедете? — настаивала девушка.

— Ах да, поездка на ранчо! — застонал ученый. — Позвольте мне подумать. Существуют физические препятствия такому путешествию, причем многие из них вообще непреодолимы. В то же время моральный долг, заставляющий меня ехать на ранчо, по всей видимости, выходит на первый план. — Бирн вздохнул. — Разве не странно, мисс Камберленд, что человек, отделенный от низших животных наличием разума, так часто руководствуется в своих действиях этическими мотивами, отвергающими суждения здравого смысла? Данное наблюдение приводит нас к заключению, что страсть к доброте едва ли является принципом вторичным по отношению к стремлению к истине. Вы понимаете, что я строю гипотезу только экспериментально, со многими оговорками, среди которых…

Бирн внезапно смолк. Улыбка на губах девушки стала еще шире.

— Я только сложу вещи, — предупредил доктор, — и сразу же спущусь к вам.

— Хорошо! — кивнула она. — Я буду ждать вас с двумя лошадьми, прежде чем вы соберетесь.

Доктор повернулся было, чтобы уйти, однако снова взглянул на Кети:

— Но почему вы так уверены, что будете готовы прежде меня…

Однако девушка уже сбежала по ступенькам веранды и быстро пошла по улице.

— В женщинах присутствует элемент необъяснимого, — вслух подумал Бирн и направился в свою комнату.

Там неотвратимая сила заставила его действовать с максимально возможной скоростью. Он бросил свои туалетные принадлежности и кое-какое белье в маленький саквояж и сбежал по ступенькам. Когда Рэндалл, задыхаясь, примчался на веранду, девушка еще не вернулась. Улыбка триумфа заиграла на его суровых бесцветных губах.

— Женский инстинкт, однако, вовсе не безошибочен, — сообщил доктор сам себе и ковбою, раскачивавшемуся на стуле по соседству, и, не дождавшись реакции, продолжил свои рассуждения: — Не случайно точность женской интуиции уже повергнута в тень сомнения многочисленными мыслителями, как вы несомненно согласитесь.

Челюсть ковбоя с лязгом отвалилась, и он заорал:

— О чем это ты толкуешь, черт тебя побери?

Доктор уже вознамерился уйти, погруженный в свои мысли, но тут посмотрел на парня, на сей раз нахмурившись:

— В вашем замечании, сэр, присутствует оскорбление, вовсе не являющееся необходимым.

— Сними свои очки! — так же громогласно предложил в ответ собеседник. — Ты разговариваешь не с книгой, а с человеком.

— А в вашей позиции, — продолжил Бирн, — наличествует элемент агрессии, способной в дальнейшем вылиться в физическое насилие.

Пока он говорил, его голос поднялся до пронзительной ноты.

— Не понял! — честно признался ковбой, вытаращив глаза. — Но кажется, ты слегка злишься? Если ты… — Теперь он встал со стула и направился к Рэндаллу. Очень крупный экземпляр мужчины — загорелый, с большими руками. Доктор покраснел.

— Что тогда? — вызывающе пискнул Бирн.

Перед его носом появился тяжелый кулак, но почти сразу же великан ухмыльнулся, глядя мимо Рэндалла.

— Ох, черт! — проворчал ковбой и, фыркнув, отвернулся от доктора.

На мгновение Бирна охватило безумное желание броситься на парня, но сразу же пришло ощущение полного бессилия. Он знал, что его губы побелели. В горле пересохло.

«Возбуждение неминуемой физической борьбы и личной опасности, — быстро поставил диагноз доктор, — вызывает ускорение пульса и сопутствующую слабость — состояние недостойное для уравновешенного интеллекта».

Вновь обретя душевное равновесие столь быстрым обнаружением причины, ученый продолжил свой путь по длинной веранде. Возле колонны стоял еще один высокий ковбой, также загорелый, худой и сильный.

— Могу я спросить, — обратился к нему Бирн, — имеете ли вы какую-либо информацию, прямо или косвенно касающуюся семьи по фамилии Камберленд, владеющей ранчо в данной местности?

— Можешь, — ответил ковбой, продолжая сворачивать сигарету.

— Хорошо, вам известно что-нибудь?

— Конечно, — отозвался тот и, закончив сворачивать сигарету, сунул ее в рот. Тут ковбой решил, что ведет себя недостаточно вежливо, поэтому поспешно достал бумагу и табак и протянул доктору. — Куришь?

— Я не употребляю табак ни в каком виде, — отрезал Бирн.

Ковбой уставился на него с таким пристальным вниманием, что не заметил, как спичка обожгла кончики пальцев.

— В самом деле? — спросил он, обретя наконец дар речи. — На что же ты тогда убиваешь время? Ну я вообще-то думал о том, чтобы бросить. Жена злится, что у меня от никотина вечно ногти желтые. — Ковбой вытянул руку с ярко окрашенными в желтый цвет большим и указательным пальцами и заметил: — Мыло не берет.

— Распространенная, но непростительная ошибка, — объяснил доктор. — Окрашивание вызывают смолистые побочные продукты табака. Сам никотин, разумеется, является летучим алкалоидом, присутствующим в незначительных количествах в табаке. Никотин — один из сильнейших нервных ядов и абсолютно бесцветный. Если бы краска на ваших пальцах представляла собой никотин, его хватило бы, чтобы отправить на тот свет дюжину человек.

— Да что вы!

— Тем не менее это факт. Капля никотина, помещенная на язык лошади, мгновенно убивает животное.

Ковбой сдвинул шляпу и почесал в затылке:

— Стоит запомнить. Но я рад, что моя жена тебя не слышала.

— Что касается Камберлендов, — начал доктор, — я…

— Что касается Камберлендов, — язвительно повторил ковбой, — то пусть они сами о себе позаботятся.

Ковбой уже собрался уходить, но его обуревала жажда познаний.

— Следует понимать, — настаивал доктор, — что с ними связана какая-то тайна?

— От меня вы ничего не узнаете, — решительно заявил его собеседник, спустился по ступеням и быстро удалился.

Никто не мог бы назвать Бирна сплетником, но сейчас оправданием ему служило крайнее возбуждение. Поэтому, заметив в дверях высокую фигуру Хэнка, Рэндалл направился к хозяину:

— Мистер Дуайт, я собираюсь ехать на ранчо Камберлендов. Но из бесед с господами понял, что с ними связано нечто не вполне обычное…

— Верно, — признал Хэнк.

— Можете ли вы разъяснить мне, что именно?

— Могу.

— Отлично! — воскликнул доктор и почти улыбнулся. — Всегда полезно иметь в виду подоплеку умственного расстройства, с которым приходится работать. Так что же вы знаете?

— Я знаю… — начал было хозяин, затем с сомнением взглянул на своего постояльца. — Мне известна история… — наконец продолжил он.

— Да?

— Да, о человеке, лошади и собаке.

— Вступление кажется не столь уж банальным, но я буду рад выслушать.

Наступило молчание.

— Слова, — наконец произнес хозяин, — хуже пуль. Вы никогда не угадаете, куда они попадут.

— Как насчет истории? — упорствовал Бирн.

— Эту историю я мог бы рассказать перед смертью своему сыну, — объявил Хэнк.

— Звучит многообещающе.

— Но я не расскажу ее никому другому.

— В самом деле?

— История о человеке, лошади и собаке! Невероятный, человек, невероятная лошадь и собака-волк… — Дуайт снова замолчал и сердито взглянул на ученого. Он, казалось, разрывался на части между желанием поведать историю и страхом перед последствиями. — Я знаю, — проговорил Хэнк, — потому что сам все видел. Я видел… — Он смотрел вдаль, словно прикидывая в уме, какую часть тайны все же можно без опаски доверить чужаку. — Я видел лошадь, понимающую человеческую речь, как мы с тобой, а то и лучше. Я слышал человека, свистевшего не хуже певчей птицы. Да, и это правда. Ты только представь орла, способного убить любого между небом и землей, к тому же умеющего петь. Вот так он насвистывал. Ты радовался, слыша пение, но сразу же проверял свой револьвер. Он свистел негромко, но звук разносился очень далеко, словно спускался откуда-то сверху.

— Так свистел странный человек из вашей истории? — уточнил Бирн, наклоняясь к хозяину.

— Человек из истории? — отозвался Хэнк потеплевшим голосом. — Приятель, если он не настоящий человек, то я призрак. Немало баламутов в Элкхеде получали раны, когда он здесь появлялся.

— А, бандит, человек вне закона? — поинтересовался доктор.

— Послушай меня, сынок. — Хозяин ткнул указательным пальцем во впалую грудь Бирна. — О многих вещах ты знаешь ровно столько, сколько видишь. Часто даже сам не знаешь, как много. Иногда это тебя касается, но чаще — нет. — И Дуайт выразительно заключил: — Слова хуже пуль!

— Ладно, — задумчиво произнес Бирн. — Попробую задать вопрос девушке. Настоятельной потребности нет.

— Спросить девушку? Спросить ее? — с ужасом повторил хозяин. Он с трудом сдерживался. — Впрочем, это твое дело.

Глава 3

ДОКТОР ЕДЕТ ВЕРХОМ

Хэнк Дуайт исчез в дверях, а доктора вывел из раздумья голос девушки. Что-то в нем встревожило Бирна. В этом низком, спокойном и музыкальном голосе отсутствовала гнусавая грубость скотоводов. Кети говорила словно пела. Рэндалл обернулся и увидел, что она сидит на высокой пегой лошади. Рядом стояла чалая кобыла. Бирн вышел. Девушка бросила поводья на шею чалой и привязала саквояж доктора позади своего седла.

— У вас не будет никаких проблем с этой кобылой, — заверила Кети.

Однако, когда Бирн приблизился, лошадь прижала уши и сердито захрапела.

— Постойте! — воскликнула Кети. — Подходите слева, а не справа.

Рэндалл услышал насмешку в ее голосе, но лицо его новой знакомой оставалось серьезным. Стиснув зубы, он подошел с левой стороны.

— Обратите внимание, что я принял ваши слова в их буквальном значении, — сообщил Бирн, ставя ногу в стремя и осторожно садясь в седло. Кобыла стояла как скала. Устроившись, доктор вытер выступивший на лбу пот. — Я вполне убежден, — заметил он, — что это животное отличается необыкновенным умом. Все, возможно, будет хорошо!

— Не сомневаюсь, — серьезно ответила девушка. — А теперь поехали.

И лошади пошли рысью. Чалая кобыла скакала очень мягко, приподымая с каждым шагом седока на несколько дюймов, — верный признак хорошей верховой лошади; никто никогда не оседлает лошадь с действительно ровным шагом. Шляпа доктора Бирна начала съезжать на правый глаз, а очки на левое ухо. Он ощутил необыкновенную легкость в животе и тяжесть на сердце.

— Р-р-рысь… — обратился было Рэндалл к своей спутнице, — ч-ч-чертов…

— Доктор Бирн! — вскрикнула его спутница.

— Тпру! — заявил он в ответ и сильно натянул поводья. Чалая кобыла остановилась, словно ядро, натолкнувшееся на крепкую стену. Доктор распластался на ее шее, вцепившись руками и ногами. Затем снова попытался сесть в седло. — В характере этой лошади присутствует некоторая норовистость, — сообщил Бирн о своих наблюдениях.

— Мне очень жаль, — пробормотала Кети.

Доктор искоса взглянул на нее, но на сей раз не обнаружил даже намека на улыбку.

— То слово, которое я…

— Не договорили? — предположила Кети.

— Да, не договорил, — согласился доктор. — Вы, конечно, понимаете, что я вовсе не собираюсь богохульствовать. Напротив, я лишь отметил, что рысь является ужасным аллюром, но из-за прерывистой э-э… артикуляции…

Бирн осмелился взглянуть на Кети, но та по-прежнему сохраняла серьезность. Он почувствовал определенную схожесть между этой женщиной горных пустынь и незнакомцем с веранды. Их молчание выглядело весьма красноречиво.

— Давайте попробуем легкий галоп, — предложила наездница. — Думаю, вам станет легче.

Но стоило только прозвучать этим словам, как ее лошадь пустилась во весь опор. Чалая кобыла тут же последовала дурному примеру, едва не сбросив седока, но, слава Богу, тот успел вовремя ухватиться за луку седла. Воздух ударил в лицо Рэндалла. Всадники вылетели из города в бесконечную прерию.

— Ск-к-корость, — выдохнул доктор, — никогда не была моей страстью!

Бирн заметил, что девушка почти не двигалась в седле, лошадь же, словно нижняя часть волны, бешено раскачивалась взад-вперед. Кети, как гребень той же волны, легко и грациозно покачивалась, двигаясь не менее гладко, чем водный поток. При этом она разговаривала, будто сидела в кресле-качалке.

— Вы быстро привыкнете, — заверила она Бирна.

Доктор действительно понял, что если нажимать на стремена, когда спина лошади опускается вниз, и наклониться чуть вперед, когда она снова поднимается, движение уже ничем не напоминает тряску. Ведь чалая в самом деле оказалась бесподобным животным и мчалась, как один из знаменитых скакунов прошлого, ведущих родословную от легкого западного ветра. Наслаждаясь встречным ветром, доктор вскоре исполнился гордостью. И ветер приобрел необычайный аромат, и солнце дарило особенное тепло. Чалая то и дело пряла короткими ушами и оглядывалась на всадника, словно ободряя. Жизнь, силу и скорость Бирн сжимал коленями. Он быстро взглянул на спутницу.

Но та скакала, глядя перед собой, и что-то в лице ее заставило Рэндалла внезапно отвернуться. Их путь пролегал по пересеченной местности. В короткий сезон дождей здесь случались внезапные ужасные ливни, сносившие почву и выламывавшие куски скал. Именно поэтому на месте вчерашней равнины появлялся овраг. Сейчас наступил сезон травы, но не густой зеленой травы плодородных земель и мягкого климата, а желтоватой травки, сразу не увядающей и медленно выгорающей под палящим зноем. Она росла на всех равнинах вокруг Элкхеда, перемежаясь кое-где вспыхивавшими на солнце валунами. Так могло бы выглядеть огромное поле боя, покрытое воронками и свежими ранами войны. В самом деле, прерия вполне подходила в качестве арены, — титанической арены для битвы гигантов, с местами для зрителей на окрестных горах, высоких, безлесных. Лишь кое-где виднелись приземистые деревца, ухитрившиеся вынести и ненадежную почву, и перемены погоды. Но сейчас всадники скакали вдали от деревьев. Подножия гор слегка зеленели, дальше на склонах кое-где мелькали ярко-голубые пятна, но лишь голые вершины открывались небесам. Весь день вид горных склонов неторопливо изменялся. Утром они казались обнаженными. Затем отступили, окрашиваясь в голубое и коричневое, а когда наступили сумерки, стали пурпурными и приготовились заснуть, глядя на звезды.

Доктору Рэндаллу показалось, что между этими горами и девушкой рядом с ним существует нечто общее. Кети обладала чистотой вершин под солнцем. Она не отличалась хитростью или склонностью к выдумкам, но в ней ощущалось естественное достоинство. Она словно чувствовала ритм силуэтов горных пиков на фоне неба. Бирн видел, как его спутница рядом покачивается в седле в такт галопу своей лошади, но казалась она ему сейчас чрезвычайно далекой. Кети ничего не скрывала, тем не менее Бирн не мог разглядеть в ее обнаженной душе больше, чем сквозь сумеречные тени с гор. Он не пытался выразить свои эмоции в словах, только испытывал благоговейный страх и понимал необходимость хранить молчание.

Весьма странное чувство! Рэндалл пришел из страны, в которой на человека, не умеющего говорить, просто не обращают внимания, но сейчас эта девушка мягко уводила его от гипотез, сомнений и многосложной речи в мир… чего? Духа? Доктор не знал. Он лишь осознавал, что готовится шагнуть в неизведанное, зачаровавшее его словно противоречившее законам физики движение статуи. Не следует думать, что Бирн смирился с необходимостью полного молчания. Он боролся, но не мог из себя выдавить даже слова.

Наступил вечер. Холмы позади уже потемнели, только вершины гор все еще оставались светлыми. Наконец путники остановились на вершине холма, и девушка показала на ложбину:

— Нам туда.

Впереди виднелись высокие деревья, не слишком скрывавшие контуры двухэтажного дома. Такого большого строения в горах Бирну видеть еще не доводилось. За деревьями тянулись длинные сараи, большая конюшня и обширные загоны. Доктора поразили безграничные возможности для проживания людей и животных. Ранчо производило впечатление оазиса среди пустынных каменистых равнин. Только что Бирн ехал по пустыне, и тут, словно по мановению волшебной палочки, камни превратились в райскую долину. Впервые после отъезда из Элкхеда он вспомнил, что едет сюда для лечения больного.

— Вы должны были рассказать мне, — начал Бирн, — что-нибудь о болезни вашего отца… о причине его состояния… но мы оба забыли об этом.

— Всю дорогу я думала о том, что могла бы вам рассказать, — ответила Кети.

Так как тьма все сильнее сгущалась вокруг, девушка подъехала вплотную к Бирну, словно обязательно хотела видеть его лицо во время разговора.

— Шесть месяцев назад, — начала она, — мой отец был бодр и здоров, несмотря на преклонные годы. Он обладал веселым, деловитым, оптимистическим характером. Но вдруг стал чахнуть. Его здоровье ухудшилось не за один день. Если бы случилось так, то я не проявляла бы такого беспокойства. Я приписала бы все болезни. Но каждый день от него уходила частичка жизни. Потом он стал угасать с каждым часом. Это напоминало движение часовой стрелки. Вы не можете его заметить, но тем не менее в течение двенадцати часов стрелка совершает полный оборот. У отца словно испаряется кровь, и мы не знаем, как ему помочь.

— Болезнь сопровождается раздражительностью?

— Он совершенно спокоен, и, кажется, его абсолютно не волнует происходящее.

— Утратил ли он интерес к тому, что раньше привлекало его?

— Да, сейчас его ничего не интересует. Его не волнует здоровье скота, даже прибыль или убыток в торговле для него ничего не значат. Он просто устранился от любой работы.

— Ага, постепенное уменьшение способностей к вниманию.

— В некотором роде да. Но отец более живой, чем когда-либо. Например, похоже, у него развился сверхъестественный слух.

— Я собирался приписать его состояние воздействию возраста, — заметил Бирн. — Но это нетипично. Этот… э-э… внутренний слух не сопровождается интересом ни к чему в особенности?

Поскольку Кети промолчала, доктор решил, что девушка согласилась, но затем Бирн разглядел в темноте блеск ее глаз, словно она что-то рассматривала за его спиной.

— Только к одному, — наконец ответила она. — Да, он сохранил интерес только к одному.

Доктор облегченно кивнул:

— Хорошо! И что же…

Кети снова замолчала, но на этот раз заинтересованный Бирн пристально взглянул на нее. Та казалась глубоко обеспокоенной: одна рука крепко сжимала луку седла, рот приоткрылся; Кети напоминала человека, испытывающего невыносимую боль. Бирн не мог бы сказать, что заставляло трепетать ее блузку — легкий ветерок или быстрое дыхание.

— Об этом… — выдохнула она, — трудно говорить… Да и бесполезно!

— Разумеется, нет! — запротестовал доктор. — Причина, моя дорогая, хотя может показаться удаленной от своего следствия, имеет огромное значение для диагноза.

— Вот все, что я могу вам сказать, — поспешно перебила Кети. — Он ждет события, которое никогда не случится. Отец потерял кое-что в своей жизни. То, что никогда не сможет вернуть. Так стоит ли нам обсуждать его потерю?

— Для критического ума, — спокойно возразил доктор и автоматически поправил очки, — все имеет значение.

— Уже почти стемнело! — поспешно воскликнула девушка. — Поехали!

— Сначала, — придержал ее Бирн, — я должен сказать вам, что перед отъездом из Элкхеда я услышал намек на некоторую замечательную историю, касавшуюся человека, лошади и собаки. Может быть…

Но Кети словно оглохла. До Бирна донеслось короткое тихое восклицание, адресованное лошади, а в следующий момент всадница галопом помчалась вниз по склону.

Доктор устремился следом. В седле его так растрясло, что он почти задохнулся.

Глава 4

ЦЕПЬ

Едва войдя в дом, они столкнулись с высоким темноволосым мужчиной с глубоко посаженными темными глазами. Его загорелая кожа приобрела бронзовый оттенок, и он мог бы показаться красивым, не будь его черты так резко вырезаны и грубо отделаны. Довольно длинные волосы незнакомца развевались сквозняком из открытой двери. В нем было что-то диковатое, и сердце Рэндалла дало сбой. Когда мужчина увидел девушку, то его лицо сразу просветлело, но при взгляде на Бирна свет погас.

— Ты не нашла доктора, Кети? — спросил он.

— Доктора Хардина нет, и я привезла вместо него доктора Бирна.

Высокий мужчина лениво осмотрел Рэндалла с головы до пят и протянул широкую ладонь:

— Как поживаете, док?

Бирн решил, что все мужчины в горах очень большие. Такие физические размеры несколько раздражали. Они постоянно вынуждали его защищаться. Он то и дело извинялся перед самим собой и суммировал собственные достоинства. Сейчас у него возникла более серьезная причина для недовольства. Совершенно очевидно, что мужчина не принял всерьез незнакомого доктора.

— А это, — продолжала Кети, — мистер Дэниелс Бак. Есть новости?

— Почти нет, — покачал головой Бак. — Когда наступил вечер, он сказал, что ему, кажется, холодно. Я накрыл его пледом. Тогда он просто сидел, уставившись в никуда. Но недавно начал нервничать.

— Что он делал?

— Ничего. Я только чувствовал, что он возбужден. Примерно так же, как лошадь, перед тем, как собирается понести.

— Вы хотите пройти в свою комнату, доктор, или пойдете к нему прямо сейчас?

— Сейчас, — решил Бирн и последовал за Кети через прихожую.

Интерьер комнаты напомнил Рэндаллу скорее неовикторианский стиль, чем привычное для горной провинции оформление. На полу лежал ковер, сплетенный из нитей всевозможных цветов, но подобранных в грубоватый узор: красный в центре и серо-голубой по краям. Обитые зеленой тканью неглубокие стулья меняли цвет на мышиный, когда свет падал на подлокотники и спинки, и заставляли ваши колени торчать по-идиотски далеко и высоко. В одном конце комнаты Бирн увидел застекленный шкафчик, заполненный морскими раковинами и безделушками, а над ними крест в стеклянном ящике, окруженный веночком из роз. Большую часть стены заполняли гравюры, на которых изображалось все что угодно — начиная Ниагарским водопадом и заканчивая леди Гамильтон. Другой угол комнаты занимала картина с изображением лошадей, финиширующих ноздря в ноздрю. Художник изобразил благородных скакунов существами с огромными крупами и мускулистыми спинами, плавно переходившими в тонкие ножки фавнов. Эти животные летели словно птицы, приняв самые странные позы: передние копыта поднимались выше голов, а задние доставали до кончиков хвостов. Жокей на первой лошади сидел совершенно спокойно, но тот, что проигрывал, размахивал плетью и выглядел механической куклой из-за своих ярко-розовых щек. Вдоль дорожки в грациозных позах стояли мужчины в очень облегающих брюках и дамы с обнаженными плечами и туго затянутыми талиями. Вся компания опиралась на трости или сложенные зонтики и даже развернулась спинами к дорожке, словно считая свою беспечную болтовню более интересной, чем стремительный финиш.

Под ужасающим действием и еще более ужасающим покоем этой картины на кушетке полулежал больной, обложенный подушками и завернутый в индейское одеяло.

— Папа, доктора Хардина нет в городе, — сообщила Кети. — Я привезла доктора Бирна, он недавно приехал.

Больной медленно повернул к посетителям седую голову, и его густые брови слегка поднялись и опустились — мимолетная тень раздражения мелькнула на его очень суровом лице, обрамленном длинными белыми волосами, словно окутанном арктическим холодом. Больной был худым, ужасно худым, но все же не таким, как Бирн. Невероятная худоба мужчины подчеркнула размеры высокого лба и заставила божественно сиять его глаза. Рэндаллу хватило только одного взгляда, чтобы оценить беспокойство, о котором упоминала Кети. Он словно ощутил огонь, пылавший в Джозефе Камберленде и пожиравший тело старика. Больной терпеливо отнесся к осмотру, и доктор нашел его пульс слабым, быстрым, но ровным. Температуры не наблюдалось, небольшой жар легко объяснялся скоростью пульса.

Бирн содрогнулся. Он работал в основном в лабораториях и редко сталкивался со смертью, но старик именно умирал. Смерть могла прийти через неделю или через месяц, но больной неминуемо погибнет. Огонь все еще пылал в старом ковбое, но для него уже не осталось топлива.

Бирн снова взглянул на старика, но более внимательно. Огонь без топлива!

Рэндалл что-то тихо про себя воскликнул, нагнулся, чтобы осмотреть Джозефа Камберленда. Доктор словно восхищался больным.

Внезапно он выпрямился и принялся расхаживать по комнате, размышляя вслух. Кети внимательно прислушивалась, стараясь разобрать слова. Рэндалл быстро повторял:

— Эврика! Эврика! Я нашел!

Нашел что? Триумф духа над материей.

На кушетке лежал мертвец. Сердце билось не так, как у нормальных людей, руки заледенели, даже само тело остыло, однако человек жил.

Или, точнее, жил его мозг, заставляя подчиняться измученное и изнуренное тело. Доктор Бирн снова повернулся и взглянул в лицо Джо Камберленда. Ему казалось, что он понимает, куда устремлен ясный взгляд больного, освещенный постоянным отчаянным вызовом, не допускавшим гибели тела.

Все вокруг изменилось для Рэндалла Бирна. Девушка исчезла. Стены комнаты растаяли. В него вглядывались глаза мира, а великие мудрецы мерили шагами комнату рядом с доктором, покачивали головами и повторяли: «Это невозможно».

Но перед ними лежал факт, опровергавший все.

Прометей украл огонь с небес и заплатил за него вечной смертью. Старик же платить отказался. Вовсе не наблюдалось комы или транса, Джо выглядел живым, абсолютно живым. Он день ото дня терял силы в страшной битве, особенно ужасной из-за того, что происходила она в тишине. Камберленд не мог получить ни помощи, ни поддержки, не мог победить, мог только отсрочить поражение.

Да, мудрецы улыбались бы и качали головами, если бы Бирн представил это дело их вниманию, но доктор так точно и аккуратно вел записи и имел стольких свидетелей, что мудрецам пришлось бы признать истинность его слов. И науке, заявившей, что материя неразрушима, что сознание материально, что мозг нуждается в пище, как любая другая мышца, придется склонить голову и задуматься.

Взгляд Кети заставил Бирна остановиться. Возбуждение преобразило доктора. Его ноздри вздрагивали, глаза светились. Он быстро дышал и раскраснелся как римский воин. Такое волнение вызвало ответный румянец на щеках девушки.

Она предложила проводить Бирна в его комнату, как только тот пожелает. Он согласился. Ему хотелось остаться одному и подумать. Но когда они покинули спальню больного, хозяйка остановилась в прихожей. Бак Дэниелс топал за ними, тщетно пытаясь идти медленно.

— Ну? — спросила Кети.

Войдя в дом некоторое время назад, она сбросила голубую накидку, и ощущение мальчишеской самоуверенности, наполнявшей его в дороге, исчезло. Рэндаллу пришлось теперь столкнуться с чем-то более сложным. Если при первой встрече с Кети ему показалось, словно подхваченный блеском зеркала солнечный луч ударил его по глазам, то теперь девушку окутывали пастельные тона, так как в плохо освещенной прихожей волосы Кети потускнели, лицо побледнело, даже глаза затуманились страхом. Хотя Бирн и почувствовал ее близость, но все тепло пропало под натиском холода окружавшей опасности.

— Существует мнение, — произнес доктор, — что заключение после первого осмотра неточно, хотя не стоит все же пренебрегать ценностью первого впечатления. Самое большее, что я вправе вам сообщить, следующее: по всей вероятности, не существует непосредственной угрозы, но мистер Камберленд серьезно болен. Кроме того, причиной является отнюдь не его возраст.

Безусловно, Бирн не собирался выкладывать все, что думал, — время еще не пришло. Девушка вздрогнула. Сейчас она напоминала ребенка, ожидавшего сурового наказания за проступок, им не совершенный. Доктор смутно осознавал, что подобные новости следует преподносить помягче, и добавил:

— Мне наверняка понадобится еще осмотреть больного, прежде чем я приду к определенным выводам и назначу лечение.

Кети посмотрела мимо доктора, и сразу же тяжелыми шагами приблизился Бак Дэниелс.

— По крайней мере, — выговорила она, — я рада, что вы честны. Не хочу, чтобы от меня что-либо скрывали. Бак, ты не проводишь доктора в его комнату? — Она слабо улыбнулась. — Это очень старомодный дом, мистер Бирн, но надеюсь, что мы сможем устроить вас достаточно удобно. Просите обо всем, что вам понадобится.

Рэндалл поклонился. Кети предупредила, что обед подадут через полчаса, и вернулась в комнату, где лежал Джо Камберленд. Девушка шла медленно, опустив голову, словно несла тяжкий груз. Бирн последовал за Баком вверх по лестнице. Шествие сопровождалось позвякиванием шпор с огромными колесами, способными мертвой хваткой вцепиться в бока непокорной лошади.

Бак вошел в комнату и пошарил над головой, прежде чем зажег лампу, подвешенную к потолку на двух цепях. Ее круглая горелка светила не хуже электролампочки и озаряла все детали старомодной спальни: голую окрашенную дверь, кровать с четырьмя столбиками — архитектурный реликт тех времен, когда кровати строили, а не просто делали. Здесь также стоял комод с пухлой передней стенкой и висело прямоугольное зеркало в золоченой раме. Ветер задувал в окна и раскачивал кружевные занавески. Комната выглядела очень уютной, и при одном лишь взгляде на кровать доктор сразу вспомнил о гудевших мышцах и тяжелой голове.

Порыв ветра, словно невидимая призрачная рука, распахнул дверь в смежное помещение, и, пока дверь медленно и таинственно ползла, доктор заглянул в соседнюю комнату. Он разглядел только тот угол, куда падал свет от лампы. На полу лежало нечто пластичное и коричневое. Сначала доктор принял это за змею, но затем понял, что перед ним огромных размеров цепь, одним концом прикрепленная к стене. Другой конец заканчивался стальным Ошейником не менее впечатляющих размеров. По всему телу доктора пробежали мурашки.

— Черт! — взорвался Бак. — Как эта дверь открылась? — Он яростно захлопнул ее. — Она снова ходила туда, полагаю, — хмурясь, пробормотал ковбой.

— Кто? — поинтересовался доктор.

Дэниелс отмахнулся.

— Не ваше… — горячо начал он, но вдруг смолк и тяжелыми шагами удалился.

Глава 5

ОЖИДАНИЕ

Доктор рассеянно снял пальто и принялся очищать его от пыли и грязи. Он мысленно представил тяжелую цепь, лежавшую на полу в соседней комнате. Хотя Бирн не отличался любопытством или склонностью к сплетням, но, если бы кто-нибудь предложил ему рассказать историю этой цепи за тысячу долларов, в тот момент он счел бы подобную цену смехотворно низкой.

Затем Рэндалл спустился к накрытому обеденному столу, одним глазом косясь на Бака, а другим на Кети. Но если он рассчитывал узнать что-нибудь из разговора за столом, то ему пришлось разочароваться. Дэниелс ел с таким видом, который отметал всякие намеки на болтовню, а девушка сидела с принужденной улыбкой и отсутствующим взглядом. Время от времени Бак поглядывал на Кети, но потом снова с какой-то мрачной решимостью обращал все свое внимание на тарелку. За весь обед прозвучало не больше дюжины слов.

Насытившись, они отправились к больному. Джо не изменил позы, худые руки по-прежнему оставались скрещенными на груди. Густые брови опустились так низко, что глаза спрятались в глубокой тени. Посетители встали полукругом, глядя на больного. Бирн мрачно вспомнил виденную им картину: три волка ожидают, пока лось увязнет в снегу. Они тоже ждали смерти. Однако казалось, что смерть уже пришла, во всяком случае, вряд ли ее приход сделал бы Джо более неподвижным. На фоне стены профиль больного выглядел странной гравюрой. Лампа ярко освещала нос и лоб, остальные части лица скрывались в относительной тени.

Сходство с покойником подчеркивала и застывшая улыбка на губах. Но когда Кети передвинула лампу, чтобы получше осветить отца, Бирн увидел, что больной усиленно сжимал губы. Рэндалл вдруг понял, что молчаливый человек на кушетке изо всех сил борется против взрыва эмоций. Капельки пота выступили на лбу доктора, так как такая полнейшая безмятежность содержала в себе более сильные страсти, чем крики, стоны или схватка. Молчание действовало подобно кислоте, сжигая все без огня. И Бирн осознал всю ценность того, что утратил хозяин ранчо. Кислота горечи и тоски глубоко проела тело Джо и сейчас подбиралась к сердцу. Девушка сказала, что отец угасает уже шесть месяцев. Шесть месяцев! Шесть месяцев непрерывных аутодафе!

Джо безмолвно ждал; его смирение означало, что он предчувствовал скорую смерть, которая посетит его намного раньше, чем предмет его желаний. Тишина воцарилась в комнате. Молчала дочь, и ее глаза потемнели от горя, хотя она по-прежнему не смотрела на отца. Бирну пришло в голову, что не только умирающий отец является причиной ее горя, ведь взгляд Кети устремился скорее мимо, чем на больного. Она тоже ждала? Придавала ли ей печальную серьезность некая тайна?

И Бак Дэниелс. Он тоже не проронил ни слова. Только с поразительной ловкостью одну за другой скручивал сигареты и выкуривал их за полдюжины титанических затяжек. Мысли его вовсе не отличались сложностью. Он любил девушку, и эта любовь наложила печать на его лицо. Бак отчаянно желал Кети; его желание напоминало муки Тантала, слишком сильные, чтобы их когда-либо было можно удовлетворить. Однако он тоже чаще смотрел не на любимую, а в пространство. Дэниелс тоже ждал!

Камберленд что-то почувствовал и встревожился, сейчас он больше напоминал радиолюбителя, собиравшего информацию из мирового эфира.

Так что Бирн не слишком удивился, когда посреди этого угрюмого созерцания старик предостерегающе поднял указательный палец. Кети и Дэниелс замерли на стульях, а Рэндалл вздрогнул. Конечно, ничего не случилось. Ветер, сотрясавший дом после обеда, теперь усилился и дул все с большей яростью; вероятно, старик услышал его завывания и представил, что до него доносится некий ожидаемый звук.

Но палец снова поднялся, рука выпрямилась, отчаянно дрожа, и Джо посмотрел на посетителей вспыхнувшими от исступленной и болезненной радости глазами.

— Слышите! — воскликнул он. — Опять!

— Что? — спросила Кети.

— Говорю вам, я их слышу.

Губы девушки побелели и приоткрылись, но Кети сдержалась и медленно оглянулась, словно взывая о помощи. Темно-бронзовый цвет кожи Бака сменился на болезненно-желтый, на его лице отразился несомненный страх. Затем Дэниелс подошел к окну и резко его распахнул. Ветер ворвался в комнату, дунул на пламя в очаге, и огромные тени внезапно метнулись по стенам, а стулья качнулись, словно при землетрясении. Даже люди вдруг показались нереальными. Бирн испугался, что его может унести в никуда. Какое-то мгновение доносился только шум ветра, плохо закрепленная картина ударилась о стену, зашелестела газета. Но затем Рэндалл различил и другие шумы.

Вначале раздался короткий звук, происхождение которого он не смог определить. Музыкальный, хотя и диссонирующий звук подействовал как порыв ледяного ветра.

Однажды Бирн стоял в коридоре пирамиды Хеопса в Египте, вдруг в руке гида погас факел. Откуда-то из черных глубин до них донесся смех, превращенный эхом во что-то нечеловеческое, и он увидел мумий, выползавших из саркофагов.

Но с этим звуком ничто не могло сравниться — слишком дикий и странный.

Бирн снова прислушался, затаив дыхание, чувствуя покалывание в спине. Так кричат улетающие на север дикие гуси. Рэндалл представил себе серый клин в холодном небе, посылающий человеку неразборчивое сообщение.

— Я был прав! Я был прав! — выкрикнул больной.

Бирн повернулся к нему и увидел, что старик сидит в постели с застывшей улыбкой триумфа на лице. Девушка жутко вскрикнула, а Бак приглушенно выругался, захлопывая окно.

Едва стих ветер и снова ровно загорелось пламя в лампе, глубокое молчание опять воцарилось в комнате. Все снова ждали. Бирн подумал, что становится тепло, слишком тепло. Что-то давило на него, что-то совсем рядом, в комнате. Словно кто-то невидимый спрятался в углу. Доктор почувствовал сродство с человеком, умевшим читать мысли. Более того, он догадывался, что остальные в комнате испытывают то же самое. Рэндалл увидел, что старик лежит с горящими глазами и приоткрытым ртом, словно радостное ожидание опьянило Джо. Бак стоял, положив руку на оконную раму, с такой нестерпимой мукой в глазах, что казалось, сердце вот-вот разорвется в груди ковбоя. А Кети все еще сидела закрыв глаза и улыбаясь. Бирна не испугала радость Джо и страх Бака, но он ужаснулся улыбке и закрытым глазам девушки.

Молчание продолжалось. В комнате витало присутствие пятого человека, что, очевидно, и мешало заговорить остальным.

Глава 6

МИССИЯ НАЧИНАЕТСЯ

Вдруг ветер принес веселую песню — звонкий хор работников. Песня, словно солнечный свет, прогнала из комнаты ужас. Джо попросил посетителей оставить его. Он клятвенно пообещал, что будет ночью спать. Домочадцы подчинились воле больного.

В прихожей Кети и Бак подошли вплотную друг к другу и заговорили так, будто забыли о присутствии Бирна.

— Это должно было случиться, — волновалась девушка. — Я знала, что рано или поздно так и будет, но не думала, что это окажется так ужасно. Бак, что нам делать?

— Бог знает! — ответил ковбой. — Полагаю, нужно выждать, как мы ждали до сих пор.

В темноте Дэниелс казался стариком.

— Он будет счастлив несколько дней, — продолжила девушка, — а затем? Когда поймет, что это ничего не значит. Что тогда, Бак?

Ковбой взял девушку за руки, словно отец, успокаивающий ребенка.

— Я наблюдал за тобой, когда подул ветер, — мягко произнес он. — Ты собираешься все это выдержать, Кети? Разве каждый раз, когда ты это слышишь, ты не оказываешься в аду?

— Если бы только я! — воскликнула она. — Да, я-то бы выдержала. Недавно я поняла, что вынесу все. Но когда вижу папу, мое сердце разрывается на части. И ты… О, Бак, это ужасно! Ужасно! — Девушка прижала руки к груди. — Если бы мы только могли бороться в открытую!

Бак вздохнул.

— Бороться? — безнадежно повторил он. — Бороться? Против чего? Кети, ты очень устала. Ложись в постель, дорогая, и постарайся не думать ни о чем. И… Боже, помоги нам всем!

Девушка повернулась и прошла Мимо доктора, так его и не заметив.

Бак уже поставил ногу на ступеньку, когда Бирн схватил его за рукав. Мужчины вместе поднялись по лестнице.

— Мистер Дэниелс, — начал доктор, — мне необходимо поговорить с вами наедине. Не могли бы вы зайти ко мне на несколько минут?

— Док, — буркнул ковбой, — я едва держусь на ногах, и у меня нет никакого желания болтать. Потерпите до утра!

— Разговор слишком важный, чтобы откладывать. То, что я намерен вам сообщить, мне нужно сказать сегодня. Вы зайдете?

— Да, — кивнул Бак, — но только не тяните.

В комнате Рэндалл сразу же зажег лампу и запер дверь.

— К чему вся эта таинственность, какие у вас секреты? — проворчал Дэниелс, отмахиваясь от предложенного кресла. — Побыстрее, док, и покороче.

Бирн сел, снял очки, посмотрел сквозь них на свет, нашел пятнышко, тщательно его вытер и снова задумчиво водрузил очки на нос. Затем все в той же задумчивости уставился на Дэниелса.

Бак взглянул на дверь, на окно и с видом человека, принимавшего неизбежное, опустился на стул, сунул руки в карманы, приготовившись к испытанию.

— Меня пригласили, — сухо продолжил доктор, — обследовать серьезно больного пациента. Точнее, безнадежного больного. Я обнаружил, что болезнь пострадавшего не что иное, как результат нервного ожидания чего-то. Вполне естественно, необходимо выяснить природу недуга и его причину, прежде чем появится возможность устранить эту болезнь. Я попросил вас прийти сегодня вечером, чтобы вы дали мне хоть какое-то объяснение тому, что здесь происходит.

Бак беспокойно заерзал и пробормотал:

— Док, я считаю вас джентльменом с мозгами. И дам вам один ответ: убирайтесь подальше от ранчо Камберлендов и никогда не возвращайтесь!

Доктор вспыхнул:

— Хотя я не могу претендовать на уважение человека, незнакомого с физическим страхом, однако мне хотелось бы заверить вас, сэр, что для меня физическое беспокойство не является главенствующим мотивом.

— О, дьявол! — простонал Дэниелс. — Я не утверждаю, что вы трус. Я говорю следующее: вы вряд ли сможете распутать такой клубок, да и любой другой человек. Бросьте все, умойте руки и возвращайтесь в Элкхед. Не возьму в толк, о чем думала Кети, когда привезла вас сюда!

— Я охотно признаю великолепие вашего намерения. Хотя само допущение, что сложность существующей проблемы удержит меня от анализа, является гипотезой, которую я не могу оставить неопровергнутой. Проще говоря, я даю вам понять, что собираюсь здесь остаться.

Бак помотал головой, но, подумав немного, пожал плечами и снова покорно сел.

— Ладно, — сказал он. — Кети притащила вас сюда. Возможно, у нее на то есть свои причины. Что вы хотите знать?

— Какова связь между дикими гусями и человеком, лошадью и собакой?

— Что вам, черт побери, известно о человеке, лошади и собаке?.. И о диких гусях? — напряженно выговорил Бак.

— К несчастью, моим единственным источником информации в данном отношении являлся слух. Но, сэр, я убедился, что мистер Камберленд, его дочь и вы, сэр, ожидаете определенного события на этом ранчо. События, как я могу предположить, касающегося некоего человека.

— Док, — саркастически произнес ковбой, — у вас, несомненно, превосходные мозги.

— Насмешка, — провозгласил ученый, — полезна в случае умственных способностей, не имеющих ценности и содержания, но бесполезна в данном случае. Она вряд ли справится с моим аргументом: кто и что тот человек, которого вы ждете?

— Он пришел ниоткуда. Вот и все, что мы о нем знаем. Кто он? Я легко отвечу вам: он джентльмен, выглядит как человек и говорит как человек, но он не человек.

— Ага, — кивнул философ, — преступление значительной важности, возможно, отрезало несчастного парня от связи с ему подобными. Так?

— Нет, — ответил Бак. — Скажите мне, док, разве волк может совершить преступление?

— Приняв в качестве определения, что преступлением является нарушение закона и что законом является сила, созданная для контроля разумных существ, можно считать, что действия низших животных лежат за пределами категорий, сформулированных в соответствии с этическими предписаниями. Прямо отвечая на ваш не лишенный интереса вопрос, я полагаю, что волк не может совершить преступления.

Бак вздохнул.

— Знаете ли вы, док, — серьезно спросил он, — что напоминаете горного козла?

— Да? — пробормотал ученый. — Разве подобное возможно? И каков характер горного козла, мистер Дэниелс?

— У него ноги на одной стороне короче, чем на другой, и единственным способом для него подняться на вершину холма является обходить холм по кругу. Он проходит милю, чтобы подняться на десять футов.

— Данный факт, — произнес Бирн, задумчиво потирая подбородок, — представляет интерес, хотя я не в состоянии установить связь между собой и таким созданием, хотя, возможно, существует некое биологическое сходство, но в настоящий момент я лишен соответствующей информации.

— Я и не думал, что вы меня поймете, — с прежней серьезностью заметил Бак. — Но вы можете мне поверить, док: джентльмен, которого мы ждем, совершил не больше преступлений, чем волк.

— Понимаю, — кивнул Бирн. — Человек настолько близок к животному, что его чудовищные деяния лежат за пределами…

— Откровенно говоря, — перебил Бак, подняв вверх палец, — в горах нет человека добрее и вежливее. Его голос мягче голоска Кети Камберленд, а что касается сердца… Док, я сам видел, как он слез с лошади, чтобы избавить раненого кролика от страданий! — Голос Дэниелса торжественно зазвенел, когда он вспоминал о таком невероятном событии. — Если бы я нуждался в помощи, то предпочел бы видеть рядом его, а не десяток других мужчин. Если бы я заболел, то выбрал бы его, а не десять лучших в мире докторов. Если бы мне понадобился друг, готовый умереть за тех, кто совершил для него добрые дела, и отправиться в ад, чтобы настичь тех, кто его обидел, я выбрал бы его, и нет никого, способного его заменить.

Подобный панегирик не являлся всплеском воображения. Бак говорил совершенно серьезно, подбирая слова, и даже если использовал превосходные степени, то лишь потому, что в них нуждался.

— Замечательно! — пробормотал доктор и повторил свое восклицание, но уже тише. Бирн редко пользовался такими словами, во всей своей карьере ученого и во всех научных исследованиях он испытывал необходимость применить столь сильное слово не более полдюжины раз. Он осторожно продолжил, близоруко глядя на Дэниелса: — И какова связь между этим человеком, лошадью и собакой?

Бак вздрогнул и побледнел.

— Послушайте, — заявил он. — Я говорил достаточно. Вы не услышите от меня ни одного слова, кроме: «Док, выспитесь, садитесь завтра утром на лошадь и уезжайте. Даже не дожидайтесь завтрака. Потому что если вы дождетесь, то станете одним из нас. Тоже будете ждать!» — Бак вдруг о чем-то вспомнил и резко встал. — Сколько раз, — прогремел он, — вы видели Кети Камберленд?

— Сегодня в первый раз.

— Ладно, — успокоенно проворчал Дэниелс, — вы видели ее достаточно. Я знаю. — Вслед за этим Бак повернулся лицом к двери и приказал: — Откройте. Я устал… и болен… от разговоров о нем.

Но доктор не пошевелился.

— Тем не менее вы останетесь, — сообщил он. — Есть кое-что, о чем вам известно, и вы мне это сейчас расскажете.

Бак свирепо взглянул на Бирна, такой взгляд не сулил доктору ничего хорошего.

— Я видел, как вы говорили о девушке, — сказал Бирн, — и мне показалось, что вы утаиваете от меня важную информацию. Я не могу установить точной природы этой информации, но вполне целесообразно предположить, что вы в состоянии назвать место, где сейчас находится тот самый человек, которого ждут мистер Камберленд и его дочь.

Бак ничего не ответил, но вернулся к своему стулу и тяжело упал на него, глядя на маленького доктора. И Бирн понял, дрожа от удовольствия, что не боится смерти.

— Я мог бы далее заключить, — продолжал доктор, — что вы сами поедете туда, где, по вашему мнению, пребывает этот человек, и побудите того к поездке на ранчо.

Немой гнев Дэниелса испарился. Ковбой улыбнулся и затем невесело рассмеялся:

— Док, если бы вы знали, где лежит револьвер, что заставило бы вас приставить его к собственному виску и спустить курок?

Но доктор неумолимо продолжал свои умозаключения:

— Потому что вам известно, мистер Дэниелс, что лишь присутствие этого человека дает возможность спасти жизнь мистера Камберленда. Данное мнение вряд ли примет официальная медицина, но подобное действие, вероятно, без чрезмерного преувеличения разрешит психологическую ситуацию в этом доме.

— Док, — прохрипел Бак, — вы говорите прямо, действуете прямо, и я думаю, что у вас прямой характер, поэтому скажу без обиняков. Я действительно представляю, где сейчас Свистун Дэн… Почти точно. Но если бы я поехал за ним и привез сюда, то разбил бы сердце Кети Камберленд. Понимаете? — Эмоции настолько переполняли ковбоя, что даже голос сел от напряжения. — Я думал об этом и так и эдак. Или Кети, или Джо. Кто из них важнее?

Доктор выпрямился на стуле, протер очки и снова взглянул на ковбоя:

— Вы вполне уверены, что возвращение этого человека, этого странного скитальца, поможет мистеру Камберленду вернуться к жизни?

— Конечно. Он целиком поглощен Свистуном Дэном.

— Какова природа их отношений? Что заставляет одного так странно зависеть от другого?

— Мне трудно судить, док. Мы все спятили из-за этого. Когда Дэн здесь, кажется, будто старик действительно живет тем, что Дэн делает, слышит и видит. Мы наблюдали, как Камберленд настораживается в тот момент, когда Дэн входит в комнату, и ожидает. Иногда Дэн сидит рядом со стариком и рассказывает о своих делах… А иногда просто болтает о том, как небеса смотрят на землю, а легкий ветерок ласкает травы… Но Джо с мечтательным взглядом внимает ему, словно маленький ребенок, которому рассказывают волшебную сказку. Кети говорит, что так всегда было с тех пор, когда Джо впервые привел Дэна в горы. Он зачем-то нужен старику… Почти как воздух. Должен вам сказать, что когда они вдвоем, то зрелище просто потрясающее. Такое стоит увидеть.

— Очень странно, очень странно, — хмурясь, размышлял Рэндалл. — Но, похоже, в таком странном месте и могут жить только странные люди. Вы не знаете, почему Дэн покинул ранчо?

— Спросите диких гусей, — горько ответил Бак и добавил: — Может, вам лучше поинтересоваться у черной лошади Дэна или его собаки Барта. Им наверняка известно побольше моего.

— Но что этот человек делал после своего ухода? Вы не догадываетесь?

— Поболтайте в округе о джентльмене, что приезжает в город на черной лошади, красивее которой никто не видел. Впрочем, едва ли у кого-то развяжутся языки. Думаю, он просто ездит вокруг, никому не причиняя вреда. Но если кто-нибудь натравит на Барта собаку, то пес разорвет ее на тысячу кусков. Тогда хозяин собаки начнет ссору, Дэн его уложит и отправится дальше.

— Оставив позади себя труп? — воскликнул доктор, съежившись, словно пытаясь спрятаться от холода.

— Труп? Вовсе нет. Вам не придется убивать, если вы умеете обращаться с револьвером так, как Дэн. Нет, он только подстреливает их. Всаживает заряд свинца в плечо, в руку или ногу. Вот и все. Дэн не любит крови… кроме…

— Ну?

— Док, — вздрогнул Бак, — я не собираюсь говорить об исключениях. В основном мы узнаем о Дэне и его проблемах. Но иногда мы слышим о джентльменах, которым Дэн помог справиться с болезнью, и тому подобном. Нет никого лучше Дэна, когда джентльмен болеет. Вот что я вам доложу!

Доктор вздохнул:

— Если я вас правильно понял, то девушку и этого человека — Свистуна Дэна, как вы его назвали, связывают нежные и близкие отношения?

— Она его любит, — медленно ответил Дэниелс. — Она боготворит землю, по которой он ступал, и места, где он побывал.

— Но, сэр, из вашего рассуждения следует, что его возвращение в таком случае не будет принято ею враждебно?

— Рассуждение? — горько воскликнул Бак. — Да что сможет сделать рассудок со Свистуном Дэном? Боже! Если бы Барри вернулся, неужели вы думаете, он вспомнил бы, как когда-то признавался в любви Кети? Док, я знаю его так хорошо, как ни один другой человек. Уверяю вас, он думает о ней не больше, чем дикие гуси. Если старик умрет из-за отсутствия Дэна… Что ж, в конце концов, Камберленд прожил вполне достаточно. Но как я вынесу, если Барри пройдет мимо Кети и не заметит ее. А он именно так и поступит, когда вернется. Мне хочется его убить, но при перестрелке он меня отправит на небеса, вот и все. А что тогда будет с Кети? Это убьет ее, док, без всяких сомнений.

— Вы полагаете, — произнес доктор, — что если она никогда снова не увидит Дэна, то вскоре о нем забудет.

— Вы могли бы забыть о воткнутом в вас ноже? Нет, она его не забудет. Но вероятно, со временем станет меньшее о нем думать. Она привыкнет к боли и станет говорить и смеяться, как прежде. О, док, если бы вы видели ее такой, какой я видел ее раньше…

— Когда этот человек был с ней? — перебил доктор.

У Бака перехватило дыхание.

— Будьте вы прокляты, док! — мягко произнес он.

Некоторое время оба молчали. Лицо Дэниелса исказилось от нахлынувших мыслей. Бирн тем временем пытался сопоставить факты и вскоре обнаружил между ними значительный разрыв. Он пробовал представить себе человека, чье присутствие оживляло старика Джо и чье отсутствие словно испаряло масло из лампы, где едва тлело пламя. Но он не мог представить себе ничего подходящего. Правда, ему удалось нарисовать смутный образ человека, для которого шторм и преодолевающие шторм дикие гуси имели смысл и значение. В руках Бирна его любимая логика разлеталась на тысячи кусков.

Молчание — лишь слово, а не факт. Даже в абсолютной тишине слышны звуки. Если не считать стук ветра в окно или таинственный шепот в доме, существует ваше собственное дыхание, а в минуты напряженного ожидания сердце бьется громко и ужасно, словно наигрывая похоронный марш. Именно такое молчание наступило между доктором и ковбоем. Больше всего на свете Бак хотел уйти из этой комнаты, но взгляд доктора заставлял его оставаться на месте. Они снова ждали, ждали, полные ужаса, до тех пор, пока слабое поскрипывание в сотрясаемом ветром доме не превратилось в звук шагов. Кто-то прошел через прихожую и остановился у двери. Затем последовало хриплое дыхание того, кто слушал и улыбался. Доктор заметил, что глаза Бака расширились и просветлели, лицо побледнело, даже губы стали бесцветными и двигались весьма поспешно.

— Послушайте!

— Это ветер, — почти шепотом ответил доктор.

— Послушайте! — снова приказал Бак.

Тогда доктор уловил. Неясный звук заставил сердце бешено заколотиться. Горло сжало так, словно его сдавила чья-то беспощадная рука. Бак встал, в его глазах горело безумие и желание услышать то, что он не видел. Глядя на него, Бирн понял, как мужчины славно погибают в битве, сражаясь за идею, или как они совершают тайные бесчестные убийства. Однако он боялся этого звука больше, чем Бак. Бирн тоже встал, и когда Дэниелс подкрался к двери в смежную комнату и прислонился к ней, доктор последовал за ним.

Теперь они слышали лучше. В комнате звучала музыка. Женщина плакала в той комнате, где на полу лежала цепь, свернувшаяся змеей. Бак выпрямился и отошел от двери. Он засмеялся, стараясь, чтобы его не услышали за дверью. Такой немой смех показался доктору самым страшным из всего увиденного в жизни. Так продолжалось некоторое время. Затем истерика прошла. Забрав все силы Дэниелса, она заставила ковбоя дрожать подобно осиновому листу.

— Док, — пробормотал Бак, — я не в силах больше терпеть. Я поеду и постараюсь его сюда привезти. Прости меня за это, Господи.

Он вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь, спустился в прихожую, стараясь производить как можно больше шума. Доктор сел, пытаясь привести в порядок свои мысли. Он начал со следующего пункта: «Физический факт отсутствует, существует только нематериальный». Но прежде, чем Бирн приступил к умозаключениям на основании своей предпосылки, он услышал ржание лошади возле дома. Рэндалл подошел к окну и широко его распахнул. В тот же момент до него донесся стук копыт, после чего Бирн увидел всадника. Почти мгновенно тот исчез из виду.

Глава 7

ДЖЕРРИ СТРЭНН

Гнев Божий кажется менее ужасающим, когда сосредоточен в определенном месте. Почти весь мир ежедневно благодарил Бога за то, что сфера деятельности Джерри Стрэнна ограничивалась «Тремя „Б“… Все в горах знают, что „Три „Б“ — это Биндер, Бакскин и Браунсвилл. Они образуют вершины неправильного треугольника, ограниченного каньонами и горами. Треугольник являлся излюбленным местом пребывания Стрэнна. Джерри не был уроженцем «Трех «Б“, и причина, заставившая его выбрать данное место, озадачивала аборигенов. Но они догадывались, что в лице Джерри Стрэнна им на голову обрушился гнев Божий, как воздаяние за все их бесчисленные прегрешения.

Ему едва исполнилось двадцать четыре, но Джерри успел превратиться в притчу во языцех. Люди в «Трех „Б“ датировали события визитами молодого человека. Если с гор приносился шторм, кто-нибудь мог заметить: „Похоже, Джерри Стрэнн идет“. Подобное замечание всегда встречалось с угрюмым молчанием. Матери знали, чем можно до смерти напугать детей. „Если будешь себя плохо вести, то Джерри Стрэнн тебя заберет“. А ведь Джерри вовсе не выглядел людоедом с окровавленным кинжалом в зубах. У него была совершенно романтическая внешность: рост шесть футов, грациозность молодого тополя на ветру и прочность корней мескитового дерева. Джерри относился к той редкой категории мужчин, чья красота не мешала мужественности. Тонкость работы природы над чертами его лица напоминала мастерство Праксителя, явившее миру прекрасную Фебу. Густые темные волосы развевались на ветру, а ореховые глаза сияли неземным светом — безудержной радостью жизни.

