Макс Брэнд

Одиночка — Джек

Глава 1

СТАЛЬНОЙ ЧЕЛОВЕК

Медленно текли темные воды Ист-Ривер, и «Нэнси Лу», покачиваясь, приподнималась и опускалась на волне. Ночь была тихая, лунная, и двое мужчин на палубе дремали под легкий плеск воды. На реке стояла такая тишь, какой не бывает в городе. Гул Манхэттена никогда не стихает, и где-то за спиной бормочет Бруклин, но все эти звуки были сейчас далеко. Ближе и тревожней — буксиры, пыхтящие на пути к острову Блэкуэлл; а вот пассажирское судно из Бостона, видение из света и теней, проходит мимо, и глубоко внутри его урчат машины. Но в целом река спокойна, только издали доносится слабый городской шум.

У тех двоих, что расположились на широком полуюте яхточки, была бутылка охлажденного вина и сигары, чтобы продлить тепло вечера, прежде чем придет ночная прохлада. Они лишь изредка шевелились, перебрасываясь обрывками фраз. Но собака, прикованная короткой цепью к крышке люка, ни минуты не сидела на месте. Иногда, насколько позволяла цепь, она бросалась к борту яхты или принималась царапать когтями палубу. Снова и снова пес поднимал массивную голову, ощетинивая густую шерсть на загривке и торчком ставя короткие острые уши — как на голове волка, — и из его глотки вырывался низкий, дикий вой, разносившийся над рекой.

— Уйми его! — попросил Дэвид Эпперли, младший из двоих братьев. — Уйми же его наконец, Эндрю. У меня кровь стынет, когда я его слышу.

— Да пусть Команч поет. — Второй брат хмыкнул. — Бедный чертяка не развлекался с тех самых пор, как я его поймал.

— А как он развлекался?

— Он сожрал семь собак из моих двенадцати; ясно, это для него развлечение.

— Семь из двенадцати! Ты что, натравил на него шелудивых дворняжек?

— Я тебе скажу, что это были за псы. Здоровенные дьяволы! Старые, матерые волкодавы. Быстрые, как борзые, а хватка, как у мастиффов. Вдвоем-втроем они брали любого волка. А вот Команча взять не смогли. Это была свалка, доложу я тебе! Я до смерти был рад, когда мы заарканили его! Бог ты мой, Дэйв, он разодрал два ремня, будто у него не зубы, а стальные клинки!

— Веревка, наверное, была гнилая.

— Веревка, говоришь? Сыромятные ремни! Точно гибкая сталь. Но его зубы — тоже закаленная сталь! Заткнись же, Команч!

Эндрю прикрикнул на волкоподобного пса, огромное тело которого сотрясалось от воя. Пес оборвал вой и внезапно прыгнул на обидчика, сколько позволила цепь. Широкий ошейник дернул его назад, зубы щелкнули, глаза вспыхнули зеленым огнем ненависти, когда он пытался дотянуться до хозяина.

— Ну разве не милашка? — спросил Эндрю Эпперли.

— В один прекрасный день он оборвет эту ржавую цепь. И прикончит тебя, Энди.

Брат кивнул.

— Я завтра же заменю ее!

— Замени лучше волка. Ларкин его не возьмет. Ты обещал мне, что уберешь этого четвероногого убийцу, если Ларкин не сможет его укротить. Ларкин приручал и пантер, и тигров, но считает, что с этой тварью он ничего не может поделать.

— В общем-то скверный пес, — согласился старший брат. — Но думаю, подберу ключик к его сердцу. Хочется думать, что он полюбит меня так же сильно, как сейчас ненавидит. Ну, скажи, псина, правда?

— Чего ради, Эндрю? Даже если тебе удастся то, чего не удавалось еще никому?

— Чего ради, спрашиваешь ты? Это же лучший в мире телохранитель. Нам на Западе понадобятся телохранители. Я знаю с дюжину деловых ребят, которые будут счастливы всадить мне пулю между лопаток. А такая собачка…

— Собачка? Не путай, Эндрю, на нем прямо-таки написано, что он волк!

— Взгляни на него повнимательней! Дикие волки ниже. И потом, он коричневого окраса. Вообще его шкура красивей, чем у волка. А главное, когда я взвесил его, — Команч был тощий, хуже, чем сейчас, — он потянул на сто пятьдесят фунтов. Дикие волки никогда не бывают такими здоровенными. Нет, Дэйв, в нем, несомненно, течет собачья кровь, может быть, даже сенбернара.

— Не буду с тобой спорить, — проворчал Дэвид Эпперли. — Не хочу! Ты ждешь, что в нем проснутся собачьи инстинкты, но, согласись, собаки так не воют. Они лают и скулят. А этот зверь только воет и рычит. — Дэвид откинулся в кресле, продолжая бормотать: — И не хочу заставлять тебя оправдываться. У каждого человека свои слабости. А кроме того, личный волк — это здорово смотрится.

— Не язви. На самом деле я так не думаю. Но он нейдет у меня с ума. Он как картина, которую хочется разглядывать и разглядывать. Потому что он герой, Дэйв. Ах, парень, если бы ты видел, как он прокладывал себе путь через свору моих собак, ты бы полюбил его! Я уже взял его на мушку. И он прекрасно понимал, что ему конец, но вместо того, чтобы убраться прочь, поджав хвост, он поднял голову и смело посмотрел мне в глаза, как не знаю кто, и плевал на то, что я хотел сделать в ту минуту. И я не смог его убить. Я и сейчас не могу его убить, и он возвращается со мной в мои края…

— В твои края? — холодно отозвался Дэйв.

В разговоре возникла короткая пауза. Братья были родом из старинной семьи с традициями, много поколений которой жили в Нью-Йорке. Семья росла и богатела вместе с городом. Но Эндрю решил попытать счастья на Западе. Как-то случайная охотничья поездка открыла ему те края, и он решил там остаться. А нынешнее путешествие на Восток предпринял только для того, чтобы пригласить младшего брата поехать вместе с ним, но для Дэвида оставить Нью-Йорк было чем-то вроде предательства, и он смотрел на смену фамильного местожительства примерно так же как на смену гражданства. Это была больная тема, и уже немало горьких слов сказали они друг другу. Так что сейчас они молчали.

— Короче говоря, — наконец сказал Дэвид, — ты энтузиаст, старик. Ты веришь в ту страну, потому что разбогател там.

— Ничего подобного! Я верю в ту страну, потому что она стоит того, чтоб в нее верили!

— Пол-унции культуры на квадратную милю.

— А может, и еще меньше. Но культура для меня — роскошь, а не то, без чего жить невозможно. Если в тебе течет та же кровь, ты согласишься со мной! Однако не собираюсь уговаривать тебя ехать со мной на Запад, так же как не уговариваю поверить, что Команч — не чистокровный волк!

Дэвид коротко рассмеялся.

— Скажу тебе, что я сделаю, — заявил он. — Даю слово поехать с тобой на Запад, на твое ранчо, и попытаюсь полюбить тамошнюю дикую жизнь. Однако это произойдет не ранее, чем я увижу храбреца, который положит руку на голову Команча — когда пес будет без намордника!

Опять наступило молчание. Команч притих. Но вдруг из большого квадратного строения на острове Блэкуэлл раздался внезапный взрыв криков. Братья знали, что это тюрьма.

Эхо залпов повторилось несколько раз.

До них доносились далекие голоса, отдающие приказы, и короткие ответы. Потом по черной глади Ист-Ривер заскользил огромный слепящий глаз прожектора.

— Кто-то сбежал, — сказал Эндрю Эпперли. — Какой-то бедняга сумел вырваться оттуда и сейчас уже на воле. Вон идет один из сторожевых катеров!

Они увидели длинный темный корпус, вспарывающий воду. Множество искр рассыпалось вокруг трубы быстро идущего судна, и позади него шлейфом белела пенная дорожка.

— У охранников достаточно всего, чтобы бедолаге очень скоро стало жарко, — заметил Дэвид, когда они с братом подошли к борту яхточки. — Там впереди что, пулемет Гэтлинга?

— Да, и еще один сзади.

— И они могут стрелять быстрее и точнее, чем ваши западные головорезы?

— Не знаю, — спокойно ответил Эндрю. — Я видел парня, который орудовал парой кольтов так, что от начала до конца слышен был только один сплошной треск. Эй, смотри-ка, они что, засекли его?

Сторожевой катер резко развернулся и пошел против течения, вздымая по бокам высокие острые волны. Братья видели, что люди в форме, с блестящими винтовками в руках столпились на носу быстроходного катера.

В то же время прожектор на судне и прожектор на тюремной вышке сошлись в одной точке на поверхности реки, и два наблюдателя на яхточке отчетливо увидели голову пловца, с трудом преодолевающего течение.

— Они его засекли, — сказал Эндрю Эпперли.

— Вот рисковый малый! — восхищенно воскликнул Дэвид. — Он не сдается. Слушай, Энди, он что, плывет прямиком вон к тому пассажирскому кораблю?

Громада Бостонского пассажирского скользила по течению, и, к восторгу братьев, пловец повернул и устремился наперерез курсу быстроходного корабля.

— Он или вырвется, или умрет! — воскликнул Эндрю. — У этого парня стальная воля, Дэйв. Смотри, катер его догнал! Команч, спокойно!

Огромный пес издал яростный вой и бешено рванулся, оборвав цепь. В тот же миг беглый заключенный нырнул прямо под скоростной катер, и большой корабль прошел мимо него.

Глава 2

СОБАЧЬЯ КРОВЬ И ВОЛЧЬЯ КРОВЬ

— Он погиб! — воскликнул Эндрю Эпперли. — Жуткое зрелище, брат!

— Скорее всего, это убийца, — спокойно сказал Дэвид. — Он собственной рукой совершил ту кару, которую не пожелал принять от закона. Нам не стоит расточать сожаления по поводу такого человека, каким он, наверное, был. Посмотри, как суетится сторожевик: наверное, желает убедиться, что беглец и вправду погиб!

Пассажирский корабль тем временем прошел мимо, и высокая кильватерная волна от него подбрасывала яхту братьев вверх-вниз, а сторожевой катер все еще сновал и сновал по реке, разыскивая смельчака. Но явно безуспешно. И слепящий луч тюремного прожектора заметался еще быстрей, направляя временами яркий свет прямо в глаза братьев.

— Почему вдруг притих Команч? — спросил наконец Дэвид, прислушиваясь к воцарившейся на яхте тишине.

— Кстати, где же пес? Господи, он оборвал цепь!

Цепь лежала тут же, на палубе, как дохлая змея. Видимо, она порвалась прямо у ошейника, когда здоровенный зверь натянул ее и рванулся к свободе.

— Осмотри палубу! — быстро сказал Эндрю Эпперли.

Он поспешно сбежал вниз. Но почти сразу вернулся; лицо его было мрачно.

— Команч, должно быть, уже добрался до берега, — предположил Эндрю.

— Мы видели его в последний раз. Он промчится сквозь город как молния и выскочит на простор. Говорю тебе, Дэйв, лучше потерять десять тысяч долларов, чем этого монстра. Сдается мне, что мы его никогда больше не увидим!

— Вот и слава Богу, — ответил Дэвид. — Но не лучше ли нам будет сообщить о его побеге на берег? Дикий бешеный волк несется по улицам…

— Слишком поздно! Куда бы он ни летел, он мчится что есть духу, а я знаю, как он умеет бегать. Постой-ка, что это?

Эндрю, вытянув руку, показывал на темную гладь реки, и Дэвид, всмотревшись, увидел, как что-то медленно плывет против приливного течения. Секунду спустя он посмотрел опять, и ему показалось, что там, на водной глади, маячат две фигуры. Они подплыли на яхте ближе, и теперь четче стала видна не только большая голова и торчащие уши Команча, но и тело мужчины, которого он волок за собой.

— Ты видишь? Ты видишь? — выдохнул Эндрю Эпперли. — Что ты теперь скажешь, брат, насчет волка? Ты когда-нибудь слышал, чтобы волк прыгнул в реку и вытащил тонущего человека? Есть в нем собачья кровь или нет?

Они перебежали на нос судна, потому что именно к носу продвигался по воде Команч, продвигался с трудом, хотя было ясно, что он отличный пловец и, конечно, преодолеет силу приливного течения.

Эндрю Эпперли подскочил к швартовым и, насколько мог, вытянул вниз руку, пытаясь ухватить Команча за густую шерсть на загривке. В этот момент река поднесла животное ближе к яхте и он потащил собаку из воды. Понадобилась не только вся сила Эндрю, но и помощь Дэвида, чтобы поднять измученного пса на палубу.

Вытащить мужчину, который вцепился в Команча, оказалось несколько легче, потому что надо было торопиться: подгоняли шум и гам, доносившиеся с Блэкуэлла, мелькание прожекторов и суета на сторожевом катере, поднявшаяся из-за худощавого парня, которому на вид оказалось не больше двадцати. Эндрю передал его Дэвиду, и тот выволок парня в полубессознательном состоянии на палубу. Но в следующее мгновение он вскочил с испуганным воплем.

— Эндрю! Этот чертов волк чуть меня не цапнул, а сейчас приканчивает парня из реки… держи его… пресвятые небеса!

Он замолчал, и старший брат, вскарабкавшись на палубу, застал странную картину.

Спасенный лежал, вытянувшись во весь рост, повернув лицо к звездам, и из его груди вырывалось хриплое дыхание. Над его головой сидел Команч, его лапы дрожали от слабости, но к нему на глазах возвращались ярость и злоба.

— Пресвятые небеса! — воскликнул Эндрю. — Да он о нем заботится!

— Просигналь сторожевику, — сказал Дэвид.

— Ни за что! Вернуть этого беднягу в лапы закона, после того как Команч вытащил его из воды?! Даже и не думай, что я это сделаю, Дэйв. Но как оказать ему помощь, пока эта тварь торчит над ним?

— Не знаю! Страннее я еще ничего не видывал в жизни! Этот зверь меня совершенно с толку сбил. Что стряслось с его башкой?

— Собачья кровь, Дэйв, собачья кровь. Не ты, не прочие знатоки, а я оказался прав! Это не чистопородный волк! Но наш приятель из речки, похоже, начинает приходить в себя. Он выкарабкается. Как же ему, однако, удалось не угодить под корабль? Тот, казалось, прошел прямиком через него!

— Он, должно быть, нырнул и плыл под днищем, пока оно не кончилось.

Беглец приподнялся и сел, его покачивало, а Команч зарычал, не открывая рта, и притиснулся к нему поближе.

— Осторожно! — предупредил Эндрю Эпперли. — Эта собака опасна, дружок.

— Эта собака опасна? — переспросил человек, выуженный из реки. Тут он негромко засмеялся, и его рука обвилась вокруг шеи Команча. — Опасна? — повторил беглец.

А Команч повернулся и лизнул лицо спасенною им человека. Братья от удивления и восторженного ужаса не могли вымолвить ни слова.

— Я бы передал вам кое-что, — сказал наконец Эндрю, — если б смог пронести это мимо Команча.

— Вы уже достаточно дали мне, — заверил беглец. — Через минуту я буду на ногах, а потом смоюсь на берег.

— Каким образом вам удалось не угодить под корабль?

— Счастливый случай. Они были прямо у меня над головой и орали, что будут палить из «гэтлинга», если я не остановлюсь и не сдамся им в руки. Но мне нужно было добраться до большого корабля, и я делал для этого все возможное, а. потом нырнул.

Он закрыл глаза. Его ноздри затрепетали, и он глубоко вздохнул.

— Плавать — не мое призвание, — проговорил он все еще с закрытыми глазами.

Потом, сделав над собой усилие, стал подниматься на ноги. Шагнул к поручням того борта, где был берег, но было видно, что его ноги подкашивались.

Легко было догадаться, что помешало ему исполнить задуманное, потому что капитан сторожевого катера, очевидно, догадался, что произошло, и внезапно направился прямиком к яхте.

— Вам знакомо мое лицо? — быстро спросил беглец.

— Нет, — ответил Дэвид Эпперли.

— Вы когда-нибудь слышали имя Джек Димз?

— Нет.

— Подумайте хорошенько!

— Погоди-ка! Это Одиночка Джек Димз?

— Это вас напугало?

Братья молчали.

— Я спущусь вниз в каюту, — сказал беглец. — Когда они захотят обыскать яхту, может быть, вы сможете их не впустить… Если так случится, вы спасете мне жизнь. Правда, весьма возможно, вы не пожелаете связываться с ними. В таком случае я получу то, что мне положено. Так или иначе, я буду ждать внизу.

Как ни был измучен беглец, как ни были истощены его физические силы, разум, вне всякого сомнения, все воспринимал ясно и четко. Он овладел своим голосом, прежде чем объяснить все это. Но когда стал спускаться в маленький люк, его сильно шатало. Команч с рычанием сопровождал его и исчез следом за ним.

В тот же миг слепящий луч прожектора со сторожевого катера упал на лица братьев.

— Ну что, Дэйв, — сказал старший, — что будем делать? Попытаемся его спасти?

— Черта с два! Мне, Энди, это не нравится. Кого угодно, только не Одиночку Джека!

— Я никогда не слышал о нем прежде.

— Не слышал? Да, правда, ведь он объявился лет семь или восемь назад, а ты уехал отсюда раньше. Одиночка Джек! Говорю тебе, для него убить человека — все равно что для нас с тобой зарезать цыпленка!

— Да ну! Семь-восемь лет, говоришь? Ему ведь не больше двадцати двух!

— Он начал заниматься этим сызмальства. А вот и катер. Слава тебе Господи, сейчас мы избавимся от него и умоем руки.

— Как Пилат?

— Что ты городишь, Энди? При чем тут Пилат?

— Дэйв, признаю, что я не в ладах с логикой. Но говорю тебе, я не собираюсь сдавать этого юного паршивца, когда в состоянии ему помочь. Что-то в нем есть такое, что меня очень привлекает.

— Вроде собачьей крови в твоем волке, — саркастически выдавил из себя Дэйв. — А в этом молодце, уверен, есть волчья кровь. Ладно, Энди, можешь говорить что хочешь, но я не собираюсь в это ввязываться. Одиночка Джек Димз заслуживает виселицы, и всякий порядочный гражданин должен помочь накинуть на него петлю!

— А я не порядочный гражданин, братец, — ответил Эндрю. — Я просто человек. Во имя неба, Дэйв, если парень способен так приручить пса, как этот приручил Команча, значит, в нем есть что-то необыкновенное, а этого не так уж и мало! Он обнимал его за шею, ты видел?

— Очень трогательно! — буркнул Дэвид. — Ну, не буду вмешиваться, выпутывайся сам, как знаешь!

Бросившись в шезлонг, Дэвид откусил кончик сигары и сердито сжал ее в зубах.

Эндрю с сомнением поглядел на спину брата, в раздумье пожал плечами. Много лет он был для этого юноши наполовину братом, наполовину отцом, но никогда еще тот так не раздражал его, как в эту ночь.

Еще раз взглянув на темное отверстие люка, Эндрю повернулся, чтобы встретить лицом к лицу дотошных тюремщиков со сторожевого катера, который мягки скользил к борту яхты.

Глава 3

ОХОТНИК НА ЛЮДЕЙ

— Эй, на яхте!

— Слышу вас, на катере.

— Мы швартуемся к вам. Быстро багры!

Низко сидящее быстроходное судно остановилось рядом, его машины урчали со сдержанной силой.

— Кто здесь главный?

— Я, — ответил Эндрю Эпперли.

— Минуту назад одному из наших людей показалось, что он видел сбежавшего заключенного, плывущего к вашей посудине. Мог он добраться до вас и спрятаться внизу?

— Исключено, — твердо ответил Эндрю. — Здесь нет иллюминаторов, через которые можно пробраться внутрь. Если бы он поднялся на борт, ему пришлось бы пересечь палубу, а мы не покидали ее с тех пор, как началась погоня.

— Как ваше имя, простите?

— Эндрю Эпперли. А это Дэвид Эпперли, мой брат.

— Дэвид Эпперли! О, он не из тех, кто ввязывается в такие игры. Я читал о вас, мистер Эпперли!

Человек с уважением кивнул Дэвиду.

— Только, — продолжил он, — тип, за которым мы гонимся, пострашнее любого тигра или льва, с которым вы имели дело, мистер Эпперли! Это Одиночка Джек Димз — вы наверняка о таком слыхали!

— Я знаю о нем, но только из газет. А пресса, как известно, живет дутыми сенсациями.

— Им нечего раздувать насчет Димза. Он как будто нарочно родился для того, чтобы служить пищей для газет.

— За какое преступление он попал на Блэкуэлл?

— Никто точно не знает, но кажется, что там было что-то вроде подлога, а еще скандал с иммигрантами. За этим стоят люди куда повыше Димза.

— Его допрашивали?

— Пытались. Точно с таким успехом можно допрашивать змею или ящерицу. Выяснить, что у Одиночки Джека в голове, может разве что пуля! Теперь он опять выскользнул из рук. Надзирателя за это уж точно уволят с работы!

— А раньше он сбегал?

— Его ни разу еще не удалось додержать до суда. Он всегда сматывался по-быстрому. Его ловили пять раз до этого; нынче, если поймают, это будет шестой. Все думают, что у него есть кто-то наверху, уж слишком хорошо удаются ему побеги. Но точно никто не знает, как все это у него получается. Скользкий дьявол!

Полицейский сержант — командир катера — который ходил взад-вперед по палубе, остановился у крышки люка.

— Конечно, — сказал он, — Одиночка Джек может превратиться в невидимку. Он может проскользнуть по палубе, пока вы на секунду отвернулись в другую сторону, вполне может быть сейчас внизу и подслушивать наш разговор…

Собственное предположение заставило его поспешно отступить от отверстия люка.

— Ищите, где хотите, — махнул рукой Эндрю Эпперли, — но не могу вас не предостеречь: если вы спуститесь в каюту, вы сильно рискуете.

— Рискуем? — рявкнул сержант, резко изменив голос. — Петере, Свейн, быстро сюда. Спуститесь вниз, обшарьте каюту и выясните, что там такое. Да живей поворачивайтесь!

Эндрю Эпперли пожал плечами, а Дэвид прошептал, все более тревожась:

— Что будет, если они найдут там Димза? Они подумают, что мы его укрываем! У нас обоих будут неприятности, Энди!

— Заткнись, Дэвид! Доведем дело до конца, раз уж начали. Но думаю, все обойдется!