Заметьте, что в душе Стрэнна злоба даже не ночевала. Но он любил борьбу, как юный Аполлон… или чистокровный бультерьер. Джерри боролся уважительно, грамотно, непринужденно и охотно использовал кулаки, ножи и револьверы ради удовольствия своих соперников. В другое время в латах, с золотой цепью и шпорами он стал бы… но зачем об этом думать. Мечи не похожи на револьверы 45-го калибра, а двадцатый век на тринадцатый. Джерри просто опоздал родиться на шестьсот лет. С детства он жаждал битв, как другие дети хотят молока. Теперь же ездил верхом и бросал нож по-мексикански обеими руками, а с короткой дистанции так стрелял из двух револьверов, что специалисты по оружию хватались за сердце.

Однако люди в «Трех „Б“, как вы догадываетесь, не отличались добротой и долготерпением. Приходится только удивляться, почему нашему молодому разрушителю позволяли действовать так долго. Существовало разумное объяснение. Выше в горах жил Мак Стрэнн, траппер-отшельник, ненавидивший в мире все, кроме своего младшего брата, красивого, дикого и веселого Джерри. И Мак Стрэнн любил брата так сильно, как ненавидел все остальное. Невозможно точнее выразить его чувства. Жители „Трех „Б“ не сразу выяснили, как Мак относится к своему брату. После знаменитой вечеринки Джерри в честь Хэллоуина в Бакскине, например, Уильямсон, Меккенни и Рис решили избавиться от беспокойного юноши. Они отправились на охоту за диким мустангом. И трое крепких мужчин поймали и окружили его. Джерри месяц пролежал в постели. Но перед самым концом месяца Мак спустился с гор, пришел в Бакскин и пригласил на площадь Уильямсона, Меккенни и Риса. А когда наступило утро, трое крепких мужчин покинули эту юдоль слез, а Мак вернулся в горы. Его даже не пытались арестовать. Парень обладал дьявольским коварством и заставлял своих жертв атаковать первыми, а затем уничтожал всех подряд, внезапно и безжалостно. После чего снова скрывался в своей норе. Подобное случалось еще раз или два, пока жители «Трех «Б“ уразумели, что лучше не устраивать заговоров против Джерри Стрэнна. Они приняли парня, как люди принимают гнев Божий.

Не следует думать, что Джерри последовал примеру брата и стал отшельником. Когда он выходил развлечься, молодежь толпилась вокруг, потому что Стрэнн платил по всем счетам и самогон перетекал в его глотку, словно вино перед приходом Бахуса. Там, где пировал Джерри, никто не скучал. Поэтому, когда Стрэнн въехал в Браунсвилл, за ним неслась кавалькада. Молва бежала далеко впереди процессии, двери запирались, окна зашторивались, и мужчины затаивались в полумраке, приготовив оружие. Поскольку Браунсвилл лежал на самом дальнем северном конце треугольника, то Джерри редко удостаивал его своим посещением. А ведь давно известно, что люди боятся незнакомого больше, чем известной беды.

Итак, Джерри возглавлял компанию гуляк, отчасти потому, что у всех хватало ума не опережать задиру, отчасти потому, что мало лошадей могло обогнать его гнедого. Словно северный ветер и сам дьявол породили этого коня. Его характер полностью соответствовал характеру Джерри, вероятно, из-за того, что они служили одному хозяину. Кавалькада неслась, грохоча копытами и вздымая облака пыли. Но посередине улицы Джерри крикнул и поднял правую руку, мягко останавливая гнедого. Клубы пыли не спеша покатились дальше. Молодежь собралась вокруг предводителя, ожидая его указаний. Тишину нарушало только ржание коней, да еще мужчины шумно вдыхали запах пота взмыленных лошадей.

— Чья это лошадь? — указал Джерри.

Он остановился напротив отеля О'Брайена, лавки, кузницы и салуна. Возле коновязи стоял черный жеребец. Существуют некоторые люди, несущие отпечаток внутренней силы на своем лице и в выражении глаз. Во времена кризисов толпы следуют за такими людьми, как солдаты за полководцем. С первого взгляда такие люди выделяются среди других. Несомненно, встречаются лошади, достойные своих хозяев. Таков был этот конь. Если бы он брал барьер на скачках, все зрители поднялись бы в едином порыве: «Что это за лошадь?»

Гнедой вовсе не выглядел идеально. Некоторые критики заявили бы, что конь слишком легко и изящно сложен для длительной скачки. Но как человек несет печать своего величия на лице, так и в облике черного жеребца угадывалось что-то царственное. Когда кавалькада с грохотом спускалась вниз по улице, он повернулся с кошачьей грацией и поднял голову, чтобы взглянуть. Его морда и глаза заставили Джерри замереть не хуже нацеленной винтовки. Глядя на гордую голову коня, можно было забыть о его туловище, форма которого порадовала бы скульптора изогнутой шеей и стальными мускулами. Человек замечал лишь характер лошади. В людях подобное качество называется личностью.

После небольшой паузы, видя, что никто не спешит признавать коня своим, Джерри мягко заявил:

— Этот жеребец мой.

Толпа его спутников зашевелилась. В горах можно легко присвоить чужую жену, подобрать заблудившуюся корову, а то и две, затем уладить дело в укромном месте при помощи свинца 45-го калибра. Но лошадь — совсем другое дело, в горах она стоит вне всяких законов. Она важнее чести и дороже любви. Когда один человек отбирает лошадь у другого, мужчины собираются и охотятся за вором. Такая охота порой продолжается очень долго, но всегда доводится до конца. Настигнув вора, его убивают как собаку, оставляя труп под равнодушными звездами на поживу стервятникам. Всему этому есть объяснение, но Джерри Стрэнн все же слез с коня. Он бросил поводья на шею гнедого и с жадными глазами направился к черному жеребцу. Джерри безрассудно подошел слишком быстро. Жеребец повернулся с кошачьей грацией, и два черных копыта пролетели на волосок от плеча Стрэнна. В толпе вскрикнули, но Джерри отступил и улыбнулся, сверкнув зубами.

— Ребята, — произнес он, на самом деле обращаясь к самому себе. — Я хочу этого коня больше всего на свете. Больше всего! Я куплю его. Где хозяин?

— Не похоже, что хозяин продаст такого коня, — предположил кто-то из кавалькады, спешиваясь и вплотную подходя к Джерри.

Стрэнн расцвел одной из своих самых загадочных улыбок.

— Он продаст, — хихикнул он. — Наверняка. Может быть, он в салуне. Ребята, пройдитесь вокруг и поищите его, а я зайду внутрь.

И Джерри прошел через раскачивавшиеся двери салуна.

В это время дня клиенты не досаждали О'Брайену, так что тот сидел задрав ноги на спинку стула и потягивал пиво из высокого стакана. Когда дверь щелкнула, он мгновенно вскочил. Румянец с его щек испарился в неизвестном направлении, а веснушки на носу засверкали чернильными пятнами.

— На улице стоит черный жеребец, — сообщил Джерри. — Я хочу его купить. Где хозяин?

— Выпейте, — предложил бармен и выдавил из себя дружелюбную улыбку.

— Я пришел заниматься делом, а не пьянствовать, — отрезал Джерри.

— Потеряли вашего гнедого? — обеспокоенно спросил О'Брайен.

— Гнедой мне нравился, пока я не увидел черного. Теперь я его даже за коня не считаю. Где джентльмен, который мне нужен?

Бармен уклонялся от ответа как мог долго, но в конце концов сдался и указал пальцем:

— Вон там.

Спиной к Стрэнну за столом в углу длинного зала, сдвинув сомбреро на затылок, сидел худощавый парень. Он играл в солитер. Джерри быстро огляделся, подтянул патронташ и с ухмылкой приблизился к незнакомцу. Парень не обернулся, продолжая монотонно выкладывать карты, но при этом крайне вежливо произнес:

— Лучше стой, где стоишь, приятель, ты не нравишься моей собаке.

И Стрэнн разглядел в тени стола еще более черную тень, огромную и бесформенную. Два зеленых глаза уставились из мрака на Джерри. Он остановился, даже сделал шаг назад, но вдруг услышал сдавленный смешок бармена.

Если бы О'Брайен не развеселился столь некстати, возможно, в историю «Трех „Б“, не были бы вписаны последующие события.

Глава 8

ДАРЕНЫЙ КОНЬ

— Собака, конечно, твоя, — заметил Джерри, по-прежнему обращаясь к спине игравшего в карты незнакомца. — Но ты не дома. Присмотри за псом, иначе я справлюсь сам, и тебе уже никогда не придется за ним приглядывать!

Произнеся это, Стрэнн шагнул вперед. Собака зарычала, ее рычание, глубокое и гортанное, напоминало подавленный вздох. Джерри выхватил револьвер.

— Барт, — вежливо попросил незнакомец, — ляг и помолчи, пожалуйста.

Он повернулся, поправил шляпу и дружелюбно взглянул на Джерри. Незнакомец, как и Стрэнн, был красив, хотя Джерри и выглядел более мужественно. Чужак отличался женственной мягкостью и грацией, круглыми девичьими запястьями, изящными руками. Летняя жара и зимняя стужа здешних мест делают кожу грубой, съедают лишнюю плоть, заостряя черты лица, но у чужака лицо осталось гладким и округлым, словно природа на сей раз решила продемонстрировать все свои способности. Ее мастерство привлекло бы скорее женщин, чем мужчин. Мужчины любят солидный вес и массу костей с мышцами, а этот парень казался очень легким. Он сидел, глядя на Стрэнна с величайшей серьезностью большими карими, чуть удивлёнными глазами. Иногда подобную таинственность и задумчивость можно заметить в глазах некоторых животных,

Поймав взгляд чужака, Стрэнн снова ухмыльнулся, морщины на лбу у него тут же разгладились, а револьвер нырнул обратно в кобуру. Большая собака забилась в тень поглубже и прижалась к хозяину.

— Я Стрэнн. Ты, наверное, обо мне слышал.

— Меня зовут Барри, — ответил незнакомец. — Мне очень жаль, но я раньше о тебе никогда не слышал.

Звук его голоса снова заставил Джерри ухмыльнуться. Такой бархатный голос больше подошел бы девушке. Более того, карие глаза, казалось, просили прощения за неведение относительно столь знаменитого имени.

— У тебя там конь стоит.

Барри кивнул.

— Сколько ты за него хочешь?

— Нисколько.

— Нисколько? Подожди, — возразил Стрэнн, — все имеет цену, и я должен получить этого коня, ясно? Должен! Я готов торговаться. Я не стану пытаться тебя разорить. Ты только назови свою цену, я заплачу. Мне кажется, что это справедливо.

— Он не слишком покладистый конь, — заметил Барри. — Возможно, он тебе не понравится.

— Насчет этого не переживай, — фыркнул Стрэнн, но все-таки умерил свое веселье и внимательно посмотрел на собеседника, пытаясь понять скрытую насмешку. Однако глаза Барри оставались такими же извинявшимися. Стрэнн продолжил: — Я увидел в нем адов огонь. Он остановил меня как пуля. Я люблю таких лошадей. Они прекрасно подходят для схватки. Ну давай, называй свою цену. Эй, О'Брайен, плесни-ка нам горлодера. Я намерен заключить кое-какую сделку!

О'Брайен с выпивкой поспешно приблизился, тем временем Стрэнн вежливо осведомился:

— Ты местный?

— Нет, — спокойно ответил Барри.

— Нет? И откуда же ты приехал?

— Оттуда. — Барри грациозно махнул рукой в сторону всего остального земного шара.

Джерри хмыкнул и еще раз внимательно взглянул на собеседника.

О'Брайен поставил перед ними выпивку.

— За черного дьявола! — предложил Стрэнн. Он залпом проглотил свою порцию и, ставя стакан на стол, с безграничным изумлением заметил, что незнакомец не притронулся к виски, продолжая пить воду из своего стакана. — Ну, с Богом! — звонко объявил он и ударил тяжелым кулаком по столешнице. — Теперь о цене.

— Я не знаю, сколько стоят лошади, — пожал плечами Барри.

— Ну, для начала… Пять сотен баксов наличными… Золотом!.. За твоего… Как его зовут?

— Сатана.

— Как?

— Сатана.

Стрэнн снова хмыкнул:

— Так вот, пять сотен за Сатану. Как насчет такой цены?

— Если тебе удастся его объездить… — начал незнакомец.

— Черт! — улыбнулся Стрэнн и беззаботно махнул рукой. — Конечно, я его объезжу!

— В таком случае забирай его даром, — заключил Барри.

— Ты бы… Что? — переспросил Стрэнн.

Затем он медленно поднялся со стула и громко позвал людей. Двери мгновенно распахнулись, и в салун заглянуло множество лиц.

— Парни, этот джентльмен собирается отдать мне своего черного… Ха-ха-ха!.. Если я объезжу коня! — Джерри повернулся к Барри: — Они все слышали, и теперь сделка считается заключенной. Если твой конь меня сбросит, то дело не выгорело. Верно?

— Да, — кивнул Барри.

— Что за идея? — спросил у Джерри один из спутников по дороге из салуна на улицу.

— Понятия не имею, — пожал плечами Стрэнн. — Тот парень выглядит простоватым. Но я не виноват, если он заключил плохую сделку. Ага, вот и ты!

И Джерри схватил черного жеребца за уздечку. Его спасла только молниеносная реакция. Стоило ему коснуться упряжи, как Сатана сразу же повернул голову и щелкнул зубами, словно злобная собака. Жеребец не дотянулся до плеча Стрэнна только потому, что тот проворно отпрыгнул назад. Джерри, свирепея, засмеялся.

— Ему нужно удалить зубы, — крикнул он приятелям, — и побыстрее.

Тут раздался голос Барри:

— Я помогу вам взобраться в седло, мистер Стрэнн. — И, пробравшись через толпу, он подошел к жеребцу.

— Осторожно! — искренне встревожился Стрэнн. — Он отгрызет тебе голову!

Но Барри уже стоял спиной к ужасным зубам, снимая с шеи коня поводья. А жеребец тем временем навострил одно ухо, затем другое и доверчиво обнюхал плечо Барри. Толпа изумленно загалдела.

— Я подержу его голову, пока вы садитесь, — предложил Барри все так же спокойно.

— Ладно, черт меня побери, — процедил Джерри и добавил: — Порядок. Держи его голову, а я объезжу его без плети, правильно?

Барри рассеянно кивнул, его тонкие пальцы поглаживали бархатный нос жеребца, и он нежно разговаривал с конем — произнося, вероятно, те ничего не значащие слова, какие использует мать, успокаивая ребенка. Когда Стрэнн вставил ногу в стремя и подобрал поводья, черный конь вздохнул. Весьма неприятное зрелище, так собака поджимает хвост под занесенной плетью. Впрочем, конь скорее напоминал человека, брезгливо прикасающегося к нечистому животному. Толпа замерла, все улыбки исчезли. Джерри легко вскочил в седло, посидел, пробуя стремена. Они оказались коротковаты для нового всадника, но он решил не обращать на это внимания и, пониже надвинув шляпу на глаза, вытянул руку с плетью.

— Отпускай его! — крикнул Стрэнн. — Хэй!

Эхо от этого крика еще не затихло, когда Барри отступил от коня. Мгновение жеребец стоял будто прикованный. Он сильно дрожал и не отрывал горящих глаз от лица хозяина.

И тут произошло нечто невообразимое. Словно распрямилась часовая пружина. Жеребец вильнул крупом, и Стрэнн съехал влево. Прежде, чем Джерри успел выпрямиться, конь прыгнул, как на скачках, преодолевая барьер, и почти мгновенно набрал полную скорость. Промчавшись по улице недалеко, он опять взвился в воздух и приземлился на прямые ноги. Снова закрутился волчком и рванулся назад. Джерри изо всех сил натянул поводья, но ему мешали короткие стремена. К тому же все произошло так неожиданно, что он не успел подготовиться. Когда жеребец в очередной раз продемонстрировал сложный акробатический трюк, Стрэнна бросило вперед, его левая нога потеряла стремя, и он пулей вылетел из седла. Полное поражение! Джерри перевернулся в воздухе и приземлился в придорожную пыль. Сатана понесся к хозяину, оглядываясь на сидевшего в пыли наглеца.

Никто не рассмеялся, никого падение не обрадовало. Всё молча наблюдали за возвращением Джерри. О'Брайен смотрел на происходившее через дверной проем, теперь он положил руку на плечо одного из мужчин и прошептал тому на ухо:

— Будет беда, большая беда, Билли. Иди за Толстяком Мэтьюзом. Он сейчас замещает шерифа. Тащи его побыстрее сюда! Бегом!

Билли в последний раз взглянул на Стрэнна и заторопился по улице.

Человек, который умеет проигрывать и улыбаться, обычно считается самым благородным из побежденных, но улыбка Джерри, неторопливо возвращавшегося обратно, весьма обеспокоила окружающих.

— Однажды мы все оказываемся в пыли, — философски заметил он. — Но одна попытка ничего не доказывает. Я едва не справился с этим конем!

Барри повернулся к нему. Если бы в его лице мелькнула хоть тень насмешки, задира сразу бы выхватил револьвер, но в карих глазах по-прежнему светилось извинение.

— Мы не говорили о двух попытках, — сказал Барри.

— Мы говорим об этом сейчас, — процедил Стрэнн.

В толпе нашелся человек, слишком старый, чтобы представлять собой опасность, и, следовательно, способный вступить в переговоры со строптивым парнем, — О'Брайен.

— Джерри, ты сам выбирал правила игры. И проиграл. Думаю, тебе не стоит увеличивать свой проигрыш. Никто не играет дважды за одну ставку.

Светло-карие глаза Стрэнна посерели от душевного страдания, когда он переводил взгляд с О'Брайена на толпу, с толпы на Сатану, затем на кроткого хозяина коня. Нигде Джерри не встретил вызывающего взгляда или вспышки презрения, что позволило бы ему дать волю гневу. Он постоял, приходя в себя, но победили все же лучшие черты его характера.

— Пойдемте в салун, — пригласил он всех. — Выпьем и все забудем.

Глава 9

СХВАТКА

О'Брайен поближе придвинулся к Барри.

— Приятель, — быстро зашептал он, — ты влип. Ты влип хуже, чем можно придумать. Садись на своего коня и погоняй его плетью, пока не уберешься подальше от Браунсвилла. На твоем месте я больше не приближался бы к «Трем „Б“ ближе чем на один день пути.

Мягкие карие глаза расширились.

— Я не люблю толпы, — пробормотал Барри.

— Ты очень умен, сынок, — ухмыльнулся бармен. — Намного умнее, чем думаешь. Уезжай!

И он повернулся, чтобы войти в салун вслед за остальными. Но Джерри стоял в дверях, наблюдая, и заметил, что Барри отстает.

— Ты идешь? — спросил он.

— У меня дела, — мягко ответил Барри.

— У тебя здесь есть другое дело, — ухмыльнулся Стрэнн. — Понятно?

Барри тяжело вздохнул.

— Лучше я останусь, — пробормотал он и зашел в салун.

Джерри Стрэнн улыбнулся, продемонстрировав свои великолепные зубы. Когда Барри проходил мимо, забияка спокойно предположил:

— Вижу, с тобой у нас проблем не будет.

И он попытался схватить крепкой рукой более низкорослого противника. Странно, но Джерри промахнулся, так как Барри вывернулся из-под его руки, подобно волку, уворачивающемуся от тени падающей ветки. Никакого явного усилия, никакого внезапного движения напряженных мускулов, лишь одна плавность, которую почти невозможно заметить. И рука Стрэнна схватила воздух.

— Ты быстр, — заметил Джерри. — Если бы твои руки были бы такими же быстрыми, как и ноги…

Барри ждал, меланхолично поглядывая на противника.

— О, дьявол! — фыркнул Джерри и пошел к бару. — Выпей! — приказал он.

Из дальнего конца комнаты послышались крик и рычание.

— Волк! О Господи! — завопил один из мужчин.

Хозяин собаки тихо прошел через комнату и встал между псом и человеком, нервно схватившимся за револьвер.

— Он вам ничем не повредит. — Голос Барри звучал мягко, но убедительно.

— Черта с два, не повредит! — буркнул мужчина. — Он вцепился мне в ногу и едва ее не отгрыз. У него зубы как ножи.

— Ты ошибаешься, Сэм, — вмешался кто-то, — это не волк. Посмотри на него.

Огромное косматое животное прижалось к ногам хозяина и, опустив голову, украдкой заглядывало в лицо Барри. Достаточно было жеста, чтобы пес тенью скользнул в угол, свернулся клубком, положив голову на лапы, и блеснул зелеными глазами. Барри сел за стол неподалеку.

О'Брайен восторженно отправлял бутылки и стаканы вдоль стойки бара. Слышался звон стаканов и возгласы удовольствия.

— Плесни-ка всем горлодера, — заорал Джерри. — Всем, кроме одного. Кроме кого? Вот него! Эй, О'Брайен, лимонад для леди!

Раздался смех, весьма добродушный, вскоре сменившийся хором насмешек, но Барри спокойно подошел к бару и взял стакан лимонада. Когда остальные давились «огненной водой», он задумчиво потягивал свой напиток. За окнами поднялся ветер, он сотрясал отель и доносил отзвуки голосов, огибая углы и просачиваясь в трещины. Возможно, именно один из этих голосов заставил большого пса поднять голову и тихо заскулить. Услышав тот же звук, Барри выпрямился возле бара и слегка наклонил голову, но больше никто в салуне ничего не заметил. Барри поставил свой стакан.

— Мистер Стрэнн! — окликнул он.

В общем гаме Джерри не расслышал голоса Барри.

— Сестра хочет с тобой поговорить, — сообщил О'Брайен Стрэнну.

— Ну, — крикнул Джерри, — что тебе надо?

Присутствующие замолчали, прислушиваясь, и выжидающе заулыбались.

— Если вы не против, — продолжал Барри, — то я поеду дальше.

В каждом из нас живет маленький невидимый дьявол. Он заставляет детей ломать собственные игрушки, мужа избивать беспомощную жену, хозяина пинать скулящую собаку. Величайший из американских писателей назвал это бесом упрямства. Теперь такой бес вселился в Джерри и заставил его сердце окаменеть. Если бы Джерри был хулиганом или громилой, все, что произошло дальше, выглядело бы логически завершенным. Но сердце Стрэнна обычно оставалось теплым, как солнечный свет. В «Трех „Б“ говорили, что Джерри взял от ребенка то, чего не пожелал взять у горного льва. Женщины любили его, и дети всегда толпились вокруг него, но сегодня его душой завладел маленький демон.

— Ты хочешь уехать, — гримасничал демон в Джерри. — Ладно, подожди немного. Я еще с тобой не закончил. Может быть… — он замолчал, раздумывая, — ты подарил мне падение. А теперь ты подаришь нам всем… смех!

За столами бара пронесся одобрительный смешок.

— Я хочу спросить тебя, — продолжал демон Джерри, — где ты взял своего коня?

— Он был диким, — последовал вежливый ответ. — Однажды я пошел и привел его.

Салун замер.

— Может, — ухмыльнулся Джерри, — ты его просто оглушил?

Так как поимка дикой лошади является одной из самых трудных в мире задач, некоторые охотники, провожая отчаянным взглядом убегавших прекрасных животных, пытались их оглушить. То есть выстрелить так, чтобы пуля слегка оцарапала голову животного, точно за ушами. Лошадь в таком случае остается лежать на земле совершенно беспомощно и не оказывает даже малейшего сопротивления. Так стрелять можно только с определенного расстояния, и требуется маленькое чудо, чтобы пуля угодила в нужное место. Если свинец проходит ниже на долю дюйма, конь погибает. При упоминании об оглушении в баре снова раздались одобрительные смешки.

— Нет, — отозвался Барри. — Я вышел с недоуздком, и скоро Сатана привык ко мне настолько, что сам пошел за мной домой.

Публика надолго затаила дыхание, после чего прозвучали крики восхищения. Но невидимый дьявол внутри Стрэнна расходился все больше. Джерри стукнул по стойке, требуя тишины. Потом приблизил свое лицо к лицу Барри.

— Это ложь, — процедил он сквозь зубы.

В горах существует только один способ ответа на подобные слова, но Барри не прибегнул к нему. Меланхоличные карие глаза расширились, парень вздохнул и медленно отхлебнул лимонад из стакана. В зале наступила абсолютная тишина. Мужчины боялись посмотреть друг другу в глаза. Плохо, когда один человек сносит оскорбление от другого, даже несмотря на то, что этот другой — Стрэнн. Джерри тоже отвел взгляд от своей жертвы и вздрогнул, самая ужасная смерть не так противна, как трусость.

Дьявол, сидевший в нем, заставил его оглядеться в поисках новой мишени. Барри скрывался от всех угроз за весьма странным барьером. Джерри нашел новую цель мгновенно. Его взгляд устремился в угол и обнаружил там сверкавшие зеленые глаза собаки. Он ударил по стойке.

— Разве здесь псарня, черт побери? — закричал бандит. — Я должен пить на скотном дворе? Что тут делает собака?

Стрэнн схватил тяжелый стакан с остатками виски и швырнул его в пса. Вздрогнув от удара, тот не издал ни звука. А через мгновение черная молния распорола комнату. Тишина только подчеркивала ужас подобной атаки. Выкрикивая проклятия, Джерри только успел схватиться за револьвер, но не воспользоваться им. Однако прежде, чем пес вцепился в Стрэнна, прозвучал окрик:

— Барт!

Голос застал зверя в прыжке, пес приземлился на пол и скользнул к ногам Стрэнна.

— Барт! — снова зазвенел голос.

Распластавшийся на полу пес дюйм за дюймом пополз на брюхе обратно. Он покорился, но глаза его яростно сверкали.

— Посмотрите на него! — выкрикнул Стрэнн, подняв револьвер и прицеливаясь. — Боже, он же бешеный!

— Подождите! — приказал тот же голос, что остановил пса. Такой голос не мог прозвучать из уст Барри. Негромкий, но звенящий сильнее колокола, в нем слышался лязг металла. — Не делайте этого, Стрэнн!

Все в баре поняли, что не стоит мешать двум мужчинам выяснять отношения. Теперь между собакой и человеком сразу же образовалось открытое пространство.

— Барт! — снова прозвучала команда. — Ко мне!

Пес повиновался. Джерри опустил револьвер и улыбнулся.

— Я не сражаюсь с человеком, — любезно заявил он. — Мне это не нужно. Но ты, скотина, не встревай между нами. Когда я прицелюсь, то пристрелю проклятого волка.

В «Трех „Б“ хорошо знали, как выглядит Стрэнн в драке, и люди вспоминали его до самой смерти в своих мирных постелях. Однако никто из присутствующих даже не взглянул на Джерри. Все уставились на изящного чужака. Лицо Барри вовсе не превратилось в уродливую маску. Напротив, оно стало еще более прекрасным, потому что Барри улыбался. Всех приковывали его глаза. В коричневой глубине разгорался свет, желтое неземное мерцание, подобное тому, что иногда возникает самой темной ночью.

Джерри никогда не был трусом. Он смотрел на этот желтый, мерцающий, переменчивый свет, смотрел пристально, и странное чувство переполняло его. Не страх, нет. Долгий опыт научил его, что в «Трех „Б“ нет ни одного человека, за исключением его ужасного брата, кто мог бы выхватить револьвер из кобуры быстрее Джерри. Но Стрэнну казалось, что сейчас ему пришлось столкнуться с чем-то большим, чем неимоверная скорость, человеческая сила и уверенность. Он не мог бы объяснить, на чем основывалось такое чувство. Скорее, им овладело сильное неясное предчувствие дурного, владеющего жизнями других людей. Оно-то и заставило Джерри испытать удивительную слабость.

— Я привык, — сообщил Стрэнн, — убивать бешеных собак, стоит им только попасться мне на глаза.

И он снова улыбнулся.

Мужчины довольно долго стояли, молча разглядывая друг друга. Каждый мускул Стрэнна напрягся, а улыбка закаменела на губах. Когда он наконец пошевелился, его рука конвульсивно дернулась, и, как рассказывали потом, револьвер выскользнул из кобуры прежде, чем невозмутимый незнакомец отреагировал. Никто не заметил, что произошло. Может ли глаз проследить сокрушающий удар плети?

Верно только одно. Указательный палец Стрэнна не коснулся спуска, а револьвер безвольно повис в его руке. Джерри сделал шаг назад, идиотски улыбаясь, и красное пятнышко расплылось на его груди. Затем он упал на пол лицом вниз.

Глава 10

«ДОРОГАЯ АДЕЛИНА»

Толстяк Мэтьюз запыхавшись вбежал в салун. Он принадлежал к людям, сочетавшим телосложение бездельника с чисто американской страстью к действию, поэтому всегда спешил и всегда задыхался. Если Мэтьюз ехал верхом, пот сочился из каждой поры его тела; а после стакана виски он едва переводил дыхание. И это при том, что помощник шерифа обладал достаточной выносливостью, в чем пришлось убедиться многим мужчинам в «Трех „Б“. Он стеснялся своей полноты. Представьте себе душу орла в теле свиньи, и тогда вы поймете Толстяка Мэтьюза. Жир заполнял его сапоги, словно вода, и когда толстяк шествовал, то его сопровождал чмокающий звук. Жир перекатывался вдоль его челюстей, сделал дряблым лоб, почти затопил глаза. Но ничто не могло скрыть ястребиного носа и сверкания наполовину похороненных в жиру глаз. Все это обрамляла коротко подстриженная седая щетина. Толстяк привык мурлыкать себе под нос, чтобы скрывать одышку. Итак, Мэтьюз вошел в бар, его маленькие заплывшие глазки пристально рассматривали лица в салуне. Затем он опустился на колени возле Джерри.

Мэтьюз мурлыкал, рассматривая рубашку Стрэнна, мурлыкал, когда доставал из сумки бинт и вату. (Вдобавок к профессии шерифа, шулера, рудокопа и ковбоя, толстяк еще располагал и талантом врача. ) Заинтересованные ковбои столпились вокруг. По указанию шерифа кто-то принес воду, остальные подняли и перевернули Джерри, пока Мэтьюз делал перевязку. Парень не приходил в сознание. Толстяк начал перемежать мурлыканье репликами.

— В тебя стреляли спереди, моя прелесть, верно? — проговорил он и начал мурлыкать, обматывая бинтом грудную клетку раненого: — Милой Аделине, моей Аделине подарю ночью сердце свое… Куда смотрел Джерри, когда его подстрелили? — спросил Толстяк. — О'Брайен, может, ты видел?

Бармен откашлялся.

— Я ничего не видел, — спокойно отозвался он и стал протирать стойку, без того отполированную до блеска.

— Ладно, — пробормотал Мэтьюз. — Все эти птички получают свое. А Джерри даже несколько запоздал. Лью, ты видел?

— Да.

— Какой-нибудь пьяный громила?

Лью нагнулся к уху стоявшего на коленях Толстяка и коротко что-то прошептал. Мэтьюз широко открыл глаза и принялся ругаться до тех пор, пока одышка снова не заставила его замурлыкать.

— Выстрелил ему в лицо? — выдохнул он наконец.

— Джерри уже достал свой револьвер, прежде чем чужак пошевелился, — заявил Лью.

— Это невозможно, — выдавил Толстяк и спокойно продолжал напевать: — Всегда в мечтах твое лицо… — Мэтьюз быстро добавил, закончив перевязку: — Куда он пошел?

— Никуда, — ответил Лью, — он только что вышел.

Мэтьюз снова выругался, а затем сообщил:

— Похоже на самозащиту, верно?

О'Брайен перегнулся через стойку.

— Послушай, Толстяк, — серьезно сказал он. — В этом нет сомнений. Джерри первым начал. Он пытался пристрелить волка, принадлежавшего этому парню Барри.

— Волка? — перебил шериф.

— Собаку, полагаю, — уточнил бармен. — Не знаю. Как бы то ни было, Джерри сам виноват. Этот Барри просто закончил дело. Я думаю, парня не стоит арестовывать. Или ты хочешь подержать его здесь для Мака Стрэнна?

— Такова моя работа, — проворчал блюститель порядка. — Эй, ребята, возьмите Джерри и отнесите его в комнату. Через минуту я поднимусь.

Пока выполнялись его указания, Мэтьюз тяжело протопал через зал и вышел на улицу. Там он увидел только одного человека — седлавшего черного коня. Толстяк направился к нему, но огромная черная собака, появившаяся неизвестно откуда, преградила дорогу. Пес молчал, но зубы и глаза выглядели достаточно красноречиво, чтобы остановить любого храбреца.

— Вы Барри? — спросил Мэтьюз.

— Да, так меня зовут. Иди сюда, Барт.

Большая собака отступила, но глаз с Толстяка не спускала. Мэтьюз осторожно приблизился к всаднику. Совершенно очевидно, что тот не торопился уезжать.

— Барри, — начал Толстяк, — не пытайся сыграть со мной шутку, когда я назову тебе свое имя. Я не собираюсь причинять тебе вреда. Но меня зовут Мэтьюз. И… — Он отвернул лацкан жилета, чтобы Барри смог увидеть блестящую звезду. Тем временем его маленькие бусинки-глаза изучали чужака с настоящим птичьим вниманием. Всадник не пошевелился. Теперь Мэтьюз разглядывал женственное изящество Барри, большие безмятежные глаза. Он подошел ближе и доверительно положил руку на луку седла. — Сынок, я слышал, что ты играл честно. Ну и я знаю Стрэнна и его характер. Он, безусловно, не прав. В этом нет сомнений, и если я тебя задержу, будет доказано, что ты только защищался. Поэтому я не собираюсь тебя арестовывать. Ты свободен. Но имей в виду, уезжай отсюда — слышишь? — скачи на север от «Трех „Б“. У тебя такой конь! Поверь мне, он тебе понадобится. — И Мэтьюз уже тише добавил: — Нахлестывай его, скачи без остановок, пока выдержит твой красавец. А затем слезай со своего жеребца и садись на другого. Сынок, через три дня Мак Стрэнн пойдет по твоему следу. — Толстяк отступил назад и махнул рукой. — А теперь уноси ноги!

Черный жеребец прижал уши и отшатнулся, но всадник не пошевелился.

— Я никогда не слышал о Маке Стрэнне.

— Ты никогда не слышал о Маке Стрэнне? — эхом отозвался Мэтьюз.

— Но я хотел бы с ним встретиться, — продолжал Барри.

Толстяк быстро заморгал, словно стремился получше разглядеть собеседника.

— Сынок, — прохрипел он. — Вижу, ты игрок. Но не играй в проигранную игру. Если Мак доберется до тебя, то разорвет на части. У тебя не будет даже шанса. Ты справился с Джерри, верно. Но Джерри и Мак — домашняя кошка и горный лев. Приятель, вижу, что ты здесь чужой, но спроси у меня, и я расскажу тебе, как поступить.

Барри соскользнул с седла:

— Я хочу знать, куда лучше поставить моего коня.

Мэтьюз потерял дар речи.

— Впрочем, полагаю, — продолжил Барри, — что могу разместить его вон там, за отелем.

Мэтьюз снял сомбреро и почесал в затылке. Гнев и изумление переполняли его душу, но он все-таки сумел сдержаться и продолжал атаку:

— Барри, я тебя не понимаю. Может, ты хочешь подождать, чтобы Мак появился в городе раньше, чем ты отсюда уедешь? Или ты думаешь, что твой жеребец обгонит кого угодно? Может, ему это и под силу. Но послушай меня: Мак не идет по следу быстро, но он никогда не теряет следа! Ты пройдешь под дождем через скалы, но никогда не сбросишь его с хвоста. Он не забудет твой запах!

— Спасибо, — отозвался Барри. — Полагаю, с ним все же стоит познакомиться.

Затем он повернулся и спокойно направился к конюшне позади отеля, за ним следовали черные конь и собака. Мэтьюз облизнул пересохшие губы, чтобы засвистеть, но не смог издать даже звука. Тогда Толстяк направился в салун, отсутствующе глядя перед собой и неясно мурлыча:

— Милой Аделине, моей Аделине подарю ночью сердце свое… — В салуне Мэтьюз крепко взялся за стойку пухлыми руками и прохрипел: — О'Брайен, горлодер! — Толстяк отодвинул маленький стакан, поставленный перед ним барменом, и пододвинул ему кружку для воды. — О'Брайен, — пояснил он, — мне нужна сила, а не воодушевление.

И, наполнив кружку до краев, Мэтьюз осушил ее одним глотком.

Глава 11

СТЕРВЯТНИК

Большинство животных имеют двойников среди людей. В комнате, где упал Джерри, прихотливый наблюдатель мог бы назвать Стрэнна с его рыже-коричневой гривой львом, О'Брайена за стойкой — лохматым медведем, а Мэтьюза — росомахой, жирной, но опасной. Здесь же стоял экземпляр уродливый и выносливый, как индейская лошадь. А еще там был Дэн Барри — гибкая и подвижная пантера. Среди прочих тот же наблюдатель, скорее всего, выделил бы еще одну личность, огромного роста, но не отличавшуюся полнотой. Строение костей и сухожилий обещало высокую скорость передвижения, длинная узкая голова, клювоподобный нос, маленькие глазки, близко посаженные и сверкавшие, словно медные пуговицы, внушительных размеров кадык перекатывался по длинному горлу. Такому персонажу больше приличествовала бы роль призрака голода в старинной пьесе, но каждый обитатель гор счел бы уместным назвать его стервятником. Из-за своего ужасающего безобразия человек получил прозвище Весельчак Лэнгли, так как при смехе издавал совершенно неописуемый звук — нечто среднее между криками мула и карканьем вороны. Но Весельчак обычно молчал, часами просиживая без единого слова, только пока его глаза рассматривали окружающие лица, поворачивал голову, словно что-то склевывая. Вся горечь горной пустыни поместилась в Весельчаке Лэнгли. Если его внешний вид напоминал стервятника, то в душе он все же оставался ястребом. Поэтому, повсюду сопровождая Джерри, Лэнгли кормился остатками со стола предводителя, а страсть к приключениям питал опасностями, встречавшимися на пути Стрэнна.

В баре Весельчак смотрел то на Джерри, то на Барри, то снова на Джерри. Когда прозвучал выстрел, подобие ухмылки появилось на тонких губах Весельчака, а когда на груди пошатнувшегося дружка расплылось красное пятно, глаза Лэнгли сверкнули, словно отблеск всепожирающего огня. Затем он помедлил, даже не пытаясь помочь упавшему, но при виде серьезной раны и кровавых пузырей на губах Стрэнна повернулся и украдкой вышел из салуна. Его глаза светились, а душа переполнялась плохими новостями.

У коновязи он вскарабкался в седло тщедушной лошаденки, направил ее по улице и глубоко всадил шпоры в бока несчастного животного. Бедная тварь фыркнула и взбрыкнула, но Лэнгли только крепче сжал ее бока и снова хлестнул плетью.

Гримаса, изображавшая улыбку, появившаяся на его лице после выстрела Барри, не исчезала, пока он много миль скакал к горам, но, когда Лэнгли оставил позади пики, а белый свет дня потускнел и глубокие тени сгустились в долинах, улыбка погасла. Он сосредоточился только на дороге. Затем, добравшись до вершины высокого холма, остановился и огляделся.

Уже почти стемнело, и глаз обычного человека не смог бы отличить дерева от скалы издалека, но Весельчак упорно продолжал путь, будто наделенный необыкновенным зрением. Стервятник и тот не разглядел бы лучше труп с высоты своего полета, чем Весельчак отыскал дорогу в горах. Он выждал несколько секунд, прежде чем снова вонзить шпоры в бока своего мустанга, и помчался по склону в отчаянном галопе. Его целью являлась хижина, точнее, пристройка с односкатной крышей, тесно прижавшаяся к скальному склону, шаткое строение с длинной печной трубой, косо торчавшей из крыши. У двери лачуги Весельчак натянул поводья и спрыгнул на землю. Внутри хижины было темно, но Лэнгли прокрался ко входу с осторожностью дикого индейца и разведал обстановку, изучив каждый угол сверкавшими глазами. Он продолжал свое исследование довольно долго, но даже убедившись, что в лачуге никого нет, Лэнгли не вошел, а только сделал несколько шагов к двери, внимательным взглядом окинув сумеречное пространство вокруг. Неподалеку от двери он обнаружил привязанную лошадь, при виде гостя прекратившую щипать траву. По размеру животное вдвое превосходило лошадь Лэнгли. Такие габариты у коней встречаются весьма редко. Огромная, почти квадратная голова, короткая толстая шея, непропорционально маленькие, но очень сильные ноги, линия тела скошена назад. Казалось, что круп занимает ровно половину туловища. Это следовало бы квалифицировать как уродство, произведенное природой для лучшего карабканья по скалам. Глядя на конягу, трудно было предположить, что эти массивные конечности способны передвигаться в галопе. Однако Весельчак хорошо знал возможности уродливого животного. Он даже обошел его кругом, стараясь разглядеть получше.

Еще раз изучив темневшие склоны, он повернулся к хижине, но теперь вошел в нее как хозяин и зажег фонарь, висевший на стене справа от двери. Обстановка в хижине отличалась редкой простотой. Стулья отсутствовали, куча одеял на дощатом полу служила постелью. С одной стороны висело зацепленное за одно стремя седло, а с другой — шкуры рысей и койотов, растянутые для просушки. Весельчак поставил фонарь и осмотрел шкуры, снятые с необыкновенным мастерством. Насколько Лэнгли мог судить, шкуры остались абсолютно целыми, ни одного кровавого пятна, свидетельствовавшего о поспешной работе, или дырок от неточных выстрелов. Изнутри шкуры больше напоминали старый пергамент, но Весельчак больше интересовался головами и лапами, так как именно там хорошо заметна небрежность. Однако работа выглядела просто идеальной. Даже критически настроенному Весельчаку пришлось отступить и восхищенно покачать головой. Затем Лэнгли продолжил осмотр комнаты.

В одном углу стояли винтовка и дробовик, в другом валялась куча провизии: бекон, соль, мука, крупа и кое-что еще. Специи и приправы не признавались в этом доме. Отсутствовал даже кофе, а также патока и сладости — великое искушение для жителя гор. Мука, мясо и вода, похоже, составляли основную пищу траппера. Для приготовления пищи предназначалось неогражденное пространство посреди комнаты с несколькими камнями, почерневшими от сажи, уложенными вокруг ямки. В качестве дымохода служило маленькое отверстие в центре крыши. Длинная печная труба, торчавшая над крышей, по мнению хозяина, придавала хижине более цивилизованный вид.

Когда Весельчак осматривал очаг, до него донеслось слабое ржание лошади. Он вздрогнул, будто его поймали с поличным, и метнулся к фонарю. Однако, схватив его, Лэнгли передумал и снова повесил фонарь на стену. Затем повернулся ко входу и настороженно выглянул наружу.

Перед ним предстала крайне гротескная фигура. Казалось, что какое-то огромное дикое животное (горный лев или гризли, только невероятных размеров) медленно спускалось с горы, идя на задних лапах и вытянув передние в сторону, словно предупреждая всех встречных. Весельчак побледнел и невольно потянулся за револьвером, так как впервые видел подобное, но внезапно все понял. Человек что-то нес — похоже, шкуру медведя. Охотник положил медвежьи лапы себе на плечи — его локти и казались вытянутыми руками, а над головой его возвышалась огромная медвежья морда. По мере того как охотник подходил ближе, голова животного соскользнула набок и красный язык вывалился из пасти. Весельчак отступал шаг за шагом внутрь хижины, пока его лопатки не ударились о стену. И в этот момент Мак Стрэнн вошел в комнату. Он не услышал приветствия от гостя, но все же сбросил ношу на пол. Та упала, заставив вздрогнуть весь дом, от печной трубы до скрипучих половиц. Мак некоторое время рассматривал свою добычу, затем нагнулся и раздвинул огромные челюсти. Внутри пасть казалась не такой красной, как руки Стрэнна, а большие белые клыки почему-то не выглядели ужасными в сравнении с охотником. Закончив осмотр, тот медленно повернулся к Весельчаку и прищурился от яркого света. Весельчак Лэнгли закусил тонкие губы, его глаза расширились почти до нормального размера.

Еще бы им не расшириться при виде такого уродства. Мак Стрэнн представлял собой самого ужасного урода. Уродливыми выглядели не только черты его лица, нет! Поражало какое-то несоответствие между внешним обликом и внутренним миром — так неверно взятая нота превращает величественную симфонию в какофонию звуков. Конечно, большой рот и квадратный подбородок, а также короткий, но широкий нос вовсе не добавляли Маку привлекательности. Но все компенсировалось красотой глаз, больших и черных. Хотя, когда Мак хмурился, глаза превращались в простой отблеск света в тени бровей. Возникало такое впечатление, что лоб Стрэнна покрыт мощными мускулами. Казалось, что их можно даже пощупать пальцами. Именно это, больше, чем другие черты, придавало Маку вид человека непреодолимой физической силы. Слишком большой силы. Взгляд на тело только усиливал первое впечатление. Мускулы туго натягивали рубашку на плечах. Мак был на несколько дюймов ниже брата, но отличался невероятно массивным телом. Торс напоминал бочку, грудь выпирала вперед. И даже мощные бедра Мака явно прогибались под грузом, который им приходилось нести. Руки отличались особой неуклюжестью, какая встречается у очень сильных мужчин.

И вот этот гигант, устремив взгляд в темноту, долго рассматривал Весельчака, но вскоре отвел глаза. Стрэнн глянул на стену, затем снова на Лэнгли. Как только Лэнгли это заметил, его глаза сразу радостно сверкнули.

— Ты человек Джерри, — произнес наконец Мак.

Его голос казался таким же плотным, как и тело. Он словно исходил из живота, сопровождаясь несколько шелестящим звуком, словно Мак обожрался липкими сладостями. Люди слушали Стрэнна и сразу же забывали, о чем тот говорил. Его губы шевелились так, словно он непрерывно жевал табак.

— Я друг Джерри, — ответил Весельчак. — Меня зовут Лэнгли.

Мак протянул заросшую черным волосом руку, залитую медвежьей кровью. Его ладонь выглядела достаточно большой и напоминала зверя, способного самостоятельно бегать по лесу. Но когда Лэнгли с опаской доверил Маку свои костлявые пальцы, ладонь Стрэнна оказалась мясистой, мягкой и бескровной. Высвободив руку, Весельчак тайком обтер ее об штанину, чтобы удалить грязь и восстановить кровообращение. Точнее, он и сам не знал, почему так сделал.

— Кто-то беспокоит Джерри? — спросил Мак. — И где он?

Ожидая ответа, Стрэнн подошел к стене и снял седло. Седло ковбоя — это масса стали и кожи, а седло Мака казалось намного больше обычного. Однако Стрэнн снял его так легко, как карту со стола. Весельчак прокрался к двери на всякий случай.

— Джерри ранен, — сообщил он, внимательно наблюдая.

Гримаса боли исказила лицо охотника.

— Лошадь ударила его?.. Упала на него?

— Это не лошадь.

— Да? Корова?

— И не корова. Его ранило не животное.

Мак Стрэнн внимательно посмотрел на Лэнгли. А когда заговорил, то казалось, что ему трудно справиться с губами. Губы долго плясали, прежде чем разродились членораздельными звуками.

— Так что же это?

— Человек.

Лэнгли уже добрался до самой двери.

— Чем?

— Из револьвера.

Лэнгли почувствовал опасность еще до того, как Стрэнн пошевелился. Он заорал от ужаса, повернулся и бросился вон из хижины. Но Мак не терял времени и сразу схватил Весельчака. Тело Стрэнна стало эластичным, а руки будто удлинились. Пальцы вцепились в спину Лэнгли, дернули беднягу назад и отбросили к стене. Весельчак рухнул на пол.

— Это не я, Мак! — завизжал он. — Ради всех святых, это не я!

На его лицо стоило посмотреть, малодушный страх сочетался с неприметной радостью, а глаза наслаждались немым страданием Стрэнна.

— Где?

— Мак, — взмолился стервятник, тщетно пытаясь отыскать в полу хотя бы щелочку, — пообещай, что ты не рассердишься на меня.

— Говори, — прорычал Стрэнн, зажав лицо Весельчака своими большущими ладонями.

Стоило только Маку захотеть, и кости черепа Лэнгли моментально треснули бы. Весельчак прекрасно это сознавал, и хотя в его глазах и светилась безумная радость, но только страх мог заставить так дрожать руки.

— Кто выстрелил ему в спину? — продолжил допрос гигант.

— Нет, не в спину, — прохрипел разносчик плохих новостей. — Ему стреляли в лицо.

— Когда он не видел?

— Нет, он достал револьвер первым.

— Ты лжешь! — медленно процедил сквозь зубы Мак.

— Боже, помоги мне! — завизжал Весельчак.

— Кто это сделал?

— Какой-то маленький парень. Он раза в два меньше меня. У него голос как у Китти Джексон, сельской учительницы, а взгляд как у голодного щенка. Именно он это сделал.

Глаза Мака стали рассеянно-задумчивыми.

— Нет, — проговорил он в ответ собственным мыслям. — Я не буду использовать лассо. Я воспользуюсь собственными руками. Куда попала пуля?

Новый приступ страха заставил Лэнгли содрогнуться, а глаза его снова засверкали.

— Между ребрами, Мак. И навылет. Пуля вышла у него из спины.

Не вздрогнув, охотник убрал руки от лица стервятника и подхватил седло. Лэнгли выпрямился. Он обеспокоенно вглядывался в Стрэнна, словно боясь хоть что-то упустить.

— Я не знаю, жив ли он сейчас или нет, — сообщил Весельчак.

Но Мак уже выбегал из хижины.

Пот ручьями стекал со спин взмыленных лошадей, когда они наконец добрались до цели своего путешествия, развив по пути фантастическую скорость. Весельчак крался за широкой спиной Мака, входившего в отель. Затем они оба направились в комнату, где, как им сказали, лежал Джерри.

— Здесь, — прошептал Весельчак, когда они поднялись по лестнице. — Дверь открыта. Если бы он умер, то дверь, скорее всего, закрыли бы.

Они стояли в холле и смотрели на странную сцену: в постели лежал Джерри, с очень бледным и странно осунувшимся лицом, а к нему склонился человек, который его подстрелил.

Они услышали мягкий спокойный голос Барри:

— Как ты себя теперь чувствуешь, приятель?

Дэн наклонился ниже, и его пальцы сжали запястья Джерри.

— Намного лучше, — ответил раненый. — Похоже, у меня появился шанс выкарабкаться.

— Тебе нужно лежать спокойно, — посоветовал Барри, — и не шевелиться/ Не волнуйся. Ты выживешь, если больше не потеряешь крови. Успокойся. Ничего не делай, закрой глаза, дыши и думай о желтом солнце, зеленой весенней траве, о ветре, гоняющем по небу облака. Вот и все, о чем тебе следует думать. Только сохраняй спокойствие, приятель.

— Это легко сейчас, пока ты со мной. Мне кажется, что из кончиков твоих пальцев ко мне идет сила, друг мой. И… я был дураком, когда ввязался в драку с тобой, Барри.

— Оставь это, — успокоил Дэн. — И говори тише. Я все забыл, забудь и ты. Ничего не случилось.

— Что все это значит? — прошептал нахмурившийся Мак.

Глаза Лэнгли сверкнули.

— Вот человек, стрелявший в Джерри. Это он.

— Черт! — проворчал Мак и вошел в комнату.

При первом звуке его тяжелых шагов Барри слегка повернул голову. В следующее мгновение он встал. Только что его лицо напоминало лицо матери, лелеющей больного ребенка, но сейчас, заметив угрозу в насупленных бровях Мака, глаза Барри вспыхнули, словно металл ударился о металл. Не прозвучало ни единого слова, но Джерри, лежавший с закрытыми глазами, казалось, ощутил перемену в окружавшей атмосфере покоя мгновением раньше. Его глаза открылись, и он увидел старшего брата.

Но Мак не замечал никого, кроме Барри.

— Это ты, подлый ползучий гад, стрелял в него?

— Совершенно верно, — холодно ответил Дэн.

— Тогда, ей-богу… — загремел Мак, но тут Джерри рванулся с постели.

— Мак! — позвал он. — Мак! — Он хрипел, словно слова проходили через пузырившуюся жидкость. — Ради Бога, Мак!

Джерри приподнялся на локте, протягивая руку к брату. На губах его выступила кровавая пена.

— Мак, спрячь револьвер! Я сам виноват!

Затем Джерри упал на кровать.

— Очнись, Джерри! — простонал Мак, подхватывая брата на руки. — Поговори со мной, мальчик!

— Мак, ты прикончил его, — хрипло прошептал Дэн.

Охотник поднял голову, и его ужасные глаза остановились на Барри. В лице Дэна не было жалости. При первой же угрозе всякие остатки нежности испарились. Губы искривились, глаза вспыхнули желтым светом — Дэн направился к двери и тенью выскользнул в холл.

Глава 12

ДИПЛОМАТИЯ

Мужчина говорит, потому что он пьян или одинок; женщина — ради самого разговора. Так считал Бак Дэниелс, а он многое знал о слабом поле. Такую осведомленность могли бы подтвердить десятки сельских учительниц и дочек фермеров в горных пустынях. Бак считал также, что важно не то, что вы скажете женщине, а то, каким тоном сделаете это.

Он сидел сейчас в салуне О'Брайена. Наступил склонявший к лени и праздности час — полтретьего пополудни. А так как люди в горах ели утром в шесть, в двенадцать и в шесть вечера, в зале не было ни души, когда там появился Дэниелс. Посуду со столов давно убрали, но он не растерялся, инстинктивно выбрал столик с краю и постучал по его крышке. С равным успехом прозвучал бы и выстрел из револьвера 45-го калибра. Однако вскоре все же послышались тяжелые шаги, скрипнула дверь и появилась косоглазая неряха. Увидев Бака, упершего руки в бедра и сдвинувшего сомбреро на спину, леди задохнулась от ярости.

— Что это такое, черт побери! — завопило нежное создание, и крик эхом раскатился по углам пустой комнаты. — Ты опоздал на три часа и еды не получишь. Скатертью дорога, чужак!

Бак медленно встал со стула и выпрямился во весь рост. Отчаянным движением он снял сомбреро и поклонился так изысканно, что край шляпы чиркнул о пол.

— Леди, — почтительно произнес он. — Я думал, что некоторые джентльмены приходят сюда поесть. Если вы соизволите подождать с полминуты, я выйду на улицу и смою с себя хотя бы немного пыли. Если бы я только знал, что встречу вас здесь, то никогда не зашел бы в помещение в таком виде.

Косоглазая леди в бешенстве уставилась на посетителя. Мысли в ее голове разделились на два потока. На первый взгляд казалось, что парень просто насмехается, и, повинуясь импульсу, она схватила сильной рукой ближайшую сахарницу. Но затем второй поток завладел ее сознанием.

— Нечего подлизываться! Этот номер со мной не пройдет, — задумчиво и уже совсем беззлобно сказала она. — Но если ты пришел пообедать, то все, уже опоздал.

— Мадам, — мгновенно отозвался Бак, — когда я вошел сюда, то испытывал такой голод, что даже ржавые гвозди послужили бы мне изысканным деликатесом. Но я забуду о еде, если вы немного посидите рядом со мной.

Огромная длань косоглазой леди снова тайком вытянулась и легла на сахарницу.

— Ты не мог бы повторить это еще раз, — попросила неряха.

— Одиночество хуже голода, — сообщил Бак и не дрогнув встретил своими черными глазами ее взгляд.

Рука снова оставила в покое сахарницу, на загорелых щеках служанки появилось нечто, напоминающее румянец. Неряха смягчилась и спросила:

— Ты, вероятно, работал на своем руднике, незнакомец?

Бак тяжело вздохнул.

— Рудник? — Он горько засмеялся. — Если бы только этим я занимался… — загадочно произнес Дэниелс и замолчал. Служанка вздрогнула. — Возможно, — продолжил Бак, — это мой последний шанс получить еду за многие дни. Ладно, Бог с ним. Если я останусь здесь с тобой, то могу наболтать лишнего.

И Бак направился к двери, хотя и шел очень медленно.

— Постой, — окликнула служанка. — Сейчас нет заказов. Если у тебя что-то не в порядке… Ладно, уж так и быть, сядь сюда, и через минуту я принесу тебе поесть.

Она выскочила из комнаты, прежде чем Бак успел обернуться. Улыбаясь, он вернулся к столу, стену возле которого украшало зеркало, не преминул взглянуть на свое отражение. Черные волосы торчали во все стороны, пришлось поработать пальцами, приводя их в относительный порядок. Едва он справился, как дверь распахнулась с такой силой, что содрогнулись стены, и, согнувшаяся под грузом дымившейся еды, появилась служанка. На глазах изумленного Бака она извлекла уйму хлеба, кусков масла, хрустящего жареного французского картофеля, большой ломоть окорока на одной тарелке, несколько жареных яиц на другой и вдобавок поставила перед ним огромную оловянную кружку с кофе, чернее ночи. Желание охватило Бака, но проницательный ум отдал предпочтение политике перед голодом. Он снова встал и поставил еще один стул напротив своего.

— Мадам, не окажете ли мне честь, сев рядом со мной? — пригласил он.

Леди моргнула своими косыми глазами.

— Не окажу ли я — что? — выдавила она.

— Я знаю, — мягко произнес Дэниелс, — что вы ужасно заняты. Конечно, вы не можете тратить драгоценное время на незнакомцев вроде меня…

Служанка окинула Бака задумчивым взглядом. Бог наделил эту женщину весьма примечательным лицом. Огромный рот, тяжелые скулы и челюсти словно насмехались над мелкими лбом, глазами и носом картошкой. Служанка уперлась взглядом в пол, пожала широкими плечами и начала вытирать остатки воды с веснушчатых рук.

— Вы, мужчины, ужасно глупые, — заявила она. — Никогда не объясняете, что имеете в виду, когда говорите…

И косоглазая леди медленно опустилась на стул. Тот протестующе заскрипел под ее тяжестью. Бак вернулся на свое место.

— Мадам, разве я не похож на честного человека?

Сказав это, Бак перенес полдюжины яиц и кусок окорока на свою тарелку.

— Откуда мне знать, — ответила служанка, устремив один глаз на ковбоя, а другой — в никуда. — Мужчинам нельзя доверять. Возьмите любого, и окажется, что он ужасно забывчив.

— Если бы вы знали меня получше, — печально произнес Бак, разделываясь с огромным ломтем хлеба, почти утонувшем в толстом слое масла, и отправляя вслед порцию жареного картофеля, опасно балансировавшую на кончике ножа. — Если бы вы знали меня получше, мадам, вы бы избавились от своих подозрений.

— Что же такое вы умудрились сотворить? — спросила девушка.

Огромным усилием воли Бак прекратил жевать и уставился на леди. С трудом проглотив, он расторопно процитировал журнал, некогда попавший в его руки:

— Однажды я, возможно, расскажу вам об этом. В ваших глазах есть нечто, заставляющее думать, что вы меня поймете.

При упоминании о глазах служанка заморгала и выпрямилась, сразу же приведя кулаки в полную боевую готовность. Но лицо Бака оставалось столь же кротким, как улыбка младенца. Леди расслабилась, и теперь румянец вспыхнул не только у нее на щеках, но и на носу.

— Не в моем характере задавать вопросы, — заявила она. — Вы не должны мне рассказывать больше, чем сами хотите.

— Благодарю, — мгновенно отреагировал Бак, — я сразу угадал, что вы очень любезны. Не трудно, — плавно продолжил он, — открыть душу леди, когда она вот так сидит рядом. Я мог бы многое вам рассказать. Я ищу спокойный город, который послужил бы мне пристанищем до конца жизни. И насколько вижу, Браунсвилл именно такой.

Произнеся это, он расправился с остатками еды и устремил на леди проницательный взор. Девушка явно боролась сама с собой, но все же не смогла удержаться от правды.

— Берите выше, — заявила она наконец. — Браунсвилл самый мирный город среди всех. Но именно сейчас, незнакомец, здесь все вверх дном. — Кухарка тяжело повернулась на стуле и оглядела комнату. Затем снова взглянула на Бака и приложила ладони ко рту. — Незнакомец, — трагически прошептала она, — Мак Стрэнн в городе!

Взгляд Бака скользнул в сторону.

— Разве ты его не знаешь? — изумилась косоглазая леди.

— Нет.

— Никогда о нем не слышал?

— Нет.

— Ну, — вздохнула служанка, — значит, тебе повезло. Соедини бульдога, мустанга и горного льва — получишь Стрэнна. Он в городе, и он приехал для того, чтобы убивать.

— Не говорите так, мадам. Почему же его не арестуют?

— Потому что он еще ничего не совершил противозаконного. А когда он убивает, то всегда заставляет противника первым вытащить револьвер. Ловко? Я бы сказала, что Мак ведет себя как индеец.

— Но за кем он охотится?

— За парнем, который пристрелил его брата Джерри.

— Тогда у него есть все основания для убийства.

— Нет. Джерри заслужил это. Он всегда затевал ссоры. И в этот раз он первым достал револьвер. Все видели.

— Он нарвался на бандита?

— Бандита? — рассмеялась служанка. — Приятель, если бы в глазах этого бандита не было чего-то странного, то я боялась бы его не больше домашней кошки. А я слабая женщина. Он выглядел самым тихим и спокойным среди всех, кто когда-либо приезжал в Браунсвилл. Но в нем есть что-то необычное. Он знает, что Мак в городе. Знает, что Мак ожидает смерти Джерри. Знает, что, когда Джерри умрет, Мак отправится, чтобы его убить. И вот этот человек сидит здесь и ждет, когда его убьют. Можете вы это понять?

Но Бак вдруг заволновался.

— Что вы сказали о его глазах? — резко спросил он.

— Вы с ним знакомы? — подозрительно спросила служанка.

— Нет. Но вы говорили о его глазах.

— Не могу определить точно, но я не единственная, кто это заметил. Словами такое не выразишь. Что-то в них есть. Вот и все.

— Что-то вроде огня, — прошептал Бак. — Разве это не напоминает свет позади глаз?

Служанка изумленно вытаращилась на него.

— Огонь? — выдохнула она. — Свет позади глаз? Мой друг, вы пытаетесь надо мной подшутить?

— Как его зовут?

— Понятия не имею.

— Мадам, — Бак поспешно встал, — вот доллар, если вы отведете меня прямо к нему.

— Вам не нужен провожатый, — ответила она. — Прислушайтесь получше.

Бак подчинился, и до него донесся отдаленный свист.

— Вот он, — кивнула девушка, — он всегда насвистывает. Он чокнутый, и все.

— Это он! — крикнул Бак. — Это он!

И радостно выскочил из салуна.

Глава 13

ТРОЕ

Свист раздавался из-за отеля, и хотя он стих, пока Бак добрался до веранды, Дэниелс поспешил обогнуть здание. На задворках располагались длинные низкие конюшни, а за ними, как догадывался Бак, находились коррали. Дэниелс завернул за угол и замер, увидев нечто, заставившее кровь застыть в жилах.

Недавно выпал один из редких в горных пустынях дождей, и загоны за конюшней покрылись густой травой. В ближайшем к Баку маленьком коррале по траве катались волк (или собака, такая же большая, как волк) и человек. Они безмолвно и отчаянно боролись за победу. Их движения отличались молниеносной быстротой, и Бак не мог четко различить сплетенные в клубок тела. Но он увидел, как огромные белые клыки волка сверкнули на солнце, и в следующий момент человек оказался сверху. Дэн и Барт всего лишь играли. Молча. Бак почувствовал прежнюю дрожь, каждый раз сотрясавшую его тело при виде яростной игры волка и оборотня. Все это произошло в мгновение ока, и вот уже Дэн отбросил в сторону огромное животное так, что Барт упал на спину. Барри прыгнул вперед и схватил зверя за горло.

Однако, чтобы добавить ужаса этой сцене, появился черный конь, чудо стройности и грации, и двинулся, прижав уши, к двум сплетенным в борьбе соперникам. С оскаленными зубами жеребец больше напоминал огромного пса, а не лошадь. Эти зубы сомкнулись сзади на шее человека, — или просто прихватили рубашку? — а затем конь оттащил Дэна от волка и, мотнув головой, подбросил в воздух.

Ужасно! Бак вздрогнул, но сразу же застенчиво улыбнулся, словно извиняясь перед самим собой.

— Все трое! — проворчал он и приблизился к изгороди, чтобы еще понаблюдать.

В тот момент, когда конь отшвырнул человека, волк вскочил и бросился на Дэна. Но Барри ловко приземлился и, уклонившись от его лап и зубов, кинулся к жеребцу.

Конь отступил, прижав уши и оскалив зубы, его глаза горели. Когда человек приблизился, жеребец сразу же ударил копытами, но не точно — промахнулся буквально на волосок. Увернувшись, Барри, словно блуждающий огонек, мелькнул в траве и в одно мгновение оказался у коня на спине. Волк сразу же прыгнул на всадника, широко раскрыв пасть. Дэн, однако, распластался на шее коня, и волк пролетел мимо.

После такой неудачи волк, казалось, отказался от активных действий и стал зрителем. С вываленным языком и налитыми кровью глазами он наблюдал за продолжением схватки. Жеребец продолжал с прежней энергией бороться. Никогда, за всю свою долгую и разнообразную жизнь, Бак не видел таких диких бросков. Конь прыгал взад-вперед, изгибался как змея, падал на землю и катался, чтобы раздавить седока, и снова взлетал вверх, как лист, поднятый порывом ветра. И вот такая яростная схватка продолжалась, причем всадник поглаживал шею животного, словно поощряя того удвоить усилия, и барабанил по туловищу мстительными каблуками. Волосы Дэна развевались по ветру, лицо пылало, а в глазах светилась радость моряка, долго прикованного к земле и наконец поднявшегося на самую высокую мачту, чувствуя, как она раскачивается под ним, и ловя прикосновение шквала.

Борьба резко прекратилась, словно прозвучала неслышная команда. От полного безумия движений конь и человек перешли к полной неподвижности. Затем Дэн соскользнул с седла и встал перед конем. Прижатые уши жеребца сразу же встали торчком, а глаза животного посветлели и приобрели мягкость женского взгляда. Конь прижался к подбородку хозяина. Барри вознаградил такое проявление нежности не прикосновением руки, а движением губ. Он словно что-то шептал на ухо коню. Волк между тем все больше беспокоился, наблюдая за происходившим, и теперь поспешил занять место рядом с человеком. Поскольку его не заметили, то он напомнил о себе, легонько ухватив руку Дэна огромными клыками и потащив ее вниз. Жеребец, недовольный таким вмешательством, поднял изящную ногу, чтобы лягнуть, и получил в ответ ужасное рычание — первый звук за все время.

— Барт, — остановил его Барри, и голос прозвучал не громко или грубо, а ровно, словно бегущая вода, — если ты не будешь вести себя как джентльмен, то мне придется научить тебя манерам. Прыгай на спину Сатаны и лежи там, пока я не позволю тебе слезть.

Выслушав команду, волк еще более угрожающе зарычал, но затем все же повиновался, отступил на пару шагов и одним прыжком оказался на спине жеребца. Он скорчился и тихо рычал, пока его хозяин не поднял вверх указательный палец. Тогда волк опустил голову и замолчал.

— Дэн! — позвал Бак.

Барри обернулся.

— Что касается домашних животных, то я слышал, — заметил он, — что некий джентльмен приручил льва. Но у тебя самая потрясающая парочка, которую я когда-либо видел. Спокойная, как стадо бешеных бизонов!

Но Барри никак не отреагировал на такое замечание. Он подбежал к изгороди, положил на нее руку и легко перепрыгнул, затем схватил руку Бака, и его лицо просветлело.

— Бак, — произнес он, — мне было довольно одиноко. Как здорово увидеть тебя снова!

— Ох, парень, — вздохнул Дэниелс, — и ты говоришь об одиночестве… — Он сдержался и предложил: — Как насчет того, чтобы зайти в салун и все обсудить?

Барри, соглашаясь, подался вперед, но почти сразу же остановился.

— За мной! — позвал он, не оборачиваясь.

Черный Барт спрыгнул со спины жеребца, преодолев при этом полпути до изгороди. Следующим прыжком он оказался рядом с хозяином. Бак невольно отступил на шаг назад.

— Барт, — спросил он, — ты меня узнаешь?

Бак протянул руку, но волк мгновенно оскалился.

— Прекрасная собака! — саркастически заметил Дэниелс. — Настоящее домашнее животное, верно?

Пропустив замечание мимо ушей, Барри произнес, как обычно, мягко и серьезно:

— Он был когда-то диким, Бак. Но сейчас вовсе не против людей, на днях даже позволил повару кормить себя мясом, а ты помнишь, что Барт обычно не берет пищи из чужих рук.

— Да, — проворчал Бак, — конечно, отвратительно иметь такого прирученного пса. Бьюсь об заклад, что он за целый день не прикончил ни одной собаки.

И снова Барри проигнорировал иронию, ответив по-прежнему серьезно:

— Нет, это случилось позавчера. В город приехал какой-то хлыщ. А у него две собаки, он и натравил их на Барта.

Бака передернуло.

— Обе мертвы?

— Я находился в доме, — печально ответил Дэн, — мне понадобилось несколько секунд, чтобы выбежать на улицу. Конечно, к тому времени Барт уже перегрыз им глотки.

— Еще бы! А этот парень не пытался пристрелить Барта?

— Да, он вынул было свой револьвер, но мистер О'Брайен убедил его убрать оружие. Я порадовался, что на том дело кончилось.

— Боже мой! — воскликнул Бак. — Ладно, пойдем в салун. Прихвати своего людоеда, если хочешь.

В глазах Барри мелькнула тень.

— Разве нам на улице плохо?

— А где мы найдем стулья?

— Я не люблю сидеть в четырех стенах. Ты знаешь, как чувствуется присутствие в таких местах множества глаз?

— Нет, — тупо ответил Бак. — Ничего такого не знаю. Что ты имеешь в виду?

— Да нет, ничего, — подавленно ответил Барри, — просто мне так кажется. Разве ты не замечал, как тесно в помещении? Ведь там трудно дышать! Даже одежда становится мала и неудобна.

— Тогда мы останемся на улице.

Барри кивнул, улыбнулся и махнул рукой Барту. Черный пес улегся на землю, и Дэн сел, скрестив ноги, опершись о мохнатый бок волка. Дэниелс последовал его примеру, но не так элегантно. Он напряженно размышлял и стал скручивать сигарету, пытаясь заполнить паузу.

— Полагаю, ты обрадуешься, узнав новости о друзьях, — сухо произнес он наконец.

Барри сидел, сложив руки на коленях и устремив вдаль рассеянный, как у ребенка, взгляд. Он мог бы позировать для статуи беспечности.

— Каких друзьях? — спросил он наконец.

Бак чиркнул спичкой, но сразу же настолько задумался, что огонь обжег ему пальцы. Выругавшись, Дэниелс отбросил ее и зажег следующую. Он сделал несколько длинных и глубоких затяжек, прежде чем снова заговорил:

— Тех, которых ты знал. Я думаю, что ты их совершенно забыл, верно?

Бак прищурился, в его глазах мелькнуло нечто похожее на ужас.

— Кети Камберленд? — медленно проговорил он.

Лицо Барри просветлело.

— Кети Камберленд? — повторил он. — Как она, Бак? Последнее время я постоянно ее вспоминал.

Дрожь пробежала по телу Дэниелса, его миссия могла закончиться довольно успешно.

— Кети? — переспросил он. — Ну, с ней все в порядке. А вот с Джо Камберлендом — нет.

— Нет?

— Он умирает, Дэн.

— Он ведь довольно стар, полагаю, — спокойно заметил Барри.

— Стар? — с ужасом спросил Бак. — Да, он стар, достаточно стар. Но неужели тебе не известно, почему он умирает? Только потому, что ты ушел, Дэн. Вот что его убивает.

Барри задумался.

— Кажется, я понимаю, — медленно произнес он. — Если бы мне пришлось потерять Сатану или Барта… — Огромный пес заскулил при упоминании своего имени, и Барри положил изящную руку на покрытую шрамами голову друга. — Если бы я их потерял, я бы тоже, наверное, горевал о них.

Бак стиснул зубы.

— Не думаю, чтобы, — произнес он с раздражением, — человек скучал по другому человеку так, как ты убивался бы по своей… собаке, да? Но все-таки! Джо умирает из-за тебя, Дэн, словно именно ты всадил ему пулю в живот.

Дэн помолчал, нахмурился и сделал неопределенный жест.

— Ты что, даже не собираешься ничего предпринять? — спокойно спросил Бак.

— А что я могу сделать?

— Боже милосердный, неужели в тебе не осталось ничего человеческого?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — мягко улыбнулся Барри.

— То самое! Ты что, не в состоянии сесть на коня и поехать со мной на ранчо Камберлендов? Останься там со стариком, пока он не поднимется на ноги. Неужели это ужасно сложно? Или ты так ценишь свое время, что не находишь нужным потратить несколько дней на старого Джо?

— Но я собираюсь возвращаться, — обиделся Дэн. — Они не должны на меня сердиться, Бак. Я думал о Кети каждый день… почти.

— С каких пор?

— Не знаю, — забеспокоился Дэн. Он посмотрел вверх, Бак взглянул в том же направлении и увидел стаю диких гусей. — Я двигался на север в сторону ранчо Камберлендов, — продолжал Дэн и со вздохом добавил: — Я вспоминал голубые глаза Кети, Бак, ее волосы, ее мягкий голос. Он звучит в моих ушах. Ее образ стоит перед глазами. В последнее время я постоянно двигался к ним.

— В таком случае, парень, — заорал Бак, — что же тебя здесь задержало? Прыгай в седло, и мы через десять минут двинемся на север.

— С удовольствием! — страстно выдохнул Дэн. — Мы помчимся словно ветер!

— Тогда поехали.

— Подожди, — ледяным тоном остановил его Барри, — я кое-что забыл.

Бак посмотрел на своего спутника и заметил в нем странную перемену. На лице Барри застыло холодное выражение, в глазах вспыхнул бесчувственный блеск.

— Я здесь должен кое-чего дождаться.

— Чего?

— В городе есть человек, который наверняка захочет со мной встретиться.

— Мак Стрэнн! Я слышал о нем. Дэн, ты намерен позволить Джо умереть, потому что тебе не терпится подраться с головорезом?

— Я не хочу драться, — возразил Барри. — Меньше всего на свете люблю драки!

Бак тихо и длинно выругался.

— Дэн, и ты можешь так спокойно сидеть и врать мне прямо в глаза? Я же видел тебя в действии! Помню, как ты преследовал Джима Сайлента! А ты забыл, как мы все собирались и упрашивали тебя держаться подальше от него. Но ты послал все к черту, лишь бы заполучить в свои руки Джима. Боже милосердный, парень, разве я не видел твое лицо, когда ты сжал пальцы на горле бедняги?

Выражение крайнего отвращения промелькнуло на лице Барри.

— Прекрати! — мягко приказал он и поднял изящную руку. — Не надо больше об этом. Мне от этого плохо. О, Бак, мои пальцы до сих пор покалывает… с тех самых пор, как я сжимал его горло. И я чувствую себя грязным — и эту грязь невозможно смыть водой и мылом. Лучше мне умереть самому, чем снова с кем-то драться.

Пока Дэн произносил свой монолог, выражение величайшего изумления появилось на лице Бака, словно он услышал, как здоровый человек отказывается от хлеба и мяса. Губы его шевельнулись, но ему удалось сдержаться и не улыбнуться.

— Тогда все совсем просто, — серьезно произнес Бак. — Ты ненавидишь драки. Этот джентльмен Мак Стрэнн их обожает, живет ими. Он только изо дня в день и ждет, с кем бы сцепиться. Что делать? А вот что! Ты садишься на коня и уезжаешь вместе со мной, Джерри отдает концы, Мак бросается искать тебя, но поскольку ему говорят, что ты уже отсюда отбыл, уезжает и забывает о тебе. Проще некуда, верно?

Прежнее беспокойство вернулось в устремленные вдаль глаза Дэна.

— Трудно сказать. Может, ты и прав…

И Барри снова замолчал.

— Какие у тебя есть возражения? — отчаянно настаивал Бак.

— По-моему, никаких, — смущенно покачал головой Барри, — но все же думаю, что Мак будет ужасно разочарован, когда его брат умрет, а меня не окажется поблизости.

Бак, моргая, уставился на Дэна и грубо расхохотался. Сатана рысью пересек корраль и, подняв голову над оградой, мягко заржал. Барри повернулся и улыбнулся коню. Затем он объяснил:

— Мне кажется, если Джерри умрет, я останусь кому-то что-то должен. Кому? Маку, полагаю. Я вынужден остаться и предоставить ему шанс.

— Надеюсь, — взорвался Дэниелс, — что Мак изобьет тебя до полусмерти! Вот так!

Глаза Барри расширились.

— Почему ты на это надеешься? — вежливо осведомился он.

Дэниелс снова потерял дар речи.

— Как это возможно? — проворчал он себе под нос. — Неужели ты не человек? Но ты больше думаешь о своем коне и своем чертовом псе-волке, чем о друге. Дэн, спрашиваю тебя прямо: ты считаешь, что прав?

Хрупкие руки потянулись к Баку.

— Разве ты не видишь, Бак? Я не хочу быть таким, но ничего не могу поделать!

— Тогда помоги, Господь, бедному Джо. Он нашел тебя в пустыне, вырастил, ухаживал за тобою, словно за собственным ребенком, любил тебе больше Кети. А сейчас по твоей милости несчастный старик лежит с огнем в глазах и ждет, ждет, ждет твоего возвращения. Дэн, если бы ты его увидел, то упал бы на колени, умоляя о прощении!

— Да, наверное, я так бы и сделал, — задумчиво проговорил Барри.

— Дэн, ты поедешь со мной!

— Не уверен, что мне сейчас нужно ехать, Бак.

— И это все, что ты мне можешь сказать?

— Полагаю, что да, Бак.

— Если бы я умолял тебя приехать, ради всего святого, ради того, что мы пережили вместе, ты и я, это не изменило бы твоего решения?

Большие мягкие глаза рассматривали что-то далеко позади Бака, какую-то точку в бледной неясной полуголубизне весеннего неба.

— Я устал от разговоров, — наконец произнес Дэн.

Бак встал и медленно удалился, опустив голову. Позади него жеребец внезапно и громко заржал с таким триумфом, что Дэниелс обернулся и погрозил Сатане кулаком.

Глава 14

МУЗЫКА ДЛЯ ДЬЯВОЛА

Мысль подобна шпоре. Она поднимает голову человека, как шпора заставляет лошадь вскидывать свою. И она убыстряет шаг, едва различимо добавив силы. Такая мысль пришла в голову Бака, когда он снова поднимался на веранду отеля. Вероятно, он испытал не слишком приятное ощущение, так как побледнел и сжал кулаки. Затем нащупал свой револьвер в кобуре. Но мысль о схватке как о некотором незначительном шансе изменить намерения Дэна не давала ему покоя.

Но подобная идея требовала серьезного обдумывания. Дэниелс присел на стул в конце веранды и, опустив подбородок на грудь, курил сигарету за сигаретой, бездумно швыряя окурки через перила. Несколько раз он хватался за лицо, словно испытывал внезапную боль. Румянец не вернулся к нему, бледность по-прежнему сохранялась, но глаза засверкали лихорадочным блеском, а зубы сжались крепче. Было неприятно смотреть на его лицо в этот момент. Постепенно Бак проникался все большей решимостью.

Прошло немало времени, прежде чем он пошевелился, но затем до него донесся отдаленный тонкий и ясный свист. Он никак не мог разобрать мелодию. Скорее, звучало странное попурри из множества песен с дикими вольными переходами и трелями. Как будто какая-то певчая птица упивалась собственным пением, насвистывая обрывки всех знакомых мелодий и создавая в результате величественные рапсодии, исполняемые во всю глотку. Заслышав свист, Бак резко поднял голову и наконец, все еще прислушиваясь, встал и вернулся в салун.

Там Дэниелс обнаружил все ту же служанку и спросил у нее, как зовут доктора, который лечит Джерри.

— Это не док, — ответила косоглазая леди. — Толстяк Мэтьюз — вот кто заботится об этом Стрэнне, чтоб ему пусто было! Толстяк сейчас в баре. Но что случилось? Похоже, вы что-то разнюхали?

— Да, — загадочно сообщил Дэниелс. — Я услышал кое-что, что прозвучит нежной музыкой для ушей дьявола.

Он повернулся и направился в бар. Там Бак обнаружил Толстяка, расправлявшегося со стаканом горлодера в три пальца высотой. Дэниелс подошел к бару, сам себе налил выпивку и встал там, играя стаканом. Хотя действие горлодера и обладало достаточной приятностью, он имел столько градусов, что сокрушал самое здоровое сердце и обжигал самую луженую глотку. Горлодер действовал на взрослых мужчин подобно касторке на ребенка. Великая тайна, почему его пьют мужчины. Эту тайну знает только душа горной пустыни. Покачивая свой стакан, Дэниелс рассматривал Мэтьюза.

Несомненно, Бак искал именно этого человека. Излишки жира, не украшавшие фигуру шерифа, как нельзя лучше раскрывали смысл прозвища, понятного даже для слабоумного идиота. Однако Толстяк тихо мурлыкал себе под нос, хотя обычно врачи не лечат пением тяжело раненных пациентов.

— Я выпью еще, — каркнул Мэтьюз, — мне это необходимо.

— Плохой денек выдался? — проникновенно поинтересовался О'Брайен.

— Плохой денек? Да, и каждый день то же самое. Какие силы нужны, О'Брайен, чтобы стоять возле этой комнаты и ждать, что Джерри помрет в любой момент! А глаза дьявола Стрэнна следят за каждым твоим шагом. Если Джерри умрет, Мак вцепится мне в глотку как бульдог.

— Ошибаешься, Толстяк, — возразил О'Брайен. — Он поступит иначе. Отправится убивать. Подождет, пока встретится с ним на площади, при народе, и заставит его начать драку. Таков Мак Стрэнн! Помнишь Фицпатрика? Он преследовал его почти два месяца, но Фиц знал, что случится, если он даже чихнет. Соображал, что если сделает неверное движение, то оно окажется последним в его жизни. Поэтому Фиц собрался и отдался на волю случая. Но наконец его нервы не выдержали. Однажды… Это случилось прямо здесь, в моем баре, Толстяк…

— Черт тебя побери!

— Да, это случилось до того, как ты сюда добрался. Но Фиц выпил пару порций горлодера и возомнил себя Биллом Киддом. Тут-то и появился Мак. Они сразу сцепились. Ну, Фиц был здоровенный мужик, я и сам не маленький, но мне приходилось задирать голову, когда я с ним разговаривал. Помесь шотландцев с ирландцами… у них в крови жажда драки. Мак взглянул на него, а Фиц что-то буркнул. А вскоре Фица уже никто бы не остановил — не слишком приятное зрелище. По его лицу стало ясно, что он понимал — с ним уже покончено. Знал заранее, но удержаться не мог, слишком уж ударила ему в голову выпивка. А излишняя гордость не позволила отступить. Очень скоро он принялся ругать Мака Стрэнна на чем свет стоит.

Ну, к тому времени все убрались из салуна — сообразили, что кое-какие слова обернутся выпущенными пулями. Но Мак по-прежнему стоял там, наблюдая и скалясь своей уродливой ухмылкой. Будь проклята его черная душа! О Боже, Толстяк, он выглядел проголодавшимся. Когда Мак ухмылялся, его верхняя губа поднималась, выставляя напоказ все зубы. Я думал, что он вцепится ими в горло Фица. Но он не сделал этого. Даже не пошевелился, в то время как Фиц входил в раж все больше и больше. Наконец Фиц дернулся. Да, он вытащил револьвер и направил его на Мака, прежде чем тот успел пошевелиться. Но как только оружие оказалось в его руке, я увидел вспышку. Оба револьвера выстрелили одновременно, однако пуля Мака попала в руку Фица и выбила оружие — так что бедняга, конечно, промахнулся. Но он увидел свою кровь, а ты представляешь, что творится в таких случаях с помесью шотландцев и ирландцев. Некоторых людей заставляет остывать вид собственной крови. У нас в школе учился мальчишка, который любил драться до тех пор, пока у него из носа не пойдет кровь, после чего он сразу успокаивался. С этими же все про исходит наоборот. Покажите им кровь, и они становятся полностью ненормальными.

Так и случилось с Фицем. Когда он увидел кровь на своей руке, то бросился на Мака. После этого рассказывать особо не о чем. Стрэнн принял его в свои объятия, и я услышал хруст костей. Боже! Он все еще сжимал Фица, пока тот бил его по лицу окровавленной рукой.

Веришь, я стоял там словно замороженный! Да, Толстяк, не мог пошевелиться. И чувствовал внутри тошноту и пустоту, как когда-то в детстве, когда на моих глазах бык поддел на рога теленка.

Затем я услышал, как Фиц захрипел, а Мак завыл, словно собака, которая попробовала кровь и возжаждала следующую порцию. От всего этого волосы становились дыбом, как пишут в романах.

Потом Фиц — он уже совсем спятил — попытался укусить Мака. И тогда Стрэнн разжал объятия и вцепился в глотку своему противнику. Он действовал как молния. Готов поклясться, что слышал, как он сломал ему позвонки. А Фиц открыл рот, и глаза его выкатились на лоб, и Мак швырнул его на пол. Именно так! Черт его побери! Затем Мак встал над бедным мертвым Фицем, еще раз пнул его ногой, повернулся к бару и сказал мне: «Плесни-ка!»

Как поганое животное! Ему не терпелось выпить, когда за его спиной лежал труп. И что еще хуже, мне пришлось ему налить горлодера. У меня даже поплыло перед глазами. Я хотел нафаршировать этого дьявола свинцом, но не сомневался, что это чистое самоубийство.

А он поднял стакан, налитый до краев, осушил его одним глотком и хрюкнул, как боров! Толстяк, когда же пристрелят Мака Стрэнна?

Но Мэтьюз только пожал плечами и налил себе еще одну порцию.

— Джерри безнадежен? — встрял в разговор Бак.

— Ни одного шанса на миллион, — неохотно ответил Толстяк, расправляясь с горлодером.

— А когда Джерри умрет, Мак отправится за Барри?

— Кто вам сказал? — сухо спросил О'Брайен. — Может, ты умеешь читать мысли, незнакомец?

Бак рассматривал бармена с мягким и настойчивым любопытством. Он крайне добродушно улыбался, но в его взгляде горело что-то такое, что заставило О'Брайена вспыхнуть и опустить глаза на батарею стаканов на стойке.

— А что, если, — продолжал Дэниелс, — Мак не расправится с Барри, как и Джерри? Разве такое невозможно?

— Нет, — отрезал Толстяк со спокойной решимостью. — Это невозможно. Ладно, я должен возвращаться в свою медвежью клетку. Тебе стоит заглянуть ко мне, О'Брайен, и увидеть умирающего горного льва и гризли, наблюдающего за ним.

— Как долго это протянется? — спросил бармен.

— Вероятно, сегодня вечером все кончится.

Тут Дэниелс резко вскочил и сжал свой стакан виски, который даже не успел поднести к губам.

— Вы уверены в этом, мистер? — осведомился он. — Если Джерри прожил так долго, может, он протянет и еще. Вы уверены, что он проживет только до вечера?

— Уверен, — твердо ответил Мэтьюз. — Это нетрудно определить, если ты видел столько умирающих, как я. Не труднее, чем сказать, когда песок высыпется из часов. Если человек начинает спускаться с последнего холма, легко догадаться, когда он достигнет подножия.

— Тебе есть с кем там поговорить, Толстяк? — перебил О'Брайен.

— Да. Со мной Весельчак Лэнгли. Но помощи от него немного. Сидит сложа руки, бездельник. Такое впечатление, что Весельчак хочет, чтобы Джерри умер.

И Мэтьюз, мурлыча, удалился из салуна.

Глава 15

СТАРИК ГАРРИ ПИТЕРС

Бак остался возле стойки, сжимая стакан и вперившись в никуда отсутствующим взором, точно так же, как только что на веранде.

— Интересно, — произнес О'Брайен, пытаясь завязать разговор, — как часто люди умирают на закате. Словно они избавляются от всех пристанищ, когда становится темно. Верно?

— Сколько осталось до заката? — отрывисто спросил Дэниелс.

— Наверное, пара часов.

— Пара часов! — повторил Бак и потер лоб. — Пара часов!

Он резко поднял стакан и опорожнил его одним махом. Кружка с водой осталась незамеченной, и бармен с восхищением глянул на Дэниелса.

— Вы давно в этих краях? — спросил он.

— Нет, я здесь чужой. Скоро двину на север, если найду кого-нибудь, кто покажет мне дорогу. Вы, случайно, ее не знаете?

— Никогда не бывал севернее Браунсвилла.

— А не могли бы вы мне кого-нибудь порекомендовать?

— Старик Гарри Питере знает каждый камень на расстоянии трех дней пути. Он держит кузницу через дорогу.

— Да? Спасибо, пожалуй, я к нему загляну.

Когда Бак подошел к кузнице, то увидел, что железных дел мастер задумчиво сидит на ящике перед входом в свое заведение. В такое время дня клиенты не наблюдались и Гарри убивал свободное время тем, что меланхолично покуривал трубку из кукурузного початка. Его голова покачивалась вверх-вниз, словно усы песочного цвета весили по крайней мере тонну, и старик изучал неясный горизонт затуманенными глазами.

— Видел, как вы выходили от О'Брайена, — заметил кузнец, когда Бак присаживался на соседний ящик. — Какие новости?

— Никаких, — удрученно махнул рукой Дэниелс. — Болтовни полно, новостей нет.

— Это верно, — кивнул Питере. — О'Брайен самый разговорчивый человек, какого я когда-либо видел. Никто в Браунсвилле не может произнести за день столько слов, как бармен.

Кузнец продул трубку, взял сосновую щепку и принялся ее обстругивать.

— В моих краях, — заметил Бак, — не слишком ценят человека, треплющего языком так много.

Кузнец медленно повернулся, смерил своего собеседника с ног до головы и вернулся к прерванному занятию.

— Но, — вздохнул Бак, — если бы я только мог найти не очень болтливого человека, который неплохо бы знал дорогу на север, то я мог бы ему предложить работу на одну ночь, заплатив как следует за беспокойство.

Гарри вынул трубку изо рта и дунул на свои свисавшие усы. Он задумчиво посмотрел на бездействовавшую кузницу и опять окинул унылым взглядом Бака.

— Я мог бы вам назвать одного или двух молчаливых людей в Браунсвилле, — ответил он, — но здесь есть только один человек, хорошо знающий эти места.

— Вот как? И кто же он?

— Я.

— Вы? — весьма натурально удивился Дэниелс. Он повернул голову и словно в первый раз посмотрел на Гарри. — Может, вам известна дорога до Ястребиного ручья?

— Сынок, я знаю каждый кактус отсюда до Лысого Орла.

— Полагаю, — хмыкнул Бак, — что вы можете перечислить некоторые ранчо по дороге отсюда до Лысого Орла… Ну, скажем, на десять миль в сторону.

— Нет ничего проще. Я готов их найти с завязанными глазами. Сначала ранчо Макколи. Затем направляйтесь немного северо-западнее и попадете прямо в Киклкбаз — это примерно в двенадцати милях от ранчо Макколи. Снова строго на север — и вы проедете восемь миль до трех дорог. Дальше…

— Приятель, — перебил Дэниелс, — я хочу заключить с вами сделку.

— Попробуйте.

— Меня зовут Дэниелс.

— Я Гарри Питере.

Они обменялись рукопожатиями.

— Питере, — сказал Бак, — похоже, вы честный человек и понадобитесь мне для честной игры. Но только не задавайте никаких вопросов. Двадцать монет за один день верхом и молча.

— Друг мой, — пробормотал старик. — Было время, когда я молчал по три месяца, и никто мне за это не платил.

— Вы помните всех ранчеро по северной дороге. А они вас знают?

— Разумеется. Не знать Гарри Питерса?!

— Приятель, это все, что мне нужно. Я хочу, чтобы вы покинули Браунсвилл через десять минут и отправились в Элкхед. Вы поедете верхом, причем понесетесь подобно молнии. Вы будете останавливаться каждые десять миль в любом месте, где сможете получить свежую лошадь и оставить ту, на которой приехали, и скажете хозяевам, чтобы они держали наготове для меня оставленную вами лошадь в любое время суток. Меняя лошадей, вы доберетесь до Элкхеда к завтрашнему вечеру?

— Вероятно, если поскачу как молния. А что мне делать потом?

— Ничего. Ничего, только вручать монеты, которые я вам дам, людям на каждой остановке, чтобы они подготовили для меня оставленную вами лошадь. Еще лучше, если бы вы получили у них свежую лошадь. Они доверят вам коней, Гарри?

— Дайте мне денег, и там, где мне не поверят, я заплачу наличными.

— Хорошо. Конечно, это меня разорит, но сделать это я могу.

— Вы хотите установить рекорд скорости между Браунсвиллом и Элкхедом, верно? Побились об заклад, да?

— Самое большое пари, о каком вы когда-либо слышали, — мрачно ответил Бак. — Можете сообщить парням на дороге, что я устанавливаю рекорд. У вас есть быстрая лошадь для начала?

— У меня есть рыжая кобыла. Она не годится для работы со скотом, но способна мчаться как молния.

— Тогда выводите ее. Садитесь в седло и отправляйтесь. Вот деньги. Я оставлю себе только двадцатку на всякий случай. Сначала дайте мне список мест, где вы будете останавливаться для смены лошадей. — Бак достал старый конверт и огрызок карандаша, чтобы записать указания Питерса. — И каждая секунда, — напомнил Дэниелс на прощанье, — сэкономленная вами, сбережет секунду для меня. Потому что я должен наступать вам на пятки, когда вы въедете в Элкхед.

Гарри приподнял бровь, раскурил трубку, не разжимая зубов. После этого он проговорил сквозь зубы:

— А у вас не найдется еще немного денег, чтобы заключить пари и со мною?

— Вот десятка, если вы доберетесь до Элкхеда раньше меня.

— Существуют пределы и для лошадей, — заметил Питере. — С каким временем вы соревнуетесь?

— Нечто среднее между пулей и северо-восточным ветром, Гарри. Я вернусь, чтобы выпить за твою удачу.

Бак выполнил обещание, поскольку сейчас ему требовались все силы, пусть даже и временно одолженные. Он пил до тех пор, пока в салуне не послышался стук копыт, донесшийся с улицы, а затем кто-то вошел и сообщил, что старик Питере вылетел из города на своей рыжей кобыле, словно дьявол из ада.

После этого Бак отправился на поиски Дэна Барри. Того не оказалось ни в конюшне, ни в загоне за конюшней. Сатана и Барт дремали там, но их хозяин отсутствовал. Глядя на жеребца, способного развивать любую скорость, Бак вдруг подумал: «Если бы я мог удержаться на нем только полминуты… Всего лишь полминуты, и у меня остался бы крошечный шанс пережить эту ночь!»

Возле сарая он заметил тяжелую цепь и висячий замок с ключом. Бак закрепил цепь вокруг столба и запора ворот, запер замок и отбросил ключ далеко в сторону. Затем с удовлетворением отступил назад, чтобы полюбоваться своей работой. Будет не так просто распилить цепь или сломать бревна. Довольно улыбнувшись, он поправил пояс и надвинул сомбреро пониже на глаза. После чего отправился на поиски Барри.

Теперь Дэниелс очень спешил, так как солнце все ниже опускалось за горные вершины на западе и длинные тени тянулись по земле с большой скоростью.

Оказавшись на улице, увидел, что люди направляются в салун. Они шли поодиночке и парами. Слонялись перед дверьми, украдкой заглядывая внутрь и перешептываясь. Бак подошел к зевакам и спросил, что случилось.

— Он там, — ответил один из них. На лице мужчины застыла широкая и возбужденная ухмылка. — Он там ждет!

И когда Дэниелс широко распахнул двери, то увидел в дальнем конце зала Барри, который сидел за столом и плел маленькую цепочку из лошадиных волос. Он сдвинул шляпу на затылок и не поворачивался к двери. Дэн, должно быть, даже не понимал, что весь Браунсвилл затаил дыхание в предвкушении предстоявшего убийства. За стойкой бара по-прежнему торчал О'Брайен, бледный и небритый, он неотрывно смотрел на стройную фигуру за последним столиком в углу. Но, заметив Бака, бармен громко крикнул:

— Входи, путник! Входи и выпей! Здесь очень тихо, и это успокоит мои бедные нервы.

Дэниелс не отказался от приглашения, а на хвост ему упали еще два десятка обитателей Браунсвилла, на цыпочках просочившихся в бар. Чинно держа в руках шляпы, они прохаживались по залу, молчали, но не сводили глаз со спокойного человека в конце комнаты.

Глава 16

ПРИХОД НОЧИ

Еще не совсем стемнело, и тени гор продолжали тянуться, отблеск света задержался на западе, но перед открытыми глазами Джерри стояла полночь. Он не боролся, не кричал, не корчился в судорогах. Джерри закрыл глаза, что придало ему сходство с трупом, но сразу же их открыл и улыбнулся. Ветер погладил его растрепанные волосы. Джерри никогда не выглядел столь живым, как в момент смерти. Толстяк поднес зеркало к приоткрытым губам, изучил стекло и медленно отступил к дверям, глядя на Мака Стрэнна.

— Мак, — выдавил он, — все кончено. Я должен предупредить: что бы ты ни делал, ради Бога, оставайся в рамках закона! — И ужом выскользнул через дверь наружу.

Но Мак не поднял головы и не посмотрел вслед Мэтьюзу. Он сидел, держа вялую руку Джерри, а его взгляд рассеянно блуждал по видимым из окна крышам городка.

Сумерки сгущались с каждой секундой, однако хотя восточные скаты каждой крыши стали черными, западные оставались светлыми. Здесь и там в верхних окнах зажигался и гас свет. Мир засыпал, но Джерри уже никогда не проснется.

Это казалось невозможным.

Ночь на море, когда ветер бешено треплет облака, огромные волны вздымаются над миром, шторм разносит в щепы крепкие корабли, сотни людей стонут и кричат в ужасе от близости конца — вот как должна выглядеть сцена смерти Джерри Стрэнна!

Или в битве, когда сотни людей идут в атаку, повинуясь взмаху руки вождя, — вот смерть для Джерри! Удар молнии в тот миг, когда Джерри скачет и распевает песню, — вот достойная для него смерть!

Но умереть так — с улыбкой на устах! Чувствовалась какая-то незавершенность. Несостоявшаяся схватка со смертью должна была произойти, а гнев и жажда разрушения извергнуться в полную силу. Может ли взорваться бомба беззвучно, не причинив никому увечий?

Однако Джерри Стрэнн умер, а весь мир продолжал жить. Кто-то скакал вниз по улице и весело окликал приятелей, поднимая невидимую пыль, которая влетала в открытое окно и достигала ноздрей Мака. Где-то вдали тихо плакал ребенок, а мать утешала чадо, словно кудахтавшая курица. И только!

А ведь всем следовало вопить, плакать, проклинать и молиться, так как умер красавчик Джерри. Должна наступить гробовая тишина и ожидание удара возмездия, потому что закрылись самые светлые глаза, самая крепкая рука бессильно упала и стих голос, заставлявший всех трепетать.

Но не было ни молчания, ни плача. Не разнесся над спящим городком и громоподобный глас, предупреждающий о грядущем возмездии, потому что Джерри Стрэнн умер. Неподалеку кто-то в кухне гремел кастрюлями и ругал собаку, отгоняя наглое животное от задней двери. Окружавшие звуки остались прежними, жизнь редко бывает громкой. Все звуки стекаются в бесконечную реку, чья монотонность нарушается шумом, помогающим понять, что люди спят или проснулись, голодны или сыты. Но если один звук стих в темноте, а все прочие, сопровождавшие его, не стали ни громче, ни тише, ничего не меняется.

Высокая костлявая фигура Весельчака на цыпочках появилась из-за спины Мака, склонилась к мертвому лицу. Лэнгли ухмылялся. Его тело содрогнулось в конвульсиях, а кадык поднялся и опустился. Весельчак скользнул в сторону, и осторожно, дюйм за дюймом прошелся по комнате, пока не увидел лица Мака. Сейчас Мак напоминал ребенка, и лицо его выражало только удивление.

Наконец ухмылявшиеся губы Весельчака хрипло произнесли:

— Разве ты не собираешься закрыть ему глаза, Мак?

Огромная голова качнулась, и Мак посмотрел на Весельчака. Тот едва успел убрать ухмылку со своего лица.

— Разве он не должен видеть свой путь? — спросил Стрэнн-старший и снова уставился на мертвеца.

Весельчак отшатнулся к двери, его маленькие блестящие глазки расширились от ужаса, но обаяние смерти снова толкнуло Лэнгли к кровати.

— Похоже, будто Джерри возвращается домой, Весельчак, — прохрипел Стрэнн. — Видишь, как он улыбается?

Стервятник погладил свои впалые щеки. Казалось, он проглотил свое молчаливое веселье.

— И его руки, — продолжал Мак, — они совсем как живые, только становятся все холоднее. Он не переменился, нет. Верно, Весельчак? Вот только он смотрит на что-то далеко отсюда. Похоже, парень этим очень увлечен, верно? — Он наклонился поближе, его речь слилась в странное спокойное бормотание. — Джерри, что ты видишь?

Весельчак задохнулся в ужасе и снова отшатнулся к двери.

Мак положил свою огромную ладонь на плечо брата и громко спросил:

— Ты разве не слышишь меня, приятель? — Внезапный страх охватил его душу. Мак упал на колени, и пол под ним застонал и заскрипел. — Джерри, что с тобой? Ты сердишься на меня? Разве ты не хочешь со мной поговорить? Ты забыл меня, Джерри? — Мак схватил труп за плечи и повернул лицом к себе. На мгновение глаза спрятались в тени. Мак с трудом поднялся и виновато сказал стоявшему у двери Весельчаку: — Я на минуту забыл, что его нет в живых. — Он пристально посмотрел на костлявую фигуру ковбоя. — Между нами, Весельчак. Ты думаешь, что Джерри меня забудет?

На лице Лэнгли отразился неподдельный ужас, но чувство, более сильное, чем страх, заставило его задержаться в комнате и даже шагнуть к Маку. Глаза Весельчака перебегали с лица мертвого на лицо живого, находя для себя везде пищу. Лэнгли облизнул пересохшие губы и с трудом выдавил:

— Забудет тебя, Мак? Нет, если ты расправишься с его убийцей.

— Ты хочешь, чтобы я прикончил его, Джерри? — спросил Мак. Ответа он не дождался и пробормотал: — Не знаю. Джерри всегда нравились драки, но он против убийств. И никогда не одобрял, если я кого-либо убивал. И пока он здесь лежал, то ни разу не сказал мне о том, чтобы я прикончил Барри. Так ведь?

Изумление появилось на лице Лэнгли, лишив стервятника дара речи. Наконец Весельчак сумел выговорить:

— Разве ты не собираешься расправиться с Барри, Мак? Разве ты не собираешься его прикончить?

— Не знаю, — с трудом повторил Стрэнн. — Кажется, я не хочу убивать. По-моему, в мире и так достаточно смерти. — Он оперся лбом на руку и закрыл глаза. — Такое чувство, будто во мне что-то умерло, только боль спряталась в сердце. Внутри меня какая-то пустота. И я вспоминаю о тех временах, когда был ребенком, мог испытывать боль и плакать. — Мак глубоко вздохнул. — О Боже, Весельчак, я бы сейчас все отдал, лишь бы заплакать!

Пока Стрэнн стоял с закрытыми глазами и медленно, подобно звону колокола, слог за слогом, произносил слова, Весельчак, открыв рот, смотрел на него, будто дух голода, выпивший слишком много, и неимоверная радость светилась в глазах стервятника.

— Если бы Джерри хотел, чтобы я прикончил Барри» он бы мне так и сказал, — повторил Мак. — Но он этого не сделал. — Стрэнн снова повернулся к мертвецу. — Посмотри сейчас на Джерри. Он не думает об убийстве. Нет! Он думает о каком-то спокойном месте для сна. Я приметил такое место. В ложбине меж двух гор есть ручей; ветер тянет вдоль долины круглый год, а над ручьем растет дерево. Там я похороню Джерри. Он любил слушать песню бегущей воды. А ветер будет дуть ему прямо в лицо, и дерево отметит это место. Джерри, дружок, тебе там понравится?

Весельчака, слушавшего Стрэнна, вдруг осенило, он вытянул к Маку костлявые руки, затем прижал их к сердцу:

— Мак, разве ты не понимаешь, почему Джерри не просил тебя пойти за Барри?

— Что? — обернулся Стрэнн.

Но он еще только оборачивался, а Весельчак уже скользнул ему навстречу, потом за спину, словно мог говорить, только не видя лица Мака. А когда он говорил, то его руки тянулись к собеседнику, словно выпрашивая милостыню.

— Мак, неужели ты забыл, что Барри вытащил оружие раньше Джерри?

— Ну и что из того?

— Но он же поступил нечестно. Я сам видел. Барри ждал Джерри. Понимаешь?

— Ну и что?

— Мак, ты слепой! Джерри боялся, что ты погибнешь, если выступишь против Барри.

Услышав такое, Мак развернулся с внезапностью; удивительной для такого веса. Весельчак прижался к стене всем своим костлявым телом.

— Мак! — завопил он. — Я не говорил, что ты погибнешь. Но Джерри думал именно так!

— Он сам сказал тебе?

— Да поможет мне Бог!

— Джерри хотел, чтобы я прикончил Барри?

— А почему бы и нет? — настаивал стервятник, переплетая костлявые руки в тревоге и напряженном ожидании. — Разве это не естественно?

Мак покачнулся.

— Как бы то ни было, — возразил он сам себе, — не похоже, что убийство — дело справедливое.

Длинная рука Лэнгли коснулась плеча Стрэнна. Весельчак быстро прошептал:

— Помнишь последнюю ночь, когда ты на минуту вышел из комнаты? Джерри повернул голову ко мне… совсем так, как сейчас… и я спросил: «Могу ли я что-нибудь сделать для тебя, Джерри?»

Мак выпрямился, и его большие пальцы накрыли ладонь Лэнгли.

— Весельчак, — пробормотал он. — Ты всегда оставался его другом, я понимаю.

Лэнгли собрался с силами и продолжил:

— Джерри мне отвечает: «Весельчак, ты ничего не можешь сделать для меня, ведь я умираю. Но после того, как я умру, убереги Мака от Барри». Я спросил: «Почему, Джерри?» — «Потому что Барри его прикончит, я уверен», — сказал Джерри. «Я сделаю все, что в моих силах, чтобы уберечь его от Барри, — пообещал я, — но разве ты не хочешь отомстить человеку, который тебя убил?» — «О, Весельчак, — произнес Джерри, — я не буду спать спокойно, не отдохну на небесах до тех пор, пока не узнаю, что Барри отправился в ад. Но, ради Бога, ни слова Маку о моем желании, иначе он наверняка отправится за Барри и кончит так же, как и я».

— Приятель, — прохрипел Мак, мертвой хваткой сжимая руку Весельчака, — ты клянешься, что это правда?

— Да поможет мне Бог! — повторил лжесвидетель.

— Тогда, — сурово промолвил Мак, — мне придется поручить похороны людям, которых я найму. Сам же… У меня есть срочное дело. Куда удрал Барри?

— Он не удрал! — воскликнул Лэнгли, задыхаясь от радости. — Болван… чертов болван… ждет здесь внизу в баре О'Брайена, когда ты придешь. Он не боится твоего прихода!

Стрэнн ничего не ответил. Он бросил странный взгляд на спокойное лицо Джерри и направился к двери. Весельчак подождал, пока дверь закроется, и обхватил себя руками в приступе немого смеха. Немного погодя он успокоился и направился за Маком.

Глава 17

БАК УБЕГАЕТ

Из комнаты, где теперь лежал покойный, Толстяк поспешил прямо в бар. Когда он туда вошел, сразу множество глаз уставилось на спокойную фигуру в конце зала. Тяжело дыша, Толстяк поспешно направился к Барри, его жирные бока тряслись, когда он бежал. В Браунсвилле только две вещи могли заставить Мэтьюза бежать: револьвер или выпивка, случайно оказавшаяся в поле его зрения. Но нет правил без исключения. Подойдя к Барри, Мэтьюз ударил его тяжелой рукой по плечу. Точнее — возле плеча, потому что, когда тень падающей руки предупредила об угрозе, Дэн молниеносно изогнулся на своем стуле. Он двигался неторопливо, но каким-то образом его плечо исчезло с пути пухлого кулака. Кулак врезался в спинку стула, и Мэтьюз недовольно выругался.

— Приятель, — горячо произнес Толстяк, — я должен тебя предупредить. Джерри Стрэнн только что отбыл в мир иной. Через десять секунд Мак спустится вниз, чтобы найти тебя!

Мэтьюз отступил, отчаянно мурлыча, чтобы скрыть одышку, но Барри продолжал плести ловкими пальцами цепочку из конского волоса.

— Я завязал новый двойной узел, — сообщил Дэн. — Хотите посмотреть, как я его развяжу?

Толстяк повернулся к толпе.

— Ребята, — воскликнул он, размахивая руками, — он сумасшедший! Вы слышали, что он сказал. Вы знаете, что я его честно предупредил. Если нам придется выкопать для него могилу в Браунсвилле, будет ли в том моя вина? Нет! — Толстяк направился к стойке и постучал по столешнице: — О'Брайен, ради всего святого, выпить!

Предложение оказалось заманчивым для всей нервничавшей толпы, но пока стаканы летели по стойке, Бак медленно прошел через весь зал к Барри. Мало кто мог бы разобраться в выражении его лица; вряд ли хоть один из присутствовавших видел когда-либо человека, идущего на казнь. Возле Дэна Бак остановился и посмотрел на проворно работавшие руки. Барри изменил теперь позицию, поставив стул так, чтобы видеть дверь и всю толпу. Бак встал напротив. Конские волосы изгибались то вперед, то назад, и Дэниелс заметил, что кисти Дэна напоминают нежные ручки шестнадцатилетней девушки. Но все же они были твердыми — руки, сражавшиеся не столько с врагом, сколько со скукой.

— Дэн, — заговорил Бак, его голос дрожал, словно струна рояля после аккорда, — я подумал кое о чем и теперь готов с тобой этим поделиться.

Удивленный Барри медленно поднял голову.

Лицо Дэниелса приобрело оттенок, называемый смертельной бледностью, бледностью человека, загнанного в угол и решившегося дорого продать свою жизнь. Бак наклонился ниже, положив руку на край стола, и заглянул в глаза Дэна.

— Барри, — сказал Дэниелс, — я спрашивал тебя в прошлый раз: ты сядешь на своего коня и поедешь со мной к Кети Камберленд?

Дэн вежливо и виновато улыбнулся:

— Не вижу такой возможности, Бак.

— Тогда, — процедил сквозь зубы Дэниелс, — из всех лживых собак в мире ты самая лживая, грязная и подлая. Нет таких слов, чтобы выразить все, что я о тебе думаю. Получи!

Лежавшая на столе рука взлетела вверх и нанесла Барри сокрушительный удар в скулу. Одновременно Бак повернулся и отступил к центру зала.

В салуне не нашлось ни одного человека, не слышавшего последних слов Дэниелса, не видевшего, как тот дал пощечину Дэну. И все они видели или слышали, что изящный незнакомец несколько дней назад выхватил револьвер раньше Джерри и пристрелил беднягу. Люди затаили дыхание, а те, кто находился между Баком и Барри, отпрыгнули к стойке или стене. Их зачарованные глаза следили за лицом Дэна, на котором уже проявился бледный след, оставленный пальцами Дэниелса. Но если вначале царил ужас, то теперь он сменился изумлением. Так как именно изумленно смотрел Барри на Бака, выпрямившись на стуле. Его правая рука повисла расслабленно и неподвижно над рукояткой револьвера. Поза Дэна напоминала позу человека, превращенного в камень, когда он только начинал работу. Люди ждали, что рука прикоснется к оружию, а затем — блеск металла, вспышка, струйка дыма, и Бак, падающий на пол.

Но рука Дэна неподвижно застыла. А Дэниелс? Стоя спиной к смерти, он вытащил кисет, скрутил сигарету и потянулся к заднему карману.

При этом движении Дэн вскочил. Его рука метнулась вниз и сжала револьвер, он наклонился вперед, и, в глазах его вспыхнул желтый мерцающий свет. Но Бак вытащил из заднего кармана всего лишь спичку и, подняв ногу, чиркнул ей. Вспыхнуло голубое пламя, Бак спокойно закурил и не спеша направился к двери.

В тот момент, когда дверь закрылась, Барри вскочил со странным криком. Никто из толпы никогда не слышал, чтобы человеческое горло когда-либо издавало подобный звук. В крике звучало страшное горе, но прежде всего страстное желание. Так может закричать голодный при виде еды. Барри промчался через салун и, вытаскивая револьвер, выскочил на улицу. Толпа последовала за ним, и те, кто добрались до двери первыми, заметили Бака, пригнувшегося в седле и отчаянно мчавшегося в сумрак ночи. Дэниелс мгновенно растворился во тьме, вскоре стих и стук копыт. Барри стоял несколько секунд, вскинув оружие. Затем повернулся, сунул револьвер в кобуру и с тем же странным нечеловеческим криком бросился к конюшне.