В это время бравые Свейн и Петере начали спускаться один за другим по узкому трапу. Вдруг из глубины кабины раздался жуткий рык и угрожающее ворчание.

Свейн и Петере быстро вылетели обратно на палубу.

— Мы ищем человека. А там внизу лев или что-то вроде того! — сказал один из них.

— Что там, Эпперли? — потребовал сержант, чьи подозрения еще более усилились.

— Ничего особенного, — сказал Эндрю, — кроме опасности, о которой я попытался вас предупредить, да вы не стали слушать. Я хочу сказать, что там, внизу, моя собака. Пес оборвал цепь и сбежал вниз. Он слишком дикий, чтоб с ним поладить, поэтому мы морим его голодом и ждем, когда сможем с ним как-то управиться. Это бешеный дьявол, сержант!

— Ах, дьявол? Дьявол?! — прорычал сержант с угрозой в голосе. — Ну вот что, Эпперли! Никто не держит собаку, которая не отзывается на собственную кличку. Позовите-ка этого вашего пса, и мы наконец обыщем эту каюту.

— Команч! Ко мне, песик! — послушно позвал Эндрю.

В ответ из темной глубины под крышкой люка раздалось такое душераздирающее рычание, что вздрогнул даже хладнокровный сержант.

— Хотел бы я взглянуть на эту собаку, — пробормотал он.

— Это скорее волк, чем собака, — сказал Эндрю. — И силач, каких мало. Вот цепь, которую он оборвал, прежде чем шмыгнуть в каюту.

Сержант подобрал обрывки и проверил прочность звеньев, потом осмотрел сломанное звено, острые края которого отливали сталью.

— Я бы сказал, — заметил он, — что не всякая лошадь справится с такой цепью. И что, ее порвал пес?

— Вот именно. Пес, который весит столько, сколько я.

Сержант был поражен. В глубине души он всегда оставался простым охотником, и лишь по стечению обстоятельств объектом его преследования стали не звери, а люди.

Теперь все его охотничьи инстинкты взыграли в нем и взяли верх над осторожностью.

— Я хочу увидеть это чудовище, — заявил он. — Я вернусь сюда днем и взгляну на него. Да, видимо, зверюга вроде этой не лучшая компания для любого чужака, который окажется рядом.

Эндрю Эпперли спокойно сказал:

— Я видел, как Команч покончил однажды с мастиффом одним ударом лапы.

— Ну да? Тогда какие шансы у человека, который проберется к нему в темноте?

— Думаю, ни единого!

Казалось, Эндрю уже выиграл схватку, и сержант повернулся было к поручням яхты. Но вдруг он как-то неловко затоптался.

— Вот что я вам скажу, — пробормотал он. — У меня есть кое-что, что, скорее всего, поможет вам справиться с Команчем. По крайней мере, он появится у выхода, уж будьте уверены. Это такая маленькая вонючая бомбочка. Разрушений не будет, но в одну минуту кабина наполнится дымом, и Команч захочет глотнуть свежего воздуха. Таким образом он наверняка попадет к вам в руки. Петере, Лорен, Грегг, вы и еще шестеро встаньте здесь с веревками. Свейн, принеси мне дымовую шашку. Один из вас откроет дверь каюты…

— Чтоб этот дьявол-волк на меня набросился? — проворчал Свейн, на которого указал сержант.

— Ну так я сам это сделаю! — возбужденно проговорил сержант.

— Останови его! — выдохнул Дэвид Эпперли.

Но Эндрю оставался холоден как сталь.

— Он использует свой шанс. Это его профессия. Кроме того, не думаю, что Одиночка Джек принадлежит к тому сорту людей, которых убивают в темноте, когда есть возможность избежать этого.

— Но что же можно сделать?

— Тихо! Вот он пошел. Бедняга сержант! Команч разорвет его горло! Я не в состоянии его остановить!

Эндрю подбежал к сержанту.

— Этот пес вас разорвет, предупреждаю!

— Что ж, любой человек когда-нибудь умирает! — бодро сказал сержант.

Он распахнул дверь каюты и быстро выпрыгнул на палубу, сжимая в руке револьвер и готовый встретить любую неожиданность.

Но в глубине каюты никто не шевелился. Все было тихо. Огромный зверь не издавал ни звука.

— Может быть, он сейчас подкрадывается к вам, сержант! — предостерег Эндрю Эпперли.

— Ничего, мы скоро получим малыша, — ответил сержант. — Вот бомба. Когда я швырну ее в люк, вам покажется, что оттуда вырвался огонь. Но не беспокойтесь. От нее бывает только дым. Вам не придется спасаться! Вы позволите, Эпперли?

— Видимо, у меня нет власти вас остановить.

— Особенно тогда, когда я гоняюсь за сбежавшим преступником, — пояснил сержант, выразительно подмигивая. — Так что, если вы не возражаете, я буду считать, что вы разрешили мне бросить эту дымовую шашку в вашу каюту, мистер Эпперли.

— Полагаю, — сказал Эндрю, — что должен вам уступить. Надеюсь, это не повредит мебель и прочие вещи?

— Нисколько. Эта штука не содержит кислот. Ничего, кроме безвредного дыма, уверяю вас. Никакой опасности.

Сержант приготовился уже швырнуть бомбу в каюту, но прежде, чем он выпустил ее из рук, тонкая, почти бесплотная человеческая фигурка, бесшумная и быстрая, как летящая тень, скользнула из двери каюты, в мгновение миновав сержанта с его людьми, и бросилась через перила. Человек нырнул так глубоко и отплыл под водой так далеко, что не видно было даже, где он вынырнул. Поверхность воды, насколько видел глаз, оставалась гладкой.

Сержант отчаянно завопил:

— Одиночка Джек! Джерри, ты был прав! Быстро спустить шлюпку!

Ему и в голову не могло прийти остановиться и задать несколько вопросов насчет того, как человек, сбежавший от закона, мог очутиться в каюте «Нэнси Лу». Он медленно рванулся к берегу, в том направлении, куда, по его расчетам, поплыл беглец.

Дэвид и Эндрю смотрели, как трое мужчин гребли, а приземистый сержант застыл на носу лодки с револьвером в каждой руке.

Глава 4

ЕСЛИ ТЫ ДАЛ СЛОВО!..

Два брата следили, как лодка охотников пробиралась к берегу, лавируя меж других судов, видели, как волнение, подобно огню, распространяется вдоль причалов.

— Когда они его поймают… — вслух подумал Дэвид.

— Никогда, Дэйв. Этого парня они никогда не заполучат. Ни этой ночью, ни позже. Они не в силах вернуть его обратно!

— Так подсказывает тебе интуиция? — сухо спросил Дэвид.

— Можешь называть это интуицией, если хочешь. Но разве не странно, что мы не слышим ни звука от Команча?

— Да, странно. Это колокол затрезвонил? А вон, видишь, фонари вдоль причалов? Ничего не забыли, до последней мелочи, чтоб поймать этого типа!

— Удачи им не хватает, вот чего. Не будет им удачи, говорю тебе! Давай-ка спустимся и глянем через дверь, что там происходит в каюте.

— А если зверюга выпрыгнет и вцепится нам в глотки?

— Если он выпрыгнет, Дэйв, он ничего нам не сделает.

Он вытащил кольт и показал брату.

— Ты видишь, как я с ним в случае чего управлюсь, малыш? Я не промахнусь по такой мишени, как волчье сердце, если уж Команчу приспичит поссориться с нами.

— Ладно, иди первым. Я не собираюсь добывать славу таким способом!

И Дэвид пошел за братом.

Они спустились по ступенькам к двери каюты, которая была широко распахнута; Эндрю посветил фонарем внутрь и обнаружил весьма странную картину! Там, на полу, лежал огромный пес, и скрученные из разорванной простыни полосы связывали все его четыре лапы вместе, а повязка вокруг головы надежно стягивала челюсти и затыкала пасть.

— Пресвятое небо! — только и мог вымолвить Дэвид. — Он сделал это в одиночку! И тихо! Но ради чего он трудился, связывая волка?

— Я объясню тебе, ради чего, Дэйв, да только ты станешь надо мной смеяться.

— Ну, попробуй.

— Одиночка Джек знал, что, когда он вырвется на свободу, пес побежит за ним, и если на палубе еще будут люди, Команч на пути к воде разорвет им глотки. Так что он обезвредил Команча, прежде чем самому сбежать.

— Энди, ты скоро сделаешь из Одиночки Джека святого!

— Как бы то ни было, факт налицо. Он связал Команча. Если ты найдешь тому лучшее объяснение, скажи мне!

Но Дэвид молчал, лениво подталкивая носком ботинка распростертое тело зверя.

— Ты посмотри, какой в его глазах горит зеленый дьявольский огонь, — сказал он. — Это все тот же Команч. И я, признаюсь, озадачен. Как этому парню удалось его связать? И как он вообще заманил его в воду, чтоб тот спас его?

— Я не собираюсь впадать в мистику и выдумывать проблемы такого сорта, когда их и так более чем достаточно. Но вот что я тебе скажу: это просто еще одно доказательство того, о чем я говорил тебе еще до того, как с Команчем так управились. В этом паршивце есть изрядная доля собачьей крови, и в нем просто проснулись собачьи качества, когда пришлось туго. Как еще можно объяснить это? Он слышит тревогу, видит в воде человека, полумертвого, и уже сама возможность побороться с течением возбуждает Команча. Инстинкт спасения жизни, унаследованный им от предков, начинает работать. В воде он ныряет, отыскивает тонущего человека и тащит его на нашу яхту, но не потому, что считает ее безопасным убежищем, а просто потому, что это ближайшее более-менее надежное место.

Дэвид слушал и кивал.

— Ну ладно, — сказал он. — Я признаю, что ты более-менее логичен. Но, Энди, в то же время я чувствую, что здесь есть что-то еще. Что-то чертовски таинственное есть во всем этом происшествии! Такой дьявол в образе собаки не мог за две секунды превратиться в ручного песика.

— Ты все еще видишь в этом деле тайну. Но, уверяю тебя, Дэйв, в этом нет никакой тайны. Нужно только видеть факты и следовать логике. Я говорю, что в Команче вдруг вспыхнул инстинкт спасателя. Он не мог не прыгнуть, чтоб не спасти Одиночку Джека Димза, он не мог не позаботиться о нем. А ведь ты знаешь, Дэйв, что даже самые жестокосердые из нас проникаются симпатией к тем, о ком заботятся. Чем, например, объяснить материнскую любовь, как не тем, что мать заботится о жизни, которую произвела на свет? То же произошло и с нашим монстром. Он не мог не волноваться за того, чью жизнь спас.

Дэвид опять слушал и кивал.

— Да, твои слова вполне логичны, — согласился он. — И я бы не высказал на людях то, что думаю. Но все-таки, полагаю, в этом деле есть что-то очень странное. Чрезвычайно странное, Энди! Но Бог с ним. Надо надеть на пса новую цепь и вытащить на палубу прежде, чем мы снимем с него повязки. Как аккуратно они наложены, точно он старался ничем не повредить псине, когда связывал! Нет, что за чудо! Похоже, волкодав и вправду дал Одиночке Джеку приручить себя — как будто эта собачка пришлась ему по душе! И все в какие-то полчаса!

Он встряхнул головой — в самом деле, даже прагматик Эндрю был потрясен мыслью о том, что произошло. Это действительно выходило за границы допустимого, по крайней мере, того, что мы привыкли под этим понимать.

Братья надели на волкодава новую цепь и перетащили животное на старое место — на палубу, где приспособили что-то вроде намордника на огромную башку, а затем развязали веревки. Несмотря на намордник, Команч звонко клацнул зубами перед самым носом Энди, и тот отскочил, чертыхнувшись. Но зубы пса его не задели. Вскоре братья уже сидели бок о бок на корме, как и раньше.

— Кто бы подумал, — тихо, будто боялся нарушить тишину, стоящую над рекой, произнес Дэвид, — что только несколько минут назад здесь с таким шумом и грохотом палили ружья, завывали сирены, метались прожекторы! Теперь снова все спокойно, словно в могиле.

— Они еще не успокоились, уверяю тебя, — я имею в виду охотников. Они все еще прочесывают доки. Но им его все равно не поймать — ни сегодня ночью, ни вообще… никогда.

— Я тоже так думаю, — согласился на этот раз Дэвид. — Он не из той породы лис, которые могут в один день дважды сбежать и снова попасться. Что ты думаешь о нем, Энди?

— У меня по отношению к нему какое-то странное чувство. Но это потому, конечно, что я теперь знаю, что это Одиночка Джек!

— У меня тоже какое-то странное чувство. Но все-таки что чувствуешь ты?

— Трудно сказать. Отчасти ты уже знаешь что. Когда бы я ни взглянул на него, он был все время мрачен и отворачивался от меня. Но когда я сам отводил взгляд, то чувствовал, что он смотрит прямо на меня и усмехается, — усмехается с превосходством, пониманием, как победитель. Однако я не могу объяснить, что точно имею в виду под этими словами. Это не выразить просто так…

— Думаю, я понимаю тебя, потому что сам испытываю нечто похожее на то, о чем говоришь ты. То есть: когда я его увидел, даже еще не зная его имени, не представляя, кем он мог быть, я почувствовал точно мороз по коже. Когда я смотрел ему в лицо, я испытывал в точности то же, что чувствуют, когда кто-то уставится в спину — кто-то опасный… человек или зверь. Как будто холодок пробегает по хребту… понимаешь ли?

— Точно!

— Ну вот, а я это чувствовал, когда смотрел ему в лицо. Как будто их было двое — один передо мной, а один подкрадывался сзади!

— Ты просто высказал то, что хотел сказать я, и у меня было такое же ощущение! Ну а как насчет его лица, малыш? Каким оно тебе показалось?

— Ну, он молодой — то есть скорее хорошо выглядящий. Но я точно не припоминаю его черты. Они как будто расплываются в моей памяти. Одно я знаю: это лицо я тут же вспомню, где бы его ни увидел!

Дэвид помолчал, задумавшись, и кивнул, будто в ответ своим мыслям.

— Знаешь, я кое-что читал об этом. Это затрудняло карьеру Одиночки Джека. Он давно стал бы величайшим в мире преступником, но, как видишь, где бы он, ни появлялся, его тут же узнавали. Никто из тех, кто хоть раз взглянул ему в лицо, ни с кем бы никогда его не спутал. И даже его ближайшие друзья побаивались его. Ну а ты знаешь: тех, кого боишься, легко предавать!

— Да, знаю.

— Вот в точности это и случилось с Одиночкой Джеком. Вроде бы он всегда старался честно улаживать дела с теми, кто вокруг, и казалось, что они все равно всегда ему противодействуют. Теперь, взглянув ему в лицо, я понимаю почему. Они слишком боялись его, чтобы приноравливаться к нему. Разве не так?

— И я так думаю, — согласился Эндрю.

— И этот человек был вынужден скользить, словно тень, по миру, делать невозможное, и всегда играть в одиночку, сам за себя, потому что ни разу не встретил живое существо, которому мог бы довериться!

Братья помолчали. Какое-то время спустя Эндрю пробормотал:

— Между прочим, Дэйв, насчет поездки на Запад…

— Насчет чего?

— Ты помнишь наше недавнее пари — если кто-нибудь осмелится положить руку на голову этого волкодава…

Дэвид Эпперли, чертыхнувшись, стукнул кулаком по ладони.

— Будь оно проклято! — сказал он. — Я попался. Ладно, Энди, мы отправимся, когда ты скажешь.

Глава 5

СНОВА ОДИНОЧКА ДЖЕК

И неделю спустя Дэвид Эпперли отправился вместе с братом на Запад. Он собирался остаться там, может быть, на полгода, а если за это время ему не понравится там, он вернется и продолжит прежнюю жизнь среди своих друзей на Востоке. Ему вообще не нравилась идея этой поездки. Если бы он хотел по-настоящему поохотиться, как он постоянно повторял своему брату, то выбрал бы места, где водится кое-что поинтереснее волков и антилоп да изредка попадающихся медведей. А так, считал он, это совершенно бесполезная трата времени. Однако Эндрю никогда не отступался от своего, а значит, поездка должна была состояться: чемоданы упакованы, билеты куплены, и долгое путешествие началось. В багажном вагоне ехал огромный пес Команч, который возвращался в родные края, чтобы научиться выть на луну на ранчо Эндрю Эпперли. Но еще в поезде Команч доставил немало хлопот.

В Буффало, когда носильщики, которым щедро дали на чай, вывели огромного пса в наморднике на прогулку, к ним подскочил какой-то человек, сбил одного с ног и вырвал поводок из рук другого. Но в тот же миг, к счастью, на вопли негров сбежалась толпа. Местные охранники бросились к предполагаемому похитителю собаки, и он был вынужден отпустить Команча, чтобы спастись самому. Выхватив револьвер и угрожая, но не сделав ни выстрела, он словно проскользнул сквозь толпу и скрылся.

Братья Эпперли с удивлением обсудили случившееся и в конце концов пришли к выводу, что это, должно быть, был кто-то из цирка. Оба считали, что с Команчем можно сделать отличный номер, если только вокруг будет крепкая решетка.

Так что братья постарались выбросить этот случай из головы, разве что стали побольше платить служащим в багажном вагоне, чтобы те не спускали с собаки глаз ни днем ни ночью. Миля за милей уносились прочь, и Эндрю Эпперли объяснял младшему брату, почему он смотрит на Запад не как на чужую страну, а как на край, котором он пользуется почти неограниченной властью, и знакомил брата с природой своей империи.

Большие изменения произошли за последнее время на Западе. За многие и многие поколения эта земля заполнилась стадами крупного рогатого скота, который мало что значил в глазах остального мира. Копыта, шкуры и рога могли, конечно, быть использованы. Но мясо и кости пропадали даром. Человек мог убить быка, чтобы зажарить один бифштекс, и преспокойно бросал остальное. Это не считалось грехом, если не пропадала шкура.

Десятки тысяч костлявых лонгхорнов бродили по степям и заполняли долины. Лето истощало их. Зима сбивала в кучу, засыпала снегом и убивала многих, словно мух. Но их, как ни странно, становилось только больше.

До сих пор все это мясо бродило без пользы, но наконец инженерные умы вкупе со здоровым духом нации проложили путь через континент, и железная дорога начала вывозить с земель Запада огромное количество мяса. И хотя оно было куда хуже того, что давали вскормленные зерном животные Востока, его было достаточно, чтобы наполнить кастрюли бедняков. А мясо есть мясо, даже когда оно жесткое, как подошва. Так эти бесчисленные беспризорные стада, блуждающие прежде по равнинам, внезапно возросли в цене, и Эндрю Эпперли, приехавший однажды на Запад отдохнуть и поохотиться, понял, какие в этом деле открываются неограниченные возможности. У него было достаточно средств и духа авантюризма. Сам он не разбирался в скотоводстве, но сумел нанять тех, кто знал толк в этом деле. И погрузился в дело с головой. Он еще застал те времена, когда коров в Техасе можно было купить по доллару за голову. Но цена вскоре изменилась. Он увидел быков, за которых просили тридцать пять — сорок долларов. Индейцев загнали в резервации и удерживали там, и эти индейцы хотели есть. Железная дорога вывозила десятки тысяч голов скота на Восток. Недавно еще крупные скопления скота несколько поразрядились. Рынок закупал немного быстрее, чем мог восстанавливаться источник продукции; таким образом, цена на нее все время сохранялась хорошая.

Разъезжая тут и там и скупая породистый скот, Эндрю Эпперли вскоре заполонил всю страну своими огромными стадами. Он покупал коров на юге по двадцать, гнал их на север и продавал там по сорок долларов. Год от года он делался богаче, удваивая капитал. Вскоре он так разбогател, что перестал вникать в детали и подсчитывать общее количество средств, которыми владел. Все, что ему приходилось делать, — это придумывать новые комбинации, осваивать новые рынки и отправлять туда скот; договариваться о перевозке на большие расстояния и откупаться либо отбиваться от индейцев, от мелких белых негодяев и организованных дельцов.

Поскольку такой огромный и быстрый рост его благосостояния не мог не вызывать зависти, находились люди, которые вредили ему, как только могли. Рынки сбыта были открыты для скота, принадлежащего любому. Наивные вопросы о наличии соответствующего клейма и расписки о продаже не задавались. Востоку нужен был скот; железные дороги стремились наполнить свое русло, а покупатели просто сгребали все стада, которые попадались под руку, не задерживаясь особо на таких мелких деталях, как клеймо.

В те времена велико было искушение. Ловкачу требовалось немного — всего лишь проскакать на лошади через стадо, отделив определенную группу коров, и увести их за собой в холмы. Несколько дней спустя коровы были уже в руках грузоотправителя, а в карман ловкача опускалась пачка купюр в несколько тысяч.

Но это было еще не все. Там и сям появлялись все новые скваттеры; они оседали на земле и без шума приступали к работе со своим лассо и переносными инструментами. Они изобрели свои собственные клейма, просто слегка изменяя клеймо ближайшего стада. От сезона к сезону стадо, принадлежавшее скваттеру, росло с необъяснимой быстротой. Наконец наступал момент, когда он становился достаточно сильным и богатым, чтобы быть честным. Его судьба устраивалась. Отныне он вступал в ряды поборников закона и порядка и смазывал свое ружье, дабы отваживать «проклятых грабителей».

Внимание такого колосса, как Эндрю Эпперли, несомненно, привлекали все эти категории воров. Он терял коров и телят по одной-две штуке в час, а мелкие грабители то и дело отхватывали дюжину, а то и полсотни голов. Потом еще появились и дерзкие бандиты, которые угоняли скот из стада по сотне голов за раз. Но еще большую опасность представляли хорошо организованные, высокооплачиваемые профессиональные подвижные банды, которые брали по пять сотен голов, и, хотя по дороге несли некоторые потери, все равно одна такая партия составляла две-три сотни голов добычи.

Дэвид Эпперли слушал эти рассказы брата со всевозрастающим удивлением.

— Но, Энди, — воскликнул он, — есть же закон в этой стране! Мы платим правительству налоги. Оно должно нас защищать. Ты теряешь чуть ли не половину своих доходов!

— Не обвиняй правительство, Дэйв. Они делают, что могут. Но они не в состоянии поспевать за ростом территории нашей страны и за потребностью в мясе. Закон прокладывает к нам путь, но пройдет еще немало времени, прежде чем он до нас доберется, а тем временем Алек Шодресс разжиреет на мне еще больше!