Кое-кто последовал за ним даже туда, и вот что они сообщили оставшимся. Барри помчался прямо к левому корралю и дернул ворота. Но они оказались заперты на замок с цепью. Сознавая, что туда не войти, он побежал к конюшне и вскоре вернулся, неся седло и упряжь. Перебросив их через высокую изгородь, Дэн подобрал кусок веревки, сорвал верхний брус и прыгнул в загон.

Тем временем черный жеребец раз или два заржал, а огромный черный пес, рыча и скуля, вертелся у ног хозяина. Затем Барри с изумительной скоростью оседлал коня, вскочил в седло и направил жеребца к противоположному концу корраля. До сих пор никто в группе наблюдателей не догадывался о намерениях всадника. Ведь изгородь, даже после удаления верхней перекладины, имела почти шесть футов в высоту. Но когда Барри отвел жеребца к дальнему концу и повернул к сломанной секции изгороди, стало ясно, что Дэн собирается прыгнуть именно здесь. Как позднее объяснил О'Брайен, даже тогда и много времени спустя идея Барри казалась настолько абсурдной, что бармен не мог поверить собственным глазам. На всем происходившем лежал оттенок нереальности, О'Брайен смотрел на Дэна, словно на призрака. Он видел, как черный жеребец помчался галопом, видел, что огромный пес первым преодолел изгородь, видел коня и всадника, взлетевших в воздух на фоне звездного неба, слышал, как копыта лязгнули о верхний брус, слышал удар копыт по другую сторону изгороди. И вот уже всадник молниеносно завернул за угол конюшни, и через мгновение копыта его лошади загрохотали далеко от салуна и всех зевак, наблюдавших столь феерическое зрелище.

Царило гробовое молчание, когда зрители возвращались к своим стаканам. Едва вошли последние, как в комнату ворвался Мак и направился прямо к О'Брайену.

— Где-то здесь, — прорычал Стрэнн, — есть человек по имени Дэн Барри. Где он?

— Мак, — пролепетал бармен, — он сидел вот за тем столом еще две минуты назад, но где он сейчас, тебе никто не сможет сказать.

Позади разгневанного Мака выросла тощая фигура Весельчака.

— Если он был здесь две минуты назад, — шепнул Лэнгли, — то он не дальше чем в двух минутах отсюда.

— Куда? — рявкнул Мак.

— На север, — ответил хор голосов.

О'Брайен подошел к Стрэнну:

— Мак, мы понимаем, что у тебя на уме. Мы сознаем, что ты потерял, и все скорбим по Джерри… и по тебе. Но, Мак, позволь мне дать тебе лучший совет, который ты когда-либо слышал в своей жизни: не ходи по следу Барри!

— Джерри говорил то же самое, когда умирал, — прошептал стервятник на ухо Стрэнну. — Мой тебе совет, Мак, не надо гнаться за Барри, это слишком опасно!

— Весельчак! — заорал Стрэнн. — Ты когда-нибудь оседлаешь мою лошадь? У меня назначена встреча, я уже опаздываю на целых две минуты.

Глава 18

ДОКТОР БИРН АНАЛИЗИРУЕТ

Доктор Рэндалл Бирн сел в своей комнате за незаконченное письмо и начал писать:

«Обед прервал меня, мой дорогой Лауберн. Я обедал, сидя напротив мисс Камберленд, — мы вдвоем располагались за большим столом, — в полном молчании, а повар-китаец сновал на кухню и обратно. Я рассказывал тебе об этой комнате? Нет, полагаю, что я практически не обратил внимания на окружавшую меня здесь обстановку по вполне очевидным причинам. Но сегодня вечером мне захотелось, чтобы ты представлял себе место действия. На стене висит лассо, с его помощью мистер Камберленд в молодости побеждал на состязаниях ковбоев. Он крайне высоко ценит свое искусство. В другом месте выставлены на всеобщее обозрение шестизарядные револьверы печально известного сорвиголовы, взятые с его трупа. Еще там есть сомбреро вожака мексиканских партизан. Рядом изображение призового быка. Портрет маслом мистера Камберленда в зрелом возрасте граничит с огромным календарем, на нем в ярких тонах изображена головка девушки — создание с невероятным количеством волос цвета соломы. Сам стол имеет такие размеры, что, как говорят, все гости, прибывающие на загон скота, — заметный праздник в этих варварских местах, — могут довольно легко вокруг него разместиться. Вот и представь: по одну сторону этого стола — я, а по другую — девушка, и между нами — целая комната.

Прежде чем приступить к трапезе, я, естественно, отложил очки, так как заметил, что хотя очки часто благоприятствуют зрению, но не всегда достойны одобрения со стороны женщин, а нам, несомненно, следует прилагать усилия, чтобы стать приятными для тех, кто нас окружает.

Отметь при этом, дорогой Лауберн, что я наблюдал определенные качества в глазах мисс Камберленд. Все другие люди и животные, ставшие здесь предметом моего изучения, имели значение только с точки зрения моего познания мира, тогда как глаза мисс Камберленд следует обозначить иначе — их следует видеть. Такую характеристику я отношу к следующим особенностям вышеуказанных глаз. Во-первых, по размеру они больше обычных. Во вторых, на них приятно смотреть. Они имеют цвет темно-синего вечернего неба, в который можно вглядываться на любом расстоянии.

Но, как уже упоминал, я заметил блеск в глазах девушки, хотя они опустились настолько быстро, что я не могу быть уверенным наверняка. Я ощутил, однако, необыкновенное тепло где-то ниже воротничка, поток крови быстро продвигался к моему лицу. Я спросил, улыбалась ли она и по какой причине, она незамедлительно меня заверила, что этого не делала, и, произнося данное заверение, она улыбалась.

Я тут же пришел в необычное возбуждение, увеличивавшееся по мере того, как мисс Камберленд смотрела на меня, пусть не долгое время, но любезно. Поиск причины, вызвавшей данную пертурбацию, оставлю для анализа твоей научной проницательности, но должен заметить, что обнаружил в себе удивительное желание запеть, впрочем, я, разумеется, немедленно подавил в себе столь недостойный порыв и перевел всю свою энергию в разговор.

— Сегодня необычайно очаровательная погода, — начал я и отметил, что мисс Камберленд приветствовала мое. утверждение еще одной улыбкой и тут же сообщила:

— По-моему, несколько ветрено.

Я вспомнил, что считается хорошим тоном соглашаться с леди, и немедленно добавил:

— Совершенно верно! Отвратительный ветреный день.

После чего я, к своему изумлению, услышал очередной взрыв смеха, даже более откровенный, чем предыдущие.

— Доктор Бирн, — воскликнула она, — вы совершенно уникальны.

— С настоящего момента, — серьезно заявил я, — немедленно приступаю к изменению.

Тут она подняла обе руки в протестующем жесте, так что я смог наблюдать ее глаза, сиявшие из-за изящных загорелых пальцев, — отметьте, Лауберн, что белая кожа совершенно безосновательно считается признаком женской красоты. Мисс Камберленд сказала, все еще смеясь:

— Напротив, вы не должны меняться!

Я ответил, ловко выбирая новую позицию:

— Разумеется, нет.

По какой-то загадочной причине девушка снова вздохнула и, перестав смеяться, произнесла своим мелодичным голосом, все еще звучащим в моих ушах:

— Доктор Бирн, вы очаровательны!

Я должен был бы обрадоваться, услышав, как она говорит мне об этом, но я не хотел обсуждать с ней данную тему, к тому же я не желал, чтобы она погрузилась в свое обычное молчание, поэтому перевел беседу совсем на другие рельсы и заговорил о ней.

— Мисс Камберленд, — приступил я, — с большим удовольствием я отмечаю, что беспокойство, недавно угнетавшее вас, кажется, сейчас несколько уменьшилось. Я полагаю, что путешествие мистера Дэниелса пройдет успешно, хотя и не смею утверждать, что его возвращение будет сопровождаться возвращением мистера Барри. Однако вы стали счастливее в ожидании возвращения мистера Барри?

Я задал ей вопрос с упавшим сердцем, хотя оставался в неведении относительно причины, вызвавшей мою внезапную подавленность. Еще более загадочной оказалась радость, которую я ощутил, когда девушка медленно покачала головой и ответила:

— Даже если он приедет, это ничего не значит.

— Тогда давайте перехватим его и отправим обратно, — предложил я.

Мисс Камберленд вскрикнула так, словно я ее ударил:

— Нет, нет, нет! — и в отчаянии сцепила пальцы. Затем она спросила: — Как себя чувствует бедный папа?

— Ваш отец, — признал я, — в настоящий момент не занимает мои мысли.

Мне показалось, однако, что вряд ли следует полностью отнести причину ее огорчения на счет отца. Она желала возвращения мистера Барри, но при этом боялась его приезда. Крайне загадочно! Тем не менее я заставил мисс Камберленд задуматься. Она перестала есть и смотрела прямо перед собой. Вскоре она произнесла:

— Странно, что мы не получаем известий от Бака. Что может задерживать его так долго?

Я крайне сожалел, что предложил данную тему для беседы, и мысленно пытался подобрать другую, но не находил ничего подходящего. Тогда я выразил свое сожаление, так как возобновил ее беспокойство, но в ответ получил улыбку, причем совершенно безжизненную: румянец исчез со щек девушки. Она просидела оставшуюся часть обеда, не произнеся ни слова.

После обеда я пошел вместе с ней навестить мистера Камберленда. Его состояние не претерпело существенных изменений. Я все более восхищался подобным фактом. Данная аномалия бросает вызов медицине. Вот лежит человек на грани смерти. Его тело умерло от старости, однако источник жизни остался. Он не ест — по крайней мере, потребляемую им пищу можно в целом счесть ничтожной. Но он все еще обладает энергией. Он наверняка редко двигается, и его тело пребывает в основном в инертном состоянии. Но мы не должны никогда забывать, что разум является мускулом и требует постоянной перестройки. Ум мистера Камберленда не остается в бездействии, он неустанно работает и не позволяет хозяину умереть. В течение трех дней, насколько я могу судить, Камберленд не закрывал глаза. Можно подумать, что он находится в состоянии транса, но с помощью серий тщательных экспериментов я убедился, что мой пациент постоянно думает самым решительным образом.

Что это значит? В человеке существует нечто, подобное пламени; каждое мгновение в нем что-то сгорает. Но чем питается такое пламя? Я знаю, что материя не может возникнуть ниоткуда и что энергия означает разрушение материи; но почему жизнь Джо Камберленда продолжается?

Тема увлекает меня, но не решаюсь обдумывать ее слишком упорно, иначе мой мозг начинает отказывать. Я не нашел ни одного разумного решения, только чувствую, что живу по соседству с поразительной загадкой.

Странные мысли обуревают меня. Какова природа огня, пылающего в Джо Камберленде, но не сжигающего его? Что кроется в странствующем Дэне Барри, если Кети Камберленд боится, но все же его ждет? Почему Дэниелс дрожал от страха, выезжая на поиски человека, которого, по его же собственным словам, он считает своим лучшим другом?

Вы видите, как загадка обретает форму? Она передо мной. Я держу ее в руке, но тем не менее не могу разобраться в составляющих элементах.

История человека, лошади и собаки. Что это за история?

Сегодня я бродил возле загонов для лошадей и подошел к одному из них, огороженному изгородью необычайной высоты. Маленький корраль, но все столбы в нем огромного размера, а поперечинами служат бревна. Я спросил, какие странные животные могли бы содержаться в подобном загоне, и рабочий ответил:

— Это корраль Сатаны.

Я рассчитывал на некую странную историю.

— Дьявол? — воскликнул я. — Они запирают за изгородью дьявола?

— О да, — ответил парень. — Он Дьявол, это точно. Если бы мы поместили его с остальными лошадьми, то он разорвал бы их в клочья. Это и в самом деле дьявол!

История человека, лошади и собаки. Я видел огромную цепь, к которой привязывали собаку. Теперь я нашел место, где держали лошадь.

А если так, то какие узы предназначались для человека? И каким человеком он может быть? Несомненно огромного размера, чтобы справляться с такими лошадью и собакой. Неистовый и несговорчивый характер, так как в противном случае его не боялась бы Кети Камберленд. А еще это личность исключительных качеств, так как здесь, кажется, все ожидают его возвращения. Я тоже заражен огнем ожидания — он въедается в мою плоть. Мечта преследует меня днем и ночью. Каков окажется конец?

Сейчас я собираюсь снова навестить мистера Камберленда. Знаю, что увижу отблеск огня в его глазах. Молниеносные взгляды, спокойный голос, истощенное лицо. И с ним Кети Камберленд, и они будут прислушиваться. Прислушиваться…. к чему?

На сегодня все. Да, Лауберн, тебе следовало бы быть здесь: я чувствую, что в этих местах происходит нечто, никогда не случавшееся на земле.

Бирн».

Глава 19

ТРЕВОЖНОЕ ОЖИДАНИЕ

Бирн обнаружил их там, где и ожидал; девушка рядом со стариком, лежавшим на кушетке и закутанным в аляповатое индейское покрывало до самого подбородка. Но, что удивительно, сегодня вечером глаза Камберленда оказались закрыты. Бирн смог более внимательно рассмотреть лицо старика, поскольку, когда Джо лежал с открытыми глазами, его изучение больше напоминало рассматривание устройства прожектора через пылающую линзу — настолько все неясно. Рэндалл теперь обнаружил отечные веки с красными прожилками, в глубокой тени — его глаза, настолько запавшие, что чудилось, будто в них отсутствовали глазные яблоки. На скулах кожа натянулась настолько сильно, что блестела, а щеки ввалились, образовывая ужасные впадины. Но губы под косматой бородой оставались плотно сжатыми. Нет, Джо не спал. Как понял Бирн, Камберленд упорно думал. Куда более упорно, чем если бы старик просто расхаживал по комнате, извергая словесные тирады.

Девушка подошла к доктору и спросила:

— Вы будете применять наркотики?

— Зачем? — удивился Бирн. — Сейчас он вполне спокоен.

— Посмотрите внимательней, — прошептала Кети.

Подчинившись, Рэндалл увидел, что Джо дрожит словно осиновый лист. Так палец дуэлянта вздрагивает на спуске пистолета, перед тем как прозвучит команда к барьеру, — напряженное ожидание, более ужасное, чем сама смерть.

— Наркотик, — попросила девушка. — Что-нибудь, пусть только он расслабится хоть на минуту.

— Я не могу, — твердо отказал Бирн. — Если бы его сердце было хоть немного крепче, я бы попробовал. Но сейчас единственное, что его поддерживает, — собственная сила воли. Вы хотите, чтобы я избавил его от единственной опоры, поддерживающей его существование?

Кети вздрогнула:

— Вы хотите сказать, что если он уснет, то умрет?

— Я уже говорил вам, — пожал плечами доктор, — что не вполне понимаю некоторые фазы этого случая. И не могу предсказать ничего определенного. Но очень боюсь, что если ваш отец заснет по-настоящему, то он уже никогда не проснется. Как только его мозг перестанет функционировать, сердце тут же последует его примеру.

Они стояли в самом дальнем конце комнаты и говорили шепотом, но вдруг глубокий спокойный голос старика прервал беседу:

— Доктор, не нужно беспокоиться. Лекарства бесполезны. Я нуждаюсь только в тишине.

— Ты хочешь остаться один? — спросила Кети.

— Нет, если только вы будете вести себя тихо. Я почти уже что-то расслышал, но ваше бормотание все заглушило.

Они подчинились, быстро переглянувшись, и вскоре издалека до них донесся стук копыт лошади, мчавшейся быстрым галопом.

— Что это? — закричала Кети, наклоняясь вперед и касаясь отцовской руки. — Ты слышал лошадь?

— Нет, нет! — нетерпеливо ответил старик. — Я слышал не это. Я слышал не лошадь.

Стук копыт стал громче и затих перед домом, на веранде прогремели шаги, заскрипела и распахнулась дверь, и перед ними предстал Бак Дэниелс в шляпе, так глубоко надвинутой, что глаза почти утонули в тени ее полей. Шейный платок перекрутился, и узел съехал к правому плечу. Бак держал тяжелую плеть в руке, дрожавшей так сильно, что длинный конец плети шевелился как живой. Тысячи брызг лошадиной пены испещряли его жилет, колесики его шпор покрылись спекшейся кровью и спутанным конским волосом. Пыль залепила его лицо, а пот прокладывал в ней глубокие борозды. От Дэниелса исходил острый запах лошадиного пота. Мгновение Бак стоял в дверях, широко расставив ноги и дико глядя по сторонам, затем он, пьяно пошатываясь, прошел через комнату и упал на стул, вытянувшись во весь рост.

Больше никто не двинулся с места. Джо Камберленд повернул голову. Кети стояла, прижав ладонь к горлу, доктор заложил руки за голову.

— Дайте мне закурить… Быстро! — приказал Дэниелс. — Тысячу лет не курил!

Кети побежала в соседнюю комнату и мгновенно вернулась с бумагой и свежим табаком. Бак набросился на них, но его пальцы беспомощно дрожали, бумага то и дело рвалась, едва он начинал скручивать очередную сигарету.

— Господи! — воскликнул Бак с детским отчаянием и снова упал на стул.

Но Кети Камберленд подобрала бумагу и табак, упавшие на пол, и скатала самокрутку искусными пальчиками. Она вставила ее в рот Дэниелса и поднесла к ней зажженную спичку, чтобы он прикурил. Он сделал несколько глубоких затяжек и только тогда смог открыть глаза и посмотреть на присутствовавших. Все беспокойно встретили его взгляд.

— Уверена, ты голоден, Бак, — сказала Кети. — Я мгновенно приготовлю тебе что-нибудь.

Бак жестом остановил ее.

— Я сделал это! — объявил он. — Дэн едет!

Доктор взглянул на Кети. Глаза и губы ее приоткрылись в немом вопросе, а Джо Камберленд, сделав глубокий вдох, улыбнулся.

— Я знал это, — спокойно выдохнул он.

Ветер засвистел где-то внутри дома, и это заставило Бака вскочить и прыгнуть на середину комнаты.

— Он здесь! — закричал Дэниелс. — Боже, помоги мне, куда мне идти! Он здесь!

Бак вытащил револьвер и стоял, отчаянно глядя по сторонам, словно искал убежища в монолитной стене. Однако почти сразу же пришел в себя и убрал револьвер в кобуру.

— Нет, еще нет, — успокоил он скорее самого себя, чем окружающих. — Это невозможно даже для Дэна.

Кети Камберленд овладела собой, хотя лицо ее оставалось еще бледным. Она подошла к Баку и взяла его за руки.

— Ты измучил себя до смерти, — прошептала девушка. — Бак, у тебя истерика. Почему ты боишься Дэна? Разве он не твой друг? Разве он не доказывал тебе это тысячу раз?

Ее слова снова заставили Бака вздрогнуть.

— Если он прикончит меня, моя кровь будет на твоей совести, Кети. Я сделал это для тебя.

— Нет, нет, Бак! Только ради Дэна. Неужели этого мало?

— Ради него? — Бак откинул голову назад и засмеялся безумным смехом. — Пусть он гниет в аду! Пусть он бродит за своими дикими гусями по всему миру! Кети, это только ради тебя!

— Тише! — попросила она. — Бак, дорогой!

— Какая разница — знает ли кто-нибудь об этом? Мне все равно! У меня остался час или полчаса жизни. И пока я жив, пусть весь проклятый мир узнает, что я люблю тебя, Кети. Ради тебя я привел его, и ради тебя я буду драться с ним, черт бы его побрал, несмотря на… — Вдали снова завыл ветер, и Бак Дэниелс снова съежился у стены. Он потащил за собой и Кети и теперь, держа ее перед собой, начал шептать, быстро, дрожащим голосом: — Стой между нами, Кети. Стой между ним и мной. Поговори со мной, Кети. Ты поговоришь со мной? — Он встрепенулся и сделал длинный судорожный вдох. — Что я делаю? Что я несу?

Дэниелс оглянулся, словно в первый раз увидев собравшихся.

— Сядь здесь, Бак, — совершенно спокойно предложила Кети. — Дай мне твою шляпу. Бояться нечего. А теперь расскажи нам.

— Весь день и всю ночь, — произнес он, — я скакал, боясь, что он позади меня, Кети. Я сам не свой. И если говорю что-то…

— Не важно, только скажи мне, как ты заставил его следовать за собой.

Бак Дэниелс потер лоб, словно пытался стереть ужасное воспоминание.

— Кети, — произнес он почти шепотом, — почему он преследовал Джима Сайлента?

Доктор сел на стул напротив Бака Дэниелса и недоверчиво наблюдал за ним. Когда он видел его в последний раз, в нем словно скрывалась целая армия; но сейчас перед доктором сидел дрожавший, лишенный мужества трус. В поисках объяснения таинственного перевоплощения Бирн взглянул на Кети. Она также преобразилась от страха и смотрела на Бака так, словно смерть уже настигла его.

— Бак, ты не ударил его?

Тот быстро кивнул:

— Я попробую рассказать тебе все с начала. Я нашел Дэна в Браунсвилле и умолял его вернуться со мной, но он отказался. И вот почему. Бандит пришел в город, чтобы затеять драку, и когда он встретился с Барри, то получил хорошую взбучку. Нет, не смотри так, Кети! Это была самооборона, чистейшая и простейшая. Дэна даже не арестовали за это. Но брат умирающего, Мак Стрэнн, спустился с гор и сидел возле Джерри Стрэнна, ожидая, пока он умрет, а затем Мак собирался пойти и прикончить Дэна. Вчера вечером Джерри находился на волосок от смерти, и все в Браунсвилле ожидали, что произойдет дальше. Потом всем стало ясно, что Дэн не сдвинется с места до тех пор, пока Мак Стрэнн не доберется до него. Поэтому я решил заставить Дэна Барри погнаться за мной и послал парня вперед, чтобы подготовить смену лошадей до Элкхеда. Затем пошел в салун, где сидел Дэн, сплетая цепочку из конского волоса. Боже мой, Кети, подумай, он сидел там, плетя эту чертову цепочку, а сотня парней стояла вокруг него и дожидалась, пока он убьет или убьют его! Я подошел к нему. Затеял ссору и ударил его… по лицу. — При этих словах на лбу Дэниелса выступила испарина.

— Но ты все еще жив! — закричала Кети Камберленд. — Ты вытащил револьвер первым?

— Нет. Как только я ударил его, то повернулся к нему спиной и отошел на несколько шагов.

— Ох, Бак, Бак! — воскликнула она с просветлевшим лицом. — Ты не сомневался, что он не выстрелит тебе в спину!

— Я ничего не знал. Я не мог даже думать… И мое тело ниже пояса заледенело как у мертвеца. Я стоял там словно прикованный к полу — будто в ночном кошмаре, когда что-то преследует тебя, а ты не можешь бежать. Вот так же случилось и со мной.

— Бак! И он сидел позади тебя… пока ты там стоял?

— Да, сидел там вместе с моей смертью на курке. Но я сообразил, что, если выкажу хоть малейший страх, если позволю ему увидеть, как я дрожу, он вскочит со стула и бросится на меня. Не с револьвером… Ему понадобятся только его собственные руки… А еще перед моими глазами вдруг встала смерть Джима Сайлента! — Он зажмурился и застонал. И снова Дэниелс справился с собой. — Но я не смел сдвинуться с места, понимая, что у меня задрожат колени. Поэтому я достал свой табак и скрутил сигарету. И пока делал это, я молился, чтобы моя сила вернулась ко мне, прежде чем он придет в себя… и вскочит!

— Удивительно, что ты сдержался, Бак. Подумать, ты ударил его… Ты, который спас ему жизнь и боролся за него, как брат по крови. О, Бак, из всех людей в мире ты самый храбрый и благородный!

— Все это лишь слова, — покраснев, проворчал Бак. — Как бы то ни было, я наконец двинулся к двери. До нее оставалось не больше, чем отсюда до стены. Снаружи стояла моя лошадь, и оставался шанс выжить. Но до двери мне предстояло пройти тысячу миль, а пока шел, я тысячу раз слышал за своей спиной щелчок и грохот выстрела из револьвера Дэна и ощущал входивший в меня свинец. Я не осмеливался спешить, понимая, что это заставит Дэна быстрее прийти в себя. Так что я кое-как добрался до дверей, и едва они качнулись за мной, услышал стон позади…

— Дэн! — прошептала, побелев, девушка. — Я знаю… Сдавленный крик, когда он разгневан! О, Бак!

— Первым же шагом я преодолел десяток ярдов от двери, после следующего оказался в седле и вонзил шпоры в бока Быстрой Лиззи. Она встрепенулась, как разворачивающаяся часовая пружина, и, когда помчалась вниз по улице, я наклонился к ее гриве и оглянулся. Дэн стоял в дверях с револьвером в руке, а ветер раздувал его волосы. Но он не стрелял, потому что в следующее мгновение я исчез в темноте и больше не видел его, а значит, и он меня,

— Но какой смысл в твоем бегстве! — воскликнула девушка. — Черный Барт пойдет по твоему следу, а Сатана помчит Дэна, он догнал бы тебя, и тогда…

— Нет, — ответил Бак Дэниелс, — я кое-что придумал, чтобы он не мог сразу выехать и послать Сатану по моему следу! Я получил запас времени еще и потому, что Быстрая Лиззи неслась как ветер. Я знал местность. Передо мной лежала равнина. А на равнине Лиззи несется почти так же быстро, как Сатана. Вот в горах Сатана скачет как горный козел, его ничто не остановит! А я изо всех сил погонял Быструю Лиззи прямо к ранчо Макколи. Мне оставалось чуть больше мили, когда я услышал… Ветер дул мне в спину, вот в чем дело… когда я услышал свист. О Господи! — Мгновение он молчал, не в силах продолжать, а Кети Камберленд сидела, приоткрыв рот, сжимая и разжимая пальцы. — В общем, эта миля стала худшей в моей жизни. Я подумал, вдруг человек, которого я послал впереди себя, не оставил мне свежую лошадь у Макколи, и если он этого не сделал… значит, я умру где-то там за холмами. И они казались мне такими же черными, как трупы, и все словно ухмылялись мне.

Но когда я добрался до ранчо Макколи, там стояла лошадь, прямо перед входом в дом. Мне понадобилось меньше двух минут, чтобы сменить седло, и затем я умчался! (Бирн и Кети вздохнули с облегчением. ) Лошадь оказалась превосходной. Не такая длинноногая, как Лиззи, и скакала раза в два медленнее, но природа создала ее для холмов. Карабкалась на них как горный козел и не уставала. Мы поднимались все выше и выше, а когда добрались до вершины, ветер разогнал тучи, и я увидел, что внизу в долине все сверкает в лунном свете, и сразу заметил две маленькие тени, скользившие по долине ровно и неуклонно. Дэн, Сатана и Черный Барт!

— Бак!

— Мое сердце замерло! Я пришпорил лошадь, и мы спустились по склону. И я ничего не помню, кроме того, что мы добрались до перекрестка через миллион лет. Когда же прибыли туда, пегий мул почти мертвым рухнул на землю. Но я пересел на новую лошадь и снова отправился в путь. А следующая лошадь оказалась даже лучше пегого мула — настоящий ходок. Едва мой конь тронулся с места, я сразу понял, каков он. И взглянул на небо…

Он в смущении замолчал.

— И поблагодарил Бога, Бак?

— Кети, мне не стыдно, что я сделал это. Но с тех пор я не видел и не слышал Дэна, хотя все время, пока мчался, ожидал услыхать за своей спиной его свист, совсем близко.

Лицо ее приобрело безжизненное выражение.

— Нет, Бак, если бы он преследовал тебя всю дорогу, он догнал бы тебя, несмотря на сменных лошадей. По-моему, я понимаю, что произошло. Через какое-то время он вспомнил, что Мак Стрэнн ждет его возвращения в Браунсвилле. И тогда он на время прекратил преследование и вернулся в Браунсвилл. Ты не видел, чтобы он преследовал тебя после того, как ты миновал перекресток?

— Нет, я не осмеливался оглянуться. Но каким-то образом знал, что он следует за мной.

Она покачала головой:

— Он не приедет, Бак. Он вернется, чтобы встретиться с Маком Стрэнном, а затем… — Кети бросилась к Баку и схватила его за руки. — Что за человек этот Мак Стрэнн?

Но Бак со странной улыбкой смотрел в ее лицо:

— Разве есть какая-нибудь разница для Дэна?

Она медленно вернулась на свое место.

— Да, — согласилась Кети, — никакой разницы.

— Если вы приехали за двадцать четыре часа на сменных лошадях, — произнес доктор, — совершенно невозможно, чтобы он, пусть даже на Сатане, так близко подобрался к вам. Дэн, вероятно, прибудет завтра.

Но тут Бирн взглянул на Джо Камберленда и увидел, что старый ковбой слабо улыбается.

Бак вначале серьезно выслушал замечание Бирна.

— Нет, — возразил он, — невозможно. Кроме того, Кети, видимо, права. Она-то должна знать… Он будет ждать Мака Стрэнна. Я не думал об этом. Считал, что спасаю Дэна от другого… Ну и идиот же я! — Дэниелс развязал свой шейный платок и вытер им лицо, придав ему видимость чистоты. — Все из-за скачки, — объяснил он с виноватым видом. — Человек садится на лошадь, а через некоторое время совершенно перестает соображать. Он превращается в психа. Вот и я вошел сюда полным кретином.

— Откройте окно на веранду, — попросил Джо Камберленд. — Я хочу почувствовать ветер.

Доктор подчинился и снова заметил ту же спокойную удовлетворенную улыбку на губах старика. Бирну почему-то стало нехорошо при виде улыбки Джо.

— Он приедет сюда часов через восемь — десять, — продолжал Бак Дэниелс, садясь поудобнее и чуть выше поднимая голову. — Еще десять часов, даже если он действительно приедет. У меня есть шанс отдохнуть, сейчас я весь дрожу.

— То же самое состояние вы сможете наблюдать у мистера Барри, когда он приедет, — заметил доктор.

— Дрожащий? — ухмыльнулся Бак Дэниелс. — Друг мой, вы не представляете Дэна! — Он сел, сжимая кулак. — Но если Дэн в самом деле придет, он не сможет слишком насесть на меня! Я ему не позволю, и я… — Он ударил кулаком по сиденью стула.

— Бак! — вскрикнула Кети Камберленд. — Ты сошел с ума! Ты утратил рассудок! Ты собираешься встретиться с ним?

Дэниелс вздрогнул, но затем упрямо покачал головой:

— У него был шанс в Браунсвилле. И он им не воспользовался. Почему? Потому что я повернулся спиной? Ну, он мог бы встать передо мной, если его это так волновало. Я видел Дэна в действии, а он видел меня! Может быть, он видел слишком много. Существуют и более странные вещи в нашем мире!

Бак подтянул пояс, так что рукоятка его револьвера сдвинулась далеко вперед. Но теперь Кети Камберленд попыталась взять инициативу в свои руки.

— Бак, ты устал. Ты не соображаешь, что говоришь. Лучше ложись в постель, — твердо сказала она.

Дэниелс побагровел:

— Кети, ты думаешь, что я говорю только для того, чтобы внимать самому себе?

— Слушайте! — перебил его Джо Камберленд и поднял костлявый указательный палец, призывая к молчанию.

Доктор отметил огромную перемену в старике. Его тело больше не дрожало. В Джо осталось только спокойное и удовлетворенное ожидание — легкий румянец появился на его изможденном лице впервые со времени приезда Бирна на ранчо. И сейчас ковбой поднял палец с такой спокойной уверенностью, что все в комнате замолчали.

— Слышите?

Они не слышали. Через открытое окно до них доносилось только слабое дуновение ветра. В лампе плясало пламя, принимая фантастические формы. Все повернулись к окну. Слух еще не улавливал этот звук, но доктор почувствовал, будто что-то приближается. Он не сомневался, словно мог видеть какой-то удаленный не приближавшийся предмет. И Бирн безошибочно определил, что все в комнате испытывают то же самое. Он взглянул на Кети Камберленд. Девушка подняла голову, ее лицо приобрело оттенок матовой бледности, глаза увеличились, вокруг них пролегли темные круги, губы приоткрылись в самой печальной и терпеливой из улыбок, а тонкие пальцы переплелись и прижимались к горлу.

В первый раз Бирн заметил, что огонь, столь очевидно горевший в старике, сжигал также и Кети. Однако он не оставлял на ней знака грядущей смерти. Огонь выжигал ее дочиста и превращал в прозрачный кристалл. Жалость сдавила горло Бирна, когда он осознал мучительность ее длительного ожидания. Страх смешалея с жалостью. Рэндалл почувствовал приближение чего-то, что подхватит ее, как ветер подхватывает упавший лист, закрутит в неопределенности урагана и тьмы, где сам он не имел бы мужества сделать и шагу.

Он снова повернулся к окну. Порывистый ветерок обдувал его лицо. Затем стих даже ветер, словно он тоже ждал. Ни звука. Но тишина иногда громче музыки. Бирну показалось, что он мог бы рассказать, как быстро бьется каждое сердце в этой комнате.

Старик снова закрыл глаза. Однако указательный палец остался поднятым, а слабая улыбка трогала уголки его рта. Бак Дэниелс сидел на своем стуле, наклонившись вперед, опираясь локтями о колени, и с мрачным ужасом смотрел в окно.

Затем Бирн услышал это — голос был настолько тихим, что вначале доктор подумал, что звук является лишь частью тишины. Но звук становился все громче, и внезапно его услышали все — крик диких гусей!

Бирн вспомнил, как они выглядят: в зимних сумерках высоко в небе неясный треугольник продвигался с каждым взмахом крыльев на расстояние полета стрелы все дальше и дальше на север. Предназначенные для охоты во всем мире, только здесь, в единственном месте на земле, в сердце этой горной пустыни, они превратились в загадочных мудрых посланцев. Еще раз далекий звук обрушился на них, затем стих, так как гуси, вероятно, поднялись выше, и больше уже их крик не достигал земли.

Глава 20

ПРИШЕСТВИЕ

Затем раздались тихие шаги, легкие, как мысль. Они приближались, слабый ветерок доносил до присутствующих звук шагов. Каждый чувствовал, будто он окружен несколькими невидимыми созданиями. Затем, словно по волшебству, из темноты ночи появилась голова волка, совсем черная, лохматая, с настороженными ушами. И глаза зверя уставились на них, зеленые глаза с огоньками, извивавшимися, словно пламя под стеклом лампы. Ужас продолжался довольно долго. Затем голова исчезла так же, как и появилась, а легкие-легкие шаги затихли.

Бак Дэниелс теперь встал. Его шепот заставил их вздрогнуть.

— Я поднимусь… в мою комнату… и запру дверь… Бога ради… не пускайте… его!

Он бесшумно вышел, а затем они услышали поскрипывание ступеней, сопровождавшее его подъем по лестнице.

Встал не только Бак Дэниелс. В гробовом молчании встала Кети, и старик, конченый человек с мертвым телом и больным мозгом, поднялся с кушетки и стоял прямо, как солдат на параде. Доктор почувствовал, что торопливо повторяет сам себе нечто вроде: «Приближается человек — это не может быть ничем иным, а раз это человек, то нечего и бояться: законы истины незыблемы, законы науки не изменятся». Однако, невзирая на свой монолог, Рэндалл окоченел, словно ветер насквозь продувал его обнаженную душу. Он не боялся, нет. Это чувство находилось за пределами страха. И даже не согласился бы оказаться в любом другом месте за самое большое вознаграждение. Весь его мозг оставался настороженным, ожидающим, так астроном ждет, пока новая звезда, предсказанная его вычислениями, войдет в поле зрения телескопа.

Доктор услышал, что приближается еще одна лошадь, даже его непривычное ухо отличило стук копыт от того, что возвестил о прибытии Бака Дэниелса. Ритм ударов был медленнее, словно лошадь имела более длинный шаг. Бирн представил себе могучее животное с огромной гривой, раздуваемой ветром. Кети чуть слышно выдохнула:

— Дэн, мой дорогой, мой дорогой!

Затем Бирн услышал тихие шаги, едва ли более громкие, чем легкие-легкие шаги волка. Ручка двери повернулась медленно и беззвучно, дверь открылась, и вошел мужчина. Он был не выше ростом, чем доктор; изящный молодой человек, почти щеголевато одетый, какие-либо признаки долгого путешествия отсутствовали, исключая только край сомбреро, загнувшийся вверх, словно от постоянного напора ветра. Рэндалл Бирн зафиксировал все это довольно рассеянно: он не мог оторваться от глаз вошедшего. Доктору показалось, что он уже видел их раньше; он вспомнил желтый свет, сверкавший в глазах волка за окном.

Пришелец окинул взглядом комнату, однако даже за столь малый промежуток времени успел внимательно рассмотреть всех, кто в ней находился. Доктор посмотрел Дэну в глаза, и сердце его сжалось.

— Где Бак? — спросил Барри. — Я пришел за ним.

Словно в ответ огромный лохматый пес выскользнул из-за спины хозяина и двинулся к двери. Когда он проходил мимо, Кети протянула руку и тихонько позвала:

— Барт!

Но собака только молча оскалилась. Кети отдернула руку, в ее глазах заблестели слезы. Пес прошел до конца комнаты и оглянулся на хозяина. Бирн задрожал, вспомнив, что Бак вошел именно в ту дверь, перед которой сейчас остановилась собака. Барри направился прямо к ней, и доктор с ужасом отметил, что ночной гость движется практически бесшумно.

Но Кети бросилась вперед и встала между дверью и Дэном. Она раскинула руки в стороны, преграждая дорогу, ее юбка почти задела морду собаки, и зверь сжался, но не от страха, а готовясь прыгнуть. Острые уши дернулись, злобное рычание прорвалось сквозь частокол грозных клыков. Однако Кети даже не взглянула на Барта: сейчас ей грозила опасность неизмеримо большая.

— Что бы ни сделал Бак, он не хотел тебе повредить, Дэн. Он совершил это ради твоего же блага. И ради отца. Ты здесь не пройдешь!

Рэндалл не видел лица Барри, но выражение прелестного личика девушки красноречиво говорило о многом. Ее глаза источали такую боль и ужас, словно она смотрела прямо в лицо мертвеца с расстояния в несколько дюймов. Затем Бирн увидел, как изящная рука поднялась к девушке, медленно и дрожа, словно неистовый порыв, заставлявший ударить, гасился не менее сильным другим, более человеческим. Доктор чувствовал, что не в состоянии больше смотреть на Кети. Когда он уставился в пол, его душу терзали страх и жалость. И вдруг Бирн услышал крик:

— Ты забыл меня, как и Барт? Как и Барт, ты меня забыл, Дэн?

Барри опустил руку и отошел от девушки, но Рэндалл заметил, что Дэн смотрит мимо Кети, словно пытаясь разглядеть за толстыми досками двери свою жертву. Барри направился к выходу, черная бестия последовала за ним по пятам. Кети прислонилась к стене, закрыв лицо руками. Похоже, Барри даже не заметил присутствия девушки. Но у самой двери Дэн остановился и насторожился; Бирн увидел, что Барри смотрит на Джо Камберленда. Старик поднял костлявую руку.

— Ох, приятель, — мягко сказал он, — мне кажется, что я ждал тебя уже много лет.

Барри, словно тень, плавно и бесшумно пересек комнату.

— Сядь! — приказал он.

Бирн услышал в его голосе слабый звон, так дрожит металл, когда по нему ударят сталью.

Джо Камберленд молча подчинился, но потом снова лег, вытянувшись на кушетке. Сейчас старик выглядел абсолютно беспомощным, его рука, лежавшая на плече Барри, дрожала. Пес подошел к кушетке и съежился, глядя в лицо хозяину. Дэн повернулся к доктору и девушке. Его тонкие ноздри раздувались, губы сжались. Бирн не решался посмотреть в глаза Дэна, которые ярко горели.

— Кто это сделал? — спросил Барри, и снова холодный металл зазвенел в его голосе. — Кто это сделал?

— Спокойно, парень, — слабо махнул рукой Джо. — Не надо начинать драку. Спокойно, Дэн, мальчик. И не покидай меня!

Бирн заметил взгляд Кети и послушно вышел вслед за ней из комнаты.

— Оставим их одних, — предложила она.

— Невозможно, — возразил доктор. — Ваш отец перешел в самое опасное состояние. Физическая инерция, так долго поддерживавшая его, сейчас нарушена, и я вижу, что ее сопровождает опасный умственный и нервный припадок. Необходимо незамедлительно ввести успокоительное!

Он взялся за ручку двери, собираясь вернуться, но девушка преградила ему дорогу.

— Не входите! — невнятно приказала она. — Я не в состоянии объяснить вам все, что скажу… Папа когда-то нашел Дэна Барри, спас его. И между ними есть нечто, чего никто из нас не понимает. Но я знаю, что он способен помочь отцу. Я уверена, что отец вне опасности, когда Дэн рядом с ним.

— Приятный предрассудок, — кивнул доктор, — но медицина, моя дорогая мисс Камберленд, не принимает в расчет подобные заявления.

— Доктор Бирн, — с трудом произнесла девушка, — я настаиваю. Не просите меня объяснить.

— В таком случае, — холодно ответил Бирн, — я не отвечаю за то, что случится.

Кети слабо махнула рукой:

— Загляните туда сейчас, и если отец не спокоен, то войдите к нему.

Доктор Бирн подчинился, тихо приоткрыв дверь. Джо лежал на кушетке. Одна рука старика, как обычно, покоилась на груди, другую сжимали руки Барри. Старый ковбой спал. Да, сомнений не оставалось, что впервые за много дней Джо крепко спал. Истощенная узкая грудь равномерно поднималась и опускалась, когда Камберленд делал медленные и глубокие вдохи; глаза закрылись, не отмечалось и конвульсий, свидетельствовавших о напряжении нервов и ума и не дремавших в спящем теле. Барри нагнулся к старику, словно пристально вглядываясь в закрытые глаза. Он смотрел изучающе, напряженно ожидая чего-то, словно бегун на старте или носильщик, поднимающий тяжелый груз. Бирн вдруг догадался каким-то таинственным образом, что Барри посылал через свои ладони в тело Камберленда постоянный поток нервной энергии — электрической субстанции. Чушь, разумеется. Полным бредом являлось бы также думать, что большая собака, не отрывавшая глаз от хозяина, понимала происходившее лучше, чем тренированный мозг врача. Тем не менее Рэндалл Бирн не мог освободиться от этой иллюзии, невзирая на весь свой скептицизм.

Он не сомневался, что открыл дверь совершенно бесшумно, но вскоре голова Барри медленно повернулась, и Бирн снова увидел ужасные желтые глаза. В тот же миг больной слабо застонал. Доктор очень тихо закрыл дверь и повернулся к Кети.

— Я не понимаю. Это невозможно! — прошептал он.

— Никто не понимает, — невесело улыбнулась девушка. — Даже не пытайтесь, доктор Бирн. Ложитесь в постель и спите. Если вам удастся. Спокойной ночи.

— Но вы, — Бирн рванулся следом, — почти так же больны, как и ваш отец. Я ничего не могу сделать для вас?

— Вы? — удивленно спросила Кети. — Нет, ничего.

— Но вы так бледны. И вы вся дрожите, мисс Камберленд.

Кети, казалось, ничего не слышала.

— Он останется? Он останется до утра? — быстро спросила она.

— Я увижу, если он останется, — сказал доктор. — Если хотите, я посижу здесь и прослежу.

Девушка снова загадочно улыбнулась:

— Вы способны помешать ветру дуть, доктор Бирн? Если бы я представляла, что есть хоть какой-то способ его удержать… — Она вздохнула. — Он забыл нас. Он забыл нас всех, кроме отца. И если отец его не удержит, то не удержит никто. Вам не стоит сидеть здесь до утра. Спокойной ночи, доктор Бирн.

Рэндалл смотрел, как Кети поднималась по ступенькам. В тусклом свете ему показалось, что рука девушки, вцепившись в перила, подтягивает тело вверх, шаг за шагом. Когда Кети преодолела лестницу, доктор заметил, как голова девушки опустилась на грудь.

— Ни взгляда, ни мысли обо мне, — пробормотал доктор, — но если Барри уедет…

Вместо того чтобы закончить предложение, Рэндалл поставил возле стены стул и уселся, скрестив руки, приготовившись к ожиданию.

Глава 21

МАК СТРЭНН РЕШАЕТ НЕ НАРУШАТЬ ЗАКОН

Прошло несколько часов после того, как Весельчак и Мак оседлали своих лошадей на южном холме. Сейчас они находились на опушке небольшой рощицы, небо разрезал острый треугольник крыши, а справа внизу сгрудились конюшни и сараи.

— Здесь след заканчивается, — заметил Мак, направляя лошадь вниз по склону.

Весельчак поспешил следом. Сейчас Лэнгли выглядел костлявой смертью, а Мак его тенью.

— Ты не собираешься зайти в дом, чтобы поискать его, Мак? — спросил Весельчак и, несмотря на то что до дома оставалось еще весьма приличное расстояние, перешел на шепот: — В доме может оказаться куча народу. Там хватит места для целой армии. Ты ведь не собираешься идти туда один, Мак?

— Весельчак, — спокойно объяснил Стрэнн, — я вовсе не намерен преследовать Барри. Я хочу заставить его преследовать меня.

Лэнгли изумленно выслушал это объяснение. Оно оказалось для него слишком загадочным.

— Что ты будешь делать? — снова спросил он.

— Ты узнаешь того черного коня, если снова его увидишь? — поинтересовался Стрэнн.

— Из тысячи.

— Жеребец проделал долгий путь, и Барри держит его в одной из конюшен. Скорее всего, и собака вместе с конем.

— Этот зверь похож на волка, — пробормотал Лэнгли. — Я предпочел бы с ним не встречаться ночью. Кроме того, что хорошего, если ты найдешь собаку?

— Если ты причиняешь вред чьей-то собаке, то ты причиняешь вред и ее хозяину, верно? — хладнокровно пояснил Мак. — Я найду его собаку, а она приведет ко мне человека. Нет никаких сомнений. Я не буду убивать пса. Хочу только оставить отметину, чтобы он, поправившись, пошел по моему следу.

— Какой в этом смысл?

— Если Барри придет ко мне, разве не нарушит он тем самым закон? Даже если я его убью, это будет всего лишь самообороной. Я чту закон, Весельчак. Очень плохо его нарушать, законники могут за это даже повесить. Они хуже змей. Я предпочел бы угодить в медвежий капкан за сотню миль от моей хижины, чем иметь законника, вцепившегося мне в ногу прямо посреди Браунсвилла. Нет, Весельчак, я не собираюсь нарушать закон. Но я заставлю волка узнать меня; и когда он поправится, то пойдет по моему следу и приведет за собой Барри. А когда Барри меня увидит, то… — Мак махнул рукой. — Тогда Джерри сможет спокойно спать.

Весельчак обхватил себя костлявыми руками и сладострастно произнес, захлебываясь словами:

— И я пойду туда, чтобы посмотреть. Я буду там, чтобы видеть честную игру. Почему я раньше с тобой не ходил, Мак? Потому что Джерри ничего подобного не делал! Но будь осторожен, Мак! Не промахнись сегодня вечером. Если возникнет проблема… я не боец, Мак. Я не создан для драки.

— Заткнись, — буркнул Стрэнн. — Мне нужно успокоиться.

Они подъехали поближе к дому. Мак объехал усадьбу и остановил лошадь за сараями. Здесь он отступил за пригорок, скрывавший дом, и наконец спешился.

Весельчак неохотно последовал его примеру.

— Я не встречал чудака, который бы оставлял лошадь позади, — канючил он. — Это неправильная политика.

Мак, однако, не обратил внимания на ворчание Лэнгли. Он снова обогнул сараи, двигаясь так быстро, что за ним не поспевали даже длинные ноги Весельчака. Большая часть скота размещалась в загонах. То и дело за загородкой лошадь била копытом, фыркал бык, но от конюшен не доносилось ни звука. Теперь Стрэнн остановился. Они подошли к самой большой конюшне — длинному, низкому строению.

— Вот здесь, — произнес Мак, — должна находиться та лошадь. Этот конь не может пастись с другими. Его наверняка держат в отдельной большой конюшне. Посмотрим, Весельчак.

Но Лэнгли отступил в сторону, а Мак открыл дверь. Внутри конюшни царила кромешная тьма, и Весельчаку почудились злобные глаза, сверкнувшие на него из тьмы.

— Волк! — предупредил Лэнгли, хватая спутника за плечо. — Ты собираешься подойти прямо к волку, Мак?

Стрэнн сбросил руку Весельчака.

— Волк прорычит, прежде чем прыгнуть, — прошептал он, — такого предупреждения для меня достаточно.

Теперь их глаза немного привыкли к темноте, и Весельчак стал смутно различать столбы справа от себя. Он не сказал бы точно, есть ли в стойлах какие-нибудь животные, но Мак останавливался у каждой загородки, оценивая обстановку с первого взгляда. Так они прошли через всю конюшню.

— Его здесь нет, — облегченно вздохнул Весельчак. — Мак, на твоем месте я подождал бы, пока рассветет, а уж затем шел бы охотиться на волка.

— Он должен быть здесь, — проворчал Мак и зажег спичку. Яркая вспышка превратилась в ровное желтое пламя. Теперь Стрэнн спокойно осмотрелся, пока спичка не обожгла ему пальцы. — Эта стена, — задумчиво произнес он, — сделана из другого дерева, чем прочие стены конюшни. Она намного новее. Весельчак, здесь не конец конюшни, за стеной есть еще что-то. — Стрэнн зажег еще одну спичку и тихо выругался. — Смотри! — воскликнул он, указывая на сверкнувшую металлическую скобу. — Щеколда.

Мак распахнул дверь, и Весельчак заглянул через его плечо. Сначала Лэнгли увидел смутное и бесформенное мерцание, затем заметил черного жеребца, лежавшего в центре стойла. Животное мгновенно вскочило, бросилось к стене, повернуло голову. Глаза Сатаны вспыхнули.

— Это он! — прошептал Лэнгли. — Это вороной Барри! Другой такой лошади нет. А волк, слава Богу, где-то гуляет.

Мак задумчиво закрыл дверь, его лицо исказилось, словно от боли. Он кинул на пол вторую спичку, и от нее тут же ярко вспыхнул клочок соломы.

— Волка здесь нет, — медленно проговорил Мак, — но он скоро появится. И то, что приведет его сюда, избавит нас от черного жеребца.

— Ты собираешься украсть лошадь?

— Украсть? Этот жеребец не выдержит меня и двух миль, весьма костлявый конь. Но если Барри поскачет на нем, то я никогда не поймаю его. Этот жеребец должен умереть.

Весельчак сглотнул и затаил дыхание. Мужчины в горах иногда падают очень низко, но даже в самые отвратительные моменты жизни им легче убить человека, чем лошадь. Известна, например, история ковбоя, смотревшего корриду в Хуаресе. Когда бык забодал лошадь, ковбой пристрелил пикадора, чтобы уладить дело. Именно поэтому Весельчак и вздохнул.

— Мак, — прошептал он, — нужно ли это делать? Разве нет другого способа? Я видел этого жеребца. Когда солнце освещает его, он весь лоснится. И его ноги словно сделаны из железа. Они превосходны. И его голова прекраснее головы женщины, Мак.

— Я видел его достаточно хорошо, — мрачно ответил Стрэнн. — И я гнался за ним полтора дня. Предположим, Барри обнаружит, что я у него на хвосте. Предположим, что он не пойдет за волком, когда волк попытается его ко мне привести. Предположим, он сядет на этого коня и ускачет прочь. Весельчак, разве я в силах преследовать ветер? Конь должен умереть!

Мак достал из кормушки пару охапок сена, оторвал несколько тонких досок и бросил их поверх. Затем он зажег спичку и направился к этой куче. Как вдруг Весельчак тихо воскликнул:

— Подожди, Мак!

Стрэнн мгновенно потушил спичку. Они ничего не увидели, но зато крики пролетавших на север диких гусей до них донеслись четко.

— Я слышал их минуту назад, — виновато прошептал Весельчак. — И мне показалось, что кто-то идет.

Мак презрительно заворчал, потом зажег еще одну спичку, и пламя мгновенно лизнуло сено, протянув длинный язык к деревянной перегородке.

— Быстро отсюда! — бросил Стрэнн, и они поспешно направились к выходу.

Огонь позади, вспыхнув в сене, угас до едва заметного и неровного свечения, сопровождавшегося потрескиванием медленно загоравшегося дерева. Света не хватало, чтобы злодеи сразу сумели найти обратную дорогу, однако оказалось достаточно, чтобы они заблудились. Столбы конюшни превратились в огромные, мрачные, шевелящиеся тени, неровности пола стали ямками и пригорками. Но когда поджигатели преодолели уже полпути, Весельчак различил нечто более зловещее, чем тени, преграждавшие им выход. Сначала ему почудилось, будто это всего лишь еще одно пятно тьмы среди теней, но Лэнгли узнал два сверкающих глаза и остановился.

— Волк! — прошептал он. — Мак, что теперь делать?

Стрэнн не успел ответить, так как тень метнулась — молча, без рычания, ворчания или воя. Словно для того, чтобы лучше осветить разворачивавшиеся события, тлеющее дерево позади вспыхнуло ярким желтым пламенем. Весельчак отчетливо увидел огромного зверя и спрятался за массивную фигуру Стрэнна. Мак не пошевелился, вовсе не собираясь уклоняться от схватки. Он держал револьвер наготове и целился в Черного Барта.

Глава 22

ТЕРПЕНИЕ

Существует большее терпение, чем терпение кота, сидящего у мышиной норки, или волка, ждущего, пока лось упадет от усталости. Это терпение размышляющего человека. Неподвижно созерцающий нирвану индус находится в таком состоянии не часы, а недели и даже месяцы. Бирн сидел в позе стража, скрестив на груди руки, и упорно глядел перед собой. Час проходил за часом, но доктор не двигался. Хотя то и дело поднимался ветер, проносясь со свистом по верхним комнатам или завывая в пустых залах, Рэндалл не шевелился, лишь его ресницы изредка вздрагивали. Сейчас его занимали только две навязчивые картины, стоявшие у него перед глазами: девушка, так устало поднявшаяся по скрипучим ступеням и даже не взглянувшая на него, а еще молчаливая схватка, продолжавшаяся в соседней комнате. Не раз воображение подсовывало доктору и другие картины. Он видел Барри, встретившего наконец Бака и бросавшего Дэниелса на землю так же безжалостно, как гончая швыряет на траву загнанного зайца. Или Бирн видел собственное возвращение в Элкхед, замечая светлый печальный образ Кети, беззаботно машущей доктору вслед, а затем слышал, как девушка идет обратно, весело напевая. Подобные картины, впрочем, редко возникали в мозгу доктора. В основном он думал о Барри, склонившемся над телом старика Джо, возвращавшем старого ковбоя к жизни, подпитывавшем его электрической энергией, словно в компенсацию старых долгов. И Рэндалл думал о девушке, стоявшей с опущенной головой на верху лестницы, представлял, как Кети лежит в постели, положив руку под свою нежную щеку, пытаясь заснуть. Ведь она очень устала, но та сила, что удерживала Джо на краю смерти, не давала ей спокойно уснуть.

Все происходившее казалось невозможным. Оно не могло случиться. Действительность была не менее ужасна, чем появление монстра Франкенштейна. Бирн возвращался сейчас к своим самым торжественным клятвам, а затем видел лица людей, которые его окружали, бледные задумчивые лица пытались скрыть улыбку и презрение. Но Рэндалл все время возвращался, словно загнанный заяц, повторявший свой след, к Кети на верху лестницы, опустившей голову, признавшей свое поражение. Барри ее забыл. Доктор широко открыл глаза не в силах даже представить себе подобное. Мужчина забыл Кети! Кети значила для него не больше, чем какая-нибудь злобная ведьма на дороге, мимо которой он мог бы проскакать, не остановившись.

Ухо Бирна уловило слабый звук в соседней комнате. Звук повторялся довольно регулярно. Он напоминал ритм быстрых шагов, но что-то в нем говорило о тяжело бившемся пульсе. Рэндалл выпрямился. Слабое поскрипывание подтвердило, что кто-то расхаживал по комнате взад-вперед.

Значит, Барри больше не сидел, склонившись над стариком, он расхаживал по комнате. О чем думал Дэн во время своего променада? Бирн невольно представил очень темную ночь, ветер, бивший в лицо, мерный топот лошади, уносившей всадника неведомо куда.

Вдруг он услышал тихое царапанье у двери. Когда оно повторилось, встал и открыл дверь. Лохматый пес проскользнул в щель и прошел мимо него. Бирн вдруг испугался, увидев крадущегося пса, словно сам Барри покидал комнату. Рэндалл направился к собаке, но Барт молча оскалился, и доктор остановился. Огромный пес беззвучно удалился, и Рэндалл снова закрыл дверь, даже не заглянув в комнату.

Молчание приобрело более важный смысл. Мозг Бирна больше не загромождался никакими картинами. Рэндалл просто подошел к высшей точке ожидания и поэтому, когда дверь тихо открылась, вскочил, словно по тревоге, и оказался лицом к лицу с Барри. Дэн прикрыл дверь и направился за собакой. Он уже почти пересек комнату, когда доктор обрел дар речи:

— Мистер Барри!

Дэн остановился.

— Мистер Барри! — повторил Бирн.

И Дэн повернулся. Так повернулся волк минуту назад, и так же, как у волка, глаза человека вызывающе вспыхнули.

— Мистер Барри, вы нас покидаете?

— Я иду на улицу!

— Вы вернетесь?

— Не знаю.

Огромная радость охватила доктора. Он испытал нечто вроде триумфа, однако снова вспомнил, как девушка устало, с поникшей головой, поднималась по лестнице. Бирн решил, что сделает все, чтобы удержать Барри. Проживи он хоть сто лет, но ему никогда не удастся совершить более благородного поступка. Бирн прошел через комнату и остановился перед Барри, загораживая дорогу.

— Сэр, — торжественно заявил он, — если вы уйдете, то погрузите этот дом в глубокую скорбь.

Глаза Дэна гневно блеснули.

— Джо Камберленд крепко спит, — ответил он. — Он будет чувствовать себя отдохнувшим, когда проснется. Я ему больше не нужен.

— Джо не единственный, кто в вас нуждается, — возразил доктор. — Его дочь с нетерпением ожидала вашего приезда, сэр.

Барри поспешно отвел взгляд.

— Я бы с удовольствием остался, — проговорил он, — но я должен идти.

Слабый голос донесся из соседней комнаты.

— Это Джо Камберленд, — произнес Бирн. — Видите, он не спит!

Барри нахмурился и мрачно отвернулся.

— Наверное, мне лучше остаться, — согласился он.

Однако прежде, чем Дэн успел сделать шаг, Бирн услышал в отдалении крик диких гусей, этот звук ветер разносил на многие мили. Крик произвел на Барри магическое действие. Он качнулся назад.

— Мне нужно идти, — повторил Дэн.

Бирн по-прежнему преграждал дорогу. Это потребовало от него больше храбрости, чем любой другой поступок за всю его жизнь. Пот ручьем устремился по его телу, когда Барри подошел ближе, кровь отхлынула от лица.. Доктор взглянул в глаза Дэна — глаза, сиявшие теперь невыносимым желтым светом.

— Сэр, — поспешно произнес Бирн, — вы не должны уходить! Подумайте! Джо снова вас зовет! Разве это ничего не значит? Если вам нужно пойти куда-то именно сейчас, позвольте мне сходить вместо вас.

— Приятель, — мягко ответил Барри, — отойди. У меня нет времени, меня зовут!

Все мускулы Рэндалла напряглись, чтобы противодействовать любому усилию Барри и не пропустить его, однако странным образом, вопреки собственной воле, он вдруг обнаружил, что стоит в стороне, а Барри проходит через открытую дверь.

— Дэн! Ты там? — Голос из соседней комнаты стал громче.

Бирну неоткуда было ждать помощи. Теперь ему самому придется вернуться и взглянуть в лицо Джо Камберленда. Солгать, конечно. Он скажет, что Дэн ненадолго вышел, а затем снова вернется. Возможно, Камберленд спокойно заснет. Утром он, разумеется, узнает об обмане, но пусть сперва наступит утро. Достаточно проблем для одной ночи. Бирн медленно, но твердо двинулся к двери, ставшей для него фатальной. Здесь увидел, как его самые дорогие доктрины горят синим пламенем. Отсюда он вышел, держа в руках золу своих надежд. Сейчас ему предстояло снова вернуться туда, чтобы попытаться заполнить пропасть, никогда не замечаемую наукой.

Рэндалл помедлил немного у порога, затем достаточно храбро вошел, широко распахнув дверь. Джо Камберленд сидел на краю кушетки. На лице старика появился румянец. Бирну даже показалось, что оно чуть-чуть округлилось. Огонь в глазах старого скотовода стал менее сверхъестественным.

— Где Дэн? — спросил Джо. — Куда он ушел?

Камберленд утратил глубокий, спокойный голос стоика; теперь в его голосе слышалась почти ноющая жалоба слабого человека.

— Я могу что-нибудь сделать для вас? — вопросом на вопрос ответил доктор. — Вам что-нибудь нужно или вы чего-нибудь хотите?

— Его! — взорвался старик. — Черт побери, мне нужен Дэн! Где он? Он был здесь. Я чувствовал его, пока я спал. Где он?

— Он ненадолго вышел, — спокойно ответил Бирн. — Он скоро вернется.

— Он… ненадолго… вышел? — медленно повторил Камберленд.

Затем он встал во весь свой огромный рост. Седые волосы, треугольная борода и закрученные усы придавали ему средневековый отстраненный вид, словно портрет Ван Дейка вышел из своей рамы.

— Док, вы мне лжете! Куда он ушел?

Доктор вдруг содрогнулся от почти истерического взрыва эмоций.

— Убрался в ад или на небеса! — закричал он с пугающей яростью.

Словно ставя точку в его предложении, снаружи рявкнул револьвер, затем прозвучал вопль демонической боли и ярости, а за ним — крик, который будет звучать в ушах Рэндалла Бирна до конца его дней.

Глава 23

КАК МАК СТРЭНН СОБЛЮДАЛ ЗАКОН

Когда собака прыгнула, Мак Стрэнн выстрелил, и пуля подбросила волка посреди прыжка. Стрэнн мог легко уклониться от животного, огромный черный пес пролетел мимо него и тяжело рухнул на пол конюшни. Он не коснулся Мака, но упал к ногам Весельчака Лэнгли, и кровь пса брызнула ему в лицо. Лэнгли слишком испугался, чтобы закричать, поэтому прислонился к стене конюшни, хватая ртом воздух. Затем Весельчак увидел, как Барт пытается встать на лапы, но тщетно, потому что обе передние лапы животного казались парализованными. Теперь желтый свет огня стал ослепительным, благодаря ему Весельчак заметил ужасные глаза, вываленный слюнявый язык зверя и клыки, напоминавшие железные кинжалы. Пес не мог подняться, но он конвульсивными движениями задних лап подтягивал себя к Стрэнну.

Побелев от ужаса, Весельчак несколько мгновений смотрел на собаку, но когда понял, что Барт беспомощен, как старый беззубый пес, сплел пальцы в молчаливом восторге. Барт снова двинулся к обидчику, а затем Весельчак Лэнгли шагнул вперед и изо всех сил ударил ненавистного волка по морде ногой в тяжелом сапоге. Барт отлетел к кормушке, тщетно пытаясь восстановить равновесие. Затем он задрал голову и завыл, как потерянная душа, завыл от бессильной ненависти. Мак Стрэнн схватил Весельчака за плечо и потащил к двери.

— Я не хочу убивать собаку, — повторил он. — Сматываемся отсюда, Весельчак. Барри появится здесь в любую минуту.

Стрэнну не понадобилось повторять дважды. Лэнгли на полной скорости выскочил из конюшни, опередив Мака. Они спешили к маленькому пригорку, за которым их ожидали лошади.

Когда по всей округе разнесся этот ужасный крик, кровь заледенела в жилах Рэндалла Бирна. И через тысячу лет доктор не смог бы догадаться, какая глотка исторгла этот вопль муки. Бирн мог бы предположить, что двадцать человек кричат под пыткой. Но Мак Стрэнн и Весельчак Лэнгли хорошо знали, что это за звук.

Вскочив на коней, они, не будучи замеченными, даже выглянули из-за пригорка, чтобы понаблюдать за происходившим. С вершины холма хорошо просматривались коррали и открытые двери конюшен и коровников. Самое большое и длинное из строений сейчас стало очень заметным, так как длинный язык огня вытянулся поверх крыши с одной стороны конюшни и освещал все вокруг: сверкавшие глаза лошадей и коров в загонах, деревья за домом, сам дом. Однако, когда пламя опадало, все вокруг терялось в темноте. Снова страшный крик пронесся между холмами и от здания к зданию. Это Сатана кричал в своем стойле. Пламя пробивалось через перегородку, и жеребец обезумел от страха.

Здесь и там вспыхивали огни в большом доме, из дома для рабочих у дальнего конца корралей доносился хор проклятий и криков отчаяния. Скот начал слепо метаться, мычать и бить копытами, а лошади в ужасе бешеным галопом носились по своим загонам, с дикими глазами. Происходившее напоминало суматоху битвы, но тут звук, более резкий, чем пение трубы, перекрыл шум — короткий высокий свист, повторенный дважды. В ответ из горящей конюшни заржал жеребец.

— Слышишь? — пробормотал Мак Стрэнн. — Конь говорит со своим хозяином.

— Вон он идет, — указал Весельчак Лэнгли. — Летит как ветер!

Пламя, поднятое порывом ветра, проделало для себя обширное отверстие в крыше и превратилось в ревущую ярко-красную колонну. При этом свете, проследив за указующей рукой Весельчака, Мак увидел маленькую фигурку вдали, перепрыгивавшую через изгородь на противоположном конце загонов и пробиравшуюся вперед между метавшимися коровами.

Когда скот начинает метаться, только храбрый человек на смелой, хорошо обученной лошади может отважиться оказаться посреди океана бодающих рогов и тяжелых туш. Но Барри двигался на своих двоих. Мак Стрэнн свободно наблюдал за ним, так как Дэн не надел шляпу и отсветы пламени поблескивали на его черных волосах. Он пробирался вперед среди круговорота коровьих голов. Вот он пропал, словно утонув под двумя десятками животов, затем снова появился на дальней стороне, и Мак Стрэнн разглядел его, на сравнительно открытом пространстве, бежавшего словно тренированный спринтер. Дэн направлялся прямо к стене острых рогов (скот на ранчо Камберленда отличался длинными рогами). Один удар этих опущенных ножей мог насквозь прошить человека. Однако Барри направился прямо к непреодолимому заслону, словно воин в неистовстве, с голыми руками мчавшийся на копья. В последний момент он высоко подпрыгнул. В два прыжка с одной спины на другую преодолел стадо и снова опустился на землю за спинами коров. Затем Дэн перепрыгнул через ближайшую изгородь и исчез в дыму, вырвавшемся из горящей конюшни.

— Господь всемогущий! — простонал Весельчак. — Неужели он сумеет вывести коня?

— Невозможно, — ответил Мак. — Все лошади теряют рассудок, попадая в огонь, даже если они только видят огонь. Посмотри на тех идиотов вон там в коррале.

Действительно, в лошадином загоне два десятка обезумевших животных пытались перепрыгнуть высокую ограду, направляясь к полыхавшей конюшне. Их фырканье и топот доносились до зрителей на холме.

— Все лошади становятся сумасшедшими, — заключил он, — и Барри будет растоптан копытами собственного жеребца, если даже доберется до стойла. Но ему не добраться. Посмотри!

Из дыма и огня, вырвавшихся из двери конюшни, слепо спотыкаясь, вышел Барри и упал на землю. В экстазе Весельчак начал потирать свои ледяные руки.

— Лошадь мертва, и волк мертв, а Барри выдохся, — хихикал он. — Мак, я не зря ехал сюда десять дней. Оно того стоило. Но что там за девушка и этот новый джентльмен?

Когда на улице поднялся шум, Бак Дэниелс подбежал к окну. По понятным причинам он не раздевался сегодня ночью. Он лежал в кровати, обхватив голову руками, и ждал. Едва раздался первый крик, Дэниелс оказался у окна, и там он увидел пламя, вздымавшееся над крышей конюшни, а затем как Дэн Барри пересекает загоны. Потом до Бака донеслось тонкое ржание Сатаны, он заметил, как Дэн исчез в дыму конюшни.

Страх удерживал Бака, но благородство толкало его вперед. Дэниелс с проклятием отвернулся от окна. Снова с проклятием взглянул в него и затем пробормотал:

— Он прошел через ад ради меня, и мы вместе с ним снова пройдем через ад!

С этими словами Бак выбежал из комнаты и с грохотом помчался вниз по лестнице.

Покидая дом, он встретил Кети Камберленд, и они молча побежали вместе. Только когда Бак поравнялся с Кети, она на мгновение остановилась и коротко взглянула на него. По ее взгляду Дэниелс догадался, что девушка понимает, почему он здесь, и что она приняла его жертву.

Они торопились к горевшей конюшне с одной стороны, рабочие бежали к ней с другой. Именно Бак Дэниелс подбежал к Дэну, когда тот, спотыкаясь, выбрался из горящего сарая, окруженный облаками дыма, и упал на землю. И Бак поднял его.

Девушка мгновенно оказалась возле них.

Встав с постели, Кети набросила белый пеньюар, подпоясанный высоко под грудью, а над ним рассыпались ее светлые волосы, сиявшие, словно жидкое золото, в свете пожара. Она подхватила наполовину потерявшего сознание Дэна, а Бак Дэниелс шагнул вперед, вплотную к дыму. Он начал отдавать указания, неслышимые двум зрителям на холме, хотя они видели, как его длинные руки указывают на что-то и жестикулируют, а губы шевелятся. Но толпа ковбоев пребывала в страшном замешательстве. Они бегали туда и сюда. Один или два человека принесли несколько ведер воды и без всякой пользы выплеснули их содержимое в бурливший докрасна раскаленный ад. Но большинство ковбоев просто бессмысленно носились в разных направлениях, ничего не предпринимая.

— И все это от одной маленькой спички! — в экстазе закричал Весельчак в ухо Мака Стрэнна. — Все, что мы видим! Посмотри на девушку, Мак! Она сходит с ума возле Барри, но ничего не делает.

Должно быть, когда Барри вошел в конюшню, ему в лицо ударило облако огня и дыма, потому что сейчас он казался таким беспомощным, словно находился под действием сильного наркотика. Он тяжело повис на руках девушки, бешено тряся головой. Затем яснее, чем прежде, перекрывая весь шум, со звенящей нотой отваги заржал в горящем стойле жеребец. Голос Сатаны оказал на Барри магическое действие. Он встал и вырвался из рук девушки. Стрэнн и Лэнгли увидели ее жест и призыв о помощи. Дюжина рук протянулась, чтобы помешать безумцу броситься в огонь. Но им было бы проще голыми руками удержать дикую лошадь. Дэн выскользнул и секундой позже прыгнул в дымящийся ад, низко пригнувшись к земле, где оставался чистый воздух, если он мог еще там оставаться.

— Девушке плохо! — сообщил Весельчак. — Смотри-ка, Мак!

И он начал смеяться, издавая пронзительные звуки, оправдывавшие его прозвище. Но, смеясь, Весельчак продолжал внимательно наблюдать. Лэнгли не пропускал ни одной детали горя или отчаяния. Он упивался ими, питал ими свою изголодавшуюся душу. Кети Камберленд закрыла лицо руками. Бака Дэниелса, пытавшегося броситься за Дэном Барри, удержали руки доктора Бирна и, невзирая на сопротивление, оттащили в сторону.

Из самой глубины полыхавшей конюшни донесся короткий резкий свист, и над бушевавшим огнем и клубившимся дымом раздалось ответное ржание. Человеческий, голос не смог бы сообщить более понятно: «Я жду и верю!»

Услышав свист и ржание, толпа возле дверей конюшни затихла. Делать было нечего. Ветер не сдувал искры на соседние крыши; людям оставалось только стоять и наблюдать за развитием пожара.

Низкий громкий голос Мака Стрэнна произнес:

— Начинай молиться, Весельчак, чтобы конь не убил Барри, когда тот доберется до него. Начинай молиться, чтобы Барри остался в живых и я мог бы его прикончить.

Он, вероятно, предложил это для красного словца, а вовсе не приказывал на самом деле, однако Весельчак Лэнгли в истерике вытянул свои длинные костлявые руки к тусклому красному пятну в небе над огнем и принялся неистово молиться в первый и в последний раз в своей жизни:

— О Господь, окажи мне одну услугу. Пусть Барри выйдет живым из огня. Оставь его в живых, даже если тебе придется оставить в живых и этого чертового жеребца. Оставь его в живых и сбереги для встречи с Маком Стрэнном. И, Боже всемогущий, позволь мне оказаться поблизости, когда они встретятся.

Полными страсти, блестевшими в ночи глазами наблюдал за странным представлением Мак Стрэнн.

— Но это невозможно! — решительно заявил он. — Я бывал на пожарах. Барри не пройти через огонь, а если ему все же удастся, конь прикончит его. Никакой надежды, чтобы он выбрался обратно!

Половина крыши конюшни пылала, но вскоре огромный сноп искр взлетел и с другой стороны. А затем Весельчак услышал звук ударов и треск.

— Эй! — закричал он в экстазе. — Барри добрался до черного жеребца, и конь вколачивает его в пол!

— Идиот! — спокойно возразил Мак Стрэнн. — У Барри в руках бревно или что-то еще, и он разбивает загоревшуюся загородку стойла. Вот что он делает. Послушай!

Высоко над огнем снова разнеслось ржание черного жеребца, полное неописуемого триумфа.

— Ты прав, — удрученно простонал Весельчак. — Он добрался до коня!

Весельчак едва успел закончить фразу, как Мак Стрэнн сказал:

— Как бы то ни было, ему никогда не выбраться оттуда. Этот конец конюшни обваливается.

Действительно, наружная стена конюшни, ближайшая к двери, закачалась и стала медленно обрушиваться. В следующее мгновение обломки посыплются на пол и закроют путь Дэну из горящих руин. Затем Весельчак и Мак заметили борьбу в группе у конюшни. Трое мужчин сражались с. Баком Дэниелсом, но вскоре он освободил руки, расшвырял старавшихся удержать его ударами кулаков и прыгнул в дым.

— Он спятил, как обезумевшая лошадь при виде огня, — спокойно заметил Стрэнн.

— Нет! Он не спятил! — вне себя от возбуждения заорал Весельчак. — Он удерживает горящую стену, чтобы не засыпало проход, черт его побери!

В самом деле качавшаяся стена, не успевшая накрениться под достаточно большим углом, сейчас удерживалась изнутри какой-то силой и оставалась прямой. Однако она то и дело раскачивалась, словно эта сила содрогалась от немыслимого напряжения. Страшный треск заставил зрителей на холме взглянуть на другой конец конюшни. Целая секция крыши обрушилась, и вверх взметнулся столб искр, освещая отдаленные холмы и превращая их в наблюдателей ночного кошмара.

— Похоже, конец, — сказал Мак Стрэнн. — Весельчак, ты плохо молился.

— Я не специалист по молитвам, — защищаясь, ответил Весельчак, — но старался, как мог. Если…

Его прервал дружный хор голосов возле конюшни, а затем через извергавшийся дым и огонь вылетел неоседланный Сатана, неся на своей спине скорчившегося Дэна Барри, а в руках Дэна, безвольно свесив голову, лежал огромный черный пес.

Жуткая картина. Вокруг жеребца клубился дым, а огромный язык пламени потянулся за троицей. Зрители рассыпались в стороны при появлении Сатаны, но он плавно остановился, словно его всадник крепко натянул поводья. Барри соскользнул с его спины, держа раненого пса, и опустился на колени над его безжизненным телом. А жеребец поднял голову и, насторожив уши, принялся рыть землю копытом. В окружавшем его облаке разрушения Сатана возвышался как конь, на котором последний оставшийся в живых мог бы выбраться из руин вселенной во время гибели богов.

В тот же момент еще одна окутанная дымом фигура появилась из дверей конюшни, руки человека вытянулись вперед, словно он нащупывал свой путь в кромешной тьме. Это был Бак Дэниелс, и так как он перестал удерживать стену сарая, чтобы дать пройти троим, та закачалась, затрещала и затем с грохотом обрушилась на пол, а вслед за этим вся конюшня превратилась в охваченную пламенем груду развалин.

— Это не все, — проворчал Мак Стрэнн, — лошадь снова может помчаться в огонь. Не в лошадином характере удержаться от безумия при виде огня!

В ответ на его слова черный жеребец повернулся, высоко поднял голову и с развевавшимися хвостом и гривой вызывающе заржал, глядя на вздымавшееся пламя. Затем он повернулся и потерся о плечо хозяина, который занимался Черным Бартом.

— Во всяком случае, — заметил Весельчак Лэнгли, — чертов волк сдох.

— С чего ты взял, — ответил Мак Стрэнн. — Может, да, а может, и нет. Есть много такого, что нам недоступно.

— Если ты хочешь избавиться от коня, — настаивал Весельчак, хихикая от восторга, — сейчас самое время, Мак. Достань револьвер и прикончи жеребца. Перед тем как вся толпа кинется за нами, мы успеем проехать немало миль. Поблизости не видно ни одной оседланной лошади. Ладно, если ты не хочешь, я выстрелю!

Но Мак Стрэнн подошел к нему и опустил вниз ствол его револьвера:

— Мы сделали все, что пожелали, сегодня вечером. Похоже, что Господь прислушался к нашим молитвам!

Стрэнн повернул свою лошадь, и Весельчак неохотно последовал за ним. Пока они не спеша уезжали от растревоженного, как улей, ранчо, Лэнгли обернулся, чтобы увидеть, как конюшня обрушилась окончательно и в воздух взметнулось облако огня. Затем Весельчак посмотрел на своего спутника.

— Что теперь? — требовательно спросил он.

— Мы едем в Элкхед, садимся там и ждем, — ответил Мак Стрэнн. — Если пес поправится, он приведет к нам Барри, и мне останется только защищаться.

Весельчак Лэнгли скорчил гримасу и засмеялся, глядя в краснеющее небо.

Глава 24

ДОКТОР БИРН ЗАГЛЯДЫВАЕТ В ПРОШЛОЕ

Черная голова Барри, каштановая голова Рэндалла Бирна и золотая головка Кети склонились над безжизненным телом Черного Барта. Бак Дэниелс, все еще задыхаясь и пошатываясь, стоял неподалеку.

— Позвольте мне попробовать привести его в чувство, — предложил доктор.

Барри отсутствующе взглянул на него. Волосы Дэна обгорели, его кожа покрылась ожогами и волдырями. Только его руки остались неповрежденными и продолжали ощупывать тело огромной собаки. Кети Камберленд стояла на коленях возле животного.

— Это смертельно, Дэн? — спросила она. — У Барта нет надежды?

Барри не ответил, и Кети попыталась поднять безжизненную голову животного; но внезапно протянулась сильная рука и отбросила ее руки. Кети покорно отстранилась, а ее голова дернулась назад, словно от удара по лицу. Кети взглянула в сердитые глаза Рэндалла Бирна. Он выпрямился и поднял девушку. Лицо ее побледнело, тело будто лишилось последних сил.

— Здесь явно нечего больше делать, — холодно заявил доктор. — Полагаю, нам следует возвратиться в дом к вашему отцу.

Кети не ответила. Дэн Барри остановил кровотечение из ран пса и заканчивал делать быструю искусную перевязку. Теперь он поднял голову, его взгляд скользнул по лицам девушки и доктора и остановился на Баке Дэниелсе. Дэн не произнес ни слова благодарности, даже выражение признательности не появилось на его лице, он только поднял свою правую руку к щеке, и в его глазах вспыхнуло желтое пламя ненависти. Бак Дэниелс отступал до тех пор, пока не затерялся в толпе. Затем, шатаясь, направился к дому.

Внезапно Барри начал сводить вместе и разводить в стороны лапы огромного животного так, как он стал бы делать, пытаясь привести в чувство человека.

— Смотрите на него! — прошептал доктор Кети Камберленд. — Он ближе к этому псу… этому волку… чем… когда-либо к любому человеческому существу.

Кети не ответила, но быстро отвернулась от хозяина и собаки.

— Вы боитесь смотреть? — настаивал Бирн, поскольку гнев из-за отказа Барри все еще горячил его кровь. — Когда ваш отец лежал на смертном одре, разве Барри хоть наполовину волновался так, как сейчас? Разве он работал так усердно… наполовину так усердно? Посмотрите, как он вглядывается в морду животного, будто изучает лицо человека.

— Нет, нет! — выдохнула девушка.

— Смотрите, говорю вам! — приказал доктор. — Так как здесь разгадка тайны. Никакой тайны нет вовсе. Просто Барри человек, который по своему характеру ближе к животным. Видите? Боже милосердный, да он вытаскивает зверя — тупое животное — из преисподней!

Барри прекратил свои быстрые манипуляции и перевернул собаку на бок. Глаза Черного Барта открылись и замигали. Теперь хозяин встал на колени у головы пса и взял в руки эту лохматую, покрытую шрамами голову.

— Барт! — позвал Дэн.

Длинное черное тело не шевелилось. Жеребец подошел ближе, опустил свою бархатную голову и тихо заржал в ухо собаки. Барт даже не дрогнул в ответ.

— Барт! — снова позвал Барри, но теперь в его призыве прозвучало огромное горе — или страх.

— Вы слышите? — жестко произнес Бирн на ухо девушке. — Вы когда-либо говорили таким тоном с человеком? Когда-либо?

— Оставьте меня! — пробормотала Кети. — Мне плохо. У меня все болит. Оставьте меня!

В самом деле девушка едва держалась на ногах и стояла пошатываясь. Доктор Бирн взял ее под руку и увел, почти унес. Они шли к дому очень медленно, маленькими шагами, и вскоре Рэндалл понял, что Кети плачет. Но если Бирн и испытал печаль, то одновременно он чувствовал огромную радость и пылал страстью, полный надежд.

В какое-то мгновение Барт находился между жизнью и смертью. Именно потеря крови и удушающий дым едва не убили его, а не смертельная рана или ожоги, но теперь его дыхание пришло в норму, пес быстро возвращался к жизни. В следующую секунду глаза животного открылись и сверкнули, а потом он узнал Дэна и лизнул руку, поддерживавшую его голову. По указанию Дэна принесли одеяло, и после того, как хозяин положил на него пса, четверо мужчин взялись за углы и понесли к дому. Один из ковбоев с фонарем шел впереди. Доктор Бирн и Кети Камберленд наблюдали за происходившим с веранды, где они остановились перед тем, как войти в дом.

— Похоронная процессия, — предположил доктор.

— Нет, — уверенно ответила Кети, — если бы Черный Барт умер, то Дэн никому не позволил бы прикоснуться к трупу. Нет! Черный Барт жив! Хотя это кажется невозможным.

Слово «невозможно», однако, постепенно выпадало из словаря Бирна. В самом деле, волк, смертельно раненный и обгоревший, ожил, и перед глазами доктора предстала странная картина, где мертвецы покидали свои могилы. Но он только покачал головой и ничего не сказал.

— Ах! — воскликнула Кети. — Смотрите!

Процессия приблизилась, направляясь к задней двери большого дома, и они увидели, что Барри, который шел рядом с Бартом, улыбается. А потом процессия исчезла в доме.

Бирн едва разобрал слова девушки, обращенные скорее к самой себе, чем к нему:

— Когда-то он был таким постоянно.

— Каким? — удивился Рэндалл.

Кети ничего не ответила, но ее ладонь мягко коснулась руки доктора. Бирн едва мог различить в темноте смутный силуэт девушки — лишь неясное пятно лица и слабая белизна руки.

— Давайте попрощаемся, — наконец проговорила она тихо. — Наши маленькие миры рухнули сегодня ночью. Все ваши теории и все, на что я надеялась. Почему мы должны стоять здесь и доводить себя до отчаяния подобными разговорами?

— Потому что мы потерпели неудачу, — твердо определил ситуацию Бирн. — Но мы не должны забиваться в угол и мучиться по этому поводу. Нет, лучше выговориться сейчас… один на один.

— У вас есть мужество, — признала девушка. — Но что мы можем сказать?

— Что касается меня, — ответил Рэндалл, — я не в таком отчаянии, как вы думаете. Потому что я чувствую… сегодняшняя ночь нас сблизила. И я понял все, что здесь произошло.

— Если вы что-то знаете, то откройте мне.

— Только то, что думаю, будто я знаю. Боюсь сделать вам больно.

— Я привыкла к боли.

— Ладно, несколько секунд назад, когда Барри шел рядом со своей собакой, улыбаясь, вы сказали, что раньше он постоянно был таким. И тогда я понял! Итак, вы имели в виду, что он был таким именно потому, что жил вместе с вашей семьей. Верно?

— Да, он жил с нами много лет.

— И в то время он мало отличался от других людей. По крайней мере внешне.

— Да.

— Вам он очень нравился.

— Мы собирались пожениться, — ответила Кети, и Бирн поморщился.

— Потом, — продолжил Рэндалл, — внезапно произошло что-то, что увело его от вас, и вы впервые увидели его после этого только вчера, верно?

— Да. Вы, наверное, слышали нашу историю… от кого-нибудь… Я расскажу вам правду. Много лет назад мой отец нашел Барри, который скитался в горах. Он возвращался домой и услышал странный и мелодичный свист, а на одном из склонов увидел оборванного мальчика. Отец подъехал и спросил, как его зовут. Мальчик ответил, что Дэн Барри — Свистун Дэн. Мальчик не смог… или не захотел объяснить, как он оказался там, посреди гор, без лошади. Просто показал, что пришел «вон оттуда» и махнул рукой на юго-восток. Вот и все. Юного путешественника, похоже, вовсе не беспокоили одиночество и незнакомая местность. Он заблудился в этих ужасных краях, где человек может блуждать много дней и не встретить жилья. Тем не менее мальчик шел и насвистывал. Итак, отец привез его к нам и разослал повсюду письма… на железную дорогу в первую очередь… чтобы узнать, не разыскивают ли ребенка. Но никто не откликнулся. Тем временем он отвел в нашем доме комнату для Дэна, и я помню, как Барри в первый раз сел за стол… Я, тогда маленькая девочка, очень смеялась над его странной манерой есть. Интересовал Дэна только его нож, служивший ему и вилкой и ложкой. А когда он резал мясо, то придерживал кусок пальцами. На следующее утро Барри пропал. Один из работников отца подобрал его в нескольких милях к северу от ранчо. Мальчик шел и весело насвистывал. Дэна вернули в дом, но ненадолго. Вскоре он снова пропал, и на этот раз его поймали гораздо дальше. Тогда отец ужасно поругался с Дэном… Точно мне не известно, что произошло, но Барри обещал больше не убегать. И с тех пор отец стал для него самым близким человеком.

Потом Дэн вырос. Он имел очень мягкий и дружелюбный характер, но всегда как-то отличался от других. Потом Барри нашел Черного Барта, а затем взял уздечку и поймал Сатану. Вы только подумайте! Поймать дикого мустанга с помощью одной уздечки! Он так много играл со своими животными, что я начинала ревновать. Поэтому тоже старалась оставаться с ними подольше, — вздохнула девушка, — пока Барт и Сатана не привыкли ко мне. Барт даже играл со мной частенько, когда поблизости не оказывалось Дэна. И наконец мы с Барри решили пожениться. Отцу наша идея не понравилась. Он боялся, что Дэн может превратиться в… и он как в воду глядел. Однажды в салуне, стоявшем вон там на холме, Барри затеял драку… первую свою драку… с человеком, ударившим его по лицу без всякой причины. Тем человеком был Джим Сайлент. Вы, наверное, о нем слышали?

— Никогда! — ответил доктор.

— Джим — человек вне закона с очень темным прошлым, прекрасный наездник. Схватка завершилась тем, что бандит повалил Дэна, ударил его стулом и удрал. Я пришла к Барри, как только услышала о драке… точнее, меня к нему привел Черный Барт… Но Дэн не вернулся в дом и не хотел ни о чем слышать, пока не найдет Джима Сайлента. Я не стану вам рассказывать все, что потом случилось. Наконец он поймал Джима и убил голыми руками. Бак это видел. Потом Дэн к нам вернулся, но в первый же вечер начал беспокоиться. Наступила уже поздняя осень, дикие гуси летели на юг… и пока они кричали в небе, Дэн встал, попрощался и ушел от нас. И до сих пор мы его не видели. Все, что мы знали, — он уехал на юг, вслед за дикими гусями.

Они долго молчали, и доктор упорно думал.

— И когда Барри вернулся, — спросил Бирн, — он вас не узнал? Я имею в виду, даже не обратил на вас внимания?

— Вы при этом присутствовали и все видели сами, — тихо ответила девушка.

— Все совершенно ясно, — подытожил Бирн. — Если бы происшедшее выглядело чуть более банальным, то могло бы озадачить, но, будучи настолько исключительным, оно проясняет само себя. Вы действительно надеялись, что собака — Черный Барт — вас помнит?

— Да, надеялась.

— Но вы, разумеется, не удивились!

— Конечно нет.

— Хотя вы и сознаете, что Черный Барт для Барри — или для Свистуна Дэна, как вы его называете, — значит больше, чем вы?

— Почему я это должна сознавать?

— Вы же видели его минуту назад, когда он склонился над собакой.

Бирн заметил, что девушка кутается в халат, словно на улице похолодало. Наконец Кети спокойно ответила:

— Да, видела.

— Разве вы не понимаете, что с животными ему лучше, чем с людьми? Все совершенно ясно. Да вас скорее вспомнит Черный Барт, чем Дэн! Если вы обратитесь к истокам, то в незапамятные времена человек тоже являлся животным, без так называемых высших чувств. Как и животные, он обитал на деревьях или в пещерах. Впоследствии превратился в то, что мы имеем сейчас. Но почему бы не представить возвращение назад, к ранним инстинктам? Почему не представить существо, лишенное высшего начала, создание, которое мы именуем человеком, в то время как перед нами просто красивое животное? Перед нами Барри — всего лишь биологическая мутация, уродец. Существо, повторившее в обратном направлении путь биологического прогресса и приблизившееся к примитиву. Но, разумеется, вам трудно представить нечто подобное! Он кажется вам человеком, и вы воспринимаете его как себе подобного. В действительности Дэн не больше человек, чем Черный Барт. У него есть лицо и фигура человека, но инстинкты у него стары как мир. Животный мир подчиняется Барри. Сатана отвечает на его свист. Волк или собака лижет его руку, умирая. Вы пытаетесь привести Дэна в соответствие с другими людьми, вы приписываете ему качества других людей. Откройте глаза, посмотрите правде в лицо: он не больше человек, чем Черный Барт. И когда вы дарите ему свою привязанность, мисс Камберленд, вы дарите свою привязанность дикому волку! Вы мне верите? — Бирн чувствовал, что Кети потрясена. Он понял это, даже не глядя на девушку. Доктор продолжал очень быстро, чтобы Кети не убежала от той власти, которую Рэндалл уже начал над ней обретать. — Я почувствовал это, увидев его в первый раз… определенное безымянное сродство с первобытными силами. Ветер задул в открытую дверь — он сообщал о Барри. Дикие гуси кричали в небе — они звали Дэна. Вот что его ведет, вот какие силы им управляют. Вы любили его, но не простое ли самопожертвование эта любовь? Нет, вы видели в нем человека, я — только животную силу.

— Вы ненавидите его? — немного помолчав, спросила Кети. — Ведь вы так страстно против него выступаете.

— Можно ли ненавидеть нечто, что вовсе не человек? Нет. Его можно бояться. Оно избегает законов, которые вяжут нас по рукам и ногам. Какие правила им управляют? Как вы надеетесь его победить? Любовью? Какая красота существует в мире, чтобы привлечь такое существо, кроме красоты мозговой кости, разгрызаемой зубами?

— О, послушайте, — прошептала девушка, — вот вам ответ!

Бирн услышал звук, напоминавший тихую игру на скрипке, — тонкий и слабый. Сначала доктор не мог понять, что это, потому что звук больше напоминал смычок и наканифоленные струны, а не скрипку. Но Бирн догадался, что звук означал всего-навсего человеческий свист.

Свист не следовал ни мелодии, ни определенной теме. Музыка казалась прекрасной сама по себе. Она взлетала вверх, в небеса, словно жаворонок пел там у райских врат. Бирн никогда не слышал ничего более гармоничного. Он никогда и не услышал бы подобную музыку, такую тонкую и в то же время столь насыщенную, пронизывающую снова и снова, если бы не ощутил у себя внутри ответный резонанс. Рэндалл и сам готов был засвистеть, но не умел. Мелодии убегали от доктора, но продолжали парить над головой. Они не подчинялись закону или ритму. Мелодии улетали с ветром, оставляя Бирна далеко внизу.

Девушка отстранилась от доктора, словно ведомая невидимой рукой. Теперь Кети стояла у самого крыльца. Рэндалл стал рядом.

— Вы слышали? — спросила она, поворачиваясь к нему.

— Что это? — спросил доктор.

— Это он! Разве вы не понимаете?

— Барри? Да! Но что означает его свист? Он свистит своему волку?

— Не знаю, — быстро ответила Кети. — Знаю только, что его свист прекрасен. Где же теперь ваши теории и объяснения, доктор Бирн?

— Да, прекрасно. Бог знает! Но разве волк не понимает этого лучше, чем вы или я?

Девушка снова повернулась к Бирну, и когда заговорила, в ее голосе прозвучало облегчение. Несмотря на темноту, доктор угадал выражение лица Кети.

— Для всех нас у Дэна есть только молчание и небрежный взгляд. Бак спас ему жизнь вчера вечером… и тем не менее Барри помнит только, как Дэниелс его ударил. А сейчас… сейчас он изливает всю музыку своей души на тупое животное. Слушайте! — Бирн увидел, как Кети выпрямилась и словно стала выше ростом. — Тогда через волка… Я покорю его через тупое животное.

Девушка проскользнула мимо Бирна и скрылась в доме; в тот же момент свист сорвался на самой высокой ноте, задрожал и стих. Бирна окружали только тьма и молчание, а порывистый ветер дул прямо в лицо.

Глава 25

ОБОРОТЕНЬ

Расхаживая по веранде с задумчиво опущенной головой, доктор Бирн видел, как вышел Бак, размахивая плетью, с патронташем на талии, шею ковбоя украшал красный шелковый платок.

Казалось, что Дэниелс постарел на десять лет с тех пор, как доктор впервые его встретил. Не слишком украшала и трехдневная щетина. Загорелая кожа оставалась грязной, но даже грубая щетина не могла скрыть морщины на щеках Бака. Его длинные, черные, лохматые волосы падали на лоб, свисая почти на глаза. Сами глаза провалились так глубоко, что Бирн едва смог рассмотреть в темных тенях две искры света. Вся беззаботная небрежность исчезла. Вместо нее появилась угрюмость, с физическим воплощением которой встречаться не захотелось бы никому, особенно темной ночью в пустынной местности. Бак напоминал человека, долго скрывавшегося от погони, но теперь пришедшего к закономерному концу. Его прижали к стене, и вот он готовится к отчаянной, но безнадежной битве. Доктор даже не сразу решился обратиться к Дэниелсу.

— Вы собрались на прогулку? — наконец поинтересовался Бирн.

Бак вздрогнул при звуке голоса за спиной и повернулся с искаженным от страха лицом.

— Боже праведный, приятель! — закричал Рэндалл, отшатнувшись. — Что с вами?

— Ничего, — постепенно успокаиваясь, ответил Бак. — Я сматываюсь.

— Оставляете нас?

— Да.

— Не может быть!

— Вы думаете, что мне следует остаться? — усмехнулся тот.

Доктор озадаченно промолчал. Наконец развел руками в немом отрицании.

— Друг мой, — произнес Рэндалл. — Я совсем не о том.

Бак опять невесело ухмыльнулся.

— Теперь вы говорите разумно, — кивнул он. — Думать бесполезно.

— Но почему вы уезжаете так внезапно?

Дэниелс пожал плечами.

— Я уверен, — сказал доктор, — что мисс Камберленд будет скучать.

— Не будет, — мотнул головой ковбой. — Она полностью занята… им.

— Верно. Но если у нее не хватит сил, если она не сумеет добиться успеха у такого уникального человека… ей может понадобиться помощь…

Доктора прервало медленное витиеватое крепкое ругательство Бака.

— Почему, черт побери, я должен помогать ей строить отношения с ним?

— Причины вообще-то нет, — ответил встревоженный доктор, — но думаю, что старая дружба…

— Будь она проклята, ваша старая дружба! — взорвался Бак. — Всему есть предел, вот и моя дружба приказала долго жить… износилась с обеих сторон. Кончено! — Он обернулся и сердито посмотрел на дом. — Помочь ей справиться с ним? Я лучше засуну револьвер в рот и спущу курок. Лучше увижу, что она выходит замуж за висельника. В общем, к дьяволу все это место! Я сыт им по горло! Увидимся, док.

Доктор бросился за ковбоем, остановив его у крыльца.

— Мой дорогой мистер Дэниелс, — настаивал он, прикасаясь к руке Бака, — вы не должны уезжать так внезапно. На кончике моего языка скопились тысячи вопросов.

Бак посмотрел на него, и в этом взгляде доктор увидел только усталость и отвращение.

— Ладно, — кивнул Дэниелс, — я готов выслушать первую пару сотен. Поехали!

— Во-первых, причина, вынуждающая вас уехать.

— Дэн Барри.

— Э-э-э… страх перед тем, что он способен сделать?

— Черт побери, страх! По крайней мере, именно Дэн заставляет меня уехать.

— Не в силах разгадать столь загадочную тайну, — вздохнул его собеседник. — Я видел, как вчера ночью вы вошли в ад пылавшей конюшни, спасая этого человека. Я знал, как вы мчались верхом, рискуя жизнью, чтобы привести Барри сюда. Это ли не доказательства дружбы?

Дэниелс разразился неприятным смехом. Он положил руку на плечо доктора и ответил:

— Разве это единственное доказательство, док? Доказательство дружбы? Дэн спас меня… от веревки!.. И спас меня от смерти… от револьвера Джима Сайлента. Он вытащил меня из дерьма и превратил в человека, способного посмотреть в глаза честных людей.

Бак смолк, тяжело дыша, и слабые, переутомленные глаза его осветились пониманием. Бирн впервые ощутил определенную опасность в Дэниелсе, безрассудное пренебрежение законами и правилами, обычно ограничивающими действия нормального человека. Сейчас прозвучал намек на часть правды. В свое время Бак нарушал закон, и Барри вернул его на путь истинный — вот что объясняло часть прочных связей между ними.

— Это не все, — продолжал он, — кровь не вода, и я любил его больше, чем брата. Ради него я ходил в ад и возвращался оттуда. Ради него я вырвал Кети из рук Джима Сайлента и остался в ее доме. Я увез ее, и все ради того, чтобы она смогла к нему прийти. Черт бы его побрал! А теперь из-за него мне приходится отсюда уезжать. — Голос Дэниелса зазвенел. — Вы думаете, мне легко уйти? Уйти от Кети — для меня словно… сорвать ноготь на пальце. Один Бог знает, что Кети значит для меня. Один Бог знает… Но если так, то Бог меня забыл!

Душевная боль заставила Бака задрожать. Доктор изумленно смотрел на ковбоя, он напоминал человека, сунувшего руку в карман за медной монетой, а вытащившего пригоршню золотых.

— Добрые чувства не сразу пришли ко мне, — продолжал Бак Дэниелс. — Я сопротивлялся. Я любил быструю скачку и пыль в глотке. Я любил виски и ненависть, затем я встретил Дэна Барри, и его голос звучал мягче, чем у девушки, а его глаза не сомневались во мне. Во мне, который подкрадывался к нему по ночам и собирался убить его во сне… потому что мой вожак приказал мне. Таким был Дэн Барри, когда я впервые встретил его. Он протянул мне свою руку, взглянул на меня с доверием, а после того, как оставил меня, я сел, сжал голову руками, и мое сердце взорвалось внутри меня. Будто облака расступились, и для меня впервые в жизни засияло солнце. И я поклялся, что, когда придет время, верну Барри долг. За каждый цент, что он дал мне, я заплачу ему золотом. Я пойду на край света, чтобы выполнить то, о чем он меня попросит. — Голос Бака сорвался вдруг от избытка эмоций. — Ох, док, слезы выступили у меня на глазах, я чувствовал какую-то чистоту внутри и не стыдился своих слез! Вот что Дэн Барри сделал для меня!

И я возвратил ему долг, как мог. Я встретил Кети Камберленд, и она стала для меня среди других девушек тем, чем Дэн Барри являлся для меня среди мужчин. И мне не стыдно говорить об этом. Я любил ее так, что у меня внутри все пересохло, превратилось в золу, но даже не осмелился бы поднять на нее глаза, потому что она принадлежала ему. Я ходил за ней как пес. Я выполнял ее просьбы и не задавал вопросов. Ее желания стали законом для меня, и это единственные законы, которых я желал. Все, что я делал, — я делал ради Дэна Барри. А затем я стал отдавать ему собственную жизнь — не сразу, но день за днем.

Потом он уехал, покинул ее, и я остался. Вы думаете, мне было легко здесь оставаться? Приятель, мне приходилось выслушивать ее разговоры о Дэне Барри каждый день, и никогда она не говорила обо мне. И мне приходилось рассказывать ей истории о Дэне Барри и о том, что он делал. А она сидела с глазами, видевшими что-то за много миль отсюда, слушала, улыбалась, а я жаждал одного взгляда ее глаз, жаждал, словно умиравший без воды пес. А затем ради нее и Джо поехал на юг. И когда нашел Дэна Барри, вы думаете, в его глазах при виде меня что-нибудь вспыхнуло?

Нет, он забыл меня так, как даже лошадь никогда не забудет своего хозяина. Забыть меня за несколько месяцев — и после всего, что произошло между нами! И даже Кети! Даже она превратилась для него в ничто! Но я выдержал все и привел его обратно. Мне пришлось ударить его, но, Бог знает, не назло ли ему я поступил так… Бог знает!

А когда увидел, что Дэн вошел в ту горевшую конюшню, я сказал себе: «Бак, если ничего не сделать, стена упадет, и это будет конец для Дэна Барри. Конец для него — человека, переставшего быть человеком. И когда он погибнет, может быть, спустя какое-то время Кети поймет, что в мире есть и другие мужчины, кроме Дэна». Я сказал все это глубоко в моей душе. А потом посмотрел на Кети, стоящую там в белой одежде, с золотыми волосами, сиявшими вокруг ее лица… И желал ее, как умирающий желает попасть в рай. Но затем я снова сказал себе: «Не важно, что произошло, но он был моим другом, моим приятелем, моим соседом по койке».

Док, вы не представляете, что здесь значит потерять партнера. Вы можете сидеть в пустыне за тысячу миль от людей, а по другую сторону маленького костра ваш друг, единственное человеческое существо в округе. Вы можете ехать целыми месяцами и видеть только его. Если вы болеете, он заботится о вас. Если вам грустно, он веселит вас. Вот кем был для меня Дэн Барри. И я стоял, говорил себе это, и еще я добавил: «Если я удержу стену от падения, Дэн узнает об этом и больше не будет желтого света в его глазах, когда он смотрит на меня». Так я надеялся, идиот!

И я пошел в огонь и постарался не дать стене упасть. Вы знаете, что произошло. Когда я вышел оттуда, шатаясь, слепой и на три четверти мертвый, Дэн Барри глянул на меня и коснулся своего лица в том месте, где я его ударил. И снова желтый свет вспыхнул в его глазах. Тогда я вернулся в свою комнату и справился с собой. Я победил себя.

Вот почему я стою сейчас здесь. Если я останусь, если я еще раз увижу желтый свет в его глазах, ждать будет нечего. Нам с ним придется покончить со всем сразу же. Разве я собака, чтобы стоять рядом и прыгать от счастья, когда он позовет?

— Мой дорогой друг… Мой дорогой мистер Дэниелс, — воскликнул испуганный доктор, — разумеется, вы ошибаетесь! Он никогда не зайдет так далеко, чтобы напасть на вас!

— Он не зайдет? Как же! Если бы он был человеком, то конечно. Но он не человек, уверяю вас, таких, как он, канадцы называют оборотнями. В нем нет ни доброты, ни жалости. Кровь человека ничего не значит для него. Мир станет лучше, избавившись от него. О, он может быть мягким и вежливым, как девушка. В основном он такой. Но возразите ему хоть раз, и он забудет все, что вы сделали для него. Дайте ему почувствовать вкус крови, и он вцепится вам в глотку. Я видел, как он делал это, говорю вам! — Бак вздрогнул и продолжал более тихим и мрачным голосом: — Может, я наболтал лишнего. Не говорите Кети о причинах моего отъезда. Пусть продолжает мечтать о своих глупостях. Но запомните, что я скажу. Если Дэн Барри еще раз встанет мне поперек дороги, один из нас двоих умрет, причем умрет чертовски быстро. Возможно, умру я, возможно, он, но я пойду до конца. Я уеду отсюда, пока Барри не пришел в себя и не понял, что я сделал для него. Вот и все. Уезжаю отсюда, потому что здесь на всем печать уничтожения, и печать эта — Дэн Барри. Уезжаю отсюда, потому что… док… потому что я чувствую здесь запах крови. Над ранчо тень смерти. Если бы молния ударила сюда, сожгла ранчо, дом и Дэна, для всех стало бы лучше!

Затем Дэниелс повернулся и медленно направился к корралю. Доктор Бирн проводил его взглядом.

Глава 26

СРАЖЕНИЕ

Цепь, на которую сажали Барта, охватывала ствол дерева позади дома, там и лежал выздоравливавший пес. Доктор Бирн говорил Свистуну Дэну с некоторой долей ужаса, что открытый воздух в высшей степени опасен для ран. Но тот ничего не ответил. Поэтому Черный Барт лежал весь день на мягком песке, время от времени меняя позу, и его задумчивые глаза, казалось, сосредоточились на желании поправиться. Возле Барта стоял стул, на котором Дэн Барри часами сидел днем и даже ночью.

Кети Камберленд следила за животным из тени дома; глаза пса были закрыты, а длинная мощная голова неподвижно лежала на песке, однако девушка знала, что волк чувствует ее присутствие. С тех пор как Барт появился здесь, Кети раз за разом пыталась приблизиться к нему, но раз за разом он позволял ей подойти на определенное расстояние, а затем отгонял в последний момент, внезапно обнажив длинные ужасные клыки или коротко зарычав; рычание пса исходило словно из черных глубин его существа. Обычная собака рычит не так, но звук, издаваемый разъяренным диким животным, исходит из самого нутра зверя — порыв ненависти и вызов. Услышав такое рычание, Кети пугалась и отскакивала на безопасное расстояние.

Но Кети мало кому удалось бы обескуражить. Она обладала угрюмой решимостью игрока, ночь за ночью игравшего за одним и тем же столом, все время проигрывавшего, до тех пор, пока наконец, играя на свои последние деньги, он не начинает бормотать: «Удача должна прийти!» Нечто подобное происходило и с Кети Камберленд. Потому что именно в Барте она видела единственно возможный ключ к Дэну Барри. Существовал еще, конечно, жеребец, но девушка слишком хорошо знала Сатану. Ничто во всем мире не могло заставить жеребца принять еще кого-то, помимо его хозяина, еще одного друга. Для Сатаны в мире животных существовал только Барт, а в мире людей — Дэн Барри. Их двоих Сатане вполне хватало. Остальным предназначались презрительная скорость его тонких ног или его устрашающие зубы да взлетающие копыта. Даже если Кети удалось бы уговорить жеребца есть из ее рук, она никогда не сумела бы заставить Сатану подчиниться ее воле. Поэтому Кети пыталась приручить Черного Барта. Она должна стать необходимым и признанным человеком для дикого зверя с лохматой головой, покрытой шрамами.

Первая неудача не привела девушку в уныние. Она повторяла свои попытки снова и снова. Кети вспомнила, что когда-то читала, будто ни одно животное не способно сопротивляться продуманному терпению мыслящего человека, и проводила возле час за часом, пока блеск в глазах пса не предупреждал ее о приближении настоящего хозяина.

Тогда Кети исчезала и наблюдала за Дэном и Бартом со своего удобного наблюдательного поста внутри дома. Между ними существовала близость, свойственная человеческой дружбе и преданности. Кети видела, как волк лежит, положив свою огромную голову на ноги своего хозяина, и не сводит глаз с его лица, — и так в течение часа, замерев в немом обожании. Или Кети наблюдала, как хозяин подходит к Барту, чтобы сменить повязку, что делалось не слишком часто в течение дня. Девушка видела, как ловкие руки снимают бинты, промывают раны дезинфицирующим раствором. Кети знала, что это такое: раствор обжигал даже неповрежденную кожу, а для раненого становился пыткой, но волк лежал и терпел, даже не вздрогнув от боли.

Кети казалось, что происходившее являлось огромным испытанием. Если бы она могла заставить волка лежать вот так для нее, то, конечно, чувствовала бы, что в определенной мере причастна к таинственной дружбе этих троих — человека, жеребца и волка. Если бы ей удалось своими собственными руками менять повязки и применять раствор, она многое поняла бы и почувствовала бы, что стала ближе к Дэну Барри, как никогда ранее.

И вот Кети снова и снова приходила с миской и рулончиком бинта, с бесконечным терпением приближалась к псу шаг за шагом, а затем дюйм за дюймом. Однажды ей понадобился целый час, чтобы подойти к Барту на ярд. Все это время пес лежал с закрытыми глазами. Но в критический момент молча раздвигались губы, блестели зубы — или раздавалось ужасное рычание, а глаза неотрывно смотрели на ее горло. Сердце Кети замирало, она убегала в дом, бросалась на кровать и не выходила из своей комнаты до следующего утра.

И пока девушка наблюдала из тени дома с миской антисептического раствора в руках, отчаяние игрока становилось все сильнее. Наконец Кети вышла и уверенно направилась к Барту. Она почти обезумела от страха в этот момент, но когда оказалась на расстоянии шага, снова голова пса откинулась назад и обнажились зубы. А сердце Кети Камберленд как всегда остановилось. Но на сей раз она не отступила. Лицо девушки побелело, так что глаза ее казались изумительно синими и огромными. Кети сделала шаг назад, вся дрожа и готовясь броситься наутек. Однако она не двинулась с места. А затем снова шагнула — к Барту.

Тут прозвучало рычание, заставлявшее одинокого гризли затрепетать и бросить только что найденные орехи. Но Кети сделала еще шаг — и зверь рванулся, напрягая единственную здоровую переднюю лапу. Желто-зеленый огонь запылал в глазах пса. Позади обнаженных клыков перед Кети разверзлась горячая красная глотка. А еще она заметила прижатые уши, шрамы на голове, мускулы, бугрившиеся вокруг челюстей. Похожие на ножи зубы могли одним движением перекусить мышцу или кость. Кети уже приходилось видеть, как Барт одним укусом перегрыз горло быка, и тем не менее девушка опустилась на колени возле чудовища.

Пес высоко поднял голову. Вздумай Барт броситься на девушку, она не успела бы убежать. А если бы ей и удалось вырваться из жутких зубов, вечный ужас ожидал бы ее. Но Кети старалась не думать об опасности. Нет, она чувствовала, как клыки погружаются в ее горло, и слышала рычание животного, удовлетворенного вкусом крови. И все-таки положила руку на повязку на плече Барта.

Его голова дернулась. С прижатыми ушами и вытянутой гибкой шеей голова Барта напоминала атакующую змею. Кети закатала рукав до локтя, и перед глазами пса оказалась незащищенная плоть. Рычание волка становилось глубже, Кети задрожала, она видела голодную слюну на челюстях Барта. Девушка многое знала о Барте, знала и то, что он уже пробовал человеческую кровь. А ведь существует легенда, что если зверь попробовал кровь человека один раз, он сделает это еще раз, до того как умрет. Кети думала об этом — она не осмеливалась даже повернуть голову, чтобы встретиться взглядом с адским огнем в глазах Барта. Однако преодолела обычный страх. Ее охватил теперь такой ужас, который приходит только вместе с отвагой. Та самая рука, над которой двигались зубы волка, протянулась вперед, и девушка развязала узел повязки.

Рычание поднялось до звука маниакальной ярости, зубы сжались на руке Кети — если бы они прокусили кожу, наступил бы конец, одной капли крови оказалось бы достаточно — и девушка лишилась бы руки. Если бы она встала тогда, вся злость Барта обрушилась бы на нее, убеждал Кети страх. И какая-то непостижимая сила заставила ее медленно повернуть голову и пристально посмотреть в ужасные глаза пса.

Ее рука была свободна. Черный Барт сжался, и змеиная голова опустилась. Он содрогнулся всем телом от желания вцепиться ей в горло. Палец лежал на спусковом крючке, требовалось лишь легчайшее прикосновение — Кети по-прежнему смотрела в глаза волка, и ужас придавал странную легкость ее телу и вызывал головокружение. Затем внезапно все изменилось. Желто-зеленый огонь погас в глазах Барта, взгляд пса заметался, и наконец он отвел глаза, рычание перешло в угрюмое ворчание. Черный Барт снова лег.

Его голова еще оставалась повернутой к Кети. И клыки по-прежнему торчали наружу, пока быстрыми искусными пальцами девушка снимала повязку. Хотя она очень старалась не причинять боль, но: повязка присохла к ране, поэтому Барт дрожал и бросал на девушку злобные взгляды.

Она понимала, что придает твердость движениям ее рук, и руки ее двигались очень уверенно. Девушка сняла бинт и теперь смогла увидеть красную воспаленную рану со сбритой вокруг шерстью. Кети окунула тампон в антисептик, раствор обжег ей пальцы, и легко коснулась раны. К ее изумлению, волк расслабился и опустил голову на землю, ворчание уменьшилось до тихого поскуливания, а затем прекратилось вовсе.