— Кто такой этот Шодресс?

— Чистейший, откровеннейший, первосортнейший подлец, который всегда улыбается тебе в лицо, посылая одновременно кого-нибудь ударить тебя же ножом в спину. Он буквально вцепился зубами в глотку этой страны и высосал ее досуха.

— Мне уже стало горячо, брат! Расскажи-ка мне еще про этого Шодресса.

— Не стоит, Дэйв. Я везу тебя на Запад, чтоб ты хорошенько проветрился и посмотрел мой край, но я не хочу, чтоб ты ввязывался в мою войну, и попытаюсь справиться с ними сам! Кроме того, рассказывать о Шодрессе — слишком долгое занятие.

Но Дэвид настоял, и рассказать все-таки пришлось…

Александр Шодресс, человек с темным прошлым, объявился на Западе, и вдруг обнаружилось, что он чувствует себя как дома в этой стране, где разводят и воруют скот. Но все же он полагал, что здешняя жизнь далека от райской, а потому стал обеспечивать свою безопасность.

— И как он это делал? — с живым интересом спросил Дэвид.

— Это звучит довольно странно. Сам Шодресс всегда остается в тени, а обстряпывать грязные делишки посылает своих проходимцев и головорезов. Он поддерживает их деньгами и наградами. Если кто-то из них попадается и его сажают в тюрьму, Шодресс нанимает лучших законников, чтоб защитить пострадавшего, и почти всегда добивается освобождения. Если же сделать это не удается, он может дать взятку тюремщикам, чтоб обеспечить побег. В крайнем же случае посылает небольшую армию, чтоб вызволить своего приятеля из тюрьмы. Главное — он окружен людьми, которые ему верят. Он владеет самой крупной лавкой, самой большой гостиницей, самым посещаемым салуном в Джовилле. Он — неофициальный банкир всего города. Фактически Шодресс и есть Джовилл. Каждый знает, что он мошенник, но никому не хочется об этом говорить. Он прибрал к рукам весь город. Он вежлив и с виду хорошо воспитан, очень много занимается благотворительностью. Нет бедной семьи на сотню миль в округе, в которой бы вам не рассказали, как Шодресс время от времени помогает им. Но никто из них никогда не спросит, откуда берутся эти деньги, и эти люди несказанно удивились бы, узнав, что средства, которые достаются им, их обожаемый Алек Шодресс вытягивает из моего кармана. Они продолжают голосовать за его людей, выбирая их шерифами; он практически указывает закону, он руководит округом, и округ, в общем, доволен этим руководством. Я же — самый крупный земельный собственник в этих краях. Шодресс взял за правило быть безукоризненно честным со всеми, кроме меня, так что у него есть тысяча друзей, восхваляющих его, и один враг, который его проклинает. Ну, Дэйв, а в нашей стране тысяча голосов всегда перевесит один, и пока он делает то, что хочет, я не могу пошевелить и пальцем против него. Не могу разыскать судью, который воспылал бы желанием выступить за правду против босса Шодресса.

Дэвид слушал брата с бессильным возмущением.

— Должен быть выход! — воскликнул он, когда тот кончил. — Право же, Энди, ты забыл, что я юрист. Правда, я особенно не вникал в дело, но, может быть, это как раз и есть мой шанс заняться частной практикой?

— Где? — усмехнувшись, спросил Эндрю.

— В Джовилле!

— Здравствуйте!

— Я серьезно. Энди, меня всегда привлекал пряный аромат опасности, так что позволь мне вместо того, чтобы охотиться на диких зверей, заполучить возможность поохотиться за трудностями, которые я могу встретить в Джовилле!

— Никогда не позволю. Тебя прикончат в первые же пять минут.

— Не смогут. Я докажу им, что порядочный человек может противостоять мошеннику Шодрессу. И в конце концов даже воры предпочтут честного человека. Я встречусь с Шодрессом на его собственной территории. Войду в его лавку, салун, гостиницу — и использую все свои знания юриста, чтобы каждый раз противостоять ему в суде. Сначала я, может быть, буду проигрывать. Но позже, когда завоюю уважение людей…

Эндрю Эпперли подался вперед и пристально взглянул в лицо младшего брата.

— Но тебе придется самому отвечать за свою жизнь, — проговорил он мрачно.

— Игра стоит того.

— Ну что ж… тебя или убьют, или ты сделаешься человеком. Ты действительно, Дэвид, хочешь воспользоваться шансом?

— Очень хочу!

Пока продолжался этот разговор, поезд все катился и катился на юго-восток, к Сент-Луису, и ночная тьма превратила поверхность оконных стекол в глубокие, эбонитовой черноты озера, в которых, как в зеркале, отражалась освещенная внутренность вагона.

Дэвид развернул газету. Его мысли были далеко, в той новой жизни, о которой он только что говорил брату. Но вдруг он воскликнул:

— Эй! Смотри, что ты наделал, Энди! Этот твой прекрасный герой, этот Одиночка Джек, черт возьми, объявился в Бостоне! Глянь-ка!

Заголовок занимал половину первой полосы: «В Бостоне ограбили банк, троих застрелили насмерть, и эти убийства приписывают Одиночке Джеку Димзу. Полиция уверена, что только его жестокое сердце и уверенная рука могли так расправиться с людьми».

Поезд замедлил ход, подъезжая к маленькому городскому перрону.

— Должно быть, и в самом деле это он… — согласился Эндрю. — Я готов был побиться об заклад, что его стоило спасать… и, похоже, ошибся. Но если… Боже праведный!

Эндрю застыл.

— Смотри! — прошептал он.

— Куда?

— Вон, рядом с фонарем позади вокзала! Вон тот человек, который оттеснил одного из посыльных…

— А, ты имеешь в виду того худощавого парня в широкополой шляпе?

— Да. Ты видел его когда-нибудь раньше?

— Не думаю. Он вроде ничем не отличается от других.

— Ты так думаешь? Ничего подобного! Присмотрись внимательнее к его походке!

— Ну и что? Такая же, как у всех, разве нет?

— Парень, парень… после того, как поживешь здесь немного, ты научишься лучше использовать свои глаза. Говорю тебе, у него кошачья походка! Погоди-ка — что, черт возьми, он делает? Он направляется прямиком к тем ребятам, что ведут Команча. Гляди, Дэйв, он предлагает им деньги!..

И в этот момент странный незнакомец немного повернулся. Теперь уже у Дэвида вырвался возглас:

— Это Одиночка Джек!

— Это Одиночка Джек! — кивнул Эндрю. — Он пытается подкупить негров. У него полные руки денег — но посмотри на Команча!

Огромный волкодав пришел в неистовство, бешено прыгал и рвался, снова и снова пытаясь добраться до Одиночки Джека. Но это не был приступ ярости: даже на расстоянии братья видели, что огромный зверь просто трясется от радости.

Эндрю и Дэвид уже собрались было вмешаться, независимо от того, какова была Одиночки Джека цель. Но, вскочив со своих мест, обнаружили, что известный убийца исчез с глаз долой, а два носильщика прыгают вокруг собаки, пытаясь ее как-то утихомирить. Эндрю Эпперли показалось, что на лицах обоих было обескураженное выражение.

— Что тут произошло? — спросил Эндрю.

— Мистер Эпперли, — ответил старший негр, — я знать не знаю, чего там в нутре этой собаки, серебро или золото, да только этот джентльмен, он сулил нам чего ни попросим, если только… чтоб мы позволили ему подержать с полминуты этот поводок, чтобы собаку, значит, ему…

— Не беспокойтесь, — сказал Эндрю. — Я прослежу, чтоб вы получили столько, сколько он вам предлагал. Кроме того, прослежу, чтобы начальнику дороги стала известна ваша честность. Однако смотрите в оба и никогда не выводите Команча гулять, если рядом нет людей, которые могли бы вам помочь.

Братья вернулись на свои места в вагоне; лицо Эндрю было озабочено.

— Ты понял, в чем дело? — спросил он брата.

— Я понял, что полиция Бостона лжет. Одиночка Джек никак не мог быть связан с бостонским преступлением и в то же время находиться в Сент-Луисе.

— Это так. Но более важно то, что Одиночка Джек пытается отобрать у нас Команча. Полагаю, нам будет не очень уютно, если этот дьявол станет следовать за. нами по пятам!

— Преследовать нас ради собаки?

— Ты же сам видел!

— Господи, да какое может быть дело убийце, которого ищут повсюду, до какого-то пса?

— Не знаю. Не могу объяснить, но сдается мне, что мы не в. последний раз видим этого мистера Димза.

Глава 6

РАНЧО ЭППЕРЛИ

Они долго еще вспоминали этот случай, прикидывая и так и этак, чтобы как-то объяснить эту загадку. Наконец Эндрю, казалось, нашел что-то похожее на ключ к тайне.

— Этот парень, Димз, — городская крыса. Он, скорее всего, скрывался в тени городских трущоб, но когда увидел Команча, то совсем потерял голову из-за него: никогда раньше ему не доводилось видеть ничего подобного. А спасаясь вплавь, он вверил свою жизнь этому зверю. Потом же, когда выбрался из реки, и позже, он, наверное, думал о том, что произошло, и никак не мог выбросить собаку из головы. Поэтому и возникло непреодолимое желание заполучить этого пса во что бы то ни стало. Это было желание скорее ребенка, нежели взрослого человека. Ты же знаешь, Дэйв, что большинство преступников по своему развитию мало чем отличается от детей. Ему уже не было счастья без Команча — хотя, должно быть, он не представлял себе, что будет делать с этой собакой, когда получит ее. Тайком он выбрался из города, где скрывался все эти дни, и двинул следом за поездом, через весь континент. И первый раз попытался отобрать собаку силой; ему это почти удалось, но удача изменила. Второй раз он попробовал подкупить охранников, но и эта попытка провалилась. Что он придумает еще, трудно сказать.

Дэвид пожал плечами.

— Ты помнишь, — спросил он, — как он зачем-то стремился к тому большому пассажирскому пароходу, который шел по Ист-Ривер?

— Конечно, помню.

— Ну вот, я думаю, что он и сейчас не успокоится, пока не заполучит Команча. Но, скажи, Энди, каков все-таки негодяй! Мы выудили его из реки и буквально спасли его шкуру. А он явился опять и пытается обокрасть тебя, своего спасителя!

Больше они в тот день не говорили об Одиночке Джеке Димзе, но предупредили охрану, что человек, который охотится за волкодавом, отъявленный бандит. И надо стеречь собаку с утроенной бдительностью.

А поезд между тем стрелой мчался на юго-запад. И вот в один прекрасный день они прибыли на конечную станцию. Теперь братьям уже не было нужды смотреть через окно поезда на бурые пустоши, временами затеняемые пыльными смерчами. Они стояли под открытым бледно-голубым жарким небом. Подкатила повозка, в которую они и забрались. Их багаж погрузили в более просторный фургон, и, привязав за сиденьем Команча, они двинулись к ранчо Эпперли.

Бронзовокожий ковбой на пегой лошади легкой трусцой скакал рядом с повозкой.

— Что слышно, Джо? — спросил Эндрю Эпперли.

— Зависит от того, что вы хотите услышать, — ответил тот.

— Давай сперва плохие новости. Как насчет Шодресса?

— Шодресс? Ведет себя тихо как мышка. Вот только три недели назад его ребята угнали одиннадцать сотен голов из Дингла.

— Одиннадцать сотен, говоришь?

— Точно. Они собрались всей шайкой, убили Кристи Бэрра и старого Льюиса. Они подстрелили Лефти и Смита. А после некому было даже проследить, куда они отправились. Они попросту исчезли. Многие из нас пытались выйти на их след. Да куда там! Мы не смогли обнаружить ни следа копыта от целого стада, нашли только одну старую корову, которую задрали волки и уже наполовину обгрызли. Вы же знаете, Шодресс свои дела всегда обделывает аккуратно.

Хозяин ранчо слушал эту историю с бесстрастным лицом. Но его брат тревожно переспросил:

— Погоди-ка, Эндрю! Одиннадцать сотен голов по двадцать долларов за голову…

— По тридцать пять, если быть точным.

— Но, Энди, это около сорока тысяч долларов убытка…

— Вот именно. Развеялись как дым.

— И ничего не было сделано?

— А что можно сделать?

— Нет, но вы точно знаете, что это сделал Шодресс?

— Знаем ли мы! Но как можно с этим бороться? И если мы доведем дело до суда, его будет вести подкупленный судья Шодресса. И его будут слушать присяжные, которых наймет он же. Раз или два прежде мы уже пытались. Но у закона только одна нога, и, увы, когда он делает шаг, только Шодресс может подставить ему костыль!

Чувство юмора старшего брата и его самообладание поразили младшего, Дэвида.

— Как ты умудряешься спокойно сносить такое? — не переставал удивляться он.

— Покер, Дэйв! — коротко ответил старший. — Покер научил меня, как управлять своим лицом и как выжидать, пока мне выпадет нужная карта. Верю, что в один прекрасный день я сам стасую колоду и сдам банде Шодресса такие карты, что с ними будет покончено навсегда, я надеюсь.

— Команч, похоже, не отощал. — Ковбой кивнул на огромного пса в наморднике.

— Он нашел себе дружка, — пояснил Эндрю Эпперли.

— Да ну! Правду говорите, хозяин?

— Да. Ты когда-нибудь слышал об Одиночке Джеке Димзе?

— Что-то не слышал, чтоб тип с таким именем появлялся в округе, — ответил ковбой.

— Ну ничего, скоро услышишь! — пообещал Эндрю Эпперли и добавил, обращаясь к брату: — Вот она слава, Дэйв! Один из самых известных преступников в стране, а здесь о нем и слыхом не слыхивали. Говорю тебе, между Западом и Востоком пролегла граница, и никакие новости через нее не переходят, если они не имеют значения здесь!

— Ладно, а что же тогда, скажи, имеет значение?

— Ну… Сколько воды в прудах летом. Сколько снега выпало зимой. Какие болезни нападают на коров. На какие поля напала гусеница. Кто на днях устроил перестрелку в таком-то городке. Как зовут того парня из Монтаны, что ездит на ворованной лошади в седле Дженнингса, и станцуют ли они танец завтра ночью на перекрестке… Вот такого сорта слухи считаются здесь новостями.

— И не выходит никаких газет? Никаких журналов?

— Выходят, конечно, несколько изданий. Но мы не верим тому, что в них написано. Для нас это все выдумки. И если мы с тобой будем верить тому, о чем там пишут, мы останемся в одиночестве, поэтому лучше уж этого не делать! Взгляни-ка вперед, Дэйв!

— Ну?

— Как только мы перевалим вершину этого холма, увидишь внизу долину.

Они подъезжали к вершине холма, и когда перевалили через его гребень, Дэвид окинул взглядом бескрайние просторы открывшейся перед ним долины, поросшей высокой зеленой травой. В центре этой буйно колышущейся зелени стояло огражденное рядами великолепных молодых деревьев приземистое строение, вольно раскинувшееся по земле.

— Это Каса Эпперли, Дэвид!

Глава 7

КОМАНЧ ЗАЛАЯЛ!

Столовая выходила одной стороной во внутренний дворик — патио, — а другой — в сад перед домом.

— Чтобы гости не подавили друг друга, разбегаясь, — с улыбкой пояснил Эндрю Эпперли.

Можно было почти поверить в такое объяснение, потому что этим же вечером с каждой стороны длинного стола за трапезу уселись пятнадцать мужчина. Дэвид, Эндрю и управляющий были, пожалуй, единственными из присутствующих, кто мог бы сказать, что принадлежит к «семье». Остальные все пришельцы. Они весело приветствовали Эндрю и с молчаливым интересом приняли к сведению появление Дэвида, бросая на него время от времени оценивающие взгляды. Но после некоторой церемонности в начале знакомства далее дело пошло так непринужденно, будто все всегда сидели на этих самых местах и никто никуда не уезжал.

В середине трапезы, когда количество свинины на вертеле, жареного картофеля, капусты, оладий, кукурузной каши перевалило за центнер, а сливок и кофе — за галлон, в столовую вошел тридцать третий гость, медлительный, смуглолицый человек, который повесил седло и уздечку на один из многочисленных крючков в дальнем конце комнаты и широкими шагами приблизился к хозяину.

Остановившись и опершись спиной о стену, он уронил руки вдоль туловища.

— Меня вроде как время поджимает. Вы не против, если я здесь устроюсь?

— Конечно нет, Уэйли. Ты привязал лошадь?

— Я ее поставил у стойки.

— А я закончил ужинать. Садись на мое место, потому что больше негде. Я прослежу, чтоб твою кобылу накормили и почистили.

— Будь так добр, Эпперли.

Дэвид подозвал брата.

— Это кто-то из твоих старых друзей? — спросил он, удивившись той простоте, с которой незнакомцу было предложено место хозяина застолья.

— Да нет, это Уэйли, убийца. Он не так давно застрелил четырех человек в Тусоне. Я и не знал, что он сейчас в этих краях.

— Боже праведный, Энди! Убил четверых! И ты не боишься его у себя принимать?

— Боюсь? Да у меня здесь достаточно народу, чтоб вышибить дюжину таких Уэйли к дьяволу и притащить обратно! Но этот человек вошел и повесил свое седло и уздечку на крючок в моем доме. Он попросил убежища и гостеприимства, Дэйв. А такую просьбу в этих краях всегда выполняют. Когда он покинет мой дом, когда выйдет за границу моей земли, в тот момент я уже волен преследовать его, а если понадобится, то и задержать. Могу и пристрелить, если буду достаточно ловок и быстр. Но раз он переступил мой порог, то имеет право просить, чтобы я сделал для него все, что могу, за исключением разве что того, кто объявлен вне закона и требует достать ему оружие и сменить лошадь, но это вообще здесь не принято.

Дэвид, просвещенный братом насчет тонкостей законов на Востоке, обернулся и посмотрел на шумный стол, разговор за которым нисколько не утих оттого, что за ним только что появился известный преступник. Напротив, оживление, казалось, даже возросло. Крепкий сидр пошел по кругу, с заставленных подносов снимали громадные глиняные кружки. И веселье за ужином Эпперли становилось с каждой минутой все непринужденней… А во главе стола сидел убийца!

Итак, Дэвид вышел за дверь вместе со своим братом, совершенно ошарашенный увиденным: многие его представления о людях и событиях в этом мире будто перевернулись в его голове.

Он наблюдал за Эндрю, пока тот с величайшей заботой отвязывал от стойки взмыленную дрожащую измученную кобылу, с которой только что слез беглец. Дэвид заметил, что бока лошади покраснели от многочисленных ударов шпор. Эндрю отвел ее в стойло, набросал вилами отборного сена и насыпал в кормушку зерна. Потом кликнул конюха и приказал ему обтереть лошадь, пока та ест.

Наконец Эндрю вышел на воздух вместе с братом.

— Чего ты этим добиваешься, объясни мне наконец? — попросил Дэвид.

— Не знаю. Может быть, и ничего. Или, возможно, если сам когда-нибудь окажусь в бегах, эти люди будут добры ко мне. Или, если ничего не случится, я просто буду спокойно спать по ночам.

— И так ты поступал все эти годы?

— Да, с тех пор, как сделал свой выбор и построил этот дом.

— И, несмотря на все твое великодушие, ты ни разу не смог добиться беспристрастного правосудия? Понимаешь, брат, это плохо характеризует тех людей, которых ты здесь привечаешь!

— Одно дело — гостеприимство, другое — тонкости законодательства. Эти люди не любят закон. У многих из них на то есть причины — причины самые основательные, — чтобы его не любить. Но в то же время они предоставляют мне огромные преимущества. Порядочность никогда не пропадает здесь втуне. Я могу проехать через самые дикие здешние места без ружья и ни разу не подвергнуться ни малейшей опасности. Я люблю этих людей и думаю, что и они меня тоже любят. Эта обоюдная симпатия — вполне достаточная награда для меня за те деньги, которые я трачу, заведя у себя в доме что-то наподобие бесплатной гостиницы, как хочешь это называй. Шодресс и его команда могут вольничать с моим скотом сколько угодно, но они знают, что я жду подходящего часа, чтобы настигнуть их с поличным. Несмотря на это, я могу прямиком въехать в Джовилл, где Шодресс — царь и бог, и буду почти в такой же безопасности, как в настоящий момент у себя дома. Поверь, я неплохо поработал, чтобы заслужить репутацию, которая позволяет мне так говорить, а на поддержание доброго имени стоит тратить и деньги, и силы. Именно поэтому я могу верить в то, что и ты уцелеешь в Джовилле, если в самом деле собираешься осуществлять здесь свои идеи. Но если бы ты не был моим братом, то и пяти минут бы не продержался в этом городе, едва раскрыл свои карты!

Дэвид слушал брата с величайшим вниманием, и это являлось еще одним доказательством того, что он с этого дня вступил в совершенно иной, отличный от его прежнего, мир.

— Теперь скажи мне честно, Эндрю, — попросил он, — что я должен делать, чтобы выжить в этой части Штатов?

— Скажу в двух словах. Прежде всего забудь про свои светские манеры; помни, что здесь нужно быть простым и честным. Я не хочу думать, что ты притворяешься или задираешь нос. Но там, где мы с тобой появились на свет, — это само по себе уже кое-что значит. Мы фантастически богаты и родом из старинной семьи; мы принадлежим к касте избранных, и потому большинство людей, с которыми мы встречаемся, заранее нам верят. Но стоит нам выйти за границы нашего мира, положение сразу меняется. Здесь о человеке судят по тому, как он себя проявляет в той или иной ситуации. Если он богат или происходит из старинной семьи, это говорит скорее не за него, а против. Здесь ничего не принимают на веру. Здесь при малейшем проявлении тщеславия или манерности презрительно кривятся губы. Ты понял меня, Дэвид? Поэтому будь прост, честен и открыт. Говори с любым человеком так, словно он твой родной брат, — но брат, который нимало не интересуется твоим прошлым величием и твоими будущими успехами. Если ты можешь сообщить что-нибудь важное или интересное — говори. В противном случае заткнись и молчи, пока тебе не придет в голову нечто такое, что другим стоит выслушать. И помни, что парень, с которым ты разговариваешь, пять минут назад даже не знал твоего имени и что он забудет его пять минут спустя. Самое веское и значительное, что можно сказать о человеке в краю скотоводов, — это то, что он человек порядочный. А это значит честный, но даже больше, чем честный. Великое множество «порядочных» людей, без сомнения, частенько блефуют, играя в покер, и могут иной раз увести коровку-другую ради забавы или ради бифштекса. Но это люди, которые не бросают друзей в беде; это люди, которые не скажут лишнего о тех, кто не может сам защитить свое доброе имя; это люди, которые разделят с тобой последний доллар и последний глоток виски не потому, что ты с ними в дружбе, а потому, что ты в этом нуждаешься. И вот, Дэйв, я надеюсь и молюсь, что меня теперь знают в этой части света как человека порядочного, и, прежде чем ты со мной расстанешься, я хочу, чтоб и тебя считали таким же. А когда один из этих ковбоев, что у меня работают, скажет, что мой брат «парень что надо, это уж точно», я буду знать, что ты прошел испытание и посвящен в рыцари!