Она победила! И когда рана была тщательно промыта и Кети начала снова накладывать повязку, девушка осмелилась коснуться Черного Барта и заставить его приподняться, чтобы она могла удобнее пропустить бинт. При ее прикосновении волк вздрогнул, как человек вздрагивает, когда его касается что-то нечистое, но не зарычал и не оскалил зубы.

Завязывая узел, поддерживавший повязку, Кети заметила, что глаза Барта, уже не светившиеся желто-зеленым огнем, наблюдают за ней. Она ощутила смутное любопытство в мозгу Барта. Затем голова пса дернулась, он уставился на что-то в отдалении. Ничто на свете не заставило бы его так смотреть, кроме одного… Пальцы Кети стали вдруг неловкими и задрожали. Медленно, в панике она закончила узел, а затем почувствовала, как кто-то беззвучно подошел и теперь стоит позади нее.

Наконец, перед тем как встать, Кети подняла голову.

Благодарность переполняла ее сердце, когда она произнесла ровным обыденным голосом:

— Рана выглядит намного лучше. Барт поправится через несколько дней.

Дэн не ответил, и его глаза с любопытством смотрели мимо. Кети заметила, что он разглядывает двойной ряд белых отметин на ее руке, оставленных зубами Барта. Барри знал, откуда взялись эти отметины. Кети понимала, что он знает. Силы оставили ее, наступила внезапная слабость. Она не могла стоять. В следующий момент ее охватила бы истерика.

Но девушка встала, молча прошла мимо Дэна и медленно направилась к дому. Ей хотелось ускорить шаги, но ноги не двигались быстрее. Наконец она добралась до крыльца и, едва переступив порог, упала на колени. Ей пришлось опираться на руки, чтобы подняться по лестнице в свою комнату. Оттуда Кети увидела, что Дэн Барри стоит, не двинувшись с места, и безучастно смотрит на волка.

Глава 27

ЗАВОЕВАНИЕ

После первой победы Кети Камберленд не охватило самодовольство. Она ощущала себя скорее генералом, развернувшим своих стрелков в цепь и ведущим их на аванпосты врага. Преимущество на его стороне, но им можно воспользоваться, лишь сблизившись с противником вплотную. Вечером за ужином Кети обнаружила, что Дэн рассматривает ее — не в открытую, так как она никак не могла поймать его взгляд, а тайно и осторожно. Девушка понимала, что он оценивает ее, изучает, но враждебно, дружелюбно или просто из любопытства, Кети не могла бы сказать. Наконец она забеспокоилась и повернулась к доктору, чтобы прийти в себя. Доктор Рэндалл Бирн занимал в мыслях Кети особое место. После пожара и откровенного разговора между ними доктор знал все, а женщины волнуются в присутствии мужчины, владеющего тайной их прошлого.

Щитом, за которым люди прячутся во время общения, является расчет на неведение остальных или, по крайней мере, надежда на неведение. Доктор, однако, отличался от других мужчин, он скорее походил на не по годам развитого ребенка, и Кети очень нравилось его умение молчать. Если бы он был осторожный, сильный, самодовольный, она, возможно, возненавидела бы его, поскольку он так много теперь знал о ней, но, замечая бледное задумчивое лицо, высокий лоб, превалировавший над всем остальным, мечтательные неопределенные глаза, испытывала к нему только жалость.

Хорошо, когда женщине есть кого жалеть, — ребенка, пожилых родителей или домашнего пса. Жалость создает основу для ее поступков, поэтому Кети, почувствовав беспокойство, повернулась к доктору. В ее действиях присутствовала определенная жестокость, поскольку, когда девушка улыбалась Бирну, он покрывался краской, а когда она говорила с ним, доктор начинал заикаться, а если же Кети молчала и смотрела на него, то результат оказывался наихудшим: доктор терял способность управляться с вилкой и ножом, сидел, кроша хлеб, и испуганно глядел по сторонам. Затем он решился снять очки и попытался снова нацепить их на нос, но все промахивался, однако вовремя спохватывался, что лишь увеличивало его смущение.

Подобные маленькие маневры продолжались до тех пор, пока девушка не поняла, что внимание Дэна переключилось на доктора. Кети не назвала бы это ревностью, скорее, Дэн серьезно и тщательно изучал, оценивал доктора, оглядывая с ног до головы. Кети оставалось лишь сравнивать обоих мужчин. Впервые она вдруг заметила, что между ними много сходства. Физически, например, оба отличались одинаковым изяществом, законченностью черт, те же тонкие руки. Разница заключалась в силе и неисчерпаемой энергии, присущих Дэну. Еще более несхожи казались их лица. Лицо Бирна похудело и побледнело после долгих поисков и борьбы за истину; тело стало немощным, глаза неопределенными, но внутри доктора словно существовала мощная машина, способная надежно действовать от малого к большому и от большого к малому. Что касается Дэна Барри, то здесь речь не шла об умственных усилиях. Кети не представляла Дэна размышляющим над проблемой. Его знания не передавались словами; они выглядели менее доступными для понимания, чем женский инстинкт, а мудрость и холодность напоминали о Черном Барте.

Для Кети ужин закончился слишком скоро. Она подшучивала над Рэндаллом Бирном, и едва у доктора появился повод для вежливого ухода, бедняга вскочил с пылающим лицом и покинул комнату. Вслед за ним не спеша вышел Дэн Барри. Кети Камберленд долго не решалась встать — она никак не могла собрать вместе разбегавшиеся мысли. Даже ночью, лежа в постели, Кети долго не засыпала, и внутри у нее все пело.

На следующее утро она выбрала удачное время (Дэн теперь весь день сновал между Черным Бартом и старым Джо Камберлендом) и, едва хозяин покинул пса, направилась к Барту.

Как всегда, Барт лежал, опустив голову на песок, и дремал на солнце. Его веки не задрожали при приближении девушки, хотя Кети ясно понимала, что пес осведомлен о каждом ее движении. Она могла бы попытаться снова перевязать рану, но воспоминание о вчерашнем ужасном испытании останавливало ее — боялась упасть в обморок от напряжения и понимала, что при первом признаке ее слабости Барт начнет действовать. Поэтому Кети подошла к стулу, где Дэн часами просиживал возле пса, села, обхватив руками колени, и стала ждать. Она не придумала какого-нибудь определенного плана, ей лишь хотелось, чтобы огромный зверь привык к ее присутствию. Когда-то ведь они дружили с Бартом, но теперь, очевидно, и пес забыл ее точно так же, как Барри.

Сидя и размышляя, Кети вспомнила то, что случилось несколько месяцев назад. Она гуляла как-то осенью и шла мимо загонов, где заперли коров, только недавно пригнанных из-за гор. Их собирались отправлять на следующий день. Кети услышала злобное мычание в одном из загонов и увидела сцепившихся быков. Животные стояли опустив головы, задыхались и фыркали так, что пыль взлетала у них перед мордами. Их копыта тем временем разбрасывали во все стороны песок. Кети видела, как быки бросились друг на друга, затем на мгновение отступили и снова начали схватку. Битва была неравной, поскольку один из быков оказался ветераном, покрытым шрамами множества сражений, а другой — трехлеткой, телом куда менее сильный, чем сердцем. Недолго он выдерживал напор большого быка, внезапно его колени подогнулись, и он рухнул на землю. Старый бык немного отступил и снова ринулся вперед. На сей раз ветеран обогнул рога соперника и нацелился на незащищенный бок. Если бы он ударил точно, то пропорол бы молодого нахала насквозь, но ветеран отклонился в сторону и лишь один раз коснулся цели, нанеся длинный потрясающий удар. Едва только хлынула кровь, как раненый бык устремился к коровам, а когда победитель его догнал, трехлетка повернулся к сопернику хвостом и прыгнул через низкую изгородь — корраль сооружали на скорую руку только для этой партии скота. Победитель поднял голову и триумфально заревел, а молодой бык за изгородью снова начал разбрасывать песок копытами, хлеща себя хвостом по ране и поглядывая вокруг маленькими, налитыми кровью глазками. Наконец разъяренный побежденный уставился на Кети, и она вдруг с ужасом вспомнила, что как раз сегодня надела ярко-красную блузку. И бык бросился в атаку. Девушка помчалась прочь, без всякой надежды на спасение.

Никакого укрытия, кроме дома, находившегося в нескольких сотнях ярдов отсюда, она не видела, юбки мешали бежать, а топот копыт все приближался. Вдруг Кети услышала впереди рычание — Барт мчался на подмогу. Пес пронесся мимо нее как черная шаровая молния, за спиной послышались рев и мычание. Неожиданно Кети зацепилась за край изгороди и упала на колени. А когда в ужасе оглянулась, то перед ней предстала впечатляющая картина: бык лежал на боку, с вываленным языком и блестевшими глазами, а клыки Черного Барта вцепились животному в глотку.

Вспомнив это, Кети взглянула на волка и испуганно вздрогнула, увидев, что Барт ползет к ней, волоча беспомощную лапу. Едва он почувствовал взгляд девушки, как замер, злобно оскалившись, и закрыл глаза, делая вид, что просто дремлет.

Зверь подкрадывался к ней? Кети решила, что такое скрытное бесшумное передвижение хуже вчерашнего испытания. В панике она чуть не вскочила со стула и не отбежала на безопасное расстояние, благо цепь ограничивала передвижение собаки. Однако Барт повел себя очень странно. Даже будучи совсем диким, когда Дэн только привел его на ранчо, пес не бросался на людей без видимой причины. Вот если его ударить или обидеть, то он становился опасным для всех, кроме хозяина. Но Барт никогда не подкрадывался вот так, днем.

Кети заставила себя смотреть прямо и выжидала. Сердце ее бешено колотилось. Затем она очень осторожно попыталась взглянуть на Барта, чуть повернув голову. Никаких сомнений! Огромный волк подползал, все еще волоча раненую лапу. В его медленном приближении чувствовалось что-то змеиное, во всяком случае, только змея подползает так бесшумно и медленно.

И все-таки Кети ждала, стараясь не шевелиться. Это больше напоминало ночной кошмар, когда мы пытаемся спастись от чудовища и вдруг обнаруживаем, что наши ноги не собираются повиноваться. За нашей спиной мчится что-то ужасное, все ближе и ближе, перед нами дверь, а мы не в состоянии пошевелить даже пальцем!

Но Кети испытывала не только ужас. Она чувствовала вдобавок невероятное возбуждение, гадая, чья воля одержит верх — ее или зверя?

До нее доносилось легкое похрустывание песка рядом, и девушка едва удерживалась, чтобы не повернуть голову. Но ей все же удалось сохранить самообладание. Волны холода врывались в ее мозг. Кети, наверное, задрожала бы, но страх полностью ее парализовал. Здравый смысл утверждал, что безумие сидеть здесь и знать, что ужас подкрадывается все ближе; даже сейчас, наверное, уже слишком поздно. Если она встанет, то волк сразу бросится на нее. Возможно, он запомнил боль, причиненную ему накануне перевязкой, и теперь…

Барт действительно поднялся, но медленно. Удерживая равновесие на трех лапах, пес стоял несколько секунд и смотрел на девушку. И страх вдруг покинул сердце Кети, а лицо вспыхнуло. Она облегченно вздохнула. В пристальном взгляде собаки не осталось враждебности. Девушка чувствовала это, и ей вовсе не обязательно было смотреть на собаку, чтобы убедиться. Когда-то, очень давно, Дэн ей сказал: «Даже лошадь и собака испытывают ужасное одиночество».

Черный Барт пошевелился, глядя на Кети. Его уши встали торчком, послышалось низкое рычание, но такое тихое и приглушенное, что за ним вряд ли скрывалась угроза; может, Барт просто хотел привлечь к себе внимание? Кети не посмотрела в глаза пса до тех пор, пока что-то тяжелое не опустилось ей на колени — длинная, покрытая шрамами голова волка! Радость, охватившая ее, была настолько велика, что причиняла боль.

Кети медленно протянула руку к голове Барта. Пес сжался и задрожал, ужасные зубы обнажились, а рычание превратилось в хриплую суровую угрозу, однако он не пошевелился и позволил руке девушки прикоснуться и погладить. Еще только один человек вот так касался головы Черного Барта! Зубы спрятались, пронзительные, подозрительные глаза затуманились от удовольствия, рычание превратилось в мурлыканье и стихло вовсе.

— Барт! — резко произнесла девушка.

Голова дернулась, но вопрошавшие глаза не устремились на Кети. Пес лишь взглянул через плечо в поисках опасности, на которую намекал твердый голос девушки. Кети отважилась взять ужасную голову в свои руки, по ее щекам потекли слезы, но она не могла их вытереть. Барт снова зарычал, приготовившись к битве теперь уже ради ее спасения.

— Барт! — более мягко повторила Кети. — Лежать!

Пес медленно повернул голову к ней и взглянул в глаза с непередаваемой мудростью бессловесных животных. Барт обладал лишь одним голосом — грубым громким рычанием, заставлявшим горного льва замирать посреди прыжка и поспешно ускользать в свое логово. Как умел, волк ответил и Кети, но затем постепенно замолчал и улегся спокойно.

Вот так просто и загадочно Барт признал ее дружбу. Но хотя один член мрачной быстрой троицы и принял девушку, где гарантия, что примеру собаки последуют двое остальных?

Ногам стало тепло, и, посмотрев вниз, девушка увидела, что Барт положил голову на ее туфли и лежал так с закрытыми глазами, подремывая на солнце.

Глава 28

СЛЕД

Повязки, антисептики и постоянная забота не вылечили бы Черного Барта так быстро, если бы не вмешалась природа. Рана заживала чудесно. Через три дня после того, как волк положил свою голову на ноги Кети, он уже ковылял вокруг на трех лапах, то и дело дергая цепь. На следующий день повязки сняли, и Дэн решил, что Барт может бегать на свободе. Церемония оказалась краткой, но ответственной. Бирн пошел вместе с Барри, чтобы присутствовать при освобождении собаки. Кети и Джо Камберленд наблюдали за столь важным событием из окна комнаты. Черный Барт не заставил себя ждать, он ненадолго остановился, обнюхивая ногу Рэндалла, зарычал и захромал к загонам.

Здесь в небольшом коррале, но с более высокими, чем в других, изгородями стоял Сатана; Барт направился прямо к жеребцу. Сатана увидел собаку издали и ждал, высоко вскинув голову, насторожив уши и помахивая хвостом. Пес проскользнул под нижним брусом и встал перед жеребцом, жутко рыча. Конь даже не обратил внимания на такое проявление радости, он наклонил голову и прикоснулся ноздрями к черному влажному носу Барта. Такое приветствие казалось странно смешным, словно пародия на человеческое «здравствуйте». Оно вышло очень коротким, поскольку Черный Барт сразу же повернулся и направился к сгоревшей конюшне.

Когда Бирн и Барри догнали пса, тот уже добрался до пожарища и рыскал среди куч мусора, торопливо что-то вынюхивая. Вдруг он сел, задрал морду и жутко завыл.

— Теперь, — прошептал доктор, — я готов принять такое поведение как проявление ума в животном, — пес нашел в конюшне именно то место, где его ранили, поверьте мне! Даже пожар не повлиял на его память!

Тут доктор заметил, что Барри нахмурился. Дэн бросился к волку и присел рядом, что-то тихо приговаривая. С трудом Бирн смог разобрать слова.

— Вот где ты лежал, — указал Дэн, — и ты чуешь запах своей крови на земле. Продолжай искать. Здесь нужно найти кое-что еще.

Волк, насторожив уши, посмотрел в лицо хозяина, заскулил и начал деловито обнюхивать кучи золы.

— Ранение собаки — это какая-то загадка, — произнес Бирн. — Вы полагаете, что кто-то из рабочих мог его ранить?

Но Дэн, казалось, даже не замечал доктора. Вслед за волком он передвигался по пожарищу, останавливаясь там, где останавливался Барт, постоянно разговаривая с собакой. Иногда указывал ей на что-то, чего доктор не замечал, и Барт кровожадно выл.

Волк отошел от куч золы и стал описывать странные кривые между конюшнями. Дэн задумчиво наблюдал за ним, изредка его подбадривая.

А пес продолжал свою работу. Теперь он бежал по широкой окружности, низко опустив нос к земле. Потом снова вернулся к пожарищу и вновь устремился в другом направлении. Барт бежал легко, лишь иногда прихрамывая. Если раненая лапа задевала что-то твердое, то он продолжал бег уже на трех. В мгновение ока пес скрылся из виду за пригорком. Больше он не появился. Но вскоре Бирн и Барри услышали долгий леденящий вой. Волосы у Бирна встали дыбом, а кровь в венах застыла. Дэн же помчался туда, где исчез Барт. Доктор поспешил за ним и вскоре увидел волка, рыскавшего на небольшом пятачке земли в разных направлениях, и его хозяина с потемневшим лицом, что-то сосредоточенно втолковывавшего собаке.

— Ты видишь? — спросил Дэн, на что-то указывая Барту. — Из-за этого холмика очень удобно наблюдать за конюшней, и тебя никто не увидит. Кто-то, наверное, ждал здесь. Ищи, Барт, ты должен найти множество следов. Значит, тот, кто стрелял и поджег конюшню, стоял вот здесь, за пригорком, и следил за пожаром. Кажется, их было двое. Они надеялись, что Сатана и ты не выберетесь из огня живыми. Вот и все. — Барри упал на колени и обнял подбежавшего пса. — Ищи их, Барт! — прошептал он. — Найди их!

И он резко ударил по шраму, оставленному пулей на теле Барта.

Пес ответил визгом, слишком резким и высоким, чтобы так могла визжать обыкновенная собака. И снова Барт метался то в одну, то в другую сторону, и доктор Бирн слышал, как он скулил на бегу. Затем волк прекратил бег по кругу и помчался вниз по склону.

— Ты нашел их! — радостно вскрикнул Дэн. — Ты сделал это! — И он бросился вслед за собакой.

Барри не долго следовал за Бартом, вскоре остановился и свистнул. Ему пришлось повторить призыв, прежде чем пес повернулся, подбежал к хозяину и бешено завыл. В вое слышалось что-то ужасающее и сверхъестественное, словно бессловесное животное требовало жизнь, причем жизнь человека. Доктор отвернулся и не спеша побрел к дому.

Возле дверей его встретила Кети и забросала вопросами. Рэндалл рассказал ей обо всем, что видел.

— Мистер Барри, наверное, сделает более подробный отчет, — заключил он.

— Я знаю подробности, — ответила девушка. — Он нашел след и знает, куда этот след ведет. Теперь захочет по нему пройти, прежде чем станет слишком поздно. Доктор Бирн, вы мне нужны сейчас… ужасно. Вы должны убедить Дэна, что, если он от нас уйдет, жизнь отца окажется в опасности. Вы сумеете?

— По крайней мере, — произнес рассудительно доктор, — вряд ли это будет неправдой. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить его остаться.

— Тогда, — торопливо приказала Кети, — сидите здесь, и я сяду рядом. Мы вместе встретим Дэна, когда он придет.

Они едва успели занять свои места, как вошел Барри вместе с Бартом. Дэн на мгновение остановился в дверях, взглянул на Кети и Бирна и спокойно прошел через комнату. Не дойдя до двери, он снова остановился.

— Должен вас поставить в известность, — мягко произнес он, — что теперь Барт поправился и я могу снова отправиться в дорогу. Выезжаю утром.

Умоляющий взгляд Кети заставил Бирна встать.

— Мой дорогой мистер Барри! — позвал он.

Дэн повернулся и выжидательно посмотрел на доктора.

— Вы сообщили нам, что уедете от нас. И это в тот момент, когда мистер Камберленд в критическом состоянии?

По лицу Дэна скользнула тень.

— Я остался бы, если бы не возникло крайней необходимости, — ответил он.

— Причина вашего отъезда меня не касается, — возразил Рэндалл. — Я волнуюсь о мистере Камберленде. Он не миновал опасности. Малейший нервный шок — и фатальные… последствия не исключаются.

— Надеюсь, — вздохнул Барри, — что ему значительно лучше. Не смотрите на дела так мрачно, док.

— Его тело действительно чуть-чуть окрепло, — спокойно парировал Бирн, — но его нервы расшатаны. Я боюсь даже думать о последствиях, если вы его покинете.

Было заметно, что в душе Барри происходила яростная борьба. Наконец он спросил:

— Как долго мне придется оставаться? Дождь смоет все следы и превратит меня в слепца посреди пустыни. Док, как долго мне еще необходимо пробыть здесь?

— Несколько дней, — твердо заявил Бирн, — способны сотворить чудо с больным.

Барри помолчал, потом решительно произнес:

— Я пойду и поговорю с ним и сделаю, как он скажет.

Глава 29

РАЗГОВОР

Барри больше не вымолвил ни слова. Часы для доктора и Кети тянулись ужасно долго. Все это время Рэндалла терзали противоречия. Если бы Джо задержал Дэна, то девушка стала бы счастлива. А если Барри не останется, то возникнет крошечный росток надежды, что будет расти с каждым днем в сердце Бирна. Ближе к вечеру не слишком неприятное событие нарушило всеобщее напряжение.

Прибыл ни много ни мало сам начальник полиции Джеф Калкин. Его плечи сгорбились, короткие ноги изогнулись от постоянной езды верхом, а голова далеко выступала вперед на костлявой шее, так что когда Калкин во время разговора ее поворачивал от одного собеседника к другому, то больше напоминал маятник. Начальник полиции имел хорошую репутацию в округе радиусом около трехсот миль, если не больше. Иногда это вызывало недоумение, поскольку Калкин имел маленькую слабость — обожал почесать языком, а болтуны не пользуются популярностью в горной пустыне. Но все знали и то, что при необходимости револьвер Джефа говорит столь же быстро и режет даже точнее, чем его язык. Вот почему начальник полиции пользовался таким уважением.

Прямо с порога он сразу успокоил обитателей ранчо, провозгласив, что они для него не представляют профессионального интереса. Все, что ему нужно, — это место для ночевки, немного еды и корма для лошади. Калкин направлялся отнюдь не на ранчо Камберлендов, цель его путешествия находилась за много миль отсюда. Начальник полиции слыл искусным дипломатом и давно понял, что лучший способ поладить с человеком — встретиться с ним на его собственной земле.

Обрушенный Калкином на Бирна вступительный монолог являлся образцом ораторского искусства.

— Так вы доктор, верно? Ну, сэр, очень давно, в детстве, мой отец подарил мне жеребенка, тот попал в яму и сломал переднюю ногу, его нужно было пристрелить, но у меня просто не поднялась рука. Да, сэр, я пошел против мнения всей своей семьи и с тех пор страстно желал стать доктором. Но меня всегда раздражала мысль о том, что человека нужно резать. Пришлось смириться — не люблю втыкать нож в живую плоть, особенно если человек не имеет возможности защищаться. Вот таков я!

Доктор Бирн изумленно поклонился, но совершенно потерял дар речи.

— А как вам пациент? — расспрашивал неистовый Калкин. — Сколько лет старику Камберленду? Я помню, как когда-то мы с Джо гоняли по горам. Я тогда был еще мальчишкой, но как подумаю о том, что старик лежит в постели… Больной! Да, а я вот ни дня не проболел в своей жизни. Больной? Я бы лопнул от смеха, если бы кто-то предложил мне улечься в постель. Что с ним случилось, кстати?

— Его нервы несколько расстроены, — уклончиво ответил Бирн. — Вдобавок артериальное давление и…

— Покороче, док! — добродушно воскликнул начальник полиции. — У меня нет под рукой словаря. Плохо с нервами, да? Ну, я таким не интересуюсь. У старика в последнее время хватало проблем, чтобы испортить нервы кому угодно. Не хотел бы я оказаться на его месте. Нет, сэр! Один Дэн Барри чего стоит… Я никому не наступил на мозоль, Кети?

Девушка рассеянно улыбнулась, но Калкин принял ее улыбку за категорическое возражение.

— Не так давно люди болтали, что ты неровно дышишь к Дэну. Рад убедиться, что все это выдумки. В самом деле…

Но тут Кети перебила Калкина:

— Пора поужинать, господа. Да, верно. Приглашаю всех в столовую, если не возражаете.

— Есть только один звук в мире, более сладостный для меня, чем гонг к обеду, — воскликнул словоохотливый начальник полиции, пока все рассаживались вокруг обеденного стола, — и это голосок моей жены, когда она сказала: «Да!» Боже праведный… Прошу прощения, Кети… Ее голос изменился, словно в горле зазвенел колокольчик… Колокольчик звенел едва слышно. Но вернемся к тебе и Дэну, Кети…

Девушка тщетно пыталась привлечь внимание Калкина к еде. Его язык работал, словно колеса локомотива, не зная отдыха. Кроме того, начальник полиции провел часть своей жизни в меблированных комнатах и научился там искусству разговора во время еды.

— Вернемся к тебе и Дэну, — продолжил он. — Все уверяли тогда, что вы вроде как положили глаз друг на друга. Выходит, ошибались. Я имею в виду то время, когда Дэн еще не вырвался на волю. Ведь до этого он казался самым спокойным парнем, с которым я когда-либо сидел за одним столом, исключая одного или двух… А затем у него мозги сдвинулись набекрень, и он рванул на запад! Ха-ха-ха! — Смех Калкина заполнил всю комнату. — А уж после того, что случилось с Джимом Сайлентом, мнение о нем вовсе переменилось. Вы, док, кажется, были в Элкхеде в ту ночь, когда Дэн заполучил нашего Ли Хайнса?

— Никогда об этом не слышал, — пробормотал доктор.

— Не слышали? Ну, черт меня побери!.. Прошу прощения, Кети… Да, да, вы, конечно, недолго живете в этих краях! Что бы вы подумали о человеке, который прискакал в город, зашел в тюрьму, оглушил двух охранников, карауливших заключенных, взял ключи, отпер кандалы у нужного человека, оседлал лошадь и вновь проскакал через весь город… Город, где в него стреляла куча народу. Как вы полагаете, такое возможно?

— Конечно нет.

— Конечно невозможно. Я сам готов так заявить. Но что касается Дэна Барри, то тут другое дело. Ты никогда не замечала, Кети?

Девушка не ответила.

— Нет, думаю, что никогда не замечала. Ты все время жила слишком близко к нему, чтобы увидеть, как он отличается от других парней. Как бы то ни было, но он это сделал. Говорят, что его изрешетили пулями, пока он проезжал через заслоны, он истек кровью и приехал домой без сознания. Верно, Кети? — Калкин подождал несколько секунд, после чего решил, что молчание — знак согласия. — Вот еще что забавно. Место, куда он приехал… Он явился в дом Бака Дэниелса! Ну, Бак тогда считался одним из людей Сайлента, многие видели, что он пытался подстрелить Дэна. Но Барри дал ему возможность спастись, и когда Дэниелс увидел, что Дэн прискакал весь в крови, то все вспомнил и спасал Барри от Сайлента и закона до тех пор, пока Дэн не поправился. Я видел Бака сегодня утром на ранчо Рафферти и… — Тут начальник полиции заметил взгляд Кети, взгляд настолько выразительный, что Калкин даже привстал со стула и повернулся, чтобы проследить его направление. Он увидел, как Барри закрыл дверь, и начальник полиции густо покраснел, потом его лицо покрылось желтыми пятнами, а те в свою очередь сменились на мертвенную бледность, насколько позволял загар Джефа. — Дэн Барри! — задыхаясь, проговорил он и вскочил.

Калкин автоматически потянулся к бедру, но тут же вспомнил, что отложил пояс с револьверами, входя в столовую, согласно этикету горной пустыни. Считалось, что стрельба за столом портит аппетит.

— Добрый вечер, — спокойно приветствовал всех Дэн. — Значит, вы видели Бака на ранчо Рафферти, мистер Калкин?

— Да, — прохрипел начальник полиции.

Он снова плюхнулся на стул и впервые потерял дар речи, словно Барри его загипнотизировал.

— Рад узнать, где могу его найти. — С этими словами Барри занял свое место за столом.

Молчание некоторое время продолжалось, все взгляды устремились на Дэна. Первым нарушил тишину Бирн.

— Вы поговорили с мистером Камберлендом? — спросил он.

— Да, мы долго беседовали, — кивнул Дэн. — Вы ошибаетесь относительно него, док. Он считает, что вполне без меня обойдется.

— Что? — воскликнула Кети.

— Он уверен, что сумеет без меня обойтись, — повторил твердо Барри. — Мы все обсудили.

Снова наступила тишина. Кети безучастно смотрела в свою тарелку, но ничего не видела, а доктор Бирн, глядя перед собой, чувствовал, как в висках стучит кровь. Наконец Калкин обрел дар речи и обратился к Барри:

— Ты, кажется, уезжал на некоторое время, Дэн? Где ты побывал?

— Ездил вокруг, — неопределенно махнул рукой Барри.

— Ну да, — хмыкнул Джеф. — Я рад, что в здешних краях больше нет Джима Сайлента. Но пока ты здесь, и я здесь. Ты кое-что сделал не так, Дэн. — Калкин повернулся к Кети, отодвинувшей свой стул. — Что случилось, Кети? — прогудел он. — Ты выглядишь не слишком хорошо. Заболела?

— Я вернусь через минуту, — сказала девушка, — но не ждите меня, начинайте ужин.

Кети спокойно вышла из столовой, но стоило ей только закрыть за собой дверь, как она бессильно рухнула на ближайший стул. Ее голова поникла, глаза затуманились, казалось, что в душе ее не осталось воли и надежды — только отчаяние. Так прошло несколько минут, после чего Кети все же нашла в себе силы, чтобы подняться в комнату отца. Девушка вошла к старику без стука, закрыла дверь и прислонилась спиной к стене.

Глава 30

ГОЛОС ЧЕРНОГО БАРТА

Камберленд лежал, высоко приподнявшись на подушках и откинув голову назад. Единственная лампа в комнате стояла возле постели и освещала лицо старика, белое постельное белье, седые волосы и бороду. Остальная часть помещения тонула в темноте. Стулья виднелись расплывчатыми, неясными пятнами, нельзя было разглядеть даже ножек кровати. Все это напоминало картину, написанную в стиле одного из новомодных течений в живописи, когда художник сосредоточивался на центре композиции, предавая забвению прочую часть холста. Складки постельного белья, заполненные черными тенями, напоминали вырезанную из черного мрамора траурную тогу надгробья. Тяжелое покрывало излишне подчеркивало хрупкость тела старика. Измученный такой ношей, Джо лежал, вяло протянув руки. Кети подошла к кровати и остановилась, глядя на отца, в лице ее светилось не много доброты.

Устремленный на старика взгляд источал такой холод, что Джо пошевелился, задрожал, не открывая глаз, потащил на себя покрывало и получше закутал плечи. Но это не принесло ему покоя; вскоре морщинистые веки открылись, и он взглянул на дочь. Вначале его глаза затуманила слабость, но вскоре они прояснились, Джо нахмурился и медленно покачал головой.

— Кети, — слабо проговорил он, — я сделал все, что мог. Но у меня не получилось.

Голос Кети звучал тише, но тверже:

— Что случилось, папа? Что заставило тебя разрешить ему уйти? Что? Ты же последняя сила, удерживавшая его здесь. И знаешь это. Почему ты разрешил ему уйти?

Иногда ровный голос действует сильнее, чем крик.

— Если бы ты находилась здесь, — умоляюще прошептал Джо Камберленд, — ты поступила бы точно так же. Я ничего не мог сделать. Он сел в ногах кровати — видишь, вон там, где на одеяле осталась вмятина, — и сообщил мне, что ему нужно уехать по делу и что хотел бы уехать сейчас, поскольку Черный Барт уже достаточно здоров, чтобы путешествовать на короткие расстояния. Он спросил, нуждаюсь ли я в нем по-прежнему.

— И ты ответил ему, что нет? — закричала Кети. — Ох, отец, ты же понимаешь, как много это значит для меня! Но ты сказал ему, что не нуждаешься в нем?

Джо поднял руку, загораживаясь от ее крика и пытаясь успокоить дочь.

— Не сразу, дорогая. Позволь мне объяснить, Кети. Сначала я заверил его, что он мне необходим. И Господь знает, почему именно Дэн мне помогает. Я произнес перед Дэном целую речь. А он только молча сидел у меня в ногах и смотрел на меня.

Его взгляд трудно вынести, Кети. Я лежал здесь и сперва пытался улыбнуться ему и перевести разговор на другую тему, но его взгляд очень трудно вынести. Возьми собаку, Кети. Предполагают, будто пес не может долго смотреть тебе в глаза, но представь, что ты встретила собаку, способную на это. Ты почувствуешь себя не слишком хорошо. Вот и я испытывал что-то подобное, когда Дэн смотрел на меня. Не то чтобы он пугал меня, нет, совсем нет. Он размышлял, но я все больше нервничал и беспокоился. Я давал себе отчет, что долго так не выдержу. Мне пришлось выбраться из постели и начать ходить по комнате, пытаясь успокоиться. Но у меня ничего не получилось.

Тогда я начал думать. Трудно даже представить, сколько я передумал за несколько минут! Я прикидывал, что бы произошло, если бы Дэн остался. Может, вы бы с ним снова понравились друг другу. Может, вы бы поженились. Что случилось бы тогда?

Дикие гуси летят на север каждую весну и на юг каждую осень. А сердце Дэна стремится за дикими гусями… Бог знает почему! И я представил себе, как он стоит и смотрит на них, а ты рядом с ним, но он не в состоянии отвести взгляда от птиц. Я увидел это, и моя кровь заледенела, словно воздух в морозную ночь.

Кети, я считаю, что умирающий человек приобретает силу предвидения. И я не раз наблюдал нечто подобное!

— Папа! — воскликнула она. — Что ты говоришь?

Кети упала возле кровати на колени и потянула к себе его холодные руки, но Джо Камберленд покачал головой и осторожно высвободил одну руку. Старик поднял ее, выпрямив указательный палец, — знак неясного ожидания. В свете лампы его глаза превратились в темные впадины с отблесками огня в глубине.

— Нет, я еще не мертв, но я недалек от смерти. Может, дни, может, недели, а то и целые месяцы. Но я преодолел вершину холма и теперь спускаюсь по склону. Очень скоро я доберусь до конца. Но немногое оставшееся мне время гораздо дороже всего, что прожито. Я оглядываюсь на свою жизнь и вижу ее ясно, словно она освещена холодным утренним светом… Помнишь, когда солнце, перед тем как начать изливать на землю волны жара, окутывается дымкой? Когда ты смотришь в долину шириной в тридцать миль и способен пересчитать деревья на другой стороне? Вот так я вижу сейчас. Я ничего не чувствую. Мое тело полностью парализовано — только вижу и знаю, вот и все.

И я уверяю тебя, если вы когда-нибудь поженитесь, это будет ад! Между мужчиной и женщиной существует не только любовь, но кое-что еще. Не умею точно определить что. Но что-то вроде общей цели; когда обе пары ног ступают по одной тропинке. Но твой путь проляжет в одну сторону, а путь Дэна в другую, и очень скоро ваша любовь превратится в сильный ветер, дующий между двумя горами, а кровь в ваших сердцах застынет. Я видел все это, пока Дэн сидел в ногах кровати. Он мне не мешал. Обычно в моих грезах мир возвращается ко мне таким, каким он был в годы моего тридцатилетия, когда не существовало ничего, что я не сумел бы одолеть. Когда я хотел иметь лишь револьвер, коня и песню, и больше всего на свете дорожил своей свободой. Нет, мне будет очень нелегко, если Дэн уедет. Но что значит мой остаток жизни в сравнении с твоим? Тебе дали шанс, тебе нужно подальше держаться от Дэна. Вот почему я наконец решил, что смогу жить без него.

— Спас ты меня или нет, — ответила девушка, — но ты подписал смертный приговор по крайней мере двоим, когда пришел к такому решению.

— Двоим? Но он охотится только за одним, а Бак Дэниелс уехал давно. Его нельзя догнать!

— Сегодня вечером приехал начальник полиции Калкин. Он видел Бака на ранчо Рафферти и ляпнул об этом за столом, а Дэн услышал. Я видела лицо Дэна. Ты вспоминаешь прошлое и предвидишь будущее, отец, а я читаю по лицу Дэна. Я разбираюсь в нем, как моряк в бушующем море. До завтрашней ночи Бак Дэниелс будет мертв, а руки Дэна покроются кровью. — Кети уронила голову на одеяло и погрузила пальцы в свои пышные светлые волосы. Когда она снова обрела дар речи и поднялась, продолжила так же быстро: — И кроме того, Черный Барт нашел след человека, который поджег конюшню и стрелял в него. Не успеет еще остыть тело Бака, как Дэн отправится по следу другого обреченного. О, отец, две жизни полностью на твоей совести. Ты спас бы их, попросив Дэна остаться с тобой, но ты отшвырнул их прочь.

— Бак Дэниелс! — повторил старик, медленно осознавая ужас происшедшего. — Почему он не уехал дальше? Почему он не скакал день и ночь после того, как оставил нас? Его нужно предупредить о приезде Дэна!

— Я подумала об этом. Я пойду сейчас в свою комнату, напишу записку и пошлю ее Баку с одним из наших людей. Но у него будет запас времени не больше чем в один день. А что такое день для Сатаны и Дэна Барри?

— Я считал, что поступаю как лучше, — пробормотал старый Джо, — и не мог даже представить, что все сделал неправильно. Но я сейчас пошлю за Дэном и скажу ему, что передумал. — Джо застонал. — Нет, это плохая мысль. Он уже решил уехать, и ничто его не заставит остаться. Но… Кети, может, все же я смогу задержать его? Он уже поднялся к себе?

— Он сейчас в своей комнате, расхаживает взад и вперед. Говори тише, или Дэн нас услышит.

— Да, да, да! — закивал старый Джо. Его глаза расширились от ужаса. — А его походка похожа на движения большого кота. Я отличу ее из тысячи. Для меня не секрет, о чем он сейчас думает.

— Да, он думает о пощечине, что нанес ему Бак Дэниелс; он думает о человеке, ранившем Барта. Боже, спаси их обоих!

— Подожди! — прошептал старик. — Он открывает окно. Я слышу, как дребезжит рама. Он стоит сейчас перед окном и позволяет ночному ветру обдувать свое лицо!

Ветер из открытого окна в самом деле донесся и до комнаты Джо Камберленда, дверь завибрировала, будто кто-то взялся с другой стороны за ручку.

Девушка заговорила по-прежнему очень быстро, но теперь едва различимым шепотом:

— Закон будет преследовать Дэна, и я не помешаю ему. Папа, я хочу еще раз попытаться задержать его здесь. Но если мне не удастся, я пойду за ним по всему миру. — Последние слова Кети произнесла громко, звенящим голосом. Произнесенные так быстро, они произвели ужасный эффект. Словно горячечный бред или монотонное бормотание душевнобольного. Ее лицо сейчас было не столько прелестным, сколько вызывающим благоговейное восхищение. — Когда-то он любил меня, и этот огонь должен еще гореть в нем. Такой огонь не может погаснуть, и я верну его к жизни. А если он затем сожжет меня… если он сожжет нас обоих… то такая пытка причинит меньше боли, чем моя нынешняя жизнь.

— Тише, девочка, — прошептал отец. — Послушай, что происходит.

Очень низкий вой медленно повышался, становился все громче, все сильнее, а затем зазвенел по всему дому — вой волка, идущего по свежему следу.

Глава 31

ПОСЛАНИЕ

Бак Дэниелс открыл глаза и сел в кровати. Он снова видел тот же сон и снова проснулся, не дождавшись конца. Баку не потребовалось протирать глаза, чтобы окончательно прийти в себя. Если бы на него обрушился ледяной душ, Дэниелс и то не очнулся бы быстрее от крепкого сна. Первым делом он потянулся за своим револьвером, лежавшим под матрасом, не потому, что оружие понадобилось ему во сне, но по определенным причинам Бак чувствовал себя спокойнее, сжимая рукоятку револьвера.

Рассвет едва только забрезжил, лишь первые отблески зари заиграли на удилах старой, запыленной уздечки, висевшей на стене. Наблюдательный глаз заметил бы, как сверкнула сталь. Горло Бака Дэниелса пересохло, а все его большое тело содрогалось в такт ударам его сердца.

Бак не единственный проснулся так рано. В тишине до него донеслось слабое, но ровное поскрипывание ступенек. Кто-то крайне осторожно и терпеливо поднимался наверх, потому что обычно ступеньки, которые вели в комнату на чердаке дома Рафферти, скрипели и стонали гораздо громче, протестуя против каждого шага.

Дэниелс поднял револьвер и нацелил его на дверь, но его рука дрожала так сильно, что ему не удавалось удержать оружие, и прицел блуждал по всей двери. Бак схватил правую руку левой и сжал ее изо всех сил. Теперь у него получалось лучше. Дрожь обеих рук уравновешивалась, и он все же ухитрился прицелиться.

Шаги возобновились, неизвестный шел уже через маленькую прихожую. Рука легла на ручку двери и медленно повернула ее. Дверь открылась, на фоне темноты прихожей Бак увидел фигуру высокого человека без шляпы.

Дэниелс положил палец на спусковой крючок, но не выстрелил. Даже взбудораженный мозг Бака осознавал, что Дэн Барри не снял бы шляпу, к тому же фигура была высокой.

— Бак! — позвал осторожный голос.

Дэниелс опустил револьвер, бросил его на кровать и встал.

— Джим Рафферти! — воскликнул он, чуть застонав. — Во имя Господа, что ты делаешь здесь в такой час?

— Тут парень привез письмо для тебя. Должно быть, проскакал много миль и мчался быстро: пока передавал мне письмо, я слышал, как его лошадь тяжело дышит. Он не остался, а сразу отправился назад. Вот письмо, Бак. Надеюсь, что в нем нет плохих новостей. Принести сюда свет?

— Все в порядке, Джим, — отозвался Дэниелс, принимая письмо. — У меня есть фонарь. Иди ложись спать.

Рафферти в ответ шумно зевнул и вышел из комнаты. Бак зажег фонарь. При его свете прочел свое имя на конверте и вскрыл его. Письмо оказалось коротким.

«Дорогой Бак!

Вчера вечером за ужином Дэн узнал, где ты. Утром он покинет ранчо и собирается к Рафферти. Он, вероятно, будет там до полудня. Тут же, как получишь мое письмо, седлай коня и уезжай. О, Бак, почему ты остановился так близко от нас?

Меняй лошадей. Не медли, пока не пересечешь горы. Черному Барту легко взять след, а Дэн Барри с его помощью погонится за тобой. Тебе понятно, что это значит.

Скачи, скачи, скачи!

Кети».

Дэниелс смял письмо и рухнул на кровать.

«Почему ты остановился так близко?»

Он и сам много раз думал об этом за прошедшие дни. Словно загнанный заяц, Бак надеялся обрести безопасность под самым носом у угрозы. Теперь он обнаружил, что поступил как полный идиот. Ошарашенный, Дэниелс снова развернул письмо и перечитал его слово за словом. Он наклонился ниже, чтобы читать при тусклом свете, и сразу уловил легкий запах духов, исходивший от бумаги. Совсем легкий аромат терялся среди других запахов, словно шепот среди громких голосов, но все же заставил ковбоя опустить голову и прижать бумагу к лицу. Через минуту он расправил бумагу и снова тщательно изучил содержание письма. Вначале его потрясенный мозг охватил лишь часть значения послания Кети. Затем Бак вдруг понял, что девушка решила, будто бы он бежал с ранчо Камберленда из страха перед Дэном Барри.

Ну да, страх имел место. Каждый день на ранчо Бак содрогался при мысли, что Барри примчится сюда на черном шелковистом грациозном Сатане. Но каждый день Дэниелс убеждал себя, что даже теперь Дэн Барри помнит прошлое и ругает себя за неблагодарность, проявленную им к старому другу. Только сейчас Баку пришлось принять правду. Барри, как всегда, жестоко преследовал жертву, а Кети Камберленд думала, что он, Бак Дэниелс, убежал от опасности, словно собачонка.

Бак схватился руками за голову. Кети могла так подумать!

Дэниелса пронзило безумное желание действовать. Сблизиться с этим дьяволом, этим оборотнем, положить пальцы на гладкое, почти девичье горло, изгнать желтый свет из его глаз — или умереть, но как человек, доказавший любимой девушке свою мужественность!

Он снова прочел письмо, а затем в отчаянии смял его в комок и швырнул через комнату. Схватив шляпу и портупею, Бак пулей вылетел из комнаты, прогрохотал по шатким ступенькам и выскочил из дома.

Быстрая Лиззи, высокая гнедая кобыла, которая провезла его через три года опасностей и приключений и никогда не подводила, подняла над стойкой стойла свою аристократическую голову и заржала. В ответ Бак сжал кулак и бешено выругался.

Дэниелс сдернул седло, подвешенное за стремена к стене, швырнул его на спину кобылы, а когда Лиззи отпрянула к дальнему концу стойла, Бак снова обругал ее и затянул подпругу так, что кобыла застонала. Он не стал выводить ее из конюшни, а сразу прыгнул в седло.

Затем Дэниелс заставил Лиззи развернуться и вонзил в ее бока шпоры. Поскольку Лиззи при одном лишь звуке его голоса никогда не отказывалась продемонстрировать Баку свою максимальную скорость и силу, жестокое обращение привело ее в изумление и ужас. Обезумев от страха, бедное животное рванулось с места галопом. Ошеломленная Лиззи поскользнулась, едва не рухнула на пол, а затем вылетела из двери конюшни.

Стук ее копыт сразу же заглушил мягкий песок. И кобыла беззвучно понеслась навстречу наступавшему утру, словно скачущий призрак.

В этой лошади текла благородная кровь. Сложенная изящно, как антилопа, она имела сердце столь же сильное, как ровные мускулы ее тела. Однако самый быстрый ее аллюр сейчас казался Баку Дэниелсу медленнее пешей прогулки. Его мысли умчались намного дальше. Он уже стоял перед домом на ранчо, призывая Дэна Барри. Да, как раз там, где им следует встретиться. И один из них должен умереть! А еще лучше, чтобы кровь умирающего испачкала руки Кети Камберленд.

Глава 32

ПОБЕДА

Серый рассвет, увиденный утром Баком, не превратился затем в ясный день, поскольку небо затянуло сплошными облаками, и сквозь них на землю едва пробивался тусклый солнечный свет.

Вонг Лу, чьи узкие китайские глаза сейчас пожелтели от холода, развел огонь в большом очаге гостиной. Пламя ревело, потому что в него подбрасывали сухие дрова, мгновенно вспыхивавшие, будто их облили маслом, и в очаге взлетали желтые языки огня. Пламя было настолько ярким, что его свет затмевал сумеречный день, заглядывавший в окно, а каждый стул отбрасывал длинную тень. Немного позже Кети Камберленд спустилась по задней лестнице и проскользнула в кухню.

— Ты видел Дэна? — спросила она повара.

— Вонг Лу делать хороший огонь, — ухмыльнулся китаец. — Мистер Дэн там.

Кети на мгновение задумалась.

— Завтрак уже готов, Вонг?

— Совсем скоро-быстро, — кивнул Вонг Лу.

— Тогда выброси яйца и вылей кофе, — быстро распорядилась девушка. — Я не хочу, чтобы сейчас подавали завтрак. Подожди, пока я прикажу.

Как только за Кети закрылась дверь, брови Вонга изогнулись в настоящие римские арки.

— Хо! — проворчал Вонг Лу. — О-хо!

В передней Кети встретила Рэндалла Бирна, спускавшегося по лестнице. Доктор оделся в белое, к тому же он нашел маленький желтый полевой цветок и воткнул его в петлицу. Бирн выглядел моложе лет на десять, чем в тот день, когда он приехал с Кети на ранчо, и теперь, улыбаясь, доктор быстро подошел к девушке.

— Доктор Бирн, — спокойно произнесла Кети, — завтрак запоздает сегодня утром. Я также хочу, чтобы никто пока не входил в гостиную. Вы не могли бы задержать их?

— Он еще не уехал? — тут же спросил Рэндалл.

— Еще нет.

Доктор вздохнул, затем, явно повинуясь внезапному порыву, коснулся руки девушки:

— Надеюсь, что из этого что-нибудь получится.

Даже в такой момент Кети не смогла удержаться от вымученной улыбки:

— Что вы имеете в виду, док?

Бирн снова вздохнул:

— Если мое умозаключение непонятно, боюсь, что я не в силах объясниться яснее, но я попытаюсь удержать всех от проникновения в эту комнату.

Кети благодарно кивнула и направилась дальше, но, проходя мимо зеркала, увидела в нем свое отражение и резко остановилась. На ее лице не осталось и следа румянца, а глаза из-за теней под ними казались невероятно огромными и глубокими. Светлые волосы по-прежнему спускались на шею пышными локонами, но даже они оживляли ее лицо не больше, чем тщетная попытка солнечного света приукрасить мрачное болото среди зимы. Задумавшись, девушка подошла к двери гостиной, но там снова остановилась, положив руку на ручку двери. Кети вдруг вспомнила, какой она выглядела несколько месяцев назад, с румянцем на щеках и постоянным светом в глазах. Тогда у нее почти не имелось поводов для раздумий. Лишь позволить ветру дуть и солнцу светить. Затем в тихом отчаянии она сказала сама себе: «Итак, была не была. Я должна победить или проиграть. Была не была!»

Кети открыла дверь и вошла.

Ее бил озноб от страха и возбуждения, когда она входила в комнату, чтобы в последний раз сразиться за свое счастье. Но как только Кети оказалась в комнате, ей стало легче. Дэн Барри лежал на кушетке, заложив руки за голову. На его губах играла улыбка, так хорошо знакомая девушке. В прежние времена она служила сигналом об опасности, и когда Дэн повернул голову и пожелал доброго утра, она заметила тот особый желтый свет, иногда вспыхивавший в его глазах. В ответ на его приветствие Кети просто кивнула, медленно подошла к окну и посмотрела в него.

Пейзаж выглядел однотонным. Небо, холмы, конюшни, земля — все представляло собой безжизненную серую массу, в такой атмосфере старик Гомер видел, как призраки его мертвых героев вновь играют в игру, недоигранную ими на земле. Кети смотрела за окно отсутствующим взглядом, потому что тем временем тысячи мыслей проносились в ее голове. Нужно что-то сделать. Дэн находится в одной комнате с ней. Нет сомнений, что он отвернулся и снова смотрит в потолок, а желтый свет опять горит в его глазах. Возможно, она больше никогда не увидит Дэна, каждое мгновение ценилось на вес золота, и тем не менее Кети стояла у окна, ничего не предпринимая. Но что же делать? Ей следовало бы подойти к нему, упасть на колени и облегчить свое сердце, еще раз напомнив ему о прошлом. Но с тем же успехом можно ударять в деревянный колокол, он никогда не зазвенит. Кети уже видела жуткую черноту в его глазах. Так Черный Барт часто лежал на солнце, глядя куда-то и не видя ничего, кроме своих грез о схватке. С какими призывами она обратилась бы к собаке? Что значили слова для Дэна Барри? Но вот одна мысль заставила сердце девушки радостно забиться, а щеки вспыхнуть.

Кети подождала, пока утихло первое возбуждение, затем села в кресло у огня. Уголком глаза заметила, что Дэн снова повернул голову, ожидая, пока она заговорит. Затем Кети сосредоточилась на свете желтого пламени в камине. Стремление поговорить с Барри заставляло девушку обернуться, словно чья-то рука, лежавшая у нее на плече, а слова рвались из ее горла, но Кети по-прежнему не шевелилась.

В какой-то момент девушку захлестнуло сознание безумия ее поступка, но она, слегка вздрогнув, заставила себя не думать об этом. Молчание для Дэна Барри значило больше, чем громкий голос и любые слова.

Затем Кети увидела, что Дэн садится на кушетке. Собрался ли он встать и выйти из комнаты? Но Барри сидел не двигаясь, и Кети осознала, что он внимательно смотрит на нее. Невидной Дэну рукой девушка вцепилась в подлокотник кресла. Это придало ей немного силы и спокойствия.

Кети испытывала сейчас точно такое же чувство, как тогда под деревом, когда Барт крался к ней. Если она задрожит, если даст понять, что заметила его осторожное приближение, все погибло. Только твердое неведение может удержать волка или его хозяина.

Девушка вспомнила, как отец рассказывал ей об охоте на молодого оленя, — Джо лежал в траве и поднимал ногу, чтобы олень заметил ее. Олень вначале бросался прочь, но затем медленно, шаг за шагом возвращался, движимый непреодолимым любопытством, и наконец оказался на расстоянии выстрела в упор.

Теперь она должна сосредоточиться на языках пламени в очаге, ничего не видеть, кроме них, ни о чем не думать, кроме быстро изменявшихся куполов, стен или башен, образованных огнем. Кети наклонилась немного вперед и подперла щеку правой рукой, благодаря этому закрыв лицо от Дэна Барри. Такая поза еще и удерживала ее от мучительного соблазна посмотреть на Дэна, а она нуждалась сейчас в любой поддержке — физической и психологической.

Барри по-прежнему не двигался. Действительно ли он смотрел на нее или его взгляд устремился к серому небу за окном? Легкий скрип подсказал Кети, что Дэн медленно встал с кушетки. Но она не понимала, куда он двинулся — к ней или к двери? И тут Дэн бесшумно вдруг появился в поле ее зрения и сел на низкую скамью возле очага. Если раньше напряжение чувствовалось весьма ощутимо, то сейчас оно достигло апогея и стало ужасным, так как Барри сидел почти лицом к Кети и внимательно смотрел на нее, но она продолжала делать вид, что не замечает его. От волнения кровь с такой силой запульсировала в вене на шее, что ей показалось, будто это ее сердце вдруг переместилось так высоко. Девушка побледнела. Ей удалось удержать его в комнате! Она заставила его наблюдать за собой! Увы, победа получилась пирровой, сама Кети находилась на грани истерики. Ее рука, подпиравшая щеку, начала дрожать. Если Дэн заметит это, он сразу поймет, что ее внешняя безучастность — всего лишь притворство, и тогда Кети наверняка потеряет его.

Возле одной из дверей раздался какой-то шорох, затем она тихо отворилась. Кети почти обрадовалась вторжению, так как в любое мгновение могла лишиться остатков сил. А теперь наступил конец.

Но в комнате послышались мягкие, крадущиеся шаги, слегка царапающий звук, легкий, словно кто-то провел ногтем по замерзшему стеклу. А затем длинная лохматая голова скользнула к Дэну Барри — Черный Барт!

Кети захлестнула волна страха. Она вспомнила, как несколько месяцев назад Черный Барт оттащил от нее своего хозяина и повел его на юг, вслед за дикими гусями. Снова волк, как демонический дух, вмешался в ее планы.

Только мгновение продолжалась борьба, затем огромный зверь медленно повернулся, взглянул на Кети, подобрался поближе к ней и ткнулся холодным носом в руку, сжимавшую подлокотник кресла. Он словно извинялся за свой поступок; девушка протянула руку и коснулась головы Барта. Пес отпрянул, блеснули длинные клыки, дрожащая рука повисла в воздухе, затем большая голова снова осторожно приблизилась, и Кети опять коснулась ее. И поскольку Барт не шевелился, кончики пальцев девушки скользнули к его ушам. Черный Барт зарычал, но настолько тихо, что его рычание скорее напоминало мурлыканье большого кота. Он опустился на пол и положил голову на ноги Кети. Победа!

В восторге от своей силы, Кети смогла убрать руку от своего лица, поднять голову и беззаботно взглянуть на Дэна Барри. Его глаза зловеще блеснули. Гнев! Хорошо, пусть! Только не безразличие.

Барри встал и бесшумно исчез за ее спиной, затем внезапно он снова появился с другой стороны, протянул руку к ее побелевшим холодным пальцам, обхватившим подлокотник кресла, и накрыл их своей загорелой рукой. Он словно искал в руке Кети секрет ее власти над псом. Девушка откинула голову на спинку кресла и смотрела на нервную худощавую кисть. Ей вдруг вспомнилось, как когда-то она сжимала глотку Черного Барта. Кети вдруг пришло в голову мрачное сравнение: ее пальцев касалась лапа пантеры. Стальные когти сейчас спрятаны, но предположим, что они окажутся выпущенными и вцепятся во что-то. Или она касалась выключателя, способного высвободить при малейшем движении чудовищное напряжение. Что тогда произойдет?

Ничего! Вскоре его рука освободила ее пальцы, Дэн Барри отступил на шаг и смотрел в огонь, нахмурив лоб и скрестив руки. Охваченная слабостью, наступившей после страшного возбуждения, Кети не осмеливалась больше оставаться рядом с Дэном. Она встала и вышла в столовую.

— Подавай завтрак, Вонг, — приказала Кети, и повар тут же ударил в гонг.

Еще не успел стихнуть звон, как гости уже собрались за столом, а шумный начальник полиции явился первым. Он плюхнулся на стул и сидел, ворча в ожидании завтрака.

— Доброе утро, Дэн, — приветствовал Барри Калкин, правя свой нож на скатерти. — Я слышал, что ты уезжаешь сегодня утром. Разве нам не по пути?

Дэн, нахмурившись, сел за стол. Прежде чем ответить, помедлил.

— Я не уезжаю, — наконец мрачно сообщил он. — Я отложил свою поездку.