— Я постараюсь об этом не забыть, — тихо сказал Дэвид. — Ну, Энди, игра становится потруднее, чем охота на тигра, и она почти так же опасна.

Помолчав несколько минут, Дэвид спросил:

— Это Команч опять на луну воет или зовет свою стаю?

— У него никогда не было стаи. Он всегда был одиноким волком.

— Должно быть, адски трудно выжить здесь, не имея даже напарника.

— Он один из тех странных полукровок, которые никогда не могут найти себе место, — задумчиво ответил старший брат. — В нем слишком много от волка, чтобы чувствовать себя своим среди собак, и слишком много от собаки, чтобы жить с волками. Он слишком дик, чтобы его можно было приручить, но, может быть, судя по тому, что мы о нем знаем, слишком приручен, чтобы жить на природе как дома.

— Ты делаешь из собаки проблему, — улыбнулся Дэвид.

— Почему же нет? Говорю тебе, Дэйв, я никогда не поверю, что сильный человек может опуститься. Если человек хороший, так он и останется хорошим, и негодяем не станет, сколько бы его жизнь ни била и ни трепала.

— Фу! — сказал Дэвид, который из них двоих был более здравомыслящим. — Ничего подобного. Мало ли что таится в человеке до поры до времени, но жизнь все равно вытащит это на поверхность — и хорошее, и плохое. А потому нечего проливать слезы над волкодавом! Это свирепый зверь, поверь мне, и у него только один способ приблизиться к человеку — вонзить ему зубы в глотку!

— Но, Дэйв, ты же сам видел, как он нянчился с Одиночкой Джеком, словно мать с ребенком!

Дэвид замолчал, улыбнувшись, и ушел в комнату, которая была отведена для него. Он заканчивал распаковывать вещи, когда хозяин ранчо прошел в свой кабинет, дверь которого выходила на отдельную маленькую веранду. Эта открытая дверь служила как бы знаком того, что к мистеру Эпперли может войти любой и поговорить о своих делах.

Едва старший из братьев Эпперли сел за рабочий стол, как на него навалился поток дел и он забыл про время. Сумерки давно перешли в вечер. Ужин — кофе и сандвичи — принесли ему прямо в кабинет, что стало правилом. Если он не шел к общему столу, то продолжал работать и ночью, беря в свои руки бразды правления, которые порой выпускал даже его опытный управляющий. Но вот снаружи донесся звук, который заставил Эндрю поднять голову от работы и в изумлении прислушаться, потому что это был голос Команча, и он не выл на луну в приступе волчьей меланхолии, а сначала взвизгнул, потом зарычал, потом хрипло тявкнул!

Если бы Эндрю понадобилось кому-то доказывать, что в жилах этого зверя течет собачья кровь, одного этого тявканья было бы достаточно.

Глава 8

ЦЕНА КОМАНЧА

Весь шум, который до этого дня производил пес, был всегда по какому-то поводу и имел определенное значение. Он рычал, ворчал, огрызался, как затравленный зверь, и все эти звуки были исполнены смысла, а любой опытный траппер мог бы сказать, что стоит за большинством из них. Но лай — это обычно просто лай. В нем может звучать ярость или торжество, или это может быть просто лай ради лая. Но подобной глупости за Команчем прежде, кажется, никогда не водилось.

Тотчас же все собаки в округе, дальние и ближние, хором подхватили сигнал Команча. Потом замолчали в благоговейном восторге, пока жуткий волчий голос звенел в воздухе и пронзительно взывал к луне. Но теперь они вдруг взбодрились и яростно залаяли. Хозяин ранчо, слушая их, не мог удержаться от улыбки.

Он выглянул наружу через открытую дверь и, когда его глаза привыкли к темноте после света лампы, увидел, что тусклые звезды уже обрызгали край небосклона, точно золотая пыль обсыпала темно-синий бархат. Ветерок, временами лениво задувавший в дверь, приносил острый привкус солончаковой почвы. Эпперли закрыл глаза и опять улыбнулся. Потому что перед ним был хороший мир, его мир. Ему оставалось лишь надеяться, что и его не привыкший к работе младший брат сможет выбрать себе в этом новом мире путь, хотя и не легкий, но который сделает из него человека.

Он вернулся к своей работе и вплотную занялся ею, пока не почувствовал, что далекие глаза звезд за его спиной сменились другими, глядящими на него холодно и в упор.

Он поднял голову и подождал, чувствуя, как в жилах стынет кровь. Потом, охваченный внезапной паникой, увидел как раз на границе тени от двери, где слабый свет лампы соединялся с ночной тьмой, два глаза, которые горели жутким зеленым огнем и пристально на него смотрели. И только тут он различил наконец массивные очертания Команча!

Он опустил руку на кобуру револьвера, но пока не доставал его, зная, что, едва он сделает хоть малейшее движение, чудовище тут же бросится на него. И хотя его пуля способна прострелить тело волка, все же, если он не попадет ему в сердце, Команч успеет нанести в ответ несколько смертельных ран. Эндрю Эпперли знал заранее, что в лучшем случае сможет сделать один ответный удар по белым клинкам зубов пса.

Напряжение нарастало с каждой минутой, и он подумал было позвать на помощь. Но чувствовал, что даже слабый крик, даже легкое движение руки могут приблизить жуткую летящую смерть к его горлу.

Так он пережил несколько ужасных мгновений, пока из темноты ночи не раздался вдруг вежливый человеческий голос:

— Я пришел забрать Команча. Но, полагаю, мне сначала следует договориться с вами о цене!

В мерцающий предел светового круга вступила фигура Одиночки Джека.

— Димз! Димз! — воскликнул хозяин. — Входи же, парень!

Преступник скользнул сначала в дверь, потом в сторону от нее, передвигаясь быстро, как боксер. Убравшись подальше от света, который в дверном проеме превращал его в отличную мишень для меткого стрелка, он занял позицию против стены, в углу, из которого мог видеть и хозяина, и открытую дверь, и все опасности, которые, возможно, подстерегали его за ней.

Команч же, который все еще тихонько ворчал, приподняв губу, прокрался вслед за своим повелителем и улегся перед ним, встопорщив шерсть при виде Эпперли.

— Садитесь, — предложил Эндрю, — и расскажите мне, как, во имя всего святого, вы умудрились пройти по открытому месту и добраться сюда? Разве вы не знаете, что вас выглядывают вдоль всей дороги?

Собеседник мрачно кивнул.

— Они охотились за мной, — согласился он, — а я высматривал их; так вот я и блуждал кругами, пока не услышал голос Команча.

Эпперли был бы рад узнать подробности, но чувствовал, что спрашивать об этом бесполезно. Какой смысл задавать вопросы волкодаву, который прижимается к ногам этого странного юноши? В смуглом лице и черных глазах Одиночки Джека он видел или думал, что видит, тот же волчий дух, который заставлял Команча оскаливать клыки. Как парень сумел ускользнуть от погони? Как перебрался через равнину? У кого отважился спросить дорогу?.. Но не было возможности получить ответы на эти вопросы.

— А кроме того, что мне нужен Команч, я помнил и еще об одном: что вы помогли ему выловить меня из реки, когда я был без сил. За это я вам кое-что должен, ну и за Команча, конечно. Сколько примерно составит эта сумма?

— Я никогда не беру платы за подобные услуги. — В голосе хозяина послышался вызов.

— Никогда?

— Никогда, — повторил Эндрю Эпперли, чувствуя, что ему трудно смотреть в эти черные, бездонные, непостижимые глаза. В них не было человеческой доброжелательности. В них не было ничего, кроме темной настороженности пантеры. Ни добра, ни зла, только непрестанная бдительность и всегда готовый вспыхнуть охотничий азарт.

«Какими могут стать эти глаза, если этот огонь ярко разгорится?» — вдруг подумал Эпперли.

— Наверное, вам все же стоит поразмыслить. На все есть своя цена, — сказал Одиночка Джек.

— На все?

— Ну конечно! Вы же деловой человек!

— Ну, положим… Сколько, вы считаете, стоит выудить человека из реки?

— Иногда очень много, — все так же мрачно ответил юноша. — Правительство назначило за меня одиннадцать тысяч долларов награды — не важно, за мертвого или живого.

— Мертвого или живого?! — пробормотал хозяин.

— Да.

— Любой человек, который попробует справиться с вами, и ему это удастся, получит такие деньги?

— Да.

— И любой трус, который подползет к вам в темноте и пустит пулю в лоб, получит столько же?

— Да.

— Это жестоко, — сказал Эпперли. — Жестокий порядок!

Собеседник тряхнул головой.

— Я и не просил ничего иного, — сказал он. — Я же не спрашиваю их мнения, когда взламываю сейфы. Много хороших людей разорились, потому что время от времени я добирался до их тайников и уводил ценные бумаги. Так почему бы правительству не назначить цену за мою голову?

Не столько логика этого человека, сколько спокойная убежденность, с которой это говорилось, изумили Эпперли.

— Ну что ж, — согласился он, — если таковы издержки производства…

— По крайней мере, мы с ними играем по-крупному, — сказал Одиночка Джек. — И обе стороны подтасовывают карты.

— Подтасовывают карты?

— Да. Но есть ли что-нибудь, чего бы они не пытались использовать, чтобы поймать меня? Даже подкуп людей, которые, возможно, могли оказаться моими друзьями. Даже яд…

— Не может быть!

— Пусть кто-нибудь назначит одиннадцать тысяч за вашу голову, Эпперли, и увидите, долго ли за вами будут охотиться честно и порядочно! Однако я не возражаю. Я и сам со своей стороны путаю карты. Я сплошь и рядом подкупаю кассиров. Я тасую карты, когда могу. Так что в порядочности мы не уступаем друг другу. От меня они получают то же самое, что я получаю от них. Веревка, чтобы повесить меня, всегда наготове. Но я не питаю недобрых чувств ни к ним, ни к кому-то другому. Не питаю я и добрых чувств ни к кому, кроме…

Он остановился, и опасный блеск, что вспыхнул на дне его зрачков, угас и сменился тенью растерянности.

— Кроме вас, Эпперли! — сказал он. — Вы могли получить эти одиннадцать тысяч долларов, если б захотели, назвав лишь мое имя, — но вы этого не сделали. Почему?

Неописуемое удивление отразилось на лице хозяина ранчо.

— Но, парень, ведь ты был на моей яхте, ты был моим гостем, разве не так?

— Гость, который стоит одиннадцать тысяч долларов? — насмешливо улыбнулся преступник, и его глаза неожиданно вспыхнули.

— Да хоть одиннадцать миллионов долларов! — твердо ответил Эпперли.

— Я понял, — невозмутимо и холодно сообщил собеседник. — Потому что в этом замешана ваша гордость. Это она не позволила бы вам… Ведь так?

— Можешь называть это и так.

— Давайте замнем разговор. — Одиночка Джек Димз говорил очень решительно, хотя ни на грош не верил в честные намерения своего собеседника, да и кого угодно в этом мире. — Замнем это, и я просто прошу вас сказать, какую цену вы хотите за Команча?

— Разве у всего есть цена?

— Вы же деловой человек, — во второй раз повторил собеседник. — И я не собираюсь говорить с вами о пустяках.

— Ты должен заплатить мне, — сказал Эпперли, — за гордость, которую я почувствовал, поймав Команча.

— Это одна статья.

— Еще за долгую охоту, когда я гнался за ним по пятам.

— Ладно.

— Мое время дорого стоит. Я провел двадцать или тридцать полных рабочих дней, выслеживая его.

— Так.

— Я думал, соображал, мечтал, как бы заполучить его. Я вывел на охоту свору собак и видел, как он их убивал. Я провез его с собой по всем дорогам Востока и потратил на него много времени и денег.

— Вполне резонно. Это ваш счет. Подведите же итоги.

— Кроме того, и это главное, — я полюбил эту громадную зверюгу, Димз!

— И с этим я согласен.

— Однако я считаю, что позорно продавать собаку за деньги, — для такого богатого человека, как я, просто стыдно.

— Я оплачу вам и ваш стыд, — пообещал Одиночка Джек.

— Сколько денег ты сможешь вложить в это дело? Я не собираюсь разузнавать, что у тебя в карманах, но что ты будешь делать, если я потребую несколько тысяч?

— Скажем, пять тысяч… или больше?..

— Ну, давай, скажем, пять.

Левая рука мистера Димза скользнула в карман, и на столе перед хозяином внезапно появились пять бумажек по тысяче долларов.

— Надеюсь, с этой минуты мы не будем больше спорить, кому принадлежит Команч? — спросил Одиночка Джек.

Глава 9

ОТВЕТ ВОЛКОДАВА

Необходимо помнить, что Эндрю Эпперли был не просто деловым человеком, но таким, который привык брать то, что ему нравится, невзирая на цену. Надо заметить, что в те дни деньги значили больше, чем сегодня. Например, за малорослую индейскую лошадку, которая достаточно хорошо выполняла любую обычную в этих краях работу, платили пять долларов. Тридцать долларов стоила хорошо объезженная лошадь вместе с седлом, а сотни было вполне достаточно, чтоб купить лошадь, в которой уж по крайней мере была щедрая примесь кентуккийской породы. За тысячу долларов можно было привести домой чистокровного рысака… А перед Эпперли стоял сейчас тип, который мог спокойно выложить на стол пять тысяч долларов за простого дикого пса!

Это потрясло Эндрю. И не только потрясло. В его сознании будто вдруг распахнулись какие-то двери, и через них проникло совершенно иное представление о Димзе, нежели он рисовал себе раньше. Одного взгляда было достаточно, чтоб понять: в жизни этого парня деньги ничего не значат. И все же он не удержался и серьезно спросил:

— Скажи мне, Димз, что для тебя деньги?

Легкое смущение появилось в глазах юноши, и он ответил столь же серьезно:

— Ну, всякий другой, очевидно, стремился бы их заполучить. Но думаю, что игра в данном случае того стоит.

— Очень хорошо, — сказал фермер. — Пусть будет так. Однако и для меня твои деньги не значат ничего. Я не могу взять эти пять тысяч долларов.

Одиночка Джек Димз пристально взглянул на Эндрю, отнюдь не восхищаясь величием его души, но, по всему было видно, пытаясь все же отыскать скрытые или, может быть, какие-то низменные мотивы отказа. Он медленно опустил в карман деньги.

— И еще, — добавил фермер. — Знай, я не отдам собаку ни за какие деньги.

Джек Димз слегка улыбнулся. Его явно развеселила мысль о том, что кто-то мог подумать, будто он хоть мгновение рассчитывал на милосердие.

— Прекрасно, — сказал он. — Я догадываюсь, чего вам нужно. Но заранее говорю — я не из тех.

— Не из каких, Димз?

— У вас неприятности, и вы хотите, чтобы я помог их устранить. Ведь так?

— Эх, парень, парень, я и сам справляюсь со своими врагами. Нет, это не так.

Собеседник чего-то явно ждал.

— Правда, есть одно дело, Димз, которое может задержать тебя в этой части страны. Ты в состоянии остаться здесь?

— Куда еще я могу деться с собакой? — мрачно спросил Одиночка Джек. Он бросил взгляд на открытую дверь. — Но если я останусь с ним здесь, — продолжил он, — мне придется бежать от погони в горы. А куда легче скрыться там, где ты знаешь все вдоль и поперек… не то что в горах, которых вовсе не знаешь!

Фермер покачал головой и объяснил:

— Тебе не грозит здесь опасность, разве что сам поставишь себя в опасное положение.

— Меня мало тут знают, ведь так? — спросил Одиночка Джек, и в его слабой улыбке странно смешались тщеславие и уныние.

— Вообще не знают, — ответил фермер.

Одиночка Джек промолчал. Лицо его хранило по обыкновению непроницаемое выражение, но было ясно, что он не питает ни малейшего доверия к тому, что слышит. Эпперли счел нужным пояснить.

— Новости медленно доходят сюда, — сказал он. — Газеты успевают устареть, прежде чем попадут к нам в руки. Самым свежим и то бывает не меньше месяца, так что поневоле привыкаешь читать прессу как древнюю историю. И в этом случае внимание, как водится, привлекают сами истории, но не имена людей. Половина здешних жителей, если спросить их, с трудом припомнят имя нынешнего президента Соединенных Штатов, потому что оно для них не имеет значения. Что имеет значение в краю скотоводов — так это имя вашего хозяина и имена лошадей, на которых вы ставите на скачках. Все остальное считается лишним. Понял меня? И Одиночка Джек Димз со списком отправленных им на тот свет длиной с его руку здесь значит не больше, чем ковбой Джек Димз, если он пожелает начать с этого. А уж только потом, спустя время тебя будут считать таким, каким ты себя покажешь!

Может быть, Эпперли слегка и погрешил против истины, но по крайней мере нарисовал картину, которая привлекла хоть какое-то внимание молодого человека, а это было именно то, к чему стремился фермер.

— Странное рассуждение, — удивился Одиночка Джек. Он смотрел прямо перед собой, но как будто разглядывал что-то. — Очень странное рассуждение, — повторил он. — Вы сами-то хоть наполовину верите в сказанное?

— Целиком и полностью.

— Вы считаете, Эпперли, что я действительно могу разгуливать по улицам коровьего городка и позволять людям видеть мое лицо, такое, как оно есть, каким Бог меня создал?

— Именно так я и считаю.

Димз хмуро уставился в пол.

— Почему же, ты думаешь, столько тысяч людей сбежали на Запад? Потому что преступления жгли им пятки на Востоке. Но здесь они затерялись. И думаю, не менее половины из них стали достойными людьми. Четверть из них наполовину хорошие, наполовину плохие — это зависит от того, как вы к ним относитесь. Остальные родились плохими и останутся плохими, потому что идут, куда их несет, и сначала делают, а потом уже думают. Большинство из них, по крайней мере.

Димз кивнул.

— Я вижу, вы верите в то, что говорите, — пробормотал он. — Но это, должно быть, очень странное чувство — гулять по улице, засунув руки в карманы… беззаботно… сидеть в доме, не прижимаясь спиной к стене…

Он замолчал, и сильная дрожь сотрясла его тело. На мгновение он стал в точности похож на волка, сидящего у его ног, и, будто почувствовав что-то неладное, Команч поднял голову и посмотрел в лицо своего господина, с легким ворчанием приподняв верхнюю губу и обнажив блестящие зубы.

— Ладно, — вздохнул Димз, — сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь узнает меня в лицо и получит за хорошую память одиннадцать тысяч долларов?

— Он не будет стрелять тебе в спину, — сказал фермер, — потому что, если он такое учинит, через две минуты будет болтаться на веревке, как бумажный змей, и вздернут этого мошенника его же собственные соседи. Возможно, он не сумеет даже выстрелить тебе в грудь. Уж об этой опасности, я думаю, тебе не придется постоянно беспокоиться.

— Вы все время говорите о каком-то одном человеке.

— Да, так и есть. Мы никогда не позволим двоим напасть на одного. Здесь это не принято!

— Что ж. — Одиночка Джек усмехнулся, и его лицо внезапно и странно просветлело. — Если то, что вы сказали, правда, я смогу прожить ближайшие пять лет в безопасности, какой у меня еще никогда не было!

— Пять лет, парень? Да, может, и все пятьдесят!

— Я не дурак, — тихо сказал Одиночка Джек.

— Сколько ты рассчитываешь пробыть на Востоке?

— Они шли за мной по пятам. Может, пять дней. Может, пять недель. Если повезет, я могу выдержать и целый год. Но трудно в это поверить. За последние девять месяцев они дважды ловили меня.

— Так что ж, ты собираешься умереть?

— Ну нет! Я собираюсь вернуться и сменить руку в игре. Вы же знаете, никто не любит останавливать игру, когда ему везет!

Фермер пристально посмотрел на него. В присутствии этого мальчишки он снова почему-то испытывал чувство полной беспомощности. Ему было доступно многое, но он никогда, как казалось, не смог бы проникнуть в глубину души этого человека.

— Позволь сказать тебе еще кое-что, — обратился к нему Эпперли. — Если будешь поступать как порядочный человек, то сможешь жить здесь очень долго, хоть до конца своих дней. Я верю в это. И к тому же у тебя будет вдоволь дела, причем любого, сколько и какого ты захочешь! Но я бы сказал, что ты прямо сейчас можешь найти себе основное занятие, если примешь предложение, которое я тебе сделаю.

— Я слушаю вас.

— У меня здесь живет сейчас мой младший брат, парень кристально честный, прямой, искренний, открытый. У него сильные руки, острый глаз, он хорошо стреляет и разумен при этом. Получил юридическое образование и обещает сделаться не худшим из юристов. Но за всю жизнь он научился проявлять интерес лишь к одной вещи — его всегда тянуло поучаствовать в большой игре. Теперь наконец у него появилась идея на этот счет, и он ею страшно увлекся: собирается стать поверенным в делах, поехать в Джовилл, принадлежащий грабителю скота Шодрессу, и заняться ведением процессов, которые я и другие скотоводы хотим возбудить против некоторых нечестных дельцов. Но там, в городе, его жизнь не будет стоить и ломаного гроша, хотя он способен сразиться с любым человеком, особенно с ружьем в руках. Но он не понимает, что на Западе оружием владеют с колыбели, совершенствуя свое искусство попадания в цель. Таково большинство здешних любителей пострелять, не то что он, который это делал время от времени. И прежде, чем он проживет хоть день в городе, один из этих умельцев непременно сцепится с ним и прострелит ему сердце еще до того, как он упадет на землю. Ты понимаешь это?

— Да, — спокойно ответил Димз. — Я не раз видел, как это делается.

Эндрю Эпперли не попросил объяснить более подробно. Но он не мог не задуматься, где и когда Одиночка Джек видел, как это делается, и был ли он зрителем или участником подобного действа.

— И вот, — сказал Эпперли, — какова цена, которую я хочу заполучить от тебя, — цена, которую ты должен уплатить мне за Команча и за твою спасенную жизнь, за то, что мы выловили тебя с братом из реки. Ты должен поехать с Дэвидом в Джовилл и попытаться защитить его первые десять дней. После этого, думаю, он сам встанет на ноги, узнает поближе этих людей, и люди узнают его, и, полагаю, тогда ни одна из сторон не будет позволять себе вольности по отношению к другой. Но первые десять дней могут стать роковыми. И говорю вам, Димз, что если вы сможете присмотреть за моим братом в этот весьма критический период, то, весьма вероятно, сохраните миру полезного гражданина, который родится из бесполезного прожигателя жизни!

— Десять дней? — переспросил преступник.

— Столько или около того.

— Это долгий срок… для меня!

— Да. Я понимаю.

— И это плата за Команча? После этого я получу на него все права?

— Точно!

— Фью! — свистнул преступник. — Команч, как думаешь, мне соглашаться?

Чудовищно огромный пес поднял голову и заскулил, прижав уши к голове.

— Слышите? — выдохнул Одиночка Джек. — Он говорит мне, чтоб я принял ваше предложение, и я его принимаю. Но посмотрите на него. Вы и вправду думаете, что он за меня беспокоится, а, Эпперли?

Глава 10

ПОЙМАТЬ С ПОЛИЧНЫМ!

В разговоре с братом Эндрю Эпперли пришлось прибегнуть к изрядной доле дипломатии. Потому что, когда он предложил, чтоб Одиночка Джек сопровождал Дэвида в качестве телохранителя, чтобы обезопасить от возможных нападений Шодресса и наемных убийц, служащих у этого негодяя, юный брат презрительно скривил губы.

— Я сам позабочусь о себе в любой ситуации, — сказал он. — Прежде всегда сам стоял на собственных ногах и не желаю ни с того ни с сего изменять своим принципам. Что касается оружия, так у меня с собой пара кольтов, и, между нами говоря, последние три дня я постоянно практиковался в обращении с ними.

Эндрю Эпперли не стал спорить по этому поводу. И даже не попытался описать те мучительно прожитые годы, полные усилий, напряжения, когда он сам пытался укротить кольт, в совершенстве овладеть им. И очень не скоро почувствовал, что может, как говорится, «оседлать» его. Ведь, как известно, чужой опыт не учит ничему. Поэтому он сменил тактику.

— Естественно, Дэйв, я хотел бы привести доказательства, которые могли бы убедить тебя в полезности Димза. Но, между нами говоря, я уверен, что он в этом смысле ничего собой не представляет, более того, возможно, даже будет тебе здорово мешать.

— Будет — если я ему позволю, — самоуверенно согласился Дэвид.

— Но, думаю, Дэйв, если бы ты все же взял его с собой, Димз бы понял, что в нем нуждаются. Это могло бы стать той опорой, которая помогла бы ему выбраться из трясины безверия, понимаешь? Ты можешь помочь ему заново родиться, Дэйв!

— Его невозможно переделать, — безапелляционно заявил Дэвид. — Он появился на свет дурным, рос дурным, и ему ничего не остается, как только и умереть дурным.

— Совсем не по-христиански отталкивать человека, не дав ему ни единого шанса!

— Я скорей не во всем буду следовать заветам христианства, чем совсем не буду следовать логике. Это мое окончательное мнение, брат. Одиночка Джек Димз — убийца и негодяй, который заслуживает виселицы. Я не хочу брать его под свое крылышко.

— Но говорю тебе, Дэйв, что, если такой сильный и решительный человек, как ты, не протянет ему руку, он бесповоротно пропал.

Тонкая отрава лести все же проникла в душу Дэвида: он заколебался в своей решимости.

— Но он должен будет в точности выполнять все мои приказы! — воскликнул Дэвид.

— Об этом можно договориться, — сказал Эндрю, хотя почувствовал, что почва вот-вот ускользнет из-под ног.

— Тогда я возьму его с собой и дам ему шанс!

Совершенно безо всякой надежды Эндрю Эпперли отправился к Одиночке Джеку и нашел его лежащим под фиговым деревом и заложившим руки за голову. Над ним нависла мощная туша Команча — тот оскалил зубы и вздыбил шерсть.

— Фью, малыш! — сказал Димз.

Могучий Команч отступил и улегся головой на лапы, но глаза его, отсвечивающие красным, неотрывно и настороженно следили за фермером. Эндрю Эпперли преисполнился глубокого удивления, видя, с какой быстротой и с каким совершенством этот худощавый юноша привел Команча к полному повиновению.

Вор и убийца перекатился на локоть — на левый локоть, а правая рука, быстрая и сильная, точно змея, осталась, как всегда, свободной.

Взглянув в хмурые черные глаза парня, Эпперли внезапно почувствовал, как бесполезна будет в разговоре с ним любая тонкая хитрость. Поэтому он просто сказал:

— Мой брат затеял игру, не зная правил. Он не хочет, чтобы ты ехал с ним как телохранитель, так он и сказал. И еще сказал, что вообще не хочет иметь с тобой дела, но разве что из сочувствия согласился дать тебе шанс исправиться. Ты будешь получать от него строгие приказы, как себя вести!

Эндрю подождал. Выражение глубоких черных глаз Одиночки Джека ничуть не изменилось.

— Ты пойми меня, Димз. Я сознаю, как это глупо, но не мог не сказать тебе правды.

— Как по-вашему, что я должен делать? Чего вы от меня ждете?

— Чего я жду? Разумеется, жду, что ты откажешься. Но надеюсь, что ты сумеешь смирить свою гордыню, поедешь с Дэвидом и даже позволишь ему покомандовать собой немного.

Сверх всех ожиданий Эпперли, преступник ответил тихо, но голос его был тверд:

— Я поеду с ним и буду делать то, что он скажет.

— Ты действительно так решил?

— Да.

— Знаешь, Димз, ведь этим ты спасешь его жизнь, даже вопреки его гордости. Теперь, если мы договорились, позволь мне устроить вашу с Дэвидом встречу, чтоб вы договорились с ним лично.

— Конечно.

Но договориться с Дэвидом оказалось делом в высшей степени трудным.

— Если ты ухватил крапиву, стисни ее покрепче, — посоветовал Дэвид брату и немедля принял воинственный вид.

Было ясно, что он желает раз и навсегда продемонстрировать, кто Именно будет хозяином положения на протяжении последующих десяти дней.

— Все то время, что вы пробудете со мной, Димз, — сказал Дэвид, — вы будете исполнять любой мой приказ, понятно?

Дэвид явно хватил через край. Эндрю Эпперли даже слегка побледнел. Для истинного жителя Запада подобные слова послужили бы достаточным поводом, чтобы немедленно заговорили револьверы. Но, к изумлению Эпперли, выражение лица Одиночки Джека не изменилось. Он молча кивнул.

— И постараетесь держаться подальше от всяческих неприятностей. Это главное, что вы должны усвоить.

— Очень хорошо, — согласился Одиночка Джек с кротостью, какой трудно было от него ожидать.

— В таком случае, — сказал Дэвид Эпперли, позволив себе торжествующе улыбнуться при взгляде на брата, — мы можем ехать вместе.

В тот же день они отправились в Джовилл, крепость короля разбойников Шодресса.

Они ехали в тряской повозке, в которую была впряжена пара отличных лошадей. К повозке были привязаны три оседланные лошади, а багаж погружен позади фургона, где лежали полдюжины томов по законодательству. С такими скудными боеприпасами юный Дэвид готовился взорвать вражеский бастион!

После его отъезда Эндрю Эпперли еще долго одолевали серьезные сомнения. К тому же в его памяти запечатлелась одна, последняя, деталь картины — и это был не брат, не отъезжающий фургон, а чудовищный волкодав, который скользил вслед за ними, в кустах, в пятидесяти ярдах от дороги. Поэтому Эндрю чудилось, что впереди у его младшего брата опасность, опасность и еще раз опасность.

И его ничуть не успокоило письмо, которое пришло два дня спустя.

«Дорогой Энди. Я в Джовилле в гостинице Шодресса. Я, конечно, мог бы остановиться в другой гостинице, но подумал, что, приехав прямо сюда, покажу им, что не боюсь. Шодресса нет в городе. А когда он появится, я собираюсь увидеться с ним и выложить открытые карты на стол.

По крайней мере, ни у кого в этом мире не будет повода назвать меня трусом. Когда ко мне приведут первого бандита, обвиняемого в грабеже, я собираюсь взяться за дело со всей возможной твердостью. От первого дела зависит, как будут идти дела впоследствии. Я надеюсь, ты проследишь, чтобы первым человеком, которого направят ко мне, был бы тот, против кого выдвинуты действительно серьезные обвинения. Для начала мне необходимо, чтобы вина его была совершенно очевидной, только тогда я смогу надеяться на благоприятный вердикт здешнего суда присяжных. Ты совершенно прав: они здесь все люди Шодресса и ненавидят даже само имя Эпперли. Когда я зарегистрировался в гостинице, клерк побелел. В то же время я теперь ощущаю душевный подъем, какого не испытывал многие годы. Это будет великая игра.

Всегда твой, Дэвид».

Дальше следовала приписка, точно эта мысль не сразу пришла в голову:

«Насчет твоего Димза. Кажется, я был прав, заняв насчет него твердую позицию. Не важно, каким наглым дьяволом он был на Востоке, в этой новой обстановке он, похоже, совсем не уверен в себе. Он кажется скорее застенчивым, даже боязливым, но делает все, что я ему приказываю. Он не задает вопросов, и сам на чужие не отвечает. Думаю, я могу заверить тебя, что его исцеление уже началось. Но он кажется мне скорее трусливым парнем, и когда он будет спасен, я сильно удивлюсь, если овчинка будет стоить выделки».

Над этим письмом Эндрю Эпперли думал так долго, что даже вспотел. Он не мог поверить в то, что, зная прошлое Димза, его брат может до такой степени бестолково вести себя с этим человеком. Но таковы были факты, как их ни принимай!

Все в этом письме казалось ему верхом глупости и опасности. Поселиться в гостинице Шодресса означало, без преувеличения, отказаться от всякой защиты. Эндрю знал, что Шодресс — не человек чести, ее вообще у него нет, но зато в его подчинении столько людей.

Эндрю чуть было не послал гонца, чтобы спешно отозвать из Джовилла своего брата, но решил по здравом размышлении этого не делать. Во-первых, Дэвид, возможно, не ответит на такой бесцеремонный вызов. Во-вторых, может быть, молодому человеку стоило самому потрудиться, чтобы поумнеть, а это всегда связано с определенным риском.

Так что Эндрю покрепче сжал зубы и приказал себе смириться и ждать.

Но ни на мгновение не проходила тревога за неосмотрительного брата; обуревали думы, в какой форме может проявиться вспыльчивость Димза, с которым Дэвид обращался так безумно неосторожно.

Через сколько дней Одиночка Джек Димз взорвется?

Мысли об этом мучили беспрестанно. Они будили Эндрю посреди ночи и заставляли остановившимися глазами вглядываться в окружающую тьму. Но у него не было ни единого ясного ответа на все эти загадки, и он вынужден был ждать.

В то же время он приготовился направить в город первого же грабителя, так что Дэвид, как джовиллский юрист, получал возможность показать товар лицом и таким образом мог нанести свой первый удар. Но этот первый грабитель должен быть пойман обязательно на месте преступления. Эндрю Эпперли разослал предупреждения всем своим людям. Больше не было нужды позволять грабителям уходить от наказания. Теперь появился юрист, который мог защищать его интересы в Джовилле, и он жаждал заполучить пойманного с поличным.

Ровно через двадцать четыре часа он получил в точности то, к чему так стремился.

Глава 11

ПЕРВОЕ ДЕЛО ДЭВИДА

Спустя два часа после того, как Алек Шодресс явился в Джовилл, Дэвид сидел напротив него. Он представился и объяснил цель своего прихода с подобающей сдержанностью и немногословием.

— Я появился здесь, Шодресс, чтобы представлять интересы скотоводов. Им трудно найти поверенного, который честно вел бы их дела, и я собираюсь вести их именно так. Осведомлен, что вы с моим братом долгое время были в плохих отношениях, и прежде всего я хочу сказать, что я не его человек. Я работаю под свою собственную ответственность. И не собираюсь подкупать суд присяжных, чтобы выносилось нужное решение: хочу, чтобы каждый получал то, чего заслуживает. Знаю, что вам практически полностью принадлежит этот город и каждый человек в нем, и спрашиваю: собираетесь ли вы пойти мне навстречу, предоставив мне шанс, или намерены ставить мне палки в колеса с самого начала?

Вот такой получилась речь, которую Дэвид зубрил и зубрил, готовясь к встрече. И пока он произносил ее, чувствовал, что именно это на его месте совершенно искренне в подобных обстоятельствах сказал бы любой нормальный порядочный человек.

Однако он не мог и предположить, что ему ответит Шодресс.

Этот джентльмен протянул широкую, мощную ладонь и положил ее на плечо своего посетителя.

— Эпперли, — сказал тот. — Рад видеть вас здесь! Да, мы с вашим братом в самом деле долгое время были в плохих отношениях и не могли понять друг друга, но реальных причин для этого не существовало. А все потому, что многие нечестные людишки рады разжечь разногласия между нами и стравить между собой. Зачем? Я скажу вам зачем! В этой части света, если говорить откровенно, есть два больших человека — Эндрю Эпперли на равнине и Алек Шодресс в горах. А всякие мелкие вонючки, которые встревают между нами, завидуют нам обоим и разносят сплетни. Они рассказывают мне всякие небылицы про то, что Эпперли, мол, имеет против меня зуб и пытается меня достать. Потом они приходят к Эпперли и травят ему байки про то, что я стою во главе банды, которая обрабатывает его стада и каждый год угоняет тысячи коров. Но, сэр, я старожил этого края. Я знаю его народ и не прислушиваюсь к разным сплетням. Но Эпперли по сравнению со мной новичок. Он еще многого не понимает и принимает эти небылицы всерьез. Он думает, что наряду с прочими делами я самолично ворую огромные стада коров, хватаю там и сям, где плохо лежит, и что я всегда могу выступить на чьей угодно стороне, только не на стороне закона и порядка. Поверьте, мы давно нуждаемся в энергичном, предприимчивом поверенном. Может быть, вы — именно тот человек, который нам так необходим! Перекрыть вам дорогу!.. Нет, сэр, я желаю вам всяческой удачи и помогу во всем, а если у вас возникнут какие-то сомнения, приходите ко мне и говорите о них прямо! Может быть, я смогу дать вам хороший совет.

Пока он говорил все это, его маленькие серые, близко посаженные глазки над огромным носом светились такой добротой и такая обаятельная улыбка топорщила бороду, покрывавшую толстые щеки, что Дэвид вдруг почувствовал, будто половина его подозрений в одно мгновение куда-то улетучилась.

— Хорошо, мистер Шодресс, — сказал он. — Думаю, что все вами сказанное может быть абсолютной истиной. По крайней мере, я хочу быть правым в своем предположении.

Он крепко пожал руку Шодресса, так крепко, как только сумел. И ему показалось, будто он сжимает камень — такой сильной оказалась рука хозяина гор.

— А что до советов, — снисходительно заметил Дэвид, — я всегда с радостью их приму.

— Вы говорите правду, юноша?

— Конечно.

— Тогда позвольте мне сразу начать с одного дельного совета. Парни в этих краях довольно странные, они не любят людей, у которых душа не открытая и не прямая. И особенно они невзлюбили того тощего джентльмена, которого вы привезли с собой.

— Вы имеете в виду Димза?

— Вот именно. Говорят, будто он расхаживает там и сям по городу этакой вкрадчивой походочкой, будто он кот, или шпион, или что-то в этом роде. И к тому же он, кажется, не слишком-то уверен в себе. А с ним ходит здоровенный пес, чтоб защитить его, если он попадет в какую-нибудь неприятность. Но разрешите мне сказать вам, сэр, что, если уж здесь начинаются неприятности, они ударяют как молния, даже от такой собаки будет мало проку, и не важно, как громко она будет лаять!

Дэвид рассмеялся.

— Димз — неплохой парень, — покровительственно сказал он. — Собственно говоря, я взял его сюда, чтоб попытаться сделать из него человека. И, полагаю, у меня это может получиться. Но могу вам честно признаться: он вовсе не мой шпион!

Чуть погодя, весьма довольный состоявшимся разговором, он вернулся в свою контору. Он снял под нее маленькую хибарку, на двери которой теперь появилась ласкающая душу надпись:

«ДЭВИД ЭППЕРЛИ.

Поверенный в делах».

У него раньше никогда не было собственной конторы. Он никогда не распаковывал свой юридический багаж и не использовал свои знания, разрешая и улаживая всевозможные дела. Теперь он сожалел, что не начал работать на этом поприще раньше. Потому что ощутил, как обострилось восприятие действительности. И никогда еще в его сердце не вспыхивало столь радостное возбуждение, даже в разгар охоты на льва.

Прежде всего он решил, что должен немедленно послать письмо брату, сообщить ему, что мистер Шодресс, конечно, неотшлифованный алмаз, но что по сути своей он на самом деле — превосходный малый и что ссора между ними, несомненно, целиком и полностью затеяна местными сплетниками…

Однако следующей мыслью Дэвида было сомнение, умно ли писать такое письмо. Слова наверняка ни в чем не убедят упрямого Эндрю, ему необходима неопровержимая логика фактов!

Так что он согревал себя мыслями о недалеком будущем, когда первое настоящее дело внезапно войдет в двери его конторы и им спешно нужно будет заниматься.

Дело «вошло» в виде семерых скачущих лошадей, на спинах которых восседала семь ковбоев. У одного из этих людей руки были связаны и прикручены к луке седла. У других они были свободны, и, похоже, эти руки умели обращаться с крупнокалиберными кольтами, которые выглядывали из кобуры на седлах и бедрах.

Один из этих бронзово-загорелых парней шагнул в контору и остановился на пороге.

— Вы — Дэвид Эпперли?

— Да.

— У меня для вас тут есть кое-что. Ребята, тащите его сюда!

В дверь втолкнули человека со связанными руками.

— Это Билл Бейли. Застукали его с поличным, когда он воровал коров.

— Бейли? Это фамилия?

— Слушайте, Эпперли, — сказал пленник. — Шутка зашла слишком далеко, я вас предупреждаю… Только потому, что я пытался опробовать в деле свежую объезженную кобылку, ту, что купил, эти парни подумали, будто я нацелился на стадо коров…

— Бейли! — рявкнул вожак компании, оборвав его.

— Ну, — огрызнулся Бейли, громадный мужчина с большим кривым ртом, который теперь совсем перекосился на сторону.

— Бейли, скажи мистеру Эпперли, что ты лжешь… Он-то ведь не дурак!

— Ты у меня получишь за это, Бриггз! — свирепо рявкнул Бейли.

— Ты, лживый пес! — энергично огрызнулся Бриггз. — Болтаешь языком, потому что знаешь, что я привел тебя туда, где закон может найти лазейку, чтоб выпустить тебя на свободу! Если бы ты и вправду был таким храбрецом, как представляешься, почему не сказал мне этого прямо тогда, когда мы с тобой столкнулись? Испугался, Бейли? У тебя даже лицо пожелтело. И опять пожелтеет, если даже ты выберешься из тюрьмы. Да я могу дюжину таких свиней, как ты, покрошить в мелкую окрошку и съесть с потрохами!

— Одну минуту, — вмешался мистер Эпперли. — Я думаю, что этого человека нужно отвести в тюрьму, где о нем позаботятся. Вы получите полномочия на арест и все, что полагается по правилам. А кто из вас останется здесь как свидетель?

— Я останусь, — заявил вожак, — и Джонсон тоже должен остаться, потому что он первый заметил этого типа. Он видел все его приготовления. Двух свидетелей хватит?

— Думаю, хватит. Теперь отведите его в тюрьму.

— Но после того, как он окажется в тюрьме, кто удержит его там?

— Решетки, я полагаю.

— Решетки, ключи от которых в руках Шодрессовой банды?

— Если в этом дело, — сказал Эпперли, — мы будем наблюдать за тюрьмой и за этим человеком, пока он в ней сидит. А теперь будьте добры, заберите его отсюда!

Дэвид откинулся в кресле, чтоб выкурить сигарету и обдумать создавшееся положение. Но не прошло и пяти минут, как огромное тело заслонило дверной проем. Это был Шодресс собственной персоной, который с порога закричал:

— Послушай, сынок! Произошла ужасная ошибка!

— Что? Какая ошибка?

— Но, парень, они же арестовали одного из лучших людей во всей округе. Да я его столько лет знаю как облупленного! Он чистехонек, как младенец, и честный, прямо как сталь. Билл Бейли! Они сфабриковали против него обвинение и говорят, что за этим стоите вы, Эпперли. А я-то думал, у вас хватит ума не вмешиваться в подобные дела!

Дэвид вдруг очень обрадовался, потому что не поспешил отправить брату письмо с похвалами мистеру Шодрессу, который стоял сейчас перед ним, готовый лопнуть от бешенства.

— Что я могу сделать? — спросил Дэвид.

— Сделать? Но вы же представляете вашего брата. И вы можете заставить этих ребят отозвать иск!

— Как только дело попадет в суд, я…

— Эй, Эпперли, и вы, стало быть, один из этих законников, которым вечно надо цепляться за все формальности? Вы что, не хотите побыстрей отделаться от этой рутины?

— Нет, — спокойно сказал Дэвид.

— Тогда, молодой человек, вы вляпаетесь в крупные неприятности! И не задержитесь надолго в Джовилле, это я вам точно говорю!

— Значит, скорее закончу дело, — улыбнулся Дэвид. — Но я действительно убежден, что Бейли виновен.

— Это ваше последнее слово?

— Да, последнее.

— Тогда готовьтесь к тому, что вам придется покинуть этот город или вы окажетесь в таких тисках!..

Глава 12

НАЕМНЫЕ УБИЙЦЫ

С какой быстротой улетучились куда-то и добродушие и сердечность мистера Шодресса! Из-под улыбчивой толстощекой маски показался волчий оскал его истинной натуры. Шодресс рычал, как волк, и трясся от ярости, почти перегородив дверной проем своей жирной тушей.