Глава 33

ДОКТОР БИРН РАСКРЫВАЕТ ПРАВДУ

В те дни, когда опускался туман, и ни постройки, ни человек не отбрасывали тени в наступивших сумерках, и не существовало более мрачного места в доме, чем спальня старого Джо Камберленда, даже свет лампы был более милосерден к этой комнате, оставляя неосвещенными ее углы. Но скудный дневной свет разрушал все иллюзии и делал помещение голым и уродливым. Скорее светлые, чем свежие цвета стен и ковра напоминали о деревьях в конце ноября, когда листья уже способны лишь на то, чтобы цепляться за ветку, а те, что упали на землю, взлетают от малейшего ветерка и шелестят так, словно сам лес дышит. Об осени напоминало и лицо Джо Камберленда, лишенное и румянца, и бледности, ставшее желтоватым, что обычно говорит о близкой смерти. Возле кровати Джо сидел доктор Бирн и прижимал два пальца к запястью старика.

Наконец доктор вынул термометр изо рта Камберленда, старик заговорил, не поднимая опущенные веки, словно даже это усилие потребовало бы от него слишком большой концентрации воли.

— Сегодня нет лихорадки, док?

— Вы чувствуете себя чуть лучше? — спросил Бирн.

— Ничего не чувствую. Но мне не жарко. Скорее, немного холодно.

Доктор Бирн, нахмурившись, взглянул на термометр, а затем стряхнул ртуть.

— Нет, — признал он, — жара нет.

Джо Камберленд чуть приоткрыл глаза и уставился на Бирна:

— Вы недовольны, док?

Доктор Бирн относился к представителям безжалостной современной школы, полагавшей, что пациенту следует открывать правду.

— Да, — ответил он.

— Гм-м! — пробормотал старик. — А что тут плохого?

— У вас неровный и слабый пульс.

— Я испытываю слабость с тех пор, как повидал Дэна Барри вчера вечером, — согласился Камберленд. — Но новости, принесенные Кети, поставят меня на ноги. Она удержала его здесь, приятель. Вы только подумайте!

— Именно об этом я и думаю, — холодно произнес Бирн. — Ваша последняя беседа с ним едва не… убила вас. Если вы еще раз встретитесь с ним, я умываю руки и снимаю с себя всякую ответственность. После его появления вы сразу почувствовали себя лучше. На самом деле я полагаю, что вам показалось, будто стало лучше, как телесно, так и душевно. Но подобная иллюзия не может продолжаться долго. Всего лишь ложный стимул, а когда первые эффекты прошли, вы остались в прежнем состоянии. Мистер Камберленд, вам не следует больше видеться с ним.

Но Джо Камберленд только рассмеялся:

— Жизнь не стоит такой цены. Даже половины!

— Я не в силах больше ничего поделать. Только посоветовать, — так же сдержанно ответил Бирн. — У меня нет права приказывать.

— Малость раздражены, док? — спросил старик. — Ладно, сэр, я знаю, что мне недолго осталось. Господи, парень, я ощущаю себя угасающим, словно пламя в лампе, когда заканчивается масло. И чувствую, как жизнь мечется во мне, словно огонь в камине. Но послушайте меня. — Он протянул длинную костлявую руку к доктору и подтянул поближе к себе, его глаза остались серьезными. — Я должен дожить до того дня и увидеть их, стоящих передо мной рука в руке, док!

Рэндалл даже в этом неясном свете изменился в лице. Он медленно провел пальцами по лбу:

— Вы ожидаете их увидеть?

— Ничего не ожидаю. Я только надеюсь!

Вся горечь сердца Бирна поднялась к горлу.

— Это будет странная пара, если они поженятся… Но они не поженятся.

— Ха! — воскликнул Камберленд и приподнялся, опираясь на трясущийся локоть. — Что такое?

— Ложитесь! — приказал доктор и уложил ранчеро на подушки.

— Что вы имеете в виду?

— Это будет длинная история — научное объяснение.

— Док, в том, что касается Дэна, я проявляю больше терпения, чем Иов.

— Говоря вкратце, я докажу вам, что в вашем Дэне Барри нет никакой тайны.

— Если вы сумеете доказать, док, то вы более великий человек, чем я думал о вас! Начинайте!

— В первобытные времена, — произнес Рэндалл Бирн, — человек был очень близок к тому, что мы называем низшими животными. В те дни он не мог окружать себя искусственной защищающей средой. Он полагался только на силу своего тела. Его мускулатура и органы чувств в связи с этим развивались намного лучше, чем у современного человека. Поскольку в те незапамятные времена, даже когда человек спал, его уши оберегали его от тысячи смертельных врагов, каждый из которых по силе значительно превосходил его, а глаза и нос предостерегали от опасности. Так как современный человек нарастил свой мозг за счет своего тела, изменилось само качество его мускулов, а слух и зрение заметно притупились.

Так вот, сэр, в биологии существует процесс, называемый мутацией. Вы, наверное, слышали, что все живые организмы подвергаются постепенному процессу изменения. Месяц за месяцем и год за годом окружающая среда воздействует на индивидуума, однако эти постепенные изменения происходят крайне медленно. Требуются периоды, во много раз превосходящие жизнь обычного человека, чтобы перемены стали достаточно заметными. Но иногда и случается то, что мы называем мутацией. Поясню. Скажем, определенный вид растений, например, имеет все меньше листьев и все более толстый ствол, но изменение осуществляется крайне медленно, веками, пока вдруг в одно-единственное мгновение не появится растение, совершившее шаг к реализации «идеала», к которому стремились многие поколения. Одним словом, появляется растение с совсем-совсем маленьким количеством листьев и исключительно толстым стволом.

В частности, некий вид апельсинов имеет тенденцию к уменьшению количества косточек в плодах. Но наконец вырастает дерево, в чьих апельсинах вообще нет косточек. Таков был прообраз апельсина с рубчиком (навеля). Вот вам пример типичной мутации.

Но существует и противоположность мутации. Вместо далекого прыжка вперед индивидуум может быть отброшен назад к примитиву. Подобный индивидуум получает название атавизма. Например, в этой горной пустыне в течение нескольких поколений воздействие окружающей среды вызвало появление человека, способного жить относительно комфортно в пустынном регионе. Иными словами, человек, обладающий настолько сильным организмом, чтобы он мог чувствовать себя в среде пустыни точно так же, как обыватель в своей гостиной.

Я очень внимательно наблюдал за мистером Барри и совершенно убежден, что он является подобным атавизмом. Он кажется странным среди других людей. Он иной и потому выглядит загадочным. На самом деле это всего лишь уродец. Я могу назвать вам других людей, подобно ему отличающихся от обычных индивидуумов, хотя не вполне так, как Барри.

Вы видите результаты этого? Дэниел Барри — человек, которому пустыня необходима, потому что он создан для пустыни. Он одинок в толпе людей, — вы сами так говорили, — но чувствует себя как дома в горах с лошадью и собакой.

— Док, вы хорошо говорите, — прервал Джо Камберленд, — однако, если Дэн не человек, почему он так нравится другим людям? Почему он так много значит для меня… для Кети?

— Именно потому, что он иной! Вы получаете от него то, чего не дал бы ни один другой человек в мире. Вы что, не видите, что Барри и в самом деле намного ближе к своему волку, чем к людям?

— Положим, я соглашусь, что вы правы, — нахмурился старик. — Как вы объясните, почему ему нравятся другие люди? По вашим словам, ему нужны лишь пустыня, горы и животные. Тогда что заставило его так заботиться обо мне, когда он вернулся сюда в этот раз? Почему Кети настолько нравится ему, что он бросает кровавый след, чтобы остаться здесь с ней?

— Легко объяснить внимание к девушке, — пожал плечами доктор. — К тому же все животные хотят иметь друзей, мистер Камберленд, и сейчас в Дэне Барри говорит старый инстинкт, но, хотя встреча с вами и Кети, наверное, и доставляет ему удовольствие, ваше общество не является для него необходимым. Он уже покидал вас раньше и чувствовал себя вполне счастливым в своей пустыне. И я не сомневаюсь, мистер Камберленд, что он снова уйдет от вас. Нельзя приручить неприручаемого. Только людьми управляет привычка. А перед вами инстинкт, которому миллион лет. Зов, что он слышит, — зов девственной природы, и чтобы ответить на него, Барри оставит отца, жену и детей и уедет со своей лошадью и собакой!

Старик лежал совсем неподвижно, глядя в потолок.

— Я не хочу вам верить, — медленно произнес он, — но в душе я чувствую, что вы правы. Ох, парень, почему я так запутался в этой паутине? И Кети… Что она будет делать?

Доктор задрожал от волнения:

— Пусть он останется с ней. Со временем она увидит животную натуру Дэниела Барри. Тогда он перестанет существовать для нее.

— Животное, док! Нет более вежливого человека, чем Дэн!

— До того как лев попробует крови, он может расти у вас как домашний пес, — ответил Бирн.

— Значит, она не должна выходить за него замуж? О! Я это чувствовал — только вы теперь выразили все словами. Это сущая смерть для Кети, если она выйдет за него замуж! Она удержала его здесь сегодня. Завтра что-то рассердит его, или через минуту он ощутит зов и пойдет по следу; удар человека, крик диких гусей — Бог знает, что снова заставит его одичать и забыть нас всех, совсем как ребенок забывает своих родителей.

Издали кто-то позвал:

— Дэн! Дэн Барри!

Глава 34

РЕШАЮЩЕЕ ИСПЫТАНИЕ

Внизу в гостиной Дэн и Кети Камберленд тоже услышали голос. Весь день Кети сидела у огня, все еще пылавшего в очаге и время от времени подкармливаемого Вонгом Лу. Девушка достала какое-то шитье и сосредоточенно работала над ним. Дэн Барри приходил в комнату, просиживал там подолгу, очень внимательно глядя на Кети своими зоркими глазами. Он говорил очень редко, почти никогда. Девушка могла бы пересчитать по пальцам все произнесенные им слова. Она даже повторила бы их одно за другим. То и дело он вставал и выходил, и Барт каждый раз следовал за ним. Но затем волк предпочел остаться в комнате, растянувшись у ног Кети и глядя в огонь, словно он знал, что его хозяин снова вернется сюда, а если так, то зачем покидать приятное тепло ради леденящей сырости за дверью? Поэтому Барт лежал, изредка шевелясь, чтобы поднять неуклюжую лапу и потереть глаза совершенно человеческим жестом. Раз или два он также поднимал огромную лохматую голову и клал ее Кети на колени, с любопытством глядя то на ее занятые руки, то на лицо, а затем снова на ее работу, но, видимо убедившись, что все в порядке, опускал голову и застывал неподвижно. Кети видела, как пес открывает безразличные глаза, когда входит его хозяин. И с каждым возвращением Барри она чувствовала, как ее словно обнимают невидимые руки. Что-то следило за ней, стремясь вырвать тайну.

По мере того как день клонился к концу, огромное звенящее счастье нарастало в душе Кети, и примерно в то же время она услышала слабый, едва различимый звук из дальнего угла комнаты, где сидел Барри. Дэн насвистывал.

Самое простое занятие для мужчины, разумеется, но сердце Кети едва не остановилось от изумления. За всю свою жизнь девушка никогда не слышала, чтобы Дэн насвистывал в доме, а не на улице, верхом на Сатане, с бегущим впереди Бартом. Но сейчас Барри свистел возле очага. Свист был совсем тихим, тонким, но в нем звучала такая музыка, какой Кети никогда прежде не слышала. Звук настолько высокий, почти призрачный, будто душа безумного Паганини терзала смычком немую скрипку. Мелодия, которую невозможно повторить, но, как всегда, когда Кети ее слышала, перед глазами вставала картина. Вначале картина задрожала на фоне желтого пламени очага, а затем только она и осталась в глазах Кети.

Стояла глубокая звездная ночь. Всадник на черном коне скакал по глубокому ущелью. С одной стороны простирался крутой склон, ощетинившийся, как еж, искривленными деревьями, вершина горы терялась среди звезд. С другой стороны тянулись зазубренные трещины, прорезанные в сплошной скале. Внизу, в долине, среди гор и звезд дул легкий ветерок, наверное, именно он и создавал музыку. Они карабкались выше и выше и наконец выбрались. Музыка устремилась за ними в мягком триумфальном взрыве на высокое плато. Над ними осталось лишь небо. Звезды сияли совсем рядом. Казалось, что вся земля лежит впереди у их ног. Луна пробилась через облака, и Кети увидела вдали широкую реку, сверкавшую в ночи как серебро.

Счастлив? Да, он был счастлив, и его счастье — это счастье Кети. А Дэн даже не выглянул в окно, пока насвистывал, но его глаза упорно всматривались в лицо девушки.

И вот тут они услышали:

— Дэн! Дэн Барри! Выходи!

Истошный звенящий крик, словно человек пытался перекричать ураган:

— Дэн! Дэн Барри! Выходи!

Дэн вскочил, метнулся к стене, сорвал с гвоздя свой патронташ и быстро опоясался, а Кети вместе с рычавшим волком подбежала к окну и увидела, что перед домом стоит Бак, без шляпы, с взлохмаченной шевелюрой, и держит в руках два револьвера! Позади него дрожала задыхавшаяся и блестевшая от пота после долгой скачки высокая гнедая кобыла.

Затем Кети услышала царапанье и увидела, что волк встал на задние лапы и скребет дверь. Она знала, что, окажись Барт за дверью, он тут же вцепился бы в горло. Не он один, поскольку Барри прошел через комнату своей странной крадущейся походкой. Дэн улыбался и не взглянул на Кети. Девушка предпочла бы увидеть Барри в ярости, чем с такой вот улыбкой. Верхняя губа изгибалась словно в насмешке, сверкали белые зубы. Волк рычал, поторапливая хозяина. Произошло именно то, чего Кети тревожно ожидала весь день. Она предвидела, что рано или поздно это случится, и в душе только молилась об отсрочке. Противостояние подобной опасности сравнимо только с попыткой остановить понесших лошадей. Страх железной хваткой вцепился в сердце Кети, и девушка отшатнулась к стене.

Но что она могла сделать? Если бы Кети встала между Дэном и его жертвой, Барри отшвырнул бы её с пути, навечно вычеркнув из своей жизни. Если он пойдет к своей мести, то вступит на дорогу, которая далеко уведет его от Кети. Закон превратится в гончую, преследующую Барри, неумолимо погоняющую его, — вечный ужас и отсутствие покоя. Кети не думала о Баке, столько сделавшем для нее! Она забыла все услуги Дэниелса с жестокостью, свойственной только женщинам. Все ее мысли занимали только человек рядом и она сама.

Рука Дэна уже вцепилась в дверную ручку. И тогда Кети вспомнила, как зубы Черного Барта сжали ее руку, даже не поранив кожу. Через мгновение девушка прижалась к двери перед Барри.

Дэн чуть качнулся назад и снова двинулся вперед — медленно, осторожно, но с непреодолимой силой отодвинул Кети в сторону. Ей пришлось заглянуть ему прямо в глаза, и она увидела там желтый свет, неутолимый голод. И Кети вдруг поняла, что проиграла. Она могла, конечно, еще бороться с собакой, но человек от нее уже ускользнул. Если бы еще немного времени — ведь победа, казалось, так близка, девушка это прекрасно знала. Но рука Бака, давнего союзника Кети, разом разрушила все надежды. Именно эта рука трясла сейчас дверную ручку, и девушка отчаянно вскрикнула, повернувшись навстречу новой опасности.

Даже в самых страшных снах Дэниелс Бак не мог бы привидеться Кети настолько переменившимся. Она знала, что в прошлом Бак, известный бандит, странствовал по горным пустыням, и его побаивались даже самые сильные. Кети всегда видела в Баке образец вежливости. Однако, когда дверь открылась, он предстал перед девушкой словно ночной кошмар — с изможденным лицом, провалившимися горевшими глазами, небритый, непричесанный, в распахнутой на груди рубашке, огромные кулаки сжаты для драки. Увидев знакомого, волк приветственно заскулил, но при взгляде на хозяина понял, что что-то изменилось и старой дружбе наступил конец. Барт оскалил зубы, перестал поскуливать, из глотки раздалось полное ненависти рычание.

Странный ужас охватил Кети. Она никогда не подозревала, что может испугаться за Дэна, когда тот выходит на поединок с другим. Но сейчас отчаянная решимость, сквозившая в каждой черте лица Бака, заставила кровь девушки превратиться в лед. Она бросилась к Барри и увидела, что демонический желтый блеск в его глазах стал ярче. Дэн улыбался. Никакие проклятия или громкие ругательства не содержали столько откровенной злобы, сколько ее таилось в этой в улыбке. Кети заметила все это мгновенно. Она сразу же встала перед Дэном, распростав руки, и посмотрела на Бака. Дэниелс спрятал револьвер в кобуру.

— Отойди от него, Кети, — приказал Бак. Его глаза устремились мимо девушки прямо к лицу Барри. — Отойди от него. Наконец пришло время тому, чему давно суждено случиться. Барри, я не стану на тебя бросаться. Отойди от девушки и доставай револьвер… я нашпигую тебя свинцом.

Самый вежливый из вежливых голосов произнес за спиной Кети:

— Много дней ждал я тебя, Бак. Никогда я никому так не радовался!

Кети почувствовала, как Барри тенью скользнул в сторону, и с диким криком бросилась к Дэну.

— Бак! — умоляла она. — Не стреляй!

Звенящий чудовищный смех вырвался из горла Дэниелса.

— Ты просишь за него? — насмехался Бак. — Ты за него боишься? И у тебя не найдется даже жалостливого слова для Дэниелса, ускользнувшего отсюда как побитый щенок? Ба! Дэн, пришло время. Я жил как собака ради тебя. Но все кончено. Доставай револьвер и оторвись от юбки Кети!

Пока они с вызовом смотрели друг на друга, Кети понимала, что ничто на свете уже не предотвратит схватку, но если бы она могла задержать ее хоть на мгновение… Девушка чувствовала, что Дэн пытается прорваться… В глазах Бака отражались все движения Барри.

— Бак! — закричала Кети. — Ради Бога… ради меня… повернись к нему спиной и… сверни еще одну сигарету!

Она вдруг вспомнила рассказ Дэниелса о том, как он повернулся спиной к опасности, совершив этот безумный поступок в салуне Браунсвилла. В таком отчаянии Кети не могла больше ничего придумать.

Странно, но Бак послушался и отвернулся.

— Это моя последняя любезность, Дэн, — сказал он, показав сопернику широкую спину. — Но прежде, чем умрешь, ты узнаешь, почему я тебя убью. Сейчас я сверну сигарету и, пока буду курить, расскажу тебе о том, чего ты стоишь, а когда докурю, то повернусь и прикончу тебя на месте. Слышишь?

— Нет необходимости ждать, — спокойно возразил Барри. — Разговоры не многого стоят.

Но Кети повернулась и посмотрела в лицо Дэну. Барри буквально дрожал от ярости, а кипевшая в его сердце ненависть сверкала в глазах. Дэн побледнел, побледнел очень сильно, и Кети вдруг показалось, что она видит на его белой щеке отпечатки пальцев Бака, следы удара, нанесенного много дней назад. И Кети испугалась так, как никогда не боялась Дэна раньше, и все же по-прежнему преграждала путь. Они слышали, как шелестит бумага, из которой Бак сворачивал сигарету.

— Нет, — бросил небрежно Бак, — слова для тебя ничего не значат. Разговоры только для людей, а все человеческое для тебя — ничто. Но я все же должен сказать тебе, почему ты умрешь, Барри. Я ехал сегодня утром с ненавистью к той земле, что тебя носит, но теперь вижу, что нет смысла тебя ненавидеть. Разве можно ненавидеть пуму, убивающую телят? Нет, вы не тратите времени на ненависть, просто достаете револьвер, идете по следу и убиваете. Так следует поступить и с тобой. — Чиркнула спичка. — Так следует поступить и с тобой, — повторил Бак, затянувшись. — Я стою сейчас спиной, потому что если взгляну в глаза, то не смогу позволить тебе прожить больше, чем позволил бы горному льву. Знаю, что ты лучше меня управляешься с револьвером и ты сильнее, чем я, и умеешь драться. Но я уверен, что убью тебя. Ты сделал свое дело. Ты оставил ад позади себя. Пришло твое время умереть. Я это знаю! Ты лежал как змея в скалах, приготовив свой яд для людей, идущих мимо тебя. Теперь твой яд почти иссяк. — Бак помолчал, а когда заговорил снова, в его голосе зазвенело торжество. — Поверь мне, Дэн, я тебя не боюсь. Пуля в револьвере на моем бедре — именно та пуля, что разорвет тебе сердце. Я знаю это.

Дэн, похоже, всхлипнул. Его руки рванулись к Баку, словно пытаясь вырвать у того сердце.

— Ты сказал достаточно, — прошипел он, — даже слишком много. Теперь поворачивайся и стреляй.

И Кети отошла, она уже не стояла между мужчинами. Девушка поняла, что не в ее власти кого-то остановить или сдержать. Мужчины стояли и жаждали сразиться. В слабых девичьих руках нет силы, чтобы их остановить. Кети отошла в сторону и оперлась о стену. Она пыталась закрыть глаза, но магическая сила ужаса заставила ее наблюдать. Самое главное в этом жутком ожидании сосредоточилось в ровном и спокойном голосе Бака Дэниелса:

— Я давно бы повернулся и выстрелил, но Кети просила меня выкурить сигарету. Я понимаю, чего она хочет. Она дает тебе тот же путь отступления, что оставил и я в тот день в салуне. Но я не собираюсь повторить свой опыт, Дэн, хотя рад, что выполнил ее просьбу, поскольку получил шанс высказать тебе кое-что. Тебе необходимо это узнать, прежде чем умрешь. Дэн, ты словно огонь, обжигающий любую прикоснувшуюся к тебе руку. — Бак глубоко затянулся и выпустил струю дыма под потолок. — Ты разбил сердце друга, следовавшего за тобой, ты разбил сердце любящей тебя девушки. — Он замолчал, сделав очередную затяжку.

Кети замерла в испуганном ожидании и приготовилась к тому мгновению, когда Бак наконец обернется и загремят выстрелы. Она заметила, что желтый свет в глазах Барри умерил свою интенсивность. Дэн нахмурился, словно чем-то озадаченный.

— Подумай о ней! — продолжал Бак. — Подумай о том, каково ей возиться с этой негодной собакой! А ты вообще дикий волк! Боже всемогущий, она могла бы осчастливить какого-нибудь хорошего парня, с добрым сердцем и нежной душой, но, словно в наказание, Бог послал ей тебя, с твоей проклятой душой из ветра и сердцем из камня! Подумай об этом!!! Когда ты осознаешь, каков ты, Барри, ты выстрелишь не в меня, а скорее прострелишь себе голову.

— Бак! — простонал Дэн Барри. — Помоги мне Господь, если ты не повернешься ко мне лицом, я выстрелю тебе в спину!

— Я знал, — продолжал невозмутимый Дэниелс, — что в конце концов ты придешь к этому. Ты сражался когда-то как человек, но теперь следуешь своим инстинктам и дерешься как нападающий волк. Взгляни на зверя, что вон там крадется ко мне. Вот таков и ты — убиваешь ради убийства, как животное.

Если бы ты был человеком, разве смог бы так обращаться со мной? Лучше бы твое проклятое холодное сердце, и твои желтые глаза, и все остальное сгорело в ту ночь в конюшне — ты, твой волк и твой черный конь! Почему я не дал тебе сгореть? Потому что я такой идиот. Все еще надеялся, будто в тебе есть что-то от человека. Но затем я увидел, какой ты, и убрался с твоего пути, чтобы не дать себе испачкать руки в твоей крови. И тогда ты решил преследовать меня, черт бы тебя побрал!.. Преследовать меня! Вот я пришел, чтобы изгнать тебя из этого мира, Дэн. Я хочу сделать это немедленно. Раньше причинять людям боль не доставляло тебе удовольствия, и если ты им вредил, то лишь потому, что не мог удержаться. Теперь ты живешь тем, что мучаешь, терзаешь других. Доставай свой револьвер, Барри!

Говоря это, Бак обернулся, в его руке сверкнуло оружие.

Кети по-прежнему не могла закрыть глаза от ужаса. У нее не осталось сил даже на крик, девушка окаменела.

Но ничего не произошло — ни выстрела, ни струйки дыма, ни фигуры человека, слепо бросившегося навстречу смерти. Дэн стоял, прижав одну руку к глазам, безвольно опустив другую, и, озадаченно нахмурившись, рассматривал пол. Наконец он медленно проговорил:

— Бак, думаю, ты прав. Я никчемен. И помню, как ты посылал ко мне Кети, когда я заболел. — Раздался громкий стук. Выпавший из руки Барри револьвер упал на пол. — И я не забыл, как ты сцепился с Сайлентом ради меня, — снова мелодично произнес Дэн. — Бак, что между нами случилось? Ты ударил меня, и я с тех пор жажду твоей крови. Но, услышав твои слова сейчас, я почувствовал заброшенность и одиночество, словно потерял что-то важное и очень ценное для меня.

Бак вскинул огромные руки, и голос его задрожал.

— О Боже всемогущий, Дэн, — закричал он, — только сделай один шаг ко мне, и я пройду весь мир ради встречи с тобой! — Бак, спотыкаясь, подошел к Дэну и схватил его за руку, глаза ослепли от слез. — Дэн, — умоляюще прошептал Бак, — почему все так произошло? Ты прощаешь меня?

— Ну, Бак, — озадаченно ответил Дэн, — похоже, что мы снова друзья.

— Дэн, — прошептал Дэниелс, задыхаясь, — Дэн…

И, не решаясь больше доверять своему голосу, Бак поспешно выскочил из комнаты.

Дэн проводил его изумленным взглядом, а потом посмотрел на Кети, и его глаза расширились от удивления. Довольно долго Кети и Дэн молча не сводили друг с друга глаз. Барри очень медленно начал приближаться к девушке. Кети видела, что желтый огонь в его глазах погас. Дэн подходил все ближе — вот он уже стоит прямо перед Кети, смотрит с таким немым страданием, что сердце девушки смягчилось.

Дэн проговорил, обращаясь скорее к самому себе:

— Мне кажется, что я долго отсутствовал.

— Очень долго, — прошептала Кети.

Барри глубоко вздохнул:

— Это правда?.. То, что сказал Бак. О тебе?

— О мой дорогой, мой дорогой! — воскликнула девушка. — Разве ты не видишь?

Дэн чуть вздрогнул и, взяв Кети за руки, заставил повернуться лицом к тусклому свету, проникавшему снаружи.

— По-моему, ты бледна, Кети.

— Побледнела, пока тебя ждала, Дэн.

— Но теперь ты розовеешь, как утром, заалели щеки.

— Разве ты не понимаешь? Это потому, что ты вернулся!

Дэн смежил веки и пробормотал:

— Я помню, мы были рядом — ближе, чем сейчас. Мы сидели здесь, в этой комнате, у огня. И затем что-то позвало меня, и я пошел за ним.

— Дикие гуси… да?

— Дикие гуси? — задумчиво повторил он и встряхнул головой. — Как могли дикие гуси меня позвать?.. Но иногда и такое случается. Меня задержали вдалеке. Иногда я хотел вернуться назад, к тебе, но всякий раз никак не мог сделать первый шаг. Наверное, прошло десять лет, как я уехал?

— Месяцы — месяцы длиннее, чем года.

— Разве? — мягко спросил он. — Я искал в тебе перемены. Черный Барт подметил что-то, но я никак не мог догадаться что. Сегодня я понял, что именно. Сейчас я это чувствую — нечто сродни боли. Оно возникает где-то в животе, Кети. Словно ты вдали от того места, где хотел быть. Странно, да? Я стоял возле тебя. Я держал твои руки в своих, но ты не чувствовала себя рядом. Я хочу идти вдаль, по дороге — рядом. А боль нарастает.

Его голос понизился до шепота, вот уже глубокая тишина лежала между ними, и казалось, что свет, упавший на них, никак не изменит выражений их лиц. Они чуть заметно сблизились; так, что его руки несмело обняли девушку, притянули ближе, пока голова ее не отклонилась назад и лицо не оказалось совсем рядом.

— Это правда, — прошептал он, — что сказал Бак?

— Все неправда, кроме того, что мы вместе.

— Но твои глаза полны слез!

— Это та же боль, что и у тебя, Дэн, те же одиночество и боль.

— Но сейчас она растет. Я чувствую себя так, словно скачу уже три дня без воды, чтобы даже смачивать горло каждый час; по песку, побелевшему от жары; мой конь шатается, и солнце скатывается все ближе и ближе, пока гор не коснется белый огонь. Потом, вечером, я въезжаю в долину, где тенистая прохлада скользит с западной стороны, и стою в тени, ощущая, как кипящая кровь бьет, бьет и бьет в виски, и вдруг — звук бегущей откуда-то сверху воды. Журчащей, холодной, свежей, сверкающей воды, несущейся по скалам. О Боже, вот что означает для меня быть здесь, рядом с тобой, Кети. Будто стоишь утром на вершине высокой горы и видишь проблески света на востоке, и весь мир лежит у моих ног — миля за милей, реки, подобные струям серебра, — они текут и текут в голубую даль. Вот как это бывает, когда стоишь здесь и смотришь в твои голубые глаза, Кети, в их бездонность, пока я не почувствую, что вижу внизу твое сердце. И цвет зари алеет на твоих щеках, и дыхание утра веет между твоими губами, и свет восходящего солнца блестит в твоих глазах. И весь мир мой — весь мир! Два пылающих лесных огня — это я и ты, и когда я жил вдали от тебя, огонь едва тлел, но сейчас, когда мы рядом, ветер раздул нас, и оба огня соединились, запрыгали, заплясали, сплелись вместе. Два горящих лесных костра, но единое пламя — ты чувствуешь это? О, Кети, наши тела — пепел и пыль, и все имеет значение, пока пылает пламя, предающее мир огню.

Глава 35

БЛЕДНЫЙ ЭНН

Даже в Элкхеде в этот день бушевали пожары. В салуне «Джилид» всякий, вероятно, подумывал о том, что плывущий жар, который вдыхали горожане, заменил бы печи, но владелец его, Бледный Энн, придерживался устоев, и когда небо серело — разжигал печь.

Бледный Энн — так его прозвали — имел подлинное имя Андерсон Хоббери Сендринген. Его имя очень ему помогало, когда он предпринимательствовал в Канзас-Сити; за несколько лет до описываемых событий Андерсон Хоббери Сендринген сошел с прямой, но узкой дорожки добропорядочного дельца и нашел пристанище в горах и пустынях, где многие понятия, кроме «шериф» и «трава», теряли свою значимость. Ростом он на целых шесть дюймов превышал шесть футов, и его лицо было настолько бледным и вытянутым, что даже Весельчак Лэнгли казался здоровяком рядом с экс-предпринимателем. В Канзас-Сити его внешность представляла большую находку, поскольку любым похоронам придавала печаль. В Элкхеде это также он с выгодой использовал.

Из любопытства люди приходили поглазеть на Бледного Энна за стойкой, в его высокой шелковой шляпе — он никогда не обременял себя тем, чтобы ее снять. Они приходили из любопытства и оставались выпить — что являлось здесь привычкой.

Путешествующий коммивояжер или патентованный врач предлагали Бледному Энну неплохую долю капитала просто за то, чтобы он, с его лицом, отправился с ними подтверждать слова коммивояжера, но Бледный Энн открыл истинно философский камень в Элкхеде и превращал простое виски в золото.

Эти дни оказались для Бледного Энна гораздо удачнее предшествующих, так как моросящий дождь и прохладный воздух заставляли людей искать тепла, как внешнего, так и внутреннего, которые и предоставлял им Бледный Энн в своем баре. Его проворные руки никогда не бездействовали за стойкой, смешивая напитки или отсчитывая сдачу, кроме того времени, когда он выходил подбросить свежую еду в огонь и шуровал угли в печи длинной кочергой. Этот загнутый на конце металлический прут, который кузнец однажды отдал ему как плату за выпивку, был настолько длинен, что мог служить Бледному Энну даже палкой. Он искал большую кочергу. Хотя у него в зале стояла только одна печь, но в своем роде она являлась гигантом как по широте, так и по вместимости. В эти дни Бледный Энн поддерживал в ней огонь так, что жар проникал к двери, с одной стороны, и в глубь помещения, где стояли столы и стулья, с другой.

С тех пор как толпа, удовлетворяя свое любопытство, потекла мимо стойки Бледного Энна, многие стали оседать здесь и находились в салуне весь день напролет, но часам к десяти вечера веселье с выкриками и пением достигало вершин. Завсегдатаи с печальными лицами, сидевшие тут час за часом, неустанно пряча красные глаза, тоже начинали подавать признаки жизни. У некоторых из них проявлялся скрытый дотоле певческий талант, и они поднимались с мест, снимали шляпы, разверзали бородатые рты и разражались пением.

В тот вечер антиквар, мывший золото в сорок девятые и ничем не занимавшийся с тех пор, хлебнув огромное количество белого виски, вскочил со своего места и выполнил па, восхитившее присутствовавших. Трижды он приземлялся на пол и завершил свое выступление только из-за приступа ишиаса. Два силача водрузили его опять на стул, склонились над ним, и вскоре новая выпивка появилась на столе.

Однако в этом вертепе всеобщего веселья возникли и два островка печали.

В заднем углу зала, куда почти не доставал свет фонаря, сидели Весельчак Лэнгли и Мак Стрэнн. Чем больше пил Весельчак, тем больше бледнело его лицо, пока совсем не побледнело так же, как и у самого Бледного Энна; что до Мака Стрэнна — он вообще редко пил.

Целый час прошел, пока один из них заговорил, хотя Лэнгли произнес свою реплику так, словно отвечал на вопрос:

— Он очень много о тебе слышал, Мак. Он не так глуп, чтобы прийти в Элкхед.

— У него не было времени, — пояснил гигант.

— Не было времени? Все эти дни?

— Подожди, пока собака не оклемается. Он придет за собакой в Элкхед.

— Но, Мак, след смыло давным-давно. Тот ветрюган на следующий день замел бы любой след поменьше, чем от большой повозки.

— Для той собаки это не имеет значения, — терпеливо объяснил Мак Стрэнн.

— Ну хорошо, — проворчал Весельчак. — Я вскоре возвращаюсь домой. Я не собираюсь зарыться в монеты, как ты, Мак.

Тот не ответил, но его глаза невидяще скользнули по залу, и пока его голова описывала дугу, Весельчак Лэнгли позволил себе скривить на мгновение губы.

— Если бы я знал цену, — процедил он, — я бы заказал еще выпивки.

— Я не пью, — монотонно возразил гигант.

— Тогда я встану и пропущу одну с Бледным Энном. Иногда он позволяет себе маленькую благотворительность.

Он поднялся на ноги и направился, проталкиваясь сквозь толпу, к бару. Там он склонился и доверительно зашептал на ухо Бледному Энну:

— Брат, я долгое время собирал здесь пыль, но не дождался награды. У меня в глотке пересохло, Энн.

Бледный Энн изучал его с печальным недоверием.

— Мой друг, — горестно вздохнул он, — «огненная вода» — корень всех бед. Что касается меня, я гашу жажду ключевой водой. Вон там, в углу, стоит бочка с глубоким ковшом. Не забывай об этом.

— А я не благодарю тебя, — разозлился Весельчак Лэнгли. — Черт возьми скупердяев, говорю я!

Длинная рука Бледного Энна страстно обвилась вокруг горлышка пустой бутылки.

— Я не совсем хорошо расслышал, что ты сказал? — свирепо осведомился он и наклонился над стойкой — на расстоянии удара.

— Я повторю тебе позже, — глухо процедил Весельчак и повернулся к стойке боком.

Как только он это сделал, два сравнительно недавно пришедших парня подошли к нему. Они выглядели свежими, так как много месяцев проводили землеобмер и подавляли громадную жажду громадными усилиями. Весельчак Лэнгли оглядел их, вздохнул с облегчением и затем спокойно достал табак и коричневую бумагу. Он прервал скручивание сигареты и предложил бумагу и табак ближайшему парню.

— Куришь? — спросил Лэнгли.

В наши дни человек из горных пустынь знает великое множество всякой всячины, но не знает, как отказать. Предложенный подарок смутил парня, но он не представлял, как уклониться от него, также он не успокоился бы до тех пор, пока не отблагодарил.

— Конечно, — заверил он и забрал табак и бумагу. — Спасибо.

Он украдкой бросил сигарету, которую только что зажег, и наступил на нее, затем скрутил другую из материала Весельчака. Проделывая это, он не спускал глаз со своего нового приятеля.

— Пьешь? — спросил он наконец.

— Не сейчас, — беззаботно успокоил Весельчак.

— Всегда есть место для еще одной, — запротестовал его новый знакомый, тем более настойчиво, что увидел свой шанс отблагодарить.

— Ну, так и быть, — согласился Весельчак. — Только по одной.

И он налил стакан до краев, благодарно поднял его в честь угощавшего и, не пролив ни капли, влил в себя одним глотком.

— Давно в городе? — поинтересовался он.

— Не настолько, чтобы найти себе какое-то занятие, — отозвался тот.

Глаза Весельчака Лэнгли заблестели. Он внимательно оглядел этих двоих. Один — черноволосый, другой — рыжий, но явно братья: оба высокие, плечистые, с квадратными челюстями и приплюснутыми носами. В этих двоих текла ирландская кровь; огонь в их глазах имел происхождение определенно только из одного места на земле. Весельчак ухмыльнулся и пробежал глазами расстояние до того места, где сидел Мак Стрэнн — тяжелая, инертная глыба, чей мясистый лоб застыл в полунахмуренной животной задумчивости.

— Слышал, наверное, — сообщил он своему новому приятелю у стойки. — В городе есть человек, который утверждает, что в этой дыре нет таких, кто бы даже вдвоем одолели его.

— Черт! — рявкнул рыжий. И посмотрел на свои громадные кулачищи.

— Кстати, — поспешно продолжил Весельчак, — он сейчас здесь.

Лэнгли снова взглянул на Стрэнна и опять вспомнил выпивку, которую Мак, возможно, легко бы ему купил.

— Это, конечно, не Бледный Энн? — осведомился чернявый, оглядывая с головы до ног предпринимателя.

— Он? Ну что вы! Вовсе нет! — ухмыльнулся Весельчак. — Вон здоровый парень за столиком в конце стойки, — указал он на Мака Стрэнна. — Я полагаю, он выпил немного. Еще тот орешек!

— Этот остолоп? — заметил рыжий, подперев челюсть. — Похоже, достаточно стар, чтобы запомнить, кто тут хозяин.

— По-моему, он жмот, — вклинился чернявый брат, — его следует проучить сейчас же, прямо здесь. В самом деле, за его столом есть место еще для двоих.

Продолжая так подзадоривать друг друга, оба прикончили свою выпивку и спокойно направились через весь зал туда, где сидел Мак Стрэнн. Весельчак Лэнгли последовал за ними на безопасном расстоянии и приблизился достаточно, чтобы слышать глубокий бас Мака Стрэнна:

— Извините, парни, но это место занято.

Рыжий плюхнулся на указанный стул.

— Ты прав, — спокойно объявил он. — Всякий с закрытыми глазами увидит, что ты не дурак. Стул — мой!

И он вызывающе ухмыльнулся в лицо Маку Стрэнну. Последний поднял голову и внимательно осмотрел парочку; в его глазах возникло то любопытство, которое Весельчак Лэнгли много раз видел у быка, предводителя стада.

Гигант осторожно объяснил:

— Я имею в виду моего друга, который сидит на этом стуле.

— Если я не твой друг, — спокойно парировал чернявый, — не моя вина. Забудь это, приятель.

Мак Стрэнн вытянул свою огромную ручищу по столешнице.

— А не лучше ли тебе убраться с этого стула, — предложил он.

Другой медленно огляделся и снова взглянул Маку Стрэнну прямо в лицо.

— Может, что-то не так с моими глазами, — рявкнул он, — но я не вижу причины.

Диалог длился достаточно долго, чтобы привлечь всеобщее внимание к столику в конце зала и, значит, многих свидетелей того, что последовало. Рука Мака Стрэнна вскинулась и вцепилась в воротник рубахи чернявого, подняла его с места и резким толчком отбросила в сторону. Мак, вероятно, намеревался сокрушительно швырнуть задиру на стойку, но не выдержала рубаха. Она лопнула пополам на плечах, и поверженный нахал, голый по пояс, рыча, летел до середины зала, пока не обрел равновесие. За ним следом двинулся Мак Стрэнн, с ловкостью, удивительной для такого толстого, бесформенного быка. Пальцы его длинных вытянутых рук напряглись, губы скривились в той особенной тупой усмешке, а на лице отразилось неподдельное веселье.

Он не сделал и шага к чернявому, когда за его спиной раздался яростный крик и другой брат, подпрыгнув в воздухе, приземлился на спину Маку Стрэнну. Тот согнулся, ухватил его за плечи без видимых усилий, и в следующее мгновение рыжий, пролетев в воздухе, шмякнулся о стойку под звуки падавших и разбивавшихся стаканов. Потом он плюхнулся на пол — скрюченная и дурацкая масса.

Его братец по инерции охотника сперва сделал попытку достать револьвер, но в следующее мгновение изменил решение и вместо него ухватился за кочергу, прислоненную к печи. За это увесистое оружие ему пришлось взяться обеими руками. Когда он взмахнул ею над головой, раздались крики людей, разбегавшихся с его дороги, и Бледный Энн снова обхватил рукой горлышко своей любимой пустой бутылки.

Но у него, однако, так и не появилось возможности продемонстрировать ее эффективность. Мак Стрэнн, согнувшись там, откуда он катапультировал рыжего, бросив быстрый взгляд, мгновенно сориентировался в ситуации и прыгнул. Кочерга, просвистев в воздухе, от усилия сильных мужских рук расколола бы голову Мака Стрэнна как пустую яичную скорлупу, если бы угодила в нее. Но замах оказался слишком высоким, а Мак Стрэнн, почти припав к полу, отскочил как футбольный мяч за линию. Причем он так сильно ударил противника плечом под колени, что они упали вместе. Но после падения Мак Стрэнн немедленно вскочил на ноги, а чернявый остался недвижим.

Этот выпад публика оценила взрывом аплодисментов. Кто-то предложил тост, и он был принят. Но тост замер на губах аплодирующих, как только стало понятно, что Мак Стрэнн не окончил еще свою работу, а он прошелся по залу так, что это заставило мужчин успокоиться и обменяться взглядами, подтащил братьев друг к другу и уложил их спиной к спине. Затем подобрал с пола кочергу и просунул ее им под шеи. Наблюдающие смотрели в глубоком молчании, и ужас появился в их глазах.

Мак Стрэнн ухватился за два конца кочерги и начал сжимать их. Сперва они не поддавались. Он изменил хватку и попытался вновь. Рукава его рубахи задвигались, и стало видно, как их распирают напрягшиеся от усилия мускулы. Его голова глубже ушла в плечи, которые задрожали, и мускулы заходили волнами, как воздух весенним утром. Раздалось кряхтение, и на глазах у всех толстый прут дернулся и стал сначала медленно, потом все быстрее сгибаться. Когда же гигант остановился, железные концы сомкнулись вокруг шей незадачливых забияк. Мак Стрэнн отступил шаг назад, будто оценивая свою работу; остальные стояли в тишине, наблюдая, как рыжий начал приходить в себя и слабо застонал. Он не мог встать: железный прут намертво привязал его шею к шее брата.

Задумчиво оглядевшись, Мак Стрэнн направился к стене, возле которой стояло полное помойное ведро, оставшееся после недавней уборки. Взял его, вернулся и вылил черную, жирную воду на эту пару.

Даже электричество не возымело бы такого эффекта. Задиры пришли в себя с единственным огромным желанием вскочить на ноги.

Однако это им не удалось, если один вставал, другой падал и увлекал за собой противника. В тот же момент они стали объектом шуток, привычных в Элкхеде, и вспышки истеричного хохота сопровождали их усилия. Наконец они уселись спокойно, спиной к спине, стараясь голыми руками развести железные концы. Собравшиеся жители Элкхеда шатались по залу, умирая от смеха. А Мак Стрэнн спокойно вернулся к своему столику и уже не обращал на них внимания.

Но всему приходит конец, и братья, собравшись с силами, встали и потащились к двери, оставляя за собой мокрые потеки. Очевидно, направились к кузнецу, чтобы освободиться от железных пут; и каждый из находившихся в салуне знал, что кузнеца в городе нет.

Какой-то старик медленно подковылял к столику Мака Стрэнна и громогласно произнес спич, в котором он утверждал, что у жителей Элкхеда есть все, кроме умения от души повеселиться, и что, если бы он, старик, имел власть, то выделил бы Маку Стрэнну пенсию как весельчаку и оставил бы его в городе. На все это Мак Стрэнн не обратил ни малейшего внимания, и только его насупленная бровь, казалось, рассматривала бесконечное пространство. Даже напиток, который Бледный Энн в благодарность за предотвращенную драку торжественно водрузил перед ним на стол, остался нетронутым. А это было из личных запасов!

Теперь и Весельчак Лэнгли вернулся к столу и опустился на оспариваемый стул.

— Вот это здорово! — произнес он. — Как ты думаешь, если Барри услышит о том, как ты управился с двумя парнями, захочет ли он зацепить твою повозку?

— А что мне об этом думать, — отозвался Мак Стрэнн, его толстые губы, как всегда, без труда произносили речь. — Но не поехать ли мне назад к Камберлендам за ним?

В дальнем углу зала раздался крик:

— Волк! Эй! Стреляйте в чертова волка!

— Вот дурак! — заорал другой. — Он не настолько большой, чтобы быть волком. Кроме того, кто-нибудь слышал, чтобы ручной волк вошел в бар?

Тем не менее многие привели свои ружья в готовность, и завсегдатаи, даже самые подвыпившие, отпрянули на одну сторону, освободив проход для животного. Оно и в самом деле оказалось волком, гигантом в своем роде. Волк прошел беззвучными шагами в тишине бара, не глядя ни направо, ни налево, пока не достиг столика Мака Стрэнна. Здесь он выгнулся и немного отпрянул назад, верхняя губа его слегка обнажила длинные клыки, глаза уперлись в лицо гиганта, затем он повернулся и выскользнул из салуна, как и пришел, в полной тишине.

Мак Стрэнн склонился и прошептал Весельчаку Лэнгли:

— Сегодня он пришел один, но в следующий раз приведет с собой хозяина. Мы подождем!

Адамово яблоко заходило в горле у Весельчака.

— Мы подождем, — кивнул он и разразился хриплым, нечеловеческим смехом, который и дал ему его прозвище.

Глава 36

ПОЗНАНИЕ ЖИЗНИ

Вот письмо, которое Суинтертон Лауберн получил от доктора Рэндалла Бирна. Оно показалось ему настолько странным, что Лауберн перемежал чтение с прогулками по Грамерси-парку и стоял там, расстроенно глядя на выступы Метрополитен-Тауэр.

«Дорогой Суинтертон!

Когда ты получишь это письмо, я, скорее всего, буду с тобой в старом добром Манхэттене. Но сперва я высылаю это, так как хочу, чтобы ты сделал мне одолжение. Если я вынужден буду вернуться в мои убогие пустые комнаты, куда из лаборатории доносятся запахи разных химикалий, я напьюсь. И это все!»

В этом месте Лауберн опустил письмо на колени и схватился за голову обеими руками. Затем он перевел взгляд в конец письма, чтобы удостовериться в том, что оно подписано именно Бирном. Он снова пробежал письмо. Оно сильно отличалось от привычных писем молодого доктора раскованностью, непринужденностью и выглядело вдвое больше обычного.

Ничего не понимающий Лауберн продолжил чтение.

«Вот о чем я тебя прошу. Поспрашивай вокруг и подыщи мне новую квартирку. И помни, я не хочу чердак в стиле аркадии шестидесятых годов. Добудь мне местечко где-нибудь между Тридцатой и Сорок восьмой улицами. Две спальни. Мне нужно место для друзей, когда они приедут навестить меня. И хотя бы одна комната для прислуги. Да, еще одна большая комната, где бы я мог поразмяться, не боясь задеть какой-нибудь канделябр. Ты поможешь мне?»

Здесь Лауберн опять схватился за голову и простонал:

— Слабоумие! Обычное слабоумие! И в его-то годы, бедный мальчик!

Он продолжал.

«Найди декоратора. Но не из этих крашеных блондинок в брючках, а мужчину, который бы знал, что нужно мужчине. Предупреди его, что я желаю обставить эту комнату, невзирая на все расходы. Я хочу несколько глубоких кресел. Я хочу несколько рисунков на стены — но никакого восемнадцатого века, никаких импрессионистских пейзажей и никаких оголенных дев. Мне нужны несколько картин, которыми я мог бы любоваться, даже если бы они и не понравились моей тетушке. Вот тебе моя идея. Предложи ему поработать в таком стиле.

Одним словом, старина, я хочу жить. Тридцать лет я думал и сейчас знаю точно, что в этом ничего нет. Ни одно раздумье в мире не заставит расти траву, не вдует силу в рожок — другими словами, размышление есть чистой воды пустая болтовня!»

В этом месте Лауберн подошел к окну, распахнул его и окунулся в холодную ночь. Спустя некоторое время он достаточно окреп, чтобы повернуть свое кресло и дочитать послание до конца уже без перерывов.

«Ты, конечно, хотел бы знать, как я дошел до жизни такой? Просто наблюдая за жизненным фейерверком здесь, на ранчо Камберлендов. Мои теории порушены, сокрушены до основания — мой Бог! — и я вышвырнул из головы миллионы всяких тонкостей. Химия? Дерьмо! Есть другая химия, существующая в самих людях. Это то, что я желал бы изучать. И есть три наиважнейшие науки, достойные моего изучения: первая — как драться с мужчинами; вторая — как разговаривать с женщинами; третья — как пить старое вино.

Попробуй и ты, дружище, они не так уж и плохи. Во-первых, укрепят твою челюсть, больное сердце и избавят от головокружения, а потом, научат, как удержаться на ногах и победить!

Вот так я и познал мир.

Когда я попал на это ранчо, мне пришлось испытать невероятные муки, прежде чем сесть на лошадь. И я учился этому. Среди прочих вещей надо уметь держать пальцы ног, как ты знаешь. И много еще чему надо учиться.

Когда я освоил это одно за другим, я однажды вышел и попросил оседлать мне лошадь. Один ковбой с квадратной челюстью вывел гнедого мерина с длинными ушами и сонными глазами. Не очень-то милая животина, но дикая. И я начал садиться в седло по всем правилам, сомневаясь по разным поводам; поставил ноги в стремена и велел этому парню с квадратной челюстью отпустить подпругу у мерина. И он все сделал. Я натянул поводья. Лошадь не сдвинулась с места. Я произнес ее кличку. Одно ухо повернулось в мою сторону послушать.

Я ударил животное по ребрам. К несчастью, я забыл, что у меня на обуви были длинные шпоры. Но лошадь это сразу поняла и, конечно, рванула галопом. Очень веселенькая сценка. Затем конь остановился — но я-то продолжал ехать. На пути оказался забор, и я на нем повис. В конце концов ковбой с квадратной челюстью снял меня с него и предложил подкинуть домой или хотя бы дать мне повозку. С некоторым достоинством я отказался. Сказал, что предпочитаю пешие прогулки, так что потопал через холмы прочь от его дома. У меня болели голова и плечи оттого, что я висел на заборе; я начал подумывать о том, как бы снова увидеть эту лошадь, будучи вооруженным дубинкой.

Все происходило вечером после ужина, как ты понял, и луна сияла ярче солнца. И к тому времени, когда я пересек первую череду холмов, стало совсем темно. По пути я копался в своих мыслях. Много чего беспокоило меня, что не поддавалось моему пониманию.

Старый Джо Камберленд находился на пороге смерти, но его вырвал у костлявой обычный дикарь — Дэн Барри. Еще девушка с сияющими волосами — Кети Камберленд. Ничто — в смысле образования, ничто — в смысле мозгов, ничто — в смысле опыта. И все же я был очарован. Но она оставалась непреклонной до тех пор, пока вновь не пришел этот дикарь с гор. Потом она попала в его руки — даже боролась за него! Почему? Я не находил ответа. Мое имя, знания, поступки, которые я совершал, даже мои деньги ничего не значили для нее. Но когда пришел он — только один взгляд, одно лишь слово, улыбка — и она упала в его объятия. Я чувствовал себя Калигулой. Я желал быть топором и хотел бы видеть только одну шею. Но отчего же я чувствовал себя таким неудачником? Только оттого, что не произвел впечатления на эту деревенщину? Ни один из них не мог бы прочесть простейшую химическую формулу!

Абсурдно, согласись! У тебя могут возникнуть сомнения насчет моего умственного состояния в то время, когда я шел по этим темным холмам. Я казался частью этой темноты. Я смотрел на звезды. Они напомнили мне страницы книги. Я с ходу их узнавал, одну за другой, думал об их составе, параметрах, расстояниях между ними, и медитировал о чуде, которое дал нам спектр. А потом поток моих мыслей опять повернул к этой девушке, Кети Камберленд. И все, что я почувствовал, — это боль в сердце, что-то вроде ностальгии. Очень странно.

Она и тот мужчина все время вместе. Однажды я сидел в комнате Джозефа Камберленда, и мы услышали свист снаружи. Лицо старика просветлело.

— Они снова вместе, — сказал он.

— Почему вы так думаете? — поинтересовался я.

— По свисту, он свистнул так, будто ожидал ответа, словно разговаривал с кем-то.

И Боже, старик оказался прав. До меня это никогда бы не дошло!

Как только я стал спускаться по склону очередного холма, сквозь ветер я услышал свист и, оглянувшись назад, увидел всадника, быстро скакавшего по гребню холма, очень отчетливо видного на фоне неба. Что-то в плавности бега его лошади заставило меня подумать, что это Барри и его черный жеребец. Но свист — музыка! Боже, человече, читал ли ты о флейте Пана? Той ночью я ее услыхал, и это произвело настоящий переворот в моей душе.

Он внезапно исчез, и свист растворился, но что-то перевернулось во мне — и это стало первым шагом на пути моего внутреннего преобразования. Пустыня больше не казалась такой темной. До меня донеслись запахи земли — очень приятные, я услышал пение каких-то маленьких созданий. Что-то прострекотало, — вероятно, кузнечик. И затем я вновь взглянул на звезды. Но я уже не перечислял их имен — я их все забыл и впервые, глядя на них, не пытался припомнить их характеристики, а просто думал, какие же они красивые.

Если я скажу, что пришел на ранчо, ощущая ногами землю, а сердцем — мириады звезд, — ты поймешь меня?

Вернувшись, я застал девушку за шитьем у огня в гостиной. Она просто взглянула на меня с улыбкой и какой-то поволокой в глазах — и мое сердце остановилось.

— Кети, — заговорил я, — завтра утром я уезжаю!

— И покинете папу? — спросила она.

— Сказать по правде, — продолжил я, — чем бы я ему помог? Я никогда не мог что-то для него сделать.

— Мне жаль, — произнесла она и подняла на меня глаза.

Я почувствовал свою непреклонность по отношению к ней, но звучание того свиста — дудочки Пана, ты знаешь, возникло во мне. Я опустился на стул перед ней. Нежность переполняла мое сердце. Впервые за эти дни я смотрел на ее красоту без боли.

— Ты знаешь, почему я ухожу? — спросил я.

Она ждала.

— Потому что, — я улыбнулся ей прямо в лицо, — давно по-сумасшедшему люблю тебя, Кети, и потому что совершенно уверен, что из этого никогда ничего хорошего не получится.

Она внимательно на меня смотрела:

— Вы не шутите? Нет, вы всерьез. Прошу прощения, доктор Бирн.

— И я рад, — продолжил я. — Я никогда не изменил бы этот мир. Только однажды, этой ночью, я забылся. Нет, я не пойду тешить свое разбитое сердце, но я буду думать о вас так, как только человек может думать о яркой недосягаемой звезде в этом небе над собой. Вы будете согревать мое сердце, Кети, до старости. Из-за вас я смогу полюбить другую девушку — и прекрасную, о Боже!

Нечто вроде молнии, да? Но это была музыка. И она сотворила ее. Все это время ее мелодии звучали и переливались во мне. Мои слова всего лишь ее отголоски. Они созвучны вселенной. Я впервые жил. Девушка отложила шитье — попросту отбросила его. Подошла ко мне и взяла мои руки так, что растопила бы даже лед в твоем сердце, дорогой Лауберн.

— Доктор, — воскликнула Кети, — я убеждена, вы будете очень счастливы.

— Счастье, — ответил я, — всего лишь трюк, как езда на лошади. И я полагаю, что постиг его. Вы и Барри научили меня этому.

С этим она отпустила мою руку и отступила назад. Дьявол живет в женщинах, старина. Вы никогда не распознаете его.

— Я сама пытаюсь учиться, — сказала она, и тень печали промелькнула в ее глазах.

В следующее мгновение я повел себя как последний дурак, но вовремя опомнился и выскочил из комнаты. Завтра я возвращаюсь в свой обычный мир, но прежде хочу предупредить тебя, дружище, что привнесу в него что-то из моего нового мира.