— Я справлялся и не с такими, как ты, я давил их! — заявил он Дэвиду. — Я предложил тебе порядочное дело и прекрасное начало карьеры в этом городе. А тебя будто подменили и ты вцепился мне в глотку!

— Да, изменился, — сказал Дэвид Эпперли, — и прошу вас помнить, что я никогда не просил вашей помощи. Что касается этого типа, Бейли, я просто поступил с ним по закону, вот и все!

— По закону? — прорычал мистер Шодресс. — Весь закон в этом городе я держу в своем кармане, и ты тоже это поймешь, прежде чем я уйду. Эпперли, ты что, в самом деле думаешь, что можешь остаться здесь, в Джовилле, и противостоять мне?

Было совершенно очевидно, что молодой Эпперли думает именно так, и только так. Он просто рассмеялся в лицо верзилы.

— Для начала, чтобы показать тебе, на что я способен, я собираюсь пришибить этого щенка-доносчика, что шныряет по городу и сует нос в чужие дела, которые его никак не касаются!

Он потряс кулаком перед носом Дэвида, выскочил на улицу, повернулся и прорычал:

— Бейли не задержится в тюрьме ни единого дня!

Дэвид ничего не ответил. Он знал, что ввязался в серьезное дело и что смехом тут не поможешь. Потому что Алек Шодресс вел себя как ребенок, и ребенок испорченный. Он впал в ярость и выдал тем самым свои намерения. Что может быть глупее? Более того, самая большая ошибка, которую он допустил, — это то, что он угрожал Дэвиду. Потому что, несмотря на неопытность и многочисленные недостатки, Дэвид не был ни глупцом, ни трусом. И все, что было в нем положительного, при встрече с трудностями только удваивалось. Да, бесповоротно решил Эпперли, он займется делом Бейли и вложит в него всю до последнего силу своей души.

Однако в настоящий момент они хотят показать свою силу, уничтожив Одиночку Джека Димза.

Возможно, мысль о том, что кто-то окажется настолько глуп или безумен, чтобы напасть на такого опасного человека, как Димз, могла бы недавно вызвать у молодого адвоката лишь усмешку. Но сейчас Дэвиду было не до улыбок. Он был очень, очень далек от того, чтобы улыбаться, не важно, каким грозным считали Одиночку Джека в восточных городах. Здесь, в Джовилле, был убежден Дэвид, он точно рыба, вытащенная из воды. И, наблюдая за Одиночкой Джеком, не испытывая ничего, кроме опасений, считал его бременем, стесняющим движение, бесполезной тяжестью, о которой нужно еще и заботиться. Так что каждое утро, когда Димз приходил к нему и спрашивал: «Какие будут приказания на сегодня, Эпперли?» — Дэвид обычно отвечал одно: «Только не ввязывайся ни во что, вот и все».

Похоже, Димз именно этим и занимался, но, возможно, он зашел в этом своем занятии слишком далеко, изображая мирную овечку, да еще так ловко это проделывал, что создавалось впечатление, будто он рыскал по городу, словно трусливый шпион.

Так что теперь Дэвид запер свою контору и стал спешно искать своего подопечного.

Он опоздал. Он очень сильно опоздал. В самом деле, знай он, как быстро в этом городе любое событие получает огласку и с какой змеиной быстротой может ударить рука босса Шодресса, он бы вскочил на своего коня и поскакал бешеным галопом, выкрикивая имя Димза. И даже тогда могло быть уже слишком поздно.

Потому что, когда Шодресс в бешенстве топал по улице от конторы, где появился новоявленный поверенный, он увидел двух людей, скакавших на пастушечьих лошадях, — двух мужчин, которые помахали ему руками, что являлось своеобразным приветствием. Шодресс побежал за ними по улице и окликнул их:

— Эй, Сэм и Лью, сюда!

Они быстро подъехали к нему. Это были два парня, чья кожа была выдублена солнцем, брившиеся раз в неделю, причем эта неделя явно подходила к концу.

Мистер Шодресс не мог бы и нарочно подобрать двух более подходящих исполнителей для своей мести. Жизненный путь и Сэма, и Лью украшали тюремные сроки, и хотя эти сроки были довольно длительными, все же не такими длительными, как надо бы. По крайней мере дважды сильная рука Алека Шодресса вмешивалась, чтоб избавить их от хватки закона, и с тех пор их души целиком и полностью принадлежали только ему.

— Парни, — сказал он. — Меня чуток беспокоит одна поганая ищейка, которая здесь, в Джовилле, влезает в мои дела и всем нам здорово мешает жить.

— Мы его знаем!

— Что хорошего можете о нем сказать?

— Ничего!

— Парни, он мне нужен мертвый.

— Ладно, босс, мы приглядим за этим.

— Вы знаете, где он теперь?

— Мы встретили его сейчас у магазина, еще и пяти минут не прошло.

— Надеюсь, вы сделаете так, чтоб я его никогда больше не видел. Пока!

— Пока, Алек!

Они развернули лошадей и легким галопом поскакали по улице, а Шодресс проводил их взглядом и улыбкой удовлетворенного тщеславия. В глубине души его всегда радовало, что в его распоряжении всегда имеются такие быстрокрылые посланцы. Эти парни, грозные, как молния, стоило ему сказать слово, с радостью летели в любой конец земли. Сильные, крепкие и опасные, как остро отточенные лезвия! Он знал, как использовать их так, чтобы они не затупились, напротив, становились острее, работая на него.

Шодрессу и в голову не приходило, что это отвратительно — так небрежно отдавать приказ убить человека. Ему было необходимо отвесить оплеуху Эпперли, и убийство прислужника адвоката должно было подействовать достаточно убедительно, чтобы Дэвид Эпперли убрался из города, будь у него хоть какие крепкие нервы. Уничтожить самого Эпперли — о, это совсем другое дело, это может вызвать вмешательство властей и прочие неприятные последствия. Но что касается этого ничтожного типа, этого щенка Димза — оно наверняка не может стать событием большой важности!

Тем временем оба брата, Сэм и Лью Такеры, трусили по улице неспешной рысцой. С тех пор как они в последний раз нанимались на работу, прошло немало времени, и, не получая заказов, они уже начали чувствовать, что их постепенно забывают. Они почти израсходовали весь свой капитал и здорово упали духом в последнее время.

Но теперь все изменилось. Для них убийство человека означает не более чем привычную работу.

— Говорил я тебе, — сказал Сэм Такер, — старик приберегает нас на важное дело.

— Ты прав, — согласился второй брат. — Я думал, толстяк напрочь про нас забыл. Но давненько мне не доставалось такой приятной работенки! Мне по душе стереть в порошок эту трусливую ищейку по кличке Димз!

— Да и мне. Мне его рожа никогда не нравилась. То ли змея, то ли крыса. Вот кто он есть. Лью, ты подойдешь к нему и начнешь.

— За мной дело не станет!

В Джовилле было несколько больших крытых веранд, но ни одна не пользовалась таким спросом, как длинная полоса тени, которая тянулась в обе стороны вдоль фасада большого универсального торгового центра. Он принадлежал Шодрессу, да и все в Джовилле, что хоть чего-нибудь стоило, принадлежало ему же. Было трудно выбрать более подходящее место для дружеских встреч и бездельного времяпровождения. В то время как на гостиничной веранде сходились важные люди и обсуждались важные дела, перед магазином постоянно случались какие-нибудь события. Люди приходили за покупками, и когда они выходили, то задерживались на время в тени послушать последние новости — не сухие, устаревшие новости, вычитанные из газет, а горячие, живые, ароматные, пряные новости, приправленные всеми языками, которые по ним прошлись. Новости, которые можно было слушать по нескольку раз. Новости, которые от второго или третьего повторения могли обрести лишь новую свежесть. Каждый человек, прибывший из другого края округи, был способен внести свой небольшой вклад в сокровищницу общего празднества всезнания.

Еще и по другим причинам фасад магазина был излюбленным местом сборищ. На этой большой широкой веранде можно было повернуть голову и оценить взглядом ряд хороших седел, богато украшенных, и без помех наслаждаться ароматом дубленой кожи; потом там еще были товары на любой вкус; сапоги, украшенные красивыми изогнутыми шпорами, сомбреро и фетровые шляпы; ружья; рыболовные снасти; разнообразные ножи; скобяные изделия, радующие сердца покупателей, привыкших к вольной жизни, и одежда, достойная того, чтоб ее носил всякий мужчина. Во внутренних глубинах магазина к тому же можно было насладиться ароматом жареных кофейных зерен, богатейшим из запахов, приправленным смешанной пряностью сушеных яблок и копченых окороков; там были сотни других необходимых и приятных вещей, которые были еще роскошью в краю, где свинина и бобы составляли большую часть обычного рациона каждого ковбоя.

Именно в углу этой веранды и сидел сейчас Одиночка Джек между парой больших седел.

— Гляньте на этого труса! — сказал, подъезжая, Лью, исполненный добродетельного гнева. — Притаился в уголке, чтоб его не заметили, и подслушивает все разговоры! Ну до чего же приятно мне будет его прикончить!

— Я сам осилю эту работу, без твоей помощи, — сказал Сэм.

— И плату от старика тоже сам получишь, так, что ли? Нет, приятель, я тоже чуток приложу руку к делу и разделю награду с тобой.

Они поднялись на веранду, оставив лошадей у водосточного желоба.

По дороге немного задержались, заговаривая то тут, то там со знакомыми, поскольку друзей у Такеров не было, и наконец остановились поблизости от кресла, в котором сидел Одиночка Джек Димз, обхватив руками колени — какие длинные и тонкие у него пальцы! — и слегка откинув голову назад. Слабая, загадочная улыбка бродила на его губах и мерцала в глазах, будто он размышлял о вещах слишком ужасных или слишком банальных для того, чтобы привлечь внимание других людей.

Лью Такер начал первым.

Он нагло шагнул вперед и наклонился прямо над головой огромного пса, лежащего у ног мистера Димза.

Глава 13

СПИНОЙ К СТЕНЕ

Тут же вспыхнул ряд острых белых клыков Команча, вонзавшихся так же глубоко, как охотничий нож, направляемый рукой мастера, и движение его головы было таким же неотвратимым, как бросок змеи, когда она кусает без предупреждения. Так что один из братьев Такер вполне мог бы выйти из боя прежде, чем вступить в него, если б не некая тень, которая мелькнула быстрее, чем сработала молниеносная хватка волкодава. Это была рука Одиночки Джека.

Она метнулась вниз и предотвратила опасность. Только зубы так грозно щелкнули, что мистер Такер при этом звуке споткнулся и отшатнулся, по-настоящему испугавшись. Он увидел, что губы огромного зверя дрожат, сдерживая рычание, что в его глазах горит зеленый огонь и что лишь рука, обнимающая за шею, сдерживает его.

— Черт бы побрал тебя и твою собаку! — воскликнул Такер. — Почему вы оба вечно торчите на дороге?

Мистер Димз никогда не торопился с ответом. Обычно он говорил так тихо, что люди могли услышать его, только слегка напрягая слух. Можно было подумать, что что-то не в порядке с его горлом, поэтому он не мог достичь определенного уровня громкости. Но, с другой стороны, он выговаривал слова с такой особенной четкостью, что даже его шепот был слышен на удивление далеко. Но, как и все в нем, его голос был странно расслаблен. Когда он поднимал руку, казалось, что к ней привязан груз, а когда он поднимал веки, это выглядело так, будто он вытягивает себя из сна.

Заговорил он очень вежливо:

— Я сижу здесь именно потому, что уверен, что здесь я никому не помешаю на дороге.

— Ты так уверен в этом, правда? — фыркнул Лью Такер. — Ты уверен, что можешь усесться где угодно, что все кругом идиоты?

— О нет, — вежливо сказал Одиночка Джек. — Конечно, я так не думаю. </emphasis>

— Проклятие! — воскликнул Лью Такер. — Ты соглашаешься, что шпионишь за нами!

Теперь громкий голос мистера Такера разнесся по всей веранде, и сразу послышался согласный и сочувственный шепот.

— Этот трусливый сопляк явился, чтобы все про нас выведать!

В этих краях не любили мистера Димза. Его странные, темные, внимательные глаза тревожили обитателей города, его необычайно тихие шаги пугали их. Вдруг они обнаружили, что он находится среди них, и никак не могли понять, как он к ним приблизился.

Теперь они испытывали огромное удовольствие, видя, что долгожданное возмездие наконец нависло над головой Димза. Не то чтобы они и впрямь имели что-то определенное против него, но мы всегда ненавидим то, чего не понимаем — если не начинаем этому поклоняться! Чужие люди смехотворны и отвратительны; то же и с чужими богами. И никогда грубый и размашистый Запад не встречал человека более чуждого ему, чем Одиночка Джек Димз!

Два брата с первого взгляда поняли, что они целиком владеют положением. Эта сочувствующая толпа не сделает ни малейшей попытки вмешаться. Они будут стоять рядом и наблюдать за скорой расправой над чужаком, даже не пытаясь пошевелить пальцем в его защиту. И тогда Сэм Такер заорал:

— Я расправлюсь с ним вот этими самыми руками! Я-то уж вытяну из него, кто он такой! Заставлю его сказать, какая сволочь наняла его на эту грязную работу в Джовилле!

Он протянул здоровенную руку и стиснул пальцы на горле Димза.

То есть, вернее сказать, он только протянул руку, намереваясь стиснуть пальцами горло Одиночки Джека, но почему-то промахнулся, а мистер Димз выскользнул из кресла и мягко сказал:

— Надеюсь, что неприятностей не будет, сэр. Я не хочу доставлять неприятности кому бы то ни было.

— Это не неприятность, это удовольствие! — прорычал Лью Такер, подходя ближе с другой стороны.

Внезапное рычание вырвалось из глотки волкодава, который отлично сознавал, к чему клонятся маневры этих двух мужчин. Он вскочил, ощетинившись, его красные глаза повернулись к хозяину в ожидании малейшего знака.

— Убей зверюгу! — вскрикнул Лью Такер, отскакивая от опасности. — Пристрели этого волкодава! Или через минуту он вцепится в одного из нас!

— Я прикончу его! — заверил Сэм Такер и положил руку на рукоять своего кольта.

Но теперь мы должны замедлить рассказ, потому что подошли к тому моменту, когда мистер Димз впервые вспыхнул, как новая звезда, в умах и сердцах вольного Запада. Нужно заметить, что сейчас мистер Димз стоял, прижавшись спиной к стене, а к его ногам жался громадный пес, и не менее двадцати пар глаз уставились прямо на него, следя за тем, что он делает «или пытается делать. Ни один человек в толпе не сомневался в исходе, зная, что оба Такера — испытанные, проверенные стрелки, которые живут своим мастерством, и свое оружие, кольт и винтовку, ни на один день за всю жизнь не выпускали из рук.

Они слышали, как молодой Димз сказал вежливым тоном:

— Пожалуйста, не трогайте мою собаку.

— Пожалуйста, не трогайте собаку!.. Этот трус не может даже постоять за своего пса. Видали такое?

Затем прогремел рев Сэма Такера:

— Пошел вон от этой собаки, а то я ненароком промахнусь и всажу пулю в тебя!

— Пожалуйста, не стреляйте! — повторил мистер Димз. — Пожалуйста, только не стреляйте! Может кто-нибудь из этих джентльменов оказать мне услугу и удержать их от убийства моей собаки?

Он как-то нерешительно огляделся вокруг и увидел полукруг лиц зрителей, которые пристально наблюдали за всем происходящим. Но в каждом взгляде сквозило лишь враждебное презрение. Никто из них не захотел бы лишиться удовольствия быть свидетелем этого маленького жестокого представления. Справедливость — так они это называли. Так возникали истории, которые потом можно было пересказывать без конца.

— Отойди назад, дурак! — крикнул Сэм Такер. — Предупреждаю в последний раз!

Его пальцы стиснули рукоять кольта.

— Я просил вас, ребята, помочь мне, — вздохнул Одиночка Джек. — Но вы, кажется, не желаете.

Раскаты грубого хохота были ответом на это заявление, которое могла сделать разве только женщина.

— Тогда, — услышали они тихий голос Одиночки Джека, — я боюсь, что мне придется убить их обоих! Но вы будете моими свидетелями, что я пытался избежать неприятностей!

Присутствующие вытаращились на него почти что с ужасом. Не было ни малейшего признака того, что чужак носит оружие. Может быть, бедняга не в своем уме? Нет, его лицо кажется вполне разумным. Если бы кто-нибудь присмотрелся повнимательнее, то обнаружил бы, что это лицо немного утратило свою обычную бледность и губы почти улыбаются, а в глубине темных, безжизненных глаз наконец вспыхнула искорка.

Похоже, он знал, о чем говорил!

— Глянь-ка, Лью! — издевательски сказал Сэм Такер. — Тебя сейчас убьют, прямо сию минуту. Крыса хочет показать свои зубки. Отлично! Сейчас займусь собакой, а ты присмотри за человеком!

Он выхватил из кобуры свой кольт, намереваясь щедро одарить свинцом своих противников, — первую пулю в собаку, а если потом его следующие выстрелы немного отклонятся от цели и пули, скажем, полетят выше и заденут хозяина, разве кто-нибудь сможет упрекнуть его? И разве не станет ясно любому составу суда, прежде чем суд состоится, что он просто защищался, когда на него напал дикий бешеный волкодав? И случайный выстрел, о котором он весьма сожалеет…

Такая мысль проскочила в голове Сэма Такера, лишь ненамного опередив его револьвер. Но, как раз когда его палец нажимал на спуск, случилось чудо.

Мистер Димз внезапно сделал быстрое движение, его правая рука нырнула за отворот куртки, а когда вынырнула, в ней блеснуло сталью что-то, о чем можно было скорей догадаться, чем разглядеть, пока не вспыхнуло огненным цветком пламя, выпустив струйку дыма, и все вокруг ясно услышали удар крупнокалиберной пули, пробившей тело Сэма Такера и свалившей его наземь.

Едва Лью Такер заметил, как в руке чужака блеснула сталь, его рука стремглав метнулась за оружием, а он, по общему признанию, был более метким и более быстром стрелком, чем его брат, хотя по виду Лью Такера не похоже было, что он может двигаться быстро. Казалось, он тянется к оружию очень неторопливо. Казалось, что он вытаскивает его и целится от бедра с беспечной медлительностью сумасшедшего. Или так казалось только потому, что рука мистера Димза больше не двигалась так, будто была привязана к грузу, а взлетала с электрической точностью и быстротой?

Едва кольт Лью Такера оказался на уровне бедра, вторая пуля из револьвера Димза пробила Лью левое бедро и пронизала обе его ноги, так что он свалился лицом вниз и, падая, выронил оружие на дощатый пол веранды.

Затем над обоими корчащимися, стонущими, охваченными ужасом парнями склонился Одиночка Джек, и голос его прозвучал умоляюще:

— Я надеюсь, что вы, джентльмены, все будете моими свидетелями, что я не хотел этого делать! И вы согласитесь со мной, что я не стремился к ссоре. И обратите, пожалуйста, ваше внимание, что я не убил ни одного из них! Первому попало точно в середину правого плеча, так что он теперь, как видите, не сможет держать в руке оружие, а у второго прострелены верхние части ног, как раз перед бедренными костями, — я надеюсь, что кости не сломаны.

Он приступил к работе, с необыкновенной ловкостью орудуя ножом, разрезая одежду лежащих, чтоб открыть места ранений и определить степень повреждения.

В этот момент подошел доктор, и Одиночка Джек вежливо сказал ему:

— Вам нет необходимости утруждать себя. Им обоим нужно только продезинфицировать раны хорошим антисептиком. И немного отдохнуть. Мне жаль, что так случилось.

Доктор не ответил, думая, что этот человек шутит. И никто не сказал ему ни слова, хотя на глазах у всех он медленно сошел с веранды, а волкодав выскользнул вслед за ним. В самом деле, они и не могли вымолвить ни слова, потому что у них у всех перехватило дух.

Глава 14

СЛИШКОМ УВЕРЕН В СЕБЕ

Идя вниз по улице, Одиночка Джек Димз столкнулся с Дэвидом, который спешил ему навстречу.

— По-моему, я слышал выстрелы. Кто-то тренировался? — спросил Дэвид.

Казалось, Димз был в немалом смятении и мрачно ответил, что не причинил непоправимого вреда Дэвиду Эпперли. Во всяком случае, надеется…

— Вреда? Какого вреда? — переспросил Дэвид. — О чем ты?

— Двое из них загнали меня в угол, — сказал Димз, — и собирались пристрелить Команча. Я должен был что-нибудь сделать!

— Наверное, ты убежал? — догадался Дэвид.

Это свидетельствовало о том, как низко ценил Одиночку Джека молодой адвокат.

— Я убежал так быстро, как только мог, — серьезно ответил Одиночка Джек. — Но перед тем, как уйти, я подстрелил их обоих.

Когда Дэвид от удивления вытаращил глаза, не в силах произнести ни слова, Джек добавил:

— Не насмерть. Одному попал в плечо, другому прострелил ноги. Выбирать не приходилось: иначе мы с Команчем получили бы по пуле.

Он некоторое время пристально вглядывался в лицо Дэвида, потом попросил:

— Передадите вашему брату, что я не нарывался на неприятности?

— Да, — подтвердил Дэвид. — Это я ему передам.

Но больше он не смог произнести ни слова. Прежде всего ему пришла в голову мысль, которая до этой минуты его не слишком беспокоила: город, до сих пор остававшийся ко всему равнодушным, немедленно ответит двойной порцией выстрелов на любую его акцию.

Он видел теперь, как самонадеянно и глупо ошибся в оценке этого убийцы Шодресса. Темноглазый худощавый юноша тем временем продолжал:

— Полагаю, вы теперь уедете отсюда, Эпперли?

— Уеду из города? Почему ты так решил?

— Потому что теперь начнется война не на жизнь, а на смерть. Они никогда не остановятся, пока им не удастся всадить парочку пуль и в меня, и в вас! И у них больше шансов подстрелить вас, чем меня!

— Уехать из города? Позволить взять себя на пушку как раз в тот момент, когда я начал работать? Нет, я собираюсь остаться и возбудить дело против Бейли.

Дэвиду Эпперли показалось, что у Димза с языка готов был сорваться поток слов, но он проглотил их, так как видел, что они явно бесполезны: все попытки уговорить Дэвида покинуть Джовилл были бы тщетными.