Что это даст мне? Сегодня я печален, назавтра — весел. Но сейчас, по крайней мере, я постиг, что есть жизнь, и готов сражаться.

Рэндалл Бирн».

Глава 37

МЕРИН

Утро отъезда доктора ознаменовалось целой церемонией на ранчо Камберлендов. Для старого Джо Камберленда это означало то, что его вынесут из постылой комнаты в гостиную. Когда он попытался привстать с кровати, то почувствовал, что не сумеет этого сделать, и большой Бак Дэниелс поднял старика, как ребенка, и спустился с ним по ступенькам. Уютно укрытый на софе в гостиной, Джо Камберленд попросил дочь сесть поближе и, когда она склонилась над ним, зашептал с улыбкой:

— Вот что получается от притворства, Кети. Я притворялся очень больным, чтобы не ходить, и сейчас я таки не могу ходить; но если бы я предпочел быть здоровым, я скакал бы на Сатане! А где Дэн? — огляделся он.

— Наверху, готовится к отъезду.

— К отъезду?

— Он едет в город с доктором Бирном и приведет назад лошадь доктора.

Старик внезапно забеспокоился:

— Много всего может случиться в такой долгой дороге, Кети.

— Но мы должны попытаться, — грустно кивнула она. — Нам не удастся удерживать его здесь, на ранчо, все время. И если он действительно захочет, папа, он вернется.

— И ты по собственной воле отпускаешь его? — поинтересовался старик.

— Я просила его поехать, — спокойно ответила Кети, слегка побледнев.

— Конечно, все будет хорошо, — кивнул отец.

— Я спросила его, когда он вернется, и он ответил, что завтра до темноты.

— Он никогда не нарушает своих обещаний. — Старик вздохнул с облегчением. — Но, девочка, я буду рад, когда он вернется! Бак, как вы с Дэном поладили?

— Мы не поладили, — печально возразил Бак. — Я попытался пожать ему руку вчера и все забыть. Но он не пожелал. Он просто уклонился, улыбнулся мне, с ненавистью оглядев меня. А потом даже лишний раз не посмотрел на меня. Но позже я чувствовал его взгляд — будто кто-то подкрадывался ко мне с отточенным ножом. Дэн не сказал мне и десятка слов, с тех пор как я вернулся. — Он помедлил и повернулся к Кети с потемневшим, печальным взглядом: — Завтра я уеду.

— Ты подумай получше об этом, — кивнул Джо Камберленд. — Сейчас тут доктор.

Рэндалл вошел вместе с Дэном Барри. Он выглядел совсем другим человеком: стал на добрых два дюйма выше, потому что выпрямился, а в его походке появилась некая упругость. Бирн попрощался со всеми по очереди, а возле Джо Камберленда присел на мгновение, пожелав старику удачи. Ранчеро попросил доктора наклониться поближе.

— У меня уже нет удачи, — прошептал он. — Но никому об этом не говорите. Я собираюсь предпринять долгое путешествие, гораздо длиннее вашего. Но прежде хочу увидеть, как они здесь поселятся. Дэн успокоится и будет счастлив с Кети. Но есть что-то, чего нельзя преодолеть. Слишком много лет могут сломать хребет любому, док. Удачи вам.

— Если вы подойдете к двери, — улыбнулся доктор остальным, — то увидите что-то веселенькое. Я собираюсь проехаться на мерине.

— На том, который вас вчера сбросил? — усмехнулся Бак.

— На нем или на похожем, — подтвердил доктор. — Готов заключить с ним джентльменское соглашение. Джентльмен, с точки зрения мерина, тот, кто аккуратно пользуется шпорами. Надеюсь, сегодня он изменит свое мнение или сломает мне хребет. Одно из двух должно случиться.

Перед домом стоял Барри с уже оседланным Сатаной, а Черный Барт примостился рядом, глядя в глаза хозяину. Недалеко от них ковбой держал за уздцы мерина. Мир еще не видывал такого лентяя. Нижняя губа на целый дюйм выдавалась вперед, глаза закатились так, что виднелись только белки. Казалось, он спит стоя, грезя о нирване усопших душ. И только уши подавали признаки жизни, поворачиваясь словно листья лопуха под ветром.

Когда доктор вскарабкался на мерина, тот приоткрыл один глаз, показав максимум любопытства, на какое только был способен.

Доктор чмокнул — мерин поднял хвост. Сатана же на звук хозяйского голоса грациозно двинулся мягким аллюром прочь от дома. Доктор перебрался поближе к шее, конь запрял ушами. Бирн не растерялся и мстительно всадил шпоры в его бока.

Это оказалось чрезвычайно удачным маневром. Спина мерина изогнулась дугой, и все четыре ноги оторвались от земли. Седок продолжал страшную месть тем же способом, прочно упираясь ногами. Доктор пьяно закачался в седле — голова сильно качнулась вперед так, что чуть не ушибла грудь. Тем не менее ему удалось удержаться в седле, вцепившись в него обеими руками. Мерин изогнул шею, словно пытаясь убедиться в столь вопиющем факте, и начал брыкаться всерьез.

Очень милое упражнение — конь вскидывал голову назад и тут же просовывал ее между передними ногами, то мчался по кругу, то просто вперед, чисто из вредности меняя направления. На полной скорости он делал ощутимые рывки, подскакивал и приземлялся на негнущиеся ноги, крутился так, словно в задницу ему залили ведро скипидара. Мерин использовал весь арсенал акробатических этюдов. То, что доктор до сих пор удерживался в седле, можно смело назвать чудом. Конечно, Бирн иногда стыдливо натягивал поводья, но ему явно не приходилось выступать в цирке. Горная пустыня явно заставляла осваивать новые практичные профессии.

И доктор остался в седле. Он сжал зубы, приобрел бледно-зеленый цвет, словно от морской болезни. Шляпа съехала на ухо, оставив тесемки болтаться позади. Но Бирн приготовился к сражению и решил перейти к активным действиям. Он подобрал длинный арапник, который до сих пор был просто накручен на запястье. И вот когда мерин вновь позволил себе очередной кульбит, доктор, удерживаясь одной рукой, другой размахнулся арапником и огрел строптивца по боку.

Эффект получился почти сказочный. Конь дернулся, взвился в воздух, а затем каким-то собачьим галопом понесся за черным собратом. Смех и восклицания со стороны дома звучали сладчайшей музыкой для ушей Рэндалла, самые восторженные слова из уст мудрых профессоров казались всего лишь их жалким подобием. Доктор помахал рукой людям, стоявшим перед домом, — Баку, Кети, ковбою с квадратной челюстью и Вонгу Лу, размахивавшему своим передником. В следующее мгновение Бирн уже скакал за Барри, насвистывавшим одну из своих неповторимых мелодий. Мелодия лилась и лилась, перетекая из одного ритма в другой, взлетая и безудержно падая вниз, прекращалась и снова появлялась. Не слишком громкая, она висела в воздухе, как птичья трель, сдуваемая ветром. Но в ней звучало и что-то человеческое. Бирн уже начал забывать, что мелодию насвистывал человек, и какой человек! Он смотрел на холмы, небо, скалы — туда, где, казалось, жила эта музыка, гармонирующая с пространством, простершимся до самого далекого горизонта.

Тот день стал переломным в необычной погоде, стоявшей все эти дни. Долгое время небо периодически покрывалось тонкой дымкой, но сегодня ветер посвежел и разорвал ее на тысячу больших кусков. В поле зрения не возникало голубого неба, и только вдали исчезавшая светлая серость давала знать о том, что вверху сияло желтое солнце. Но ниже все было покрыто громадными разнокалиберными причудливыми облаками, устроившими гонку по небу. Они висели так низко, что любой мог следовать за ними. Издалека казалось, что облака цепляются за вершины холмов или плавно оплывают их. Наблюдая это, доктор припомнил, что ему доводилось слышать о ливнях в этой местности. Говорят, что они больше напоминают водопад. Сухие русла переполняются водой и превращаются в стремительные потоки, несущие с собой огромные валуны. Рассказывали о людях, переходивших реки, сметенных всеподавляющей водной мощью, обрушившейся с высоких гор. Волны высотой в несколько футов в своем движении напоминали ураган, вырывая с корнем могучие деревья и швыряя их в грязь. Конечно, от таких ливней никто не застрахован в столь пустынной и гористой местности. Здесь даже целительный дождь порой являлся карой Божьей — то, что в другом месте заставляло траву расти, здесь вырывало ее с корнем.

То был день изменений и предзнаменований, переполнивший впечатлениями Бирна. Он тоже изменился, приготовившись к жизненному дождю, — несущему разрушение или открывающему новые горизонты, — доктор об этом не думал. Но сейчас Рэндалл чувствовал себя беззащитным пред властью небес, так же как и земля.

Далеко за полдень они добрались до Элкхеда и остановились возле отеля. Когда доктор слез с лошади, страдая от столь продолжительной езды, за дальними холмами сверкнула молния, капли дождя упали в пыль, и едкий запах коснулся ноздрей Бирна — словно голос земли, возвещавший о жажде. Порыв ветра пронесся по улице и приподнял поля шляпы Барри, закинув за спину концы нашейного платка. Дэн посмотрел ветру в лицо и усмехнулся.

Было что-то настолько любопытное в нем в это мгновение, что Бирну захотелось поговорить с Барри в отеле, просто посидеть рядом и побеседовать. Но он вспомнил старый стишок: морским скалам нужны морские волны — птица не поет в клетке. И желтый отблеск в глазах Барри, почти фосфоресцирующий, — видимый даже ночью, — вероятно, исчезнет под крышей. Это ветер заставил Барри улыбнуться. Такие явления он понимал и принимал без страха.

Так что доктор попрощался. Всадник беззаботно махнул рукой и, взяв поводья мерина, повернул назад. Бирн отметил кошачью грацию жеребца, словно мускулы того были сжатыми пружинами; Рэндалл также заметил, что, несмотря на изнурительную дорогу, конь Барри почти не вспотел, в то время как его мерин буквально дымился. Рэндалл задумчиво поднялся на крыльцо отеля, поглядывая на всадника. Через мгновение огромное облако пыли, предвестник бури, промчалось по улице, скрыв его, а когда оно унеслось прочь, всадник уже скрылся за углом — прочь из жизни доктора.

Глава 38

ВЫБОР

Все это время Черный Барт трусил неспешно впереди Сатаны, не оглядываясь назад, но всегда выбирая нужное направление. Единственное исключение случилось тогда, когда Дэн свернул на дорогу из городка, а волк повернул в другую сторону. Всадник приподнялся в седле и резко свистнул, но в ответ раздался только короткий горестный вой, заставивший Барри остановить Сатану и обернуться. Черный Барт стоял посреди улицы, через плечо поглядывая на хозяина.

Между ними установилось полное взаимопонимание. Хозяин сперва взглянул вверх, чтобы удостовериться в положении солнца и во времени, которое могло бы понадобиться на обратную дорогу, перед тем как решиться потакать прихоти пса. Затем он повернул и пустил Сатану легким аллюром, ведя за собой мерина, в ту сторону, куда звал Черный Барт.

Волк затрусил по улице, завернул за угол и остановился у двери, над которой висела грязная потрескавшаяся вывеска «Салун „Джилид“, под ней значилось: „Место, где вас поймут“.

Черный Барт направился к приоткрытой двери заведения, затем обернулся и взглянул на хозяина; волк явно хотел, чтобы Дэн пошел за ним внутрь. Но всадник только покачал головой и, вероятно, остался бы тверд в своем упорстве, если бы по крышам домов не ударили первые тяжелые капли дождя. Через мгновение хлынул ливень, и Дэну волей-неволей пришлось искать спасения под навесом салуна, после чего уже ничего не оставалось, как посетить заведение вслед за Черным Бартом.

Зал пустовал — все еще работали. Бледный Энн стоял за стойкой если и двигая руками, то не быстрее улитки. Черный Барт не обратил внимания на завсегдатаев и скользнул в центр длинного зала. Волк приблизился к дальним столикам, где сидели напротив друг друга широкоплечий мужчина и худой парень, которого Дэн никогда раньше не видел. Перед этими двумя Барт остановился и оглянулся на хозяина.

Хотя хозяин и не знал парочку, но волку эти двое, вероятно, были прекрасно знакомы. Барт шагнул ближе и оскалился. Худой парень вскочил со стула и отпрыгнул назад. Ужас исказил его лицо, но в глазах скользнул явный интерес. Парень сперва взглянул на своего компаньона, потом на волка-гиганта, словно сравнивая. Первым заговорил широкоплечий.

— Приятель, — пискляво протянул он, — может, тебе лучше убрать собаку, пока она никого не укусила. Я не нравлюсь ему, но и он мне тоже.

— Барт! — приказал Барри.

Но волк никак не отреагировал. Только слегка расслабил мускулы, перед тем как пригнулся и прыгнул — черная яростная масса — прямо в лицо широкоплечего. Взметнулись две руки, и две ладони сжали горло зверя. Черный Барт свалился на пол вслед за Стрэнном. Падение нисколько не ослабило мертвую хватку Мака.

Множество ног зашаркало, раздались крики, но Свистун Дэн видел только клыки Барта, безуспешно пытавшиеся ухватить запястья Мака. Большой красный язык вывалился, глаза выскочили из орбит. Барри слышал только рычание волка и яростную радость человека, победившего зверя. Дэн ринулся вперед и оттащил Барта.

В то же мгновение волк вскочил и вздохнул.

— Назад, — крикнул Дэн, и это остановило прыжок. Барт ткнулся в ноги хозяина. Свистун Дэн слегка придвинулся к гиганту. — Я, должно быть, знавал вас раньше. Вы, наверное, брат Джерри Стрэнна. Вот причина, почему вас так ненавидит Барт, браток.

Толстая верхняя губа Стрэнна слегка приподнялась, когда он заговорил:

— Он или ты, ты вместе с волком или один за другим — для меня разницы нет. Я пришел за тобой, Барри!

Дэн слегка выпрямился и осмотрел Стрэнна с ног до головы.

— Я всегда жаждал встретить такого, как вы, — ответил Барри. — К северу от города есть дом Макдаффа, почти разрушенный. Там никто не бывает. Через час я жду вас возле него, мой друг.

— Я приду, — кивнул Мак и вернулся за столик. Словно то, что он услышал, — всего лишь обычное приветствие.

Барри еще какое-то мгновение рассматривал Стрэнна. И когда он повернулся и пошел своей легкой неслышной походкой через комнату, волк затрусил следом, то и дело оглядываясь на Мака. Стоило двери захлопнуться за человеком и собакой, все в салуне разом заговорили и Бледный Энн с одобрительным восклицанием вышел из-за стойки и склонился над столом перед Стрэнном. Даже склонившись, бармен выглядел повыше обычного человека; он отодвинул всех жестом своей громадной ручищи и взял руку Стрэнна своими холодными влажными пальцами.

— Мой друг, — проговорил экс-делец, придерживаясь привычной осторожной манеры. — Я видел в Калифорнии двухлетнего ребенка, покрытого шерстью, видел и кое-что другое. Но я не видел ничего подобного тому, как вы уложили Черного Барта. Вам известно что-нибудь об этой собаке?

Стрэнн покачал головой, и его ленивые глаза уставились на Бледного Энна с выражением неподдельного любопытства.

— У Черного Барта свой рекорд. В былые времена любой охотник выслушал бы это с гневом. На его счету погибшие люди, сэр, — достаточно громко произнес Бледный Энн, но, заметив, что некоторые, проигнорировав его жест, вернулись к стойке, найдя странное зрелище борьбы животного и человека поводом для очередной выпивки, бармен приблизил губы к уху гиганта. — Я видел, как вы беседовали с Дэном Барри, — озабоченно прошептал он. И я успел разглядеть* его лицо, когда он уходил. Вы с ним собрались сегодня где-то встретиться. Мой друг, не тратьте себя по пустякам.

Мак уставился на свои руки. Красноречивый жест! Но Энн быстро продолжал:

— Да, вы сильный, но сила не спасет вас от Дэна. Здесь, в Элкхеде, мы его знаем. Если бы он вытащил револьвер и пристрелил вас на месте, то никто не помешал бы ему выйти и удалиться из города. Да, сэр, а почему? Потому что нам известно его подлинное лицо. И я могу пойти с голыми руками на волка подобно вам, но предпочитаю не стоять перед Барри и его револьверами. Я готов рассказать вам, как он накрыл банду Джима Сайлента, — один против шестерых — и еще много чего. Мой друг, я расскажу вам о них, если вы будете слушать.

Но Стрэнн лениво посмотрел на оратора.

— Я не люблю, когда много болтают, — медленно процедил он. — Я что-то вас не совсем понимаю.

Энн принялся было объяснять все снова, но вовремя остановился, взглянув на Мака, и вернулся к стойке. Его лицо сделалось печальнее обычного. Но дело есть дело. И Бледный Энн принялся за него, решив, что плетью обуха не перешибешь, а все люди помрут в свое время.

Весельчак занял освободившееся место напротив Мака. Он испуганно взглянул вверх, прислушиваясь, как дождь барабанил по крыше заведения, посмотрел назад и только потом глянул на приятеля. Ему пришлось облизнуть губы, перед тем как заговорить, но даже после этого он судорожно вздохнул, как человек, подавившийся большим куском.

— Ну? — осведомился Весельчак. — Заметано?

— Заметано, — подтвердил Стрэнн. — Может, ты позаботишься о лошадях, Весельчак, если намерен составить мне компанию?

Темная тень упала на лицо Весельчака.

— Ты собираешься смотаться? — поинтересовался Лэнгли. — После того как ты проделал столь долгий путь, решил удрать от Барри? А ведь он в два раза меньше тебя!

— Я намерен с ним встретиться, — возразил Мак.

Весельчак заторопился, словно боясь, что Стрэнн изменит свое решение в случае проволочки. Его длинные пальцы сплелись вместе, словно улучшая бег крови по фиолетовым костяшкам.

— Я найду лошадей прямо возле порога, — заверил он. — Пока ты натянешь свой макинтош, я управлюсь и буду тебя уже ждать.

И Лэнгли быстро выскользнул из салуна.

Глава 39

УРАГАН

Когда они выезжали из города, мокрый песок скрипел под копытами лошадей, попадая в обувь и под одежду. Он даже налипал на лица, а светло-коричневые струи вылетали во все стороны из-под копыт. Улицы Элкхеда напоминали реки, темные, быстрые, необузданные. Плотная стена дождя скрыла и дома, и деревни, и окрестные горы. Странное, зыбкое зрелище. Плотность водяных струй все время менялась, и это корректировало картину. Ближайшие холмы то отодвигались далеко к горизонту, то вовсе растворялись во мгле, то приближались на расстояние вытянутой руки. Холмы прыгали, словно живые существа, скрываясь и возникая в тумане.

Это обильное тропическое водоизвержение непрерывным обстрелом обрушивалось на лошадей. И они то и дело встряхивали головами и пряли ушами. И если кто-нибудь протягивал руку, дождь гладил ее своими упругими струями. Не было ни ветра, ни грома, ни молнии, только всеобъемлющий водопад, превращавший небо и землю в неугомонную быструю реку.

Такие дожди нельзя передать карандашным эскизом — все небо превратилось в огромное сито, через все дыры которого устремился вниз необъятный поток. Посмотреть вверх сквозь эту ужасающую завесу стало невозможно — дождь слепил, лупил по лицу, забивал дыхание, но иногда редкий порыв ветра словно приподнимал поля гигантского сомбреро — и тогда ясно различались низко висевшие облака, увлекаемые черным туманом мимо вершин холмов. Без заметного вмешательства ветра эта масса облаков медленно менялась — в ней правили странные небесные вихри. Ливень увеличился вдвое, пригнул головы, заставил путников рассматривать землю, где все исчезло в мутных струях и коричневой пене. Чтобы разговаривать, приходилось прикрывать рты руками и кричать, пытаясь преодолеть непрерывный рокот. К счастью, скоро водопад превратился в обычный мелкий дождик, и грохот ливня доносился уже издалека. Так они добрались до условного места — жутких, давно покинутых развалин.

Крыша дома исчезла, навес для лошадей валялся на земле, но стены частично уцелели, зияя пустотой оконных проемов, маня кровом, которого внутри, увы, не было. По этой пустоте дождь барабанил особенно яростно, даже само место ничего не стоило распознать по барабанным раскатам.

Подул ветер, и сразу дождь стал падать уже не столь прямо. Теперь он приник к лицам, прикрытым обвисшими полями сомбреро, так что путники поспешили укрыться за самой высокой частью уцелевшей стены. Немного капель попадало и сюда, но основная масса дождя проносилась поверх голов. Кроме того, стена стала еще и барьером, глушившим звуки грохота далекого ливня. Теперь путники могли спокойно поговорить.

— Как думаешь, — поинтересовался Весельчак, стараясь держать свою неспокойную лошадь поближе к Маку, — поедет ли он за нами в такой дождь?

Но Стрэнн только поднял голову и замер, пытаясь что-то рассмотреть за пеленой дождя.

— Ты считаешь, — спросил он, — что Джерри увидит сквозь этот поток, что я сегодня делаю?

Весельчак ухмыльнулся, но сразу же насторожился, поскольку не заметил на лице гиганта даже тени улыбки. Лэнгли сразу же постарался спрятать свою ухмылку подальше и повнимательнее посмотрел на лицо Стрэнна.

— Можешь не сомневаться, — примирительно заметил он. — Твой брат узнает, что ты делаешь, Мак. А что тебе нашептал Бледный Энн?

— Отговаривал от встречи с Барри, рассказывал, как тот однажды справился с шестью парнями.

— А нас тут только двое.

— Ты не дерешься, — резко бросил Мак. — Мы будем один на один, Весельчак.

— Откуда ему знать об этом! — вскричал Лэнгли, осторожно поведя шеей, словно уже почувствовав на ней сильные пальцы. — Он привык драться сразу со многими, Мак. Ты учел это?

— Я не просил тебя тащиться со мной, — возразил Стрэнн.

— Мак, — забеспокоился Весельчак, — допустим, ты не победишь. Допустим, ты не сможешь меня избавить от участия в драке…

Губы Стрэнна искривились в ухмылке, но он ничего не сказал.

— Ты не боишься проиграть? — заторопился Весельчак. — Но ведь те шестеро, о ком упоминал Энн, тоже надеялись победить. Однако они проиграли! А если проиграешь ты, то что станет со мной?

— Тебя никуда не звали, — безразлично заметил Мак.

— Я не уйду, ни за что не пропущу схватки, — быстро заверил Весельчак, — зачем бы я еще приперся сюда? Чтобы посмот… я имею в виду — помочь. Как я тебя сейчас брошу, Мак? Я этого не сделаю!

И, стиснув костлявые пальцы, Лэнгли разразился шумным каркающим смехом, так хорошо знакомым в «Трех „Б“. Такой смех устрашал, как пугает умирающего предвкушающий радостный крик канюка.

— Прекрати ржать, — гневно потребовал Мак. — Прекрати ржать, черт тебя побери!

Весельчак изумленно уставился на Стрэнна, его широкий рот приоткрылся от желания радостно усмехнуться.

— Ты, случайно, не нервничаешь, Мак? — пробормотал он и придвинулся ближе, желая удостовериться. — Ты не волнуешься, а? Не сомневаешься в исходе дела? — Ответа не последовало, и Весельчак заговорил сам с собой: — Я знаю, что на тебя так подействовало. Сам видел. Этот желтый свет в глазах Барри, Мак. Боже мой, такого света не бывает в обычных человеческих глазах. Так смотрят только змеи, ночью подобравшиеся к лицу своей жертвы. У меня мурашки бегают, как только я об этом подумаю. Ты заметил это, Мак?

— Я устал от болтовни, — хрипло оборвал Стрэнн. — Чертовски устал!

Говоря это, Мак медленно наклонил голову и посмотрел на Весельчака. Тот непроизвольно дернулся в седле. Но когда голова Мака опять повернулась, Лэнгли снова еле слышно пробормотал:

— Его задело точно так же, как и меня. Даже Мак Стрэнн напуган, напуган, напуган!

Он прервался, так как гигант снова повел головой и прошептал:

— Что там?

Блестящие глазки Лэнгли закатились, пока Весельчак прислушивался.

— Ничего, — отозвался он, — я ничего не слышу.

— Слушай еще, — потребовал Стрэнн тихо, будто они сидели в засаде в доме врага. — Ветер доносит голос. Слышишь?

И Весельчак в самом деле различил слабые звуки. Дождь сильно их заглушал, но далекий свист лился подобно свету одинокой звезды или окна в доме. Но окно в доме светится уютным желтым светом, в то время как сияние звезды белое и холодное. Отдаленный звук доносился сквозь завесу дождя и с каждой секундой становился все более отчетливым. Кто-то ехал под дождем, насвистывая.

— Это он! — задохнулся Весельчак. — Боже милостивый, Мак, он свистит! Невероятно! — Лэнгли направил лошадь поближе к стене и прислушался. Внезапно он вздрогнул. — Что, если он подстрелит нас обоих, увидев вместе? У парней, которые свистят в такую погоду, нет сердца!

Но Мак склонил голову, прислушиваясь, и ничего не ответил.

— Боже, дай мне силы все выдержать! — клянчил Лэнгли. — Боже, дай мне увидеть все, чем это закончится! Дай увидеть, как они будут драться! Один из них умрет, — а может, и оба, — я никогда ничего подобного не увижу.

Дождь внезапно стих, и центр урагана переместился далеко прочь. На мгновение они увидели окутанные тенью холмы, услышали свист из сердца бури, заставивший их задрожать. Он звучал так громко и близко, что от одного аккорда оба слушателя синхронно содрогнулись и уставились друг на друга. Затем они поспешно отвели глаза, словно испугавшись того, что увидели в лицах. В этом звуке не слышалось ничего от лени. Громкий, бодрый звук радости. Его доносил ветер, бросая в лица, словно капли дождя.

А затем на вершине холма Весельчак различил сквозь туман тусклые очертания всадника и кого-то еще, бегущего впереди, — они быстро приближались.

— Это волк, который на нас напал! — вскрикнул Лэнгли. — Боже, даже если мы захотим удрать, нас догонит волк. Мак, ты спасешь меня? Ты справишься с волком?

Весельчак вцепился в руку товарища, но тот так грубо его оттолкнул, что Лэнгли с трудом удержался в седле.

— Подальше от меня! — прорычал Мак. — Когда ты ко мне прикасаешься, я чувствую себя словно на кладбище. Держись-ка от меня подальше.

Весельчак с трудом умостился в седле, скользком от дождя. Его лицо исказилось, словно от ненависти.

— Не долго тебе осталось приказывать и давать волю рукам. Вон он идет — скоро! Мак, я бы хотел остаться — хотел бы увидеть конец… — Весельчак смолк, стрельнув ястребиным взором в лицо гиганту.

Дождь накрыл фигуру приближающегося всадника, и в то же мгновение свист раздался совсем рядом. Будто Свистун мгновенно переместился в другое место, спрятавшись от ливня. Мак отскочил от стены и схватился за винтовку. Но Весельчак бросил встревоженный взгляд в другую сторону, его голова по-птичьи качнулась, а затем Лэнгли склонился к луке седла и рванул в дождь.

Глава 40

СТРЕМНИНА

Мгновение — и Весельчак скрылся в сумрачной дрожащей пелене. Мак остался один.

В такие минуты опасности даже ребенок рядом придает храбрости сильному мужчине. Странная связь устанавливается между двумя в период кризиса: стоило Весельчаку исчезнуть, как со Стрэнном произошло то же самое, что и с Ахиллом, когда стрела пробила герою пятку, уничтожив панцирь неуязвимости. Мак чувствовал себя совершенно голым, даже шум дождя звучал для него угрожающе.

Никогда в своей жизни Стрэнн никого не боялся. Но сейчас в желудке заныла какая-то странная пустота, а сердце забилось, словно птица на ветру. Маку вдруг нестерпимо захотелось оказаться далеко отсюда.

Эх, будь над ним чистое небо — все, наверное, случилось бы по-другому, но Бог создал этот день как декорацию к сцене смерти. Вот почему дождь так беспощадно хлестал землю. Мак посмотрел вниз. После его смерти дождь все еще будет продолжаться, сбивая в пену грязную воду. В этом месте ничего не изменится. Он, возможно, погибнет, но безразличное небо и бесчувственная земля останутся неизменными. Внезапная тоска охватила Стрэнна, тоска по домику в горах, свисту кофейника на огне — добром, теплом, желтом огне, дымившем между скал. И шкура, оставленная на стене для просушки, — все это мелькнуло в одной вспышке памяти.

Зачем он здесь, когда сердцем находился так далеко, готовя крышу к дождевому потоку? Хотя, возможно, над хижиной нет дождя, ведь она так далеко отсюда. Высокие вершины гор защитят ее от штормовых туч. Только эти плоские низкие холмы превратились в ад!

Стрэнн пришпорил лошадь и, набычив голову, помчался к своему дому, птичье чувство полета указывало ему верную дорогу.

То и дело лошадь попадала в лужи, и тогда фонтаны грязной воды разлетались во все стороны. Куски грязи шлепали по одежде так, словно кто-то раздавал пощечины. Природа — ветер и дождь — будто пыталась вернуть Стрэнна назад.

Но скачка приносила Маку благословенное чувство облегчения и безопасности. Он даже слегка притормозил и уже не мчался вслепую по холмам, а спокойно ехал, вглядываясь в пелену дождя и объезжая громадные лужи, лежавшие на пути.

Дождь вновь уменьшился. Мак оглядел милые уютные холмы вокруг, но как только пришпорил лошадь, до него долетел резкий свист. Стрэнн остановился, натянув поводья, и прислушался, сердце его бешено заколотилось.

Невозможно, невероятно — неужели этот парень преследует его в такой ливень. И почему тогда волк, если он способен найти след даже под водой, не бросился догонять Весельчака? Или у него нет для этого оснований?

Свист? Свистун находился далеко, где-то в центре ливня, и свист могло принести эхо, подхваченное ветром. Стрэнн продолжал прислушиваться.

Свист снова донесся, так же внезапно, как и прежде, резкий и пронзительный, подобный лучу света глубокой ночью. Мак припал к седлу и пришпорил лошадь. В этот момент дождь снова припустил, и шум его заглушил все остальные звуки. Посвежевший ветер швырял потоки воды прямо в лицо.

Это было хуже всего. По звуку он определил бы приближение преследователя, но в таком гаме Барри мог подобраться совсем близко и наброситься на него сзади. Мак видел того жеребца — грациозного, быстрого, с великолепной статью — и никогда не забудет. Если такой жеребец поднатужится, то запросто вышибет Стрэнна из седла, как если бы тот стоял на ровной земле. В такой грязи собственная лошадь становилась помехой. Мак снова пришпорил коня, устремляясь к дому, оглядываясь вновь и вновь, пронизывая дождевую морось встревоженным взглядом. Спасение! Преследователь исчез, хотя и мог скрываться рядом за пеленой дождя.

Внезапно его конь остановился, скользя всеми четырьмя ногами в грязном потоке. И хотя он затормозил почти вовремя, его передние ноги по колено погрузились в грязь. Мак натянул поводья. Обычно здесь было так же сухо, как и везде, но сейчас вода переполнила старое русло. Дождь продолжал хлестать, звук его напоминал удары топора по стеклу. Ливень сплошной стеной укрыл противоположный берег от глаз Стрэнна.

Мак проверил скорость течения, пытаясь понять, есть ли надежда перебраться через поток на лошади. Но тут он заметил дерево, принесенное водой, которая играла тяжелой сосной как травинкой, перебрасывая с волны на волну, словно мячик. Ни одна лошадь не смогла бы преодолеть такую стремнину. Но ведь должен где-то быть брод! Стрэнн развернулся и устремился вдоль берега, безотрывно всматриваясь. Но нет, поток делал крутой поворот, заставляя ехать прямо навстречу преследователю. Мак снова развернулся в другую сторону, надеясь обнаружить путь к спасению впереди. Отчаяние охватило его душу, обратный путь занимал слишком много времени. И вот бурную реку вдруг резко повернуло именно туда, куда Мак и собирался ехать. Но направление сейчас не так много значило для Стрэнна, как время.

Однако вода вскоре снова сделала петлю и понеслась вспять. Мак все еще питал иллюзию, что перед ним всего лишь небольшой изгиб, но, проскакав немного, все понял. Описав широкую дугу, поток, отделившийся по какой-то причине, вернулся к основному руслу, двигаясь вдоль него, и, следуя ему, Стрэнн непременно попадет прямиком в руки к Барри.

Мак стукнул себя по лбу, повернулся, сжав зубы, и галопом устремился к тому месту, откуда начал двигаться. В его очумелом мозгу возникла идея, что там напор воды должен несколько ослабеть и можно переправиться. Мак все время вглядывался, оценивая силу течения. Поток казался таким мирным, что Стрэнн уже собрался направить лошадь в коричневую воду, но как только он ослабил поводья, в середине реки среди мощных струй появился разрыв — все увеличивавшийся водоворот. На мгновение показалось черное дно. Мак снова натянул поводья и стал выжидать.

Стрэнн никогда прежде не боялся человека, зверя или стихии. И сейчас его приводила в ужас только желтая вспышка странного фосфоресцирующего блеска в глазах Барри, пугающе светившихся в ночи. Когда Мак отвернулся от потока, то замер в ожидании — так ждут только привидения. И кровь застыла у него в жилах.

Завеса дождя словно приподнялась и развеялась, Мак впервые смог посмотреть вдаль, на равнины. И только серая, омытая дождем пустыня предстала пред его взором. С гребня холма вновь послышался свист. Мак пригляделся и сквозь сумерки бури увидел нечеткий, как фантом, силуэт всадника, скачущего против ветра. Свист вздрогнул и прекратился, сменившись протяжным волчьим воем. Мак истерично погрозил кулаком. С человеком или зверем он был готов встретиться, но человекозверь!.. Стрэнн пришпорил лошадь и кинулся в воду.

Водоворот переместился вниз по течению, так что Мак вскоре уже разглядел противоположный берег. Он весело прикрикнул на своего коня и соскользнул с седла, стремясь помочь бедному животному. Но поток начал играть ими, словно мячиками, и вскоре их головы скрылись под водой.

Однако это продолжалось только мгновение. Оба вынырнули. Лошадь пряла ушами и громко фыркала. Мак ухватился за подпругу, гребя свободной рукой, чтобы удержаться на поверхности. Сначала течение сорвало с него плащ. Затем последовали пояс и винтовка. Мак энергично греб одной рукой.

Поток уносил их все дальше, и хотя вода яростно перехлестывала через лошадиную спину, они существенно приблизились к спасительному дальнему берегу.

Но все испортила случайность. Бревно неслось по реке, — и Мак слишком поздно его заметил, — толстое бревно крутилось словно живое. Оно мчалось прямо на них. Стрэнн только успел предупреждающе крикнуть, словно несчастное животное могло бы его понять, и тут же огромный таран легко проткнул голову лошади. Послышался жуткий звук, не приглушенный даже грохотом воды. Лошадь камнем пошла на дно, увлекая за собой Мака.

Стрэнн слепо и безнадежно сражался за свою жизнь. Он находился в самом центре потока, и его все время тянуло вниз, хотя Мак и пытался всплыть. Он уже не боялся. Он знал — это смерть, но все же смерть от стихии, а не от рока или человекозверя. Охотник приподнял голову, пытаясь рассмотреть берег, и предпринял последнюю попытку в борьбе за жизнь.

Но тут он увидел черную голову, рассекавшую воду прямо перед ним. Держась рукой за загривок зверя, плыл человек. В то же мгновение крепкая рука ухватила Стрэнна за воротник и медленно поволокла против течения.

В первое мгновение Мак так удивился, что даже не попытался отбиться. Поток тащил всех троих. Стрэнн опомнился и попытался помочь. И они стали медленно, но упорно продвигаться к берегу. Вороной жеребец плыл с удивительной силой, вскоре все очутились на мелководье, в стороне от стремнины, а потом под ногами появилось дно, и Мак удивленно посмотрел на Барри. Тот стоял возле тяжело дышавшего жеребца. Дэн даже не сбросил плащ, у него просто не оставалось на это времени, если он хотел спасти своего противника, и сейчас он сбросил плащ, освободив руки. Барри тяжело дышал, но голова его была высоко поднята, а улыбка изогнула уголки рта. В глазах светился желтый проблеск, сигнал угрозы для Стрэнна.

Дэн вытащил два револьвера. Один оставил себе, второй ткнул Стрэнну. Мак автоматически взял оружие.

— Сейчас, — мягко сказал Дэн, — мы вооружены одинаково. Назад, Барт!

Волк зарычал от желания вцепиться Маку в горло.

— Вот собака, в которую ты стрелял. Сначала попади в меня, потом можешь пристрелить и Барта. Если я упаду, он сразу на тебя бросится. Выкладывай свои условия; стреляй, как хочешь. Или, может, ты предпочитаешь ножи, или… — желтый огонек блеснул в глазах Барри, — врукопашную?

Печальная правда дошла до Стрэнна. Барри спас его в воде, чтобы убить на земле.

— Барри, — медленно произнес Мак, — это твоя пуля настигла Джерри, но ты мне уже отплатил. Драться больше не надо. Вот твое оружие.

И Стрэнн швырнул револьвер в грязь к ногам Дэна, повернулся и пошел. Ответа так и не последовало, кроме рычания Черного Барта и резкой команды его хозяина «Назад!». Только когда пелена дождя сомкнулась за его спиной, Стрэнн оглянулся. Странный человек и странный волк. Мак снова зашагал сквозь бурю.

А Дэн Барри? Дважды перед ним стоял вооруженный человек, и дважды он не захотел его убивать. Удивление нарастало в его душе, удивление и страх. Он терял пустыню или она его? Проявления ли человечности направляли его к смиренной и убогой жизни? Внезапно ненависть ко всем людям — Стрэнну, Баку, Кети, даже к бедному Джо — полыхнула в груди Свистуна Дэна.

Людская сила не смогла его победить, но как же победила тогда человеческая слабость? Барри вскочил на Сатану и яростно рванул в бурю.

Глава 41

СУМЕРКИ

Проследить приход ночи, уловить тот момент, когда потемнело свинцовое небо, в тот день не сумел бы даже очень внимательный наблюдатель. Весь день тень и свет состязались, словно играя в прятки, в зависимости от того, какой толщины становился покров облаков. Но ночь наконец пришла. Небо потемнело, и тугие струи дождя стали невидимы. А вскоре окна ранчо увидели уже омытое дождями небо, с которого весело и ярко засияли звезды. Дэн все еще не возвратился.

После такого переполненного событиями дня тишина ночи являлась более болезненным предзнаменованием, чем гром и молния. В тишине повисло ожидание. В гостиной все молчали.

Буря миновала, и очагу позволили угаснуть, но тлеющие красноватые угли все еще излучали достаточно тепла. Вонг Лу принес большую лампу, пылавшую белым светом, однако Кети подвернула фитиль, и сейчас лампа отбрасывала только желтый круг в угол комнаты. Основной свет, играя на лицах Кети и Бака, шел от камина, в то время как старик Джо был едва заметен при редких сполохах умиравшего пламени. Лицо его матово белело, так же как и длинные руки, сложенные на груди.

Тишина царила так долго, что когда ее наконец разорвал печальный голос Джо, в нем звучало что-то пророческое.

— Он не приехал, — сокрушенно проговорил старик. — Дэна здесь нет!

Бак с Кети переглянулись, затем девушка вновь печально уставилась на угли в очаге.

Бак прокашлялся, словно оратор.

— Глупо ехать в такую погоду, — пожал он плечами.

— Для Дэна погода не помеха, — возразил Джо.

— Но лошадь…

— Для Сатаны погода тоже не имеет значения, — настаивал старик. — Кети!

— Да?

— Он едет?

Девушка не ответила. Она встала со своего места у огня и пересела на стул, спрятавшись в тени.

— Дэн обещал, — напомнил Бак, отчаянно пытаясь придать голосу уверенность, — а он никогда не нарушал обещаний.

— Да, — поддержал старик, — обещал вернуться — и не вернулся.

— А если он вернется после бури? — предположил Бак.

— Он поедет в бурю, — упрямо возразил старик.

— Что это? — вскрикнул вдруг Дэниелс.

— Ветер, — ответила Кети, — сегодня нас ждет холодная ночь.

— А его здесь нет, — монотонно повторил старик.

— А если его что-то задержало? — раздраженно предположил Бак.

— Да, — подтвердил старик, — есть дела, которые способны его задержать. Что-то могло разозлить собаку, а вкус крови для них одинаков.

И вновь воцарилась тишина.

Возле стены стояли старые часы из той породы высоких деревянных реликтов, что имеют полированные диски маятников, размеренно раскачивающихся взад-вперед. Движения маятника сопровождались щелчками, весьма дребезжащими, напоминавшими голос старика. Да, каждый из присутствовавших в комнате снова и снова внимал повествованию секунд, медленно их считая — 51, 52, 53, — ожидая следующей реплики, или сполоха камина, или просто очередного завывания ветра. И пока они считали, каждый смотрел в темноту широко открытыми глазами.

Одну из таких пауз нарушил голос Бака. Одинокий безрадостный голос в большой темной комнате, при мрачном свете.

— Помнишь Коротышку Мартина, Кети?

— Помню.

Дэниелс повернулся на стуле и внимательно смотрел на девушку, пока не стал различать ее лицо среди теней. Огонек в очаге подпрыгнул, и Бак увидел картину, запавшую в сердце.

— Я имею в виду Коротышку.

— Да, я помню его очень хорошо.

Еще один сполох, и Бак увидел, что девушка задумчиво смотрит перед собой. Никогда еще Кети не казалась ему такой милой. Девушка была бледна, но не отталкивающей бледностью, рисующей темные круги вокруг глаз, а той, что делала глаза большими и яркими. Огонь же окрашивал ее лицо в тропический золотой цвет, бросая золотые блики и на волосы, обрамлявшие лицо. Она напоминала статую, высеченную во славу и благополучие Афин из золота и слоновой кости, — богиню, знавшую о грядущих катастрофах и революциях, бесстрастно восседавшую на троне в ожидании гибели, от которой нет спасения.

Нечто подобное чувствовал в себе и Бак. У него тоже не осталось надежды — даже малейшего проблеска, — но он желал сохранить в памяти образ Кети. Ему казалось, что можно отдать десять лет жизни за ее улыбку, такую, как в тот яркий солнечный день. Бак продолжил свой рассказ:

— Ты бы рассмеялась, если бы видела его в баре. Коротышка всегда прилично управлялся с лассо. Он даже хвастался, что сумеет набросить веревку на все что угодно. Конечно, Коротышка не так уж плох, но не так уж и хорош. Он не очень ловкий наездник — ты же знаешь, какие у него кривые ноги?

— Я помню, Бак.

Девушка наконец посмотрела на Дэниелса, и он быстро заговорил, желая превратить этот взгляд в улыбку:

— Так вот, нас выступило трое против быка-двухлетки. Коротышка стоял с одной стороны, а мы с Каслом с другой. Коротышка набросил на быка лассо, но веревка моментально разорвалась пополам. Однако маленький умник решил, что сможет значительно облегчить работу своей лошади, если украсит лассо узлами, и когда лассо после очередного удачного броска порвалось, то он вылетел из седла, как ядро из пушки. Пока он лежал, бычок поднялся на ноги и, клянусь вам, спятил! Он увидел распластанного Коротышку и помчался прямо к нему. Мы с Каслом так хохотали, что еле смогли бросить лассо, но я все же сделал бросок и захватил быка за оба рога. Моя лошадь тут же уперлась в землю, пытаясь удержаться, но у нее не очень получилось. Тем временем Коротышка уселся и обхватил руками голову, но тут увидел, что бык несется прямо на него. Как он подпрыгнул!

Коротышка сделал на лассо петлю побольше, — продолжал Бак, — думая, что лошади меньше придется бегать. И вот когда бык попал в такую петлю, то дернул так, что парня подбросило в воздух с такой силой, что, не побоюсь сказать, у него все кишки перевернулись. Коротышка увидел, что бык тоже взлетел в воздух, и заорал, словно наступил конец света, после чего бросился бежать. Если бы он побежал назад, то бык не смог бы сделать и шагу, поскольку я прочно держал свое лассо. Но Коротышка побежал ко мне, чтобы спрятаться за моей лошадью. А тот бык очень походил на кошку, поскольку приземлился на все четыре ноги. Он видит бегущего Коротышку и бросается за ним. Так они и носились друг за дружкой. В конце концов бык подцепил Коротышку за штаны и попытался вонзить в него рога. Он промахнулся только на дюйм. И Коротышка заорал, так широко открыв рот, что можно было увидеть его желудок. Его глаза вылезли на лоб, а короткие ноги уносили его прочь на десять ярдов зараз. Ребята потом говорили, что слышали его крик на расстоянии мили. Бык преследовал Коротышку по пятам, пока не домчался до конца лассо, после чего снова взлетел вверх тормашками и ударил Коротышку прямо по голове. Любой другой парень после такого удара потерял бы дар речи, но Коротышка, взлетев снова в воздух и приземлившись в десяти ярдах, тут же вскочил на ноги и опять с воплем бросился бежать. Он бежал и орал до тех пор, пока не добежал до дома.

Бак откинулся на стуле и захохотал над своими воспоминаниями. Он почти забыл о Кети, а когда вспомнил, то увидел, что девушка сидит, немного склонив голову и прислушиваясь. Она улыбалась, но не рассказу Бака. Дэниелс сразу все понял.

— Это он, — прошептал Бак. — Ты его слышишь?

— Тише, — скомандовали два голоса, и Дэниелс заметил, что старик тоже прислушивается.

— Нет, — внезапно проговорила Кети, — это всего лишь ветер.

И словно в ответ издалека долетел слабый свист. Девушка медленно прижала руки к груди, словно пытаясь сохранить этот звук.

— Он едет! — закричала она. — Папа, разве ты не слышишь?

— Слышу, — отозвался старик, — но то, что я слышу, больше не согревает мое сердце. Кети, будь умницей, встань, пойди в свою комнату и не обращай внимания на то, что, возможно, услышишь этой ночью.

Глава 42

ПУТЕШЕСТВИЕ В НОЧИ

Не осталось сомнений в намерениях Джо Камберленда. Желание возникло у него столь быстро, словно вороной жеребец загарцевал по дому в лихом галопе, свист становился все громче и звенел, взлетая в безумном взрыве. Дайте орлу горло жаворонка, и, после того, как он оборвет свою мольбу в небесах и падет на землю, с какой песней взлетит он вновь в вышину? Ужасное проклятие пошлет орел оставшейся далеко внизу земле! Вот такая мелодия ознаменовала приход Дэна. Она не ослабевала, как обычно, с расстоянием, а становилась все ближе и ближе, разрастаясь и заполняя собой все вокруг. Бак встал и скользнул в угол комнаты, где на него не падал даже луч света, а Кети забилась поглубже в большое кресло.

Они молча сидели и, несмотря на свист, слышали тиканье часов, которое по странной причуде попадало в ритм свиста, все время его перемежая.

Музыка оборвалась совсем рядом. В холле раздались шаги, дверь распахнулась, и в комнату проскользнул Черный Барт. Пес не смотрел по сторонам. Не поворачивая голову ни вправо, ни влево, направился прямо к Кети и встал перед девушкой. Она наклонилась вперед.

— Барт, — тихо позвала она и протянула руку.

Глухое рычание заставило девушку остановиться. Когда сверкнули длинные клыки, Кети вжалась в кресло. Старик приподнялся на кушетке, и свет упал на его бледное лицо, седые волосы и бороду. Джо казался призраком. Хлопнула дверь, послышались быстрые шаги, и в комнате появился Дэн. Он принес с собой свежий ночной воздух. Когда дверь открылась, пламя в лампе заколебалось, но потом снова стало тусклым. Однако при вспышке света все увидели, что сомбреро на голове Барри превратилось в бесформенную массу, платок вовсе отсутствовал, а плащ больше напоминал решето, его будто рвали чьи-то острые зубы. С обуви стекала грязь. Грязь была не только на сомбреро, но и на лице. Барри перестал насвистывать, встал у дверей и ухмыльнулся, оглядывая комнату. Он подошел прямо к Кети и взял ее за руки.

Дэн заговорил, звучание и дрожь голоса заставили всех затаить дыхание.

— Я за чем-то гнался сегодня ночью. Не знаю, что меня вело. Наверное, запах ветра, дрожание воздуха и аромат земли. Я хочу уехать. Я ненадолго прощаюсь с тобой, Кети.

— Дэн! — воскликнула девушка. — Что случилось? Что с твоим лицом?

— Отметины ночи. Иначе не объяснишь. Поедешь со мной, Кети?

— Надолго? Куда ты едешь, Дэн?

— Я не знаю, куда и надолго ли. Все, что я могу сказать, — я должен ехать. Подойди к окну. Вдохни этот воздух — и ты поймешь!

Барри повел Кети за собой и открыл окно.

— Ты чувствуешь это в ветре? — спросил Дэн, и лицо его исказилось. — Ты слышишь это?

Девушка не могла говорить. Она стояла дрожа.

— Посмотри на меня, — приказал Барри и резко развернул Кети лицом к себе.

Он стоял, близко склонившись к девушке, жёлтые сполохи сверкали у него в глазах. Пока Дэн глядел Кети в глаза, он стискивал ей руки. Потом отпустил их и воскликнул:

— Ты пустышка! Ничего не видишь и не слышишь! — Барри повернулся. — Барт! — позвал он и вышел из комнаты.

До них донеслись его мягкие шаги в холле, на крыльце… Затем наступила тишина. Черный Барт скользнул к двери, но через мгновение вернулся, неподвижно, словно призрак, вглядываясь во мрак комнаты.

Снаружи донесся резкий свист, и пес насторожился. Он беззвучно подошел к Кети, потом повернулся и медленно затрусил к двери, оглядываясь на девушку. Кети застыла на месте, волк снова вернулся к ней. На сей раз он прихватил подол ее платья зубами и потащил. Кети сделал шаг, уступая грубому натиску.

— Кети! — закричал старик Джо. — Ты сошла с ума, девочка! Разве можно уходить из дома в такую ночь!

— Я не ухожу, — быстро ответила она. — Я боюсь и не оставлю тебя, папа.

Когда она говорила, то остановилась, но Черный Барт, оскалившись, потащил ее дальше.

— Бак! — крикнул старик Джо. — Застрели проклятого волка! Во имя моего спасения!

А волк продолжал тянуть девушку к двери.

— Кети! — вскричал отец, агония сделала его голос молодым и звучным. — Ты собираешься шляться между небом и адом в такую ночь, как эта?

— Нет, — ответила девушка, — я не оставлю тебя, но, папа…

Джо попытался сделать глубокий вдох, но тут в памяти его всплыл клин диких гусей. Призывы гусей звучали высоко и чисто. Вдруг все лопнуло, словно струна гитары. Кети закрыла лицо руками, слепо прошла в холл. Вскоре они услышали топот копыт.

— Бак! — воскликнул Джо. — Он украл мою дочь! Зови ребят, остановите Дэна и его проклятую лошадь!

— Подождите и послушайте, — перебил Бак. — Вы слышите? По мокрой земле грохотали копыта, потом раздался дикий свист, странно приятный и уютный. Свист быстро растворился вдали.

— Он увез ее на Сатане, — прорычал Джо, пытаясь встать, но, поднявшись, он зашатался. — Бак, позови ребят. Даже Сатана не сможет обогнать моих лошадей, если на нем двойной груз. Позови их. Если привезешь Кети назад… — Джо смолк, еще раз пошатнулся и упал бы, если бы Дэниелс не прыгнул вперед. Бак подхватил старика и усадил его обратно на кушетку.

— То, что случилось здесь, не мог бы ни предотвратить, ни остановить никто, — прохрипел Бак. — Дело Бога или дьявола, не знаю, но нет места никому между Дэном и Кети.

— Включи свет, — скомандовал Джо. — Я должен все обдумать, слышишь?

Дэниелс подошел к лампе и повернул фитиль. Тотчас же яркий свет залил все углы большой комнаты, высветив всю ее пустоту.

— Ты не умеешь управляться с лампой, — рассердился Джо. — В ней что, не осталось масла? Ну же, Бак, мне не хватает этого света даже для того, чтобы увидеть твое лицо. Но я справлюсь и без света. Бак, как далеко они уехали? Кети хорошая девочка. Она не оставит меня, парень.

— Да, не оставит, — согласился Дэниелс. — Она только немного прогуляется с Дэном.

— Дьявол снова вселился в его глаза, — прошелестел старик. — Бог знает, куда он едет. Бак, я привел его сюда, и он стал частью моего дома. Он поселился в моем сердце; а сейчас снова ушел, забрал с собой все, что для меня дорого. Бак, почему он ушел?

— Он вернется, — мягко пообещал ковбой.

— Становится все темней, — прошептал Джо. — У меня звенит в ушах, постарайся говорить громче.

— Они вернутся! — повторил Бак.

Лицо Джо, казалось, просветлело.

— Эй, парень, — сказал старик, — я слышу свист Дэна, возвращающегося назад, все ближе и ближе. Похоже, он просто со мной шутит, Бак.

— Похоже, — согласился Дэниелс.

— Я слышу шум у двери. Это шаги в холле?

— Да, — кивнул Бак. — Они возвращаются.

Где-то вдалеке раздался свист Дэна, затихающий среди холмов.

— Выключи свет, — приказал Джо. — Я сейчас ничего не вижу. Они в комнате?

— Они здесь, — произнес Дэниелс. — Подходят к вам.

— Дэн! — воскликнул старик, прикрывая глаза рукой и обеспокоенно уставившись в темноту. — Нет, я ничего не вижу. Ты можешь меня найти, парень?

Бак, смягчив, насколько мог, голос, ответил:

— Я найду тебя.

— Тогда дай мне руку.

Дэниелс вложил свою большую руку в ледяные пальцы умирающего. Выражение нежданной радости легло на лицо Джо.

— Свистун Дэн. Мой Дэн, — слабо пробормотал старик. — Я засыпаю, но перед тем как усну, хочу сказать, что простил тебе твою шутку. Ты же не мог забрать Кети… И вот я держу твою руку, парень…

Бак опустился на колено и посмотрел в широко открытые мертвые глаза Джо. Через окно до него донесся далекий свист. Снова волшебная мелодия, такая легкая и нежная… Казалось, далекий хор пел ее где-то среди гор. Такая же чистая и резкая, как звездный свет.

Бак поднял голову, вслушиваясь, но звук пропал, только шепот ночного ветра доносился до него.

Content

Макс Брэнд
Ночной всадник

Глава 1 УЧЕНЫЙ

Глава 2 СЛОВА И ПУЛИ

Глава 3 ДОКТОР ЕДЕТ ВЕРХОМ

Глава 4 ЦЕПЬ

Глава 5 ОЖИДАНИЕ

Глава 6 МИССИЯ НАЧИНАЕТСЯ

Глава 7 ДЖЕРРИ СТРЭНН

Глава 8 ДАРЕНЫЙ КОНЬ

Глава 9 СХВАТКА

Глава 10 «ДОРОГАЯ АДЕЛИНА»

Глава 11 СТЕРВЯТНИК

Глава 12 ДИПЛОМАТИЯ

Глава 13 ТРОЕ

Глава 14 МУЗЫКА ДЛЯ ДЬЯВОЛА

Глава 15 СТАРИК ГАРРИ ПИТЕРС

Глава 16 ПРИХОД НОЧИ

Глава 17 БАК УБЕГАЕТ

Глава 18 ДОКТОР БИРН АНАЛИЗИРУЕТ

Глава 19 ТРЕВОЖНОЕ ОЖИДАНИЕ

Глава 20 ПРИШЕСТВИЕ

Глава 21 МАК СТРЭНН РЕШАЕТ НЕ НАРУШАТЬ ЗАКОН

Глава 22 ТЕРПЕНИЕ

Глава 23 КАК МАК СТРЭНН СОБЛЮДАЛ ЗАКОН

Глава 24 ДОКТОР БИРН ЗАГЛЯДЫВАЕТ В ПРОШЛОЕ

Глава 25 ОБОРОТЕНЬ

Глава 26 СРАЖЕНИЕ

Глава 27 ЗАВОЕВАНИЕ

Глава 28 СЛЕД

Глава 29 РАЗГОВОР

Глава 30 ГОЛОС ЧЕРНОГО БАРТА

Глава 31 ПОСЛАНИЕ

Глава 32 ПОБЕДА

Глава 33 ДОКТОР БИРН РАСКРЫВАЕТ ПРАВДУ

Глава 34 РЕШАЮЩЕЕ ИСПЫТАНИЕ

Глава 35 БЛЕДНЫЙ ЭНН

Глава 36 ПОЗНАНИЕ ЖИЗНИ

Глава 37 МЕРИН

Глава 38 ВЫБОР

Глава 39 УРАГАН

Глава 40 СТРЕМНИНА

Глава 41 СУМЕРКИ

Глава 42 ПУТЕШЕСТВИЕ В НОЧИ