Дэвид пошел на другой конец города к маленькому зданию суда и выполнил необходимые формальности, чтоб по всей форме открыть процесс против Бейли. И прежде, чем он завершил все формальности, у него на руках оказалось свежее дело, так как люди его брата, старательно прочесывавшие край, чтобы загрузить работой своего поверенного в Джовилле, застукали очередного грабителя прямо на горячем деле. Они привезли его в городок в горах. Это был Стив Гранж, еще совсем юноша, гибкий и сильный, как молодой лев. Его голову плотно стягивала повязка — след пули, задевшей его и выбившей из седла. Иначе, как объяснил кто-то, его нипочем было не взять живым.

Дэвид Эпперли принял нового пленника, потирая руки. А потом, идя вниз по улице, неожиданно встретил Чарли Джонсона и Леса Бриггза.

— Я собираюсь сделать воровство скота самым непопулярным видом спорта в этих краях! — заявил он.

— В добрый путь! — пожелали Чарли и Лес. — Мы с вами, Эпперли! Хотя вряд ли мы теперь многого стоим.

— Почему же так?

— Теперь, когда рядом с вами такой парень, как Димз! Правда, вы здорово скрывали его достоинства, и мы готовы согласиться: он парень что надо.

— Кажется, он произвел неизгладимое впечатление даже на здешних головорезов. — Дэвид, правда, был не очень-то в этом уверен.

Лес Бриггз перекатил языком во рту кусок прессованного табака и ловко сплюнул табачную жвачку точно в дупло ближайшего дерева.

— Я говорил со старым Порки Смитом. Порки вечно оказывается рядом, когда начинается разборка, на которую стоит взглянуть, и он говорит, что такого на своем веку еще никогда не видывал. Ни по скорости, ни по точности удара, ни по манере поведения Димзу равных нет, поняли? Вы только представьте молодого парня, которому хватило и быстроты, и удачи, чтобы свалить двух таких мастеров, как мальчики Такеры! Да вы и представить не можете, как он целился в них, как точно выбрал места, чтобы вывести из игры, но не убить! Ваш Димз, сэр, настоящий бриллиант! Кстати, вы прозвали его Одиночкой Джеком, потому что он пользуется только одной пушкой?

К этим наблюдениям Дэвид не смог ничего добавить, но тем же вечером, пользуясь оказией, он написал своему брату:

«Одиночка Джек был загнан в угол двумя громилами Шодресса, который пытается выбросить нас из города. Думаю, что он был намерен убить Димза, чтобы это испугало меня и заставило уехать из Джовилла навсегда. Но Димз подстрелил незадачливых убийц, и, сделав это, он, похоже, ошеломил даже такое скопище головорезов, как этот Джовилл. Люди смотрят на него как на чудо. У них нет ни слов, ни умения, чтобы объяснить быстроту реакции и искусство этого парня. Из-за одного этого скандала Одиночка Джек сделался притчей во языцех.

Парень же ничуть не изменился после случившегося. Он ходит так же тихо и так же по-кошачьи, как всегда. Но я изменил свое мнение насчет него. Похоже, Энди, что он предан мне. По крайней мере, теперь, когда после этой перестрелки нам всерьез приходится опасаться за наши головы, Одиночка Джек всегда неподалеку от меня. Если я иду по улице, то могу быть уверен, что он неотступной тенью следует позади. Много раз я видел, как эти бандиты жадно хватались за оружие, когда я проходил мимо. Но они не осмеливались даже вытащить его, потому что знали: Одиночка Джек неподалеку. Так что этот человек, которого ты отправил со мной, чтоб охранять меня, в самом деле спасает меня десять раз на дню. Я не сомневаюсь, что Шодресс назначил высокую цену за мою голову. Его люди очень хотели бы получить эту награду, но в то же время они не желают попадаться на мушку слишком уж умного револьвера мистера Димза — и я не могу их упрекнуть в этом. Каждое утро в прохладные часы Одиночка Джек проделывает всевозможные упражнения на заднем дворе нашей конторы, и я дважды прокрадывался туда, наблюдая за ним. Это, должен сказать тебе, не похоже на меткую стрельбу. Это скорее самостоятельно действующая жуткая сверхъестественная воля. Как будто он просто хочет, чтоб что-то произошло, — и оно происходит. Я не могу описать тебе в деталях его упражнения и тренировку. Он всегда работает в сумерках перед рассветом, будто желая испытать свое мастерство на самом пределе, в экстремальных условиях, лишая себя даже помощи света. Но я могу для примера описать тебе кое-что из того, что он делает. Я видел, как он одной рукой подбрасывает маленькие камешки в воздух и на лету разносит их вдребезги. Ты, наверное, сказал бы, что он играет в летающие камешки. Он берет левой рукой резиновый мячик и начинает стучать им об землю. На земле перед ним лежат в ряд шесть камешков и кольт. Он бросает мяч. Пока тот в воздухе и отскакивает от земли, он хватает камешки и швыряет их в воздух, хватает револьвер и стреляет. В это время мяч вновь ударяется об землю, и похоже, что он должен закончить подбрасывание камешков и стрельбу прежде, чем мяч отскочит второй раз, иначе он теряет очко, если он ведет счет… Если все идет хорошо, он продолжает эту странную игру, перебрасывая мяч из руки в руку, и стреляет, меняя руки, пока не прострелит шесть камешков шестью пулями. Можешь поверить, что это дьявольски трудная задача! Я только два раза, кажется, видел, что ему удалось выполнить все в точности. Обычно он ошибается. Он не успевает поймать мяч или промахивается по камешку. И вместо того, чтобы возгордиться поразительным мастерством, которое он демонстрирует, он всегда кажется немного удрученным. Но, видя, на что похожи его тренировки, я говорю тебе, Энди, что спокойно поставил бы его против троих мастеров, стреляющих навскидку. Он исключительно скромен и никогда не рассказывает о том, что делал в прошлом, и о том, чем собирается заниматься в будущем. Я неоднократно просил его пострелять по мишеням днем, чтоб я мог посмотреть на это при свете, но он всегда находит какие-то отговорки, чтобы не делать этого.

Только что я получил еще одно подтверждение его преданности. Выйдя из своей комнаты, где сидел допоздна и писал это письмо, и открывая дверь, я увидел, как, пересекая прихожую, метнулась тень. Этот зеленоглазый дьявол Команч стоял и таращился на меня вместе с хозяином — тот сидел и стягивал с себя одеяло, которым был укрыт. Он сказал, что было слишком жарко, чтобы спать в душной спальне в кровати. Я промолчал, но все понял. Он охранял меня всю ночь, лежа поперек прихожей перед моей дверью, и его чертов пес был рядом с ним!

Это очень меня растрогало, а ты, наверное, растрогаешься еще больше, потому что именно ты первый разглядел что-то в этом парне, а я был настолько глуп, что считал его навсегда испорченным человеком.

Он покорил весь город и всех здешних головорезов храбростью и своими своеобразными, вежливыми, скромными, но совершенно ужасными манерами. Есть в нем что-то нечеловеческое, пугающе схожее с большой кошкой — в его глазах, его походке, его мягком, растягивающем звуки мурлыкающем голосе.

Кстати, против Бейли возбуждено дело. Я подобрал своих кандидатов в состав присяжных и, хотя большинство из них считаются людьми Шодресса, не думаю, что они способны вынести какой-то иной вердикт, кроме «виновен». Случай яснее некуда, и я намереваюсь довести дело до конца со всей твердостью, на какую способен.

Одновременно я работаю и над делом юного Стива Гранжа. Он моложе Бейли, но считаю, что он куда более стоящая добыча. Население Джовилла проявляет к нему уважение, потому что он старше и мудрее своих лет. Это абсолютно бесстрашный дьяволенок. За ним числятся невероятные подвиги, и я думаю, что получу возможность засадить его в тюрьму на несколько лет.

Как видишь, треволнений довольно много. Но мне это нравится. Без Одиночки Джека, разумеется, я не прожил бы и часа. Но с ним я чувствую теперь, что смогу преодолеть все трудности».

Дописав письмо ранним утром, Дэвид Эпперли выглянул в окно посмотреть, как гаснут звезды. Он был весьма доволен собой и всем, что произошло в последние дни, начинал ощущать, как его подхватывает поток реальной жизни.

Разумеется, он не мог предвидеть, а потому и не готовился к тому, что жизнь ежеминутно станет швырять его из стороны в сторону и он будет попадать во все более и более ужасные ситуации. Он строил планы, основываясь на роковой самоуверенности, не учитывая ежеминутной опасности. Было бы, наверное, лучше для него, если бы он всецело доверился опеке Одиночки Джека. Но увы… Его погубят самоуверенность и… женские чары.

Глава 15

ПОЯВЛЯЕТСЯ ДЕВУШКА

Это была очаровательная рыжеволосая красавица, сестра Стивена Гранжа.

Но прежде, чем рассказ пойдет о ней, мы должны описать другие события, которые, быть может, покажутся малозначительными по сравнению с появлением Эстер Гранж.

Ее никто не вызывал по делу брата, может быть, потому, что по этому делу не велась такая основательная работа, какую Дэвид проводил, строя обвинение против Бейли. Этого джентльмена защищал велеречивый адвокат, нанятый на деньги Шодресса. И Александр Шодресс со своей сигарой самолично присутствовал на всех заседаниях суда, подбадривая обвиняемого и грозно хмурясь в сторону обвинителя. Но даже его влияние не могло полностью затушевать фактическую сторону дела. Эти факты были описаны компетентными очевидцами происшедшего, а заключительная речь Дэвида стала поистине маленьким шедевром, в котором он бегло обрисовал ущерб, причиняемый грабежом скота, и нарисовал мрачную перспективу будущего разорения края в случае, если такая практика будет продолжаться. Он особо подчеркнул, что если даже богатым владельцам многотысячных стад приходится подсчитывать ежегодные убытки, то хозяйство мелкого скотовода один лишь случай угона может подкосить под корень.

Как бы то ни было, присяжные вынесли вердикт «виновен», и судья, хмуро глядя в пол, определил минимальное наказание — три года. Он с потрохами был куплен Шодрессом, этот судья, и свое заключение по делу составил так пристрастно, как только было возможно в подобных обстоятельствах. Но все же приговор должен был быть вынесен, и Бейли осудили на три года тюрьмы.

Это стало первой большой победой молодого Эпперли. Он трудился ради нее как вол, он был героем, и его победная улыбка обещала много неприятностей всем злодеям в этих краях.

В суде города Джовилла явно не в обычае было оспаривать убеждения. Это определенно не было принято! Оказалось, что даже такие продажные типы, как эти присяжные, имели представление о чести, а еще они слышали, покидая зал суда, как говорят люди, подкрепляя свои слова божбой и проклятиями:

— Факты есть факты, и от них не отмахнешься! Иначе куда же покатится мир?

В самом деле, куда?

Шодресс, сидящий у окна, выронил сигару из перекошенного рта. Его жирные щеки обвисли, лицо посерело: он увидел вдруг признаки начала конца. Его империя взяточничества, предательства, бесчестности, поддерживаемая деньгами и жестокостью, оказалась под угрозой краха, и он обратил свои горящие глаза на молодого адвоката, который так самоотверженно боролся за правду.

Другие глаза перехватили этот взгляд и поняли его. Двадцать револьверов были наготове, но в темном углу за спиной обвинителя всегда маячила худощавая мальчишеская фигура, и за происходящим наблюдали неусыпно необыкновенные, единственные в своем роде темные, непроницаемые кошачьи глаза. И когда эти люди смотрели на Одиночку Джека, на его тонкие, но крепкие руки, которые всегда двигались медленно, словно отягощенные дремотной тяжестью, они забывали про свои револьверы и вновь опускали взгляды.

Так что даже когда толпа покидала зал суда, то в ушах многих все еще звучали слова Бейли, слова, которые он произнес, когда судья спросил его, имеет ли он что-нибудь сказать, прежде чем будет вынесен приговор.

— Я вот что сказку. Думают, что все можно купить за деньги. Но чем оплатить жизнь за решеткой?

Он повернулся и открыто посмотрел на Шодресса.

Да, это и в самом деле должно было означать начало конца. Каждый из присутствующих это почувствовал. Раньше они знали, что Шодресс — кто-то вроде непобедимого архангела — архангела тьмы, если угодно, но по крайней мере обладающего сверхчеловеческой силой! А теперь этой силы, похоже, поубавилось: он проиграл свое первое дело. Сколько таких случаев будет еще? Это было похоже на пророчество о конце великого царствования, и люди смотрели друг на друга, будто приходя в себя после долгого сна и размышляя, что же будет дальше.

Все это имело значение не только потому, что свидетельствовало о таланте в сочетании с храбростью, которые продемонстрировал Дэвид Эпперли, но еще и потому, что это был первый сильный удар, нанесенный Большому Шодрессу, и еще потому, что впервые негодяя отправили в тюрьму на три года. Нет, сейчас об этом необходимо упомянуть еще и потому, что все это имело жизненно важное отношение к другому делу, которое рассматривалось вторым.

Это было дело Стива Гранжа. Если Бейли был виновен совершенно очевидно, разве не был Стив виновен вдвойне? И если обвинитель так убедительно говорил о виновности Бейли, что он скажет о человеке, который с оружием в руках сопротивлялся аресту, пока случайная пуля не выбила его из седла? И какой свет обвинитель прольет на бурный жизненный путь этого юноши?

Нет, Стив Гранж был, несомненно, приговорен еще до суда, и, вероятнее всего, приговор будет близок скорее к максимальному сроку, чем к минимальному, потому что уже в открытую ходили слухи о размолвке между судьей и Шодрессом. Судья сказал, что его репутация уже и так достаточно подмочена. Ему захотелось наконец вдохнуть чистого воздуха.

Все это предвещало немалые перемены. Люди хмуро бродили по улицам Джовилла, не зная, что делать дальше.

Но вскоре силами Гранжа и Шодресса был нанесен совершенно неожиданный удар.

Помимо дел о краже скота, в контору Дэвида начали поступать и другие дела. Люди поверили в его способности, а способности на Западе не только ценятся, но и используются. Вокруг Джовилла жили люди, которые только и ждали какого-то знака, оповещающего, что закон наконец обрел силу, прежде чем объединиться против Шодресса. У этих людей было немало поводов для жалоб, которые они хотели бы представить в суд, и с большим энтузиазмом они пошли к Дэвиду. Так что через его руки постоянно проходил немалый поток дел, и молодому адвокату теперь приходилось являться в контору рано утром.

Именно этим утром все и случилось. Едва он открыл дверь и занял свое обычное место за столом, как к нему попросилась на прием молодая женщина. Она ему показалась самой очаровательной девушкой из всех, которых он когда-либо видел. В обычном скромном платье, какие носили все здешние девушки, она, однако, была из тех, кто не нуждается ни в каких украшениях. Когда девушка появилась перед Дэвидом, он вдруг понял, что непроизвольно стискивает зубы, пытаясь унять сердечный трепет; и все время, пока она говорила, очарование пышной волны рыжих кудрей и чудесная голубизна ее глаз совершенно выбили из колеи бедного Дэвида, заставляя непрестанно чертыхаться про себя.

Она сказала:

— Я сестра Стивена Гранжа. Вы позволите мне поговорить с вами о нем?

— Конечно! — сказал Дэвид. Он посмотрел на нее, и сердце его упало. Сестра Стива Гранжа!

Но только небу известно, как могут рождаться от одной матери такие разные дети. Ведь Стив был поистине юным львом, а эта девушка с обольстительно изогнутым улыбчивым ротиком и ямочкой на щеке, которая то вдруг появлялась, то пропадала, была нежнейшим созданием. Кроме того, Стив Гранж был парнем с железными нервами, а она казалась страшно перепуганной. Как беспомощно стиснуты ее нежные пальчики, как она побелела от страха, пытаясь собраться с духом!

Только одно напоминало в ней Стива: он всегда смотрел человеку прямо в глаза, не отводя взгляда; так же поступала и эта девушка. Ее глаза буквально впились в Дэвида, но не с вызовом или настойчивостью — нет, с отчаянной, трогательной, испуганной мольбой.

Сердце Дэвида забилось в десять раз быстрее.

— Пожалуйста, говорите, что вы хотели сказать, — предложил он. — Может быть, вы присядете?

— Наверное, я лучшее не буду садиться. Я знаю, вы очень заняты. Я прошу уделить мне только минуту вашего времени. Я только хочу попросить вас — будьте милосердны к бедному Стиву, потому что…

На ее глазах показались слезы. Но она не отвела взгляда, а все так же продолжала смотреть ему в лицо, будто боялась, что в какой-то миг в его глазах появится проблеск жалости, а она упустит момент и останется в неведении.

— Дорогая мисс Гранж, — сказал он, — полагаю, вы согласитесь, что моя честь обязывает меня беспристрастно и справедливо разбираться в делах…

Ее губы дрожали, но она ничего не говорила, просто ждала. Он чувствовал себя так, будто ударил беззащитное создание, и душа Дэвида содрогалась от ужаса и острого презрения к себе.

— И потом, полагаю, вы согласитесь, что Стив — испорченный юноша. Ведь вы согласны с этим? — спросил он ее.

— Мы знаем, что бедный дорогой Стив совершил ошибку — большую ошибку! И этому нет оправдания!

— Что ж, для такой сильной натуры, как Стив, лучший целитель — это, как правило, сильная рука. Он нарушил закон. Пусть он научится понимать, что не имеет значения, насколько он силен, закон гораздо сильнее его. Этот урок уважения к закону может принести пользу в его дальнейшей жизни, и если годы в тюрьме могут показаться долгими для того, кто смотрит вперед, они же окажутся очень короткими, когда он оглянется назад.

У нее перехватило дыхание. Она сказала слабым голосом:

— Значит, вообще ничего невозможно сделать?

Она сделала движение к двери, но ее наполненные слезами глаза все еще не отрывались от Дэвида.

Молодой адвокат почувствовал, что сердце его разбито. Он поспешно заступил девушке дорогу и взял ее руки в свои. Дэвид Эпперли совершил роковую ошибку, коснувшись этих рук, таких нежных. И как же было неосторожно с его стороны вдохнуть аромат ее волос! Ах, глупый, глупый Дэвид! Он окутал твой разум быстрее, чем благовоннейший фимиам, когда-либо возносившийся с этой земной юдоли к благословенной обители богов.

— Что я могу сделать для вас? — не выдержал он.

— Я не знаю! Не знаю! — воскликнула девушка, и, хотя она стояла очень близко к нему, ее взгляд по-прежнему был прикован к Дэвиду. Он видел широко раскрытые, блестевшие от слез глаза небесной голубизны, так напоминающие глаза ребенка. — Только… это моя оплошность, поймите, — добавила она.

— Продолжайте, прошу вас! Говорите, ваша оплошность?

— Когда умер отец, он оставил Стива на маму, а когда умерла мама, она оставила его на меня, потому что мы все знали, что он нуждается в заботе. Если бы я могла сделать жизнь в доме светлее и радостнее, тогда, может быть, он не поддался бы соблазну и не отправился бы на поиск этих ужасных приключений…

— Но, Боже мой, почему он должен был оставаться на вашем попечении?

— Это конечно же было правильно, потому что я старшая сестра, вы же понимаете! Ничего другого я не могла сделать для моей мамы!

Старшая сестра? Старшее дитя?

— Я вот что вам скажу, — выговорил Дэвид. — Я… я посмотрю, что можно сделать… и… и дам вам знать…

— Если бы вы позволили мне надеяться — о, Господь благословит вас! Потому что, если Стива запереть в тюрьме, он впадет в неистовство, точно дикий зверь. Он вырвется оттуда, и тогда ему ничего не будет стоить даже совершить убийство. О, я так хорошо его знаю! Он ужасно сильный, но такой еще юный…

Она с сожалением говорила о его юности! Она!..

— Бедное дитя! Бедное, бедное дитя! — пробормотал Дэвид, чувствуя комок в горле.

Вдруг она сквозь слезы улыбнулась ему.

— Да-да, он именно такой! О, благодарю вас за то, что вы это поняли!

Глава 16

ЗОЛОТОЙ ПЕТУХ

Все, что связано с истинно прекрасной женщиной, и само кажется не менее прекрасным: малейшие детали ее поведения и самые земные поступки исполнены очарования. Например, слезы, от которых у любого другого опухло бы лицо и покраснели глаза, а она только разрумянилась и стала еще очаровательнее.

Нет, Дэвид Эпперли был далеко не глуп и отнюдь не новичок в отношениях с женщинами. Но для большинства из нас мир женщины — это что-то скучное, банальное, утомительно надоедливое, ничтожное и с трудом переносимое; и только, может быть, однажды в нашей жизни мы встретим ту, что владеет таинственным ключом, который отомкнет сердце и позволит ветру неведомых стран ворваться в запертые комнаты. В тот день, когда Дэвид Эпперли встретил такую женщину, его сердце было немедленно завоевано; он преисполнился силы; ему хотелось лелеять и охранять это хрупкое и нежное создание, и с увлажнившимися от умиления глазами он последовал за нею до дверей своей конторы.

— Если бы я знал, что Стив Гранж — ваш брат, — сказал он, — я прекратил бы дело прежде, чем начал расследование. Но теперь делу дан ход, и оно продвинулось довольно далеко. Однако постараюсь найти способ не причинить ему вреда. И сделаю для вас все, что смогу!

Она взглянула на него с удвоенной надеждой, едва заметно улыбаясь, еще не веря, и окинула взором его лицо, точно это была волшебная страна, где могли произойти самые невероятные, самые добрые чудеса.

— Я никогда раньше не встречала такого человека, как вы, — произнесла Эстер Гранж.

— Что вы говорите! — воскликнул Дэвид.

— Нет-нет, — серьезно сказала она, — вы такой суровый, такой сильный… и такой добрый.

Совсем потеряв голову, он проводил ее на улицу.

— Вы так заняты, у вас так много важных дел… Вы, наверное, не сможете встретиться со мной еще раз, — вздохнула она.

— Ничуть, — вздохнул Дэвид; ему показалось, что лишь мгновение назад в его жизни появилось что-то действительно важное. — Полагаю, что смогу встретиться с вами вновь в самое ближайшее время и тогда мы обсудим все детали дела, касающегося вашего брата.

На ее лице с детской непосредственностью вспыхнули радость и благодарность.

— Вы вправду так считаете?

— Конечно.

— О, благодарю вас! Но когда же вы позволите мне прийти?

Он смотрел на нее и стискивал зубы, пытаясь сдержать искренний поток нежности, радости и любви, но они изливались из его глаз и заставляли губы дрожать от многих слов, которые он не имел права сказать — пока. Дэвид думал о том, из какого же гнезда вылетела эта птичка: он должен увидеть ее в кругу родных, даже если они окажутся грубыми дикарями.

— Наверное, правильнее будет мне прийти к вам, только скажите, когда вы сможете меня принять.

— Вы хотите прийти к нам? Но это же затруднит вас!

— Ни в коем случае… если я смогу сделать это в нерабочее время. Я заканчиваю работу поздно, вот как сегодня.

— Тогда, может быть, вы придете к нам на обед?

— А это возможно?

— Боюсь, я не очень хорошо готовлю, но постараюсь сделать все как можно лучше.

Мгновенный приступ исступленного восторга заставил его задрожать при мысли о том, что он будет сидеть за столом, накрытым ее руками, и есть пищу, которую она приготовила для него. Внезапно его озарило предвидение, и он понял, что перед ним встает долгий ряд лет, на протяжении которых, если будет на то Господня милость, она будет ему верной помощницей, а он станет защищать ее и окружит такой любовью, которой ни одна женщина не знала прежде.

Итак, соглашение было заключено, и, окрыленный, он вернулся в свою контору. Там он лицом к лицу столкнулся с раздраженным скотоводом, изжевавшим кончик своей сигары, которая давно потухла. Посетитель был полон тревоги: он ссудил какую-то сумму одному из людей Алека Шодресса, а теперь, когда тому пришла пора отдавать деньги, этот тип отказался платить и щелкнул пальцами перед носом заимодавца. Пусть только попробует подать в суд! Пусть только попытается! Если через неделю после этого у него на всем ранчо останется хоть одна хромая скотина, это будет очень странно!

Угроза была далеко не безосновательной, и фермер это знал. И потому поспешил заручиться поддержкой новой силы, которая так внезапно подняла голову в этих краях; силы, которая так долго была здесь чуждой и появление которой поэтому все так приветствовали, — силы закона!

Но хотя скотовод горячился, требуя поскорее заняться его делом, этого старожила коровьей страны не могло не удивить, что странный молодой парень и есть брат Эндрю Эпперли, самый блестящий и храбрый противник Алека Шодресса! Потому что бедный Дэвид в этот момент был так погружен в свои мечты, что вернуться из них в реальный мир было просто не в его власти.

Он был так погружен в собственные мысли, что даже не заметил, что его неотвязная тень, Джек Димз, уже не дежурит под его дверью. Одиночка Джек исчез, в первый раз за все эти дни.

А Джек тем временем отправился вниз по улице вслед за Эстер Гранж, и шел за ней, пока она не пришла к маленькому домику на окраине городка, со всех сторон укрытому фруктовыми деревьями, окруженному живой изгородью, сплетенной из зелени, и цветами, что росли за оградой в переднем дворике.

Девушка вошла в калитку и весело окликнула:

— Оливер! Оливер! Эгей, Нолл!

Басовитый молодой голос отвечал ей, и из парадной двери домика выскочил высокий мальчик лет не то семнадцати, не то восемнадцати. Пораженному Одиночке Джеку показалось, что это Стив Гранж собственной персоной, сбежавший из тюрьмы, но со второго взгляда он увидел, что этот паренек чуть помоложе, чуть потоньше, не такой обветренный, как Стив. Но он был точь-в-точь под стать ему и, видимо, в скором времени обещал стать таким же, как старший брат.

— Как дела, старушка?

— Ну, Оливер, этот адвокат такая размазня, какой я еще в жизни не встречала. Я сбежала от него. Если б я задержалась еще пять минут, он принялся бы целовать мне руки. Мне было стыдно за него, Оливер! Чтобы мужчина так по-дурацки вел себя! Он собирается сегодня вечером прийти к нам пообедать.

— Вот тебе раз!

— Вот тебе два! Он хочет поговорить подробнее о моем брате, который сидит в тюрьме. Он так и сказал. Он хочет подержать мою руку в своей и лишний раз проявить свою сентиментальность. Вот чего он хочет! Ох, Оливер, хотела бы я время от времени превращаться в мужчину, тогда бы я смогла делать и говорить то, чего мне действительно хочется, вместо того чтоб выставлять напоказ свое детское личико!

— Самое миленькое личико во всем мире, — заметил Оливер Гранж.

— Да, но как я устала от этого! — с жаром воскликнула Эстер. — Я устала наряжаться и вызывать у каждого мужчины, который попадается навстречу, желание облапить меня, и сюсюкать со мной, и нянчить, как беспомощную куклу!

— Если только кто-то попробует, я ему глотку перерву! — внезапно разъярившись, воскликнул Оливер.

— Дикая кошка, — сказала девушка, и в глазах ее вспыхнула искорка какого-то свирепого восторга. — Но я не нуждаюсь в твоей помощи, я сама позабочусь о себе! Господи, Оливер, как бы я хотела встретить мужчину, которого бы я не презирала!

— Знаю, — кивнул Оливер. — Ты не будешь счастлива, пока не встретишься с таким зверем, который будет лупить тебя пару раз на дню, заставит тебя готовить на целую ораву и наделает тебе кучу детей, чтоб ты впридачу еще и вела для него дом. Когда-нибудь ты встретишь такого парня, он возьмет кнут — и ты пойдешь за ним!

— Оливер! — яростно воскликнула девушка. — Ты что, действительно считаешь меня такой дурой?

— Подожди, вот увидишь, — сказал он с непоколебимой уверенностью юности. — Но вообще-то, сестренка, как насчет сегодняшнего ужина? Ты собираешься задать пир горой?

— Собираюсь. Я собираюсь подать на стол твоего золотого петушка.

— Эй, ты что, шутишь?

— Ни чуточки!

— Слушай, милая, того, которого я выхаживал с тех пор, как он был хворым цыпленком и не мог…

— Больше он никогда хворать не будет!

— Но, сестричка — того, который бежит, когда я ему свистну? Который понимает, когда я с ним говорю?

— Ты собираешься разнюниться из-за цыпленка? — непреклонно спросила девушка. — А если он может помочь твоему брату убраться из тюрьмы целым и невредимым?

Оливер вздрогнул.

— Есть же и другие.

— Ты же знаешь, что на всем дворе не сыщешь такого здорового, толстого, красивого петуха, как твоя золотая птичка. Вот увидишь, как он будет хорош, весь покрытый хрустящей корочкой, когда я вынесу его из печи и подам на стол этому законнику. Я хочу расколоть этого Дэвида Эпперли как щепку, Нолл, милый. Я собираюсь заставить его упасть передо мной на колени и умолять меня стать его женой, и все это сегодня же вечером, прежде чем он покинет этот дом. И, — она прервала свою яростную речь веселым смехом, — может быть, как раз жареный петушок и поможет мне обратить все в шутку!

Оливер грустно уставился в землю, однако ему пришлось уступить превосходящей силе ее характера.

— Но, сестричка, хорошо ли обходиться с ним вот так, если он вправду в тебя влюбился?

— Но что же я могу поделать, если мужчина дурак? — спросила девушка. — Я борюсь за жизнь Стива, как завещала мне мама! Иди-ка поймай своего петуха, да побыстрей!

Бедный Оливер повернулся и пошел, волоча ноги и опустив голову. Одиночка Джек Димз проследил, как тот вошел во двор за домом и свистнул. На его свист прибежал, тяжело переваливаясь, жирный красавец петух, огромный, покрытый золотыми перьями. На бегу он подскакивал и хлопал крыльями, спеша к своему хозяину. Мальчик взял его на руки, погладил и поспешно опустил на землю.

Он вошел в сарай и вышел, держа в руках ружьецо 32-го калибра. Со злостью посмотрел на петуха, но ярко раскрашенная птица, ни о чем не подозревая, весело что-то клевала у его ног. Оливер совсем повесил голову. Он не мог совершить этого убийства!

Глава 17

УЛЫБКА ВОЛКА

А прекрасная Эстер Гранж, напевая, взбежала по ступеням крыльца. Войдя в дом, она поспешила в свою комнату, сбросила шляпку и вскоре влетела в гостиную, чтобы начать уборку именно отсюда, так как к вечеру дом должен был блестеть.

И тут она застыла на пороге, потому что увидела: в дальнем конце комнаты в кресле сидит худощавый смуглолицый красивый молодой человек, спокойно сложив изящные руки на коленях. Одиночка Джек Димз!

— Сядьте здесь. — Он указал на стул перед собой.

Эстер поколебалась. По всем правилам, она должна была немедленно добиться превосходства при первой же встрече с мужчиной. Но на сей раз почувствовала, что было бы неразумно бросать вызов этому властному юноше.

С сильно бьющимся сердцем она пересекла комнату, приблизилась к указанному им стулу и встала, положив руки на его спинку.

— Вы как-то странно говорите, — сказала она. — Я не понимаю, что происходит. Надеюсь, вы не. принесли мне плохой новости о бедном Стиве?

Она позволила своим огромным голубым глазам наполниться слезами и жалобно взглянула на него. Это было ее безотказным оружием. Мужчины всегда таяли как воск перед этими голубыми глазами.

Однако на этот раз худощавый молодой человек просто улыбнулся в ответ, и эта улыбка отнюдь не была добродушной. Лишь слегка дернулись уголки его губ, но глаза его как были, так и остались непроницаемо-темными, без малейшего блеска.

— Я принес вам плохие новости, — согласился он. — И насчет Стива, и насчет кой-чего другого.

Она пристально посмотрела на незваного гостя, пытаясь догадаться, о чем это он. Но выведать его скрытые намерения представлялось совершенно немыслимым: он был непроницаемо-серьезен.

— Во-первых, — сказал он, — зарубите себе на носу, что Стив отправится в тюрьму. Это первая вещь, которую вам следует запомнить.

У нее перехватило дух.

— Это ваш хозяин приказал вам так сказать?

— У меня нет хозяина, — ответил он. — Если вы имеете в виду Эпперли — нет. Он еще ошеломлен и почти болен. Пройдет немало времени, прежде чем он оправится от того, что вы с ним сделали.

Юноша подался вперед, и в его глазах появился слабый блеск.

— Вы быстро работаете, — признался он. — Знавал я щеголих, но такой еще не видел. Вот чего я не представляю — так это что вы делаете в такой глуши?

— В глуши? — непонимающе переспросила она, пораженная ледяными манерами и голосом нежданного гостя.

— Ну да, в захолустье. Вам бы на легкие хлеба, вы умеете внушать доверие, крошка. А в стране достаточно влиятельных мошенников, которым этот ваш дар здорово бы пригодился. Примерно через полгода, получая свою долю при дележе добычи, вы бы заработали три-четыре тысячи годового дохода. Так что ж вы зарываете свой талант в землю?

Эстер вспыхнула.

— Вы считаете меня бесчестной?! — с горячностью воскликнула она.

Ответом была легкая насмешливая улыбка.

— Вы слышали меня? — спросил Димз. — Я не ребенок, как прочие. Я знаю вас, Эстер. Для меня вы — открытая книга. Я в свое время много таких читал!

Это был неотразимый удар. Какой бы ни была женщина, она всегда уверена, что она — загадка, единственная в мире, и ставить ее в один ряд с другими так же ужасно, как запереть мужчину за решеткой тюрьмы.

— Я достаточно долго слушала вас, — рассердилась она. — Не понимаю, почему я должна терпеть все это. Я очень занята, мистер Димз.

Она повернулась к двери.

— Не показывайте свой характер, — спокойно сказал молодой человек. — Со мной это не пройдет. Не пытайтесь пускаться на детские хитрости и не болтайте зря — сотрясение воздуха тоже не сработает. Вы сейчас сядете на этот стул и не двинетесь с места, пока я не закончу говорить.

С ее губ сорвался легкий смешок, что-то булькнуло в горле, и взгляд ее стал острым и блестящим, как сталь.

— Как это вы сможете заставить меня сесть? — спросила она.

— Это единственное, что я собираюсь заставить вас сделать, — сказал Одиночка Джек. — А после того, как я заставлю вас остаться здесь, вам, думаю, не вредно будет выслушать и все остальное, что я хочу вам сказать.

— Вы сошли с ума! — в сердцах вскрикнула она. — Вы ни к чему не можете меня принудить! Видите, окно открыто? Слышите там, на улице, мужские голоса? Это три брата Грэхэм. Стоит мне позвать, и они окажутся здесь в мгновение ока.

Как бы затем, чтоб подчеркнуть истинность ее слов, снаружи раздался ружейный выстрел. Эстер даже подпрыгнула от неожиданности.

— Все в порядке, — успокоил Димз. — Это всего лишь Оливер упражняется в стрельбе по мишени и пытается набраться храбрости, чтобы прикончить петуха.

— Откуда вам об этом известно? — пораженная, спросила она.

— Это очень просто, мэм. Я следил за вами от самой конторы и слышал, о чем вы говорили тут с вашим братом. Я бы хотел, чтобы Дэвид Эпперли тоже мог это услышать.

— Вы — ловкий и хитрый негодяй! — выкрикнула она с ненавистью.

— Слова — это не оружие, — усмехнувшись, сказал Одиночка Джек. — Вы готовы сделать то, что я вам скажу?

— Какого черта я должна это делать? Возвращайтесь к своему Эпперли и говорите ему что угодно, но не в ваших силах удержать его дома!

Она тяжело дышала, точно победила в поединке.

— Он придет, когда я его позову! — воскликнула она.

— Да, — согласился Одиночка Джек, — но он останется дома, если вы его попросите об этом.

— Если попрошу! Вы думаете, я буду настолько глупа, чтобы просить?

Он кивнул с сочувствием и пониманием.

— Знаю, — промолвил Джек. — Это тяжело. Когда семена хорошо посеяны и остается только собрать урожай, горько остаться без выгоды!

— А вы понимаете, — сказала она, — что меня невозможно запугать?

— Запугать вас, милая? — промурлыкал Одиночка Джек. — Я и не мечтал запугать вас. Я в жизни своей никого еще не запугивал.

— Тогда скажите, как вы собираетесь справиться со мной?

— Нет нужды говорить. Посмотрите в окно на задний двор и увидите сами.

Она покорно выглянула в окно, в равной степени заинтересованная, устрашенная и сбитая с толку этим разговором.

— Там только Оливер и куры.

— Оливер, говорите?

— Да.

— Вы ведь любите Оливера, не так ли?

— Милый глупышка Оливер! Но при чем здесь он?

— Я хочу сказать, что вы девушка необыкновенная. Твердая как сталь. Но вы обожаете своих родных. Вы постоянно вспоминаете отца и мать. И вы в самом деле любите своих братьев. Но Оливера вы любите больше, чем Стива. Стив слишком крепок и холоден для вас.

— Мне все это не интересно, — резко сказала девушка. — Меня не интересует вся эта чепуха!

— О, она вас сейчас заинтересует! Полагаю, вы настаиваете на приглашении Дэвида Эпперли в ваш дом?

— И буду настаивать.

— Очень хорошо. На следующий день я затею ссору на улице с вашим братом, заставлю его сразиться со мной и уложу на месте. Насмерть.

Она попыталась издевательски засмеяться, но смех замер на ее губах.

— Ни один человек на свете не может совершить такое дьявольское зло, — выговорила она.

— Думаете, я не смогу? Посмотрите-ка на меня, мисс! Вы меня еще не знаете. Посмотрите-ка на меня повнимательней. Я всегда точно выполняю то, что обещаю. В точности. Мое слово — стопроцентная гарантия!

Джек немного подался вперед на своем кресле, будто хотел, чтобы она, узнав о нем такое, увидела его еще яснее.

Она и увидела, немедленно вскрикнув дрожащим голосом:

— Я отошлю Нолла прочь от опасности! Я отправлю его за город!

Одиночка Джек покачал головой и улыбнулся.

— Он парень не того сорта. Вы попытаетесь уговорить его сбежать. И думаете, что он так и сделает? Никогда он не сбежит оттуда, где может понадобиться мужчина. Он кажется мягче и проще, чем вы и ваш второй брат. Но когда придет беда, вы обнаружите в нем несгибаемое мужество. Он может колебаться, когда нужно убить любимого петушка. Но он не поколеблется ни секунды, перед тем как вступить в схватку там, где свистят пули!

Девушка, задыхаясь, слушала, изумленная и восхищенная этой спокойной речью. Этот юнец доподлинно знал, о чем говорил, и она не могла этого оспорить. Ей пришлось согласиться, что его слова — абсолютная истина. Это был точный портрет ее гордого, нежного, ласкового и сильного брата Оливера. Она могла, когда хотела, управлять им, как пушинкой. Но когда наступал момент и он чувствовал, что от него требуется мужество, тогда и тысяча диких лошадей не могла бы сдвинуть его с места.

— Вас разорвут на куски! Вас сожгут живьем, если вы осмелитесь убить Нолла! — крикнула она.

— Этим мне и раньше грозили, — сказал он. — Но подумайте сами, Оливер — человек взрослый. Все знают, что он очень расстроен тем, что его брат в тюрьме, — а я принадлежу к той команде, которая засадила его за решетку. Так что, конечно, встретив меня — в одиночку, — он может не сдержаться и попытаться меня убить, и если я, защищаясь, выстрелю…

Джек сделал легкий, но красноречивый жест и усмехнулся прямо в лицо Эстер. И вдруг — она раньше не замечала этого зверя — из темной тени в углу комнаты, из-за спины хозяина, вперед выступил Команч и уставился на девушку, сморщив верхнюю губу и блестя зелеными глазами. В этот момент ей показалось, что эти два убийцы — родные братья, и улыбка волка не более смертоносна, чем улыбка человека.

Глава 18

СДЕЛКА ЭСТЕР

— Наверное, вы так и сделаете, — внезапно сказала Эстер Гранж.

— Так и сделаю.

— Почему такие люди, как вы, живут на свете?! — воскликнула она. — Если мужчины такие храбрые, такие бешеные, почему они не уничтожат вас?

— Ну, когда-нибудь они так и сделают. Но это не помешает мне сегодня позабавиться. А завтра самому о себе позаботиться.

Она оглядела его, чуть склонив набок прелестную головку.

— Вы другой, — сказала она больше себе, чем ему. — Со всеми я легко справляюсь. Но не с вами. Кто-нибудь вообще может заставить вас изменить свое мнение?

— Да.

— Кто же?

— Команч.

Волкодав, услышав свое имя, на мгновение прижал уши и быстро оглянулся на своего хозяина. И девушка заметила, как блеснули любовью, смягчившись, холодные глаза. Она поневоле вздрогнула.

— Так что вы хотите, чтоб я сделала?

— Держитесь от Дэвида Эпперли подальше.

— И как я это сделаю?

— Очень просто. Только отправьте ему записку, в которой сообщите, что изменили свое решение и не можете увидеться с ним.

— Это его оскорбит.

— Наверное.

— Или заставит еще больше захотеть прийти сюда.

Одиночка Джек улыбнулся ей.

— Я точно не знаю, как вы это сумеете, — признался он. — Я не женщина и потому не знаю всех способов, какими могут пользоваться женщины. Но что я точно знаю — это то, что я хочу, чтоб вы держали Эпперли подальше от себя, а если вы этого не сделаете… что ж, я сказал вам, что тогда случится.

Краска гнева появилась на ее лице, однако она прикусила губу и кивнула.

— Только, — сказала она, — мне трудно поверить в то, что меня так прижали к стенке! Но я с этим справлюсь.

— Тогда — прощайте.

Он пошел к двери, и огромный волкодав вразвалку потрусил за ним, повернув голову, чтобы наблюдать за девушкой, как будто она могла представлять для него какую-то опасность.

Одиночка Джек Димз вышел на крыльцо, спустился по невысоким ступеням и прошел через калитку, а она следила, какой ровной, скользящей походкой он идет по улице. Он казался теперь ей, стоящей у окна, скорее тенью человека, чем человеком во плоти, и она дрожала от ужаса все время, пока наблюдала за ним.

Потом ее осенила другая мысль. Она побежала к задней двери и во дворе увидела брата Оливера, который как раз прицеливался в золотого петуха.

— Оливер! Оливер! — позвала она.

Он повернул к ней напряженное лицо. По его выражению она догадалась, какой страшно тяжелой была для него жертва, которой она от него потребовала. Совесть заговорила в ней.

— Оливер, я передумала. Нам не понадобится петух. Вместо этого я попрошу тебя отнести мою записку Дэвиду Эпперли.

Он с радостью подошел к сестре и терпеливо ждал, пока она напишет записку. Эстер быстро набросала несколько слов уверенным, размашистым почерком, очень похожим на мужской:

«Дорогой мистер Эпперли! К сожалению, произошло событие, которое сделало невозможной нашу встречу сегодня вечером. Простите ли вы меня за такое изменение планов?»

Минуту-другую она обдумывала письмо. Какую реакцию оно вызовет? Может быть, он будет заинтригован? Или в нем взыграет любопытство? Или он просто рассердится на нее? В любом случае письмо лучше написать просто и коротко.

Так что, больше не откладывая, она поставила свою подпись и отправила брата, наказав ему не задерживаться в конторе законника.

— Чего ради я должен там торчать? — сердито спросил Оливер. — Разве что захочу потерять голову и всадить пулю в эту собаку.

— Почему ты называешь его собакой, Оливер?

— Дорогая, но он ведь собирается расправиться с беднягой Стивом!

— Это его работа — доставлять неприятности другим. Но я не потому просила тебя не задерживаться. Этот Одиночка Джек Димз вечно кружит вокруг конторы, и если ты ввяжешься в ссору с ним… — Она многозначительно замолчала.

— Димз? Одиночка Джек? — резко переспросил ее младший брат. — Да кто он такой? Человек, как и все другие. И пуля сделает с ним то же, что и с другими!

— Оливер! — испуганно воскликнула сестра.

Перед ее вспышкой страха Оливер пошел на попятный.

— Я постараюсь вести себя хорошо, — угрюмо пообещал он. — Не желаю нарываться на неприятности, но я просто делаюсь больным, когда вижу, как весь город на задних лапках ходит перед каким-то чужаком с Востока, который не разбирается, где у лошади хвост, а где все остальное! Вынюхивает, шпионит, ловчит…

— Оливер!

— Ладно, молчу, молчу!

Он забрал записку и выскочил с ней на улицу, а сестра осталась стоять в дверях и следила за ним с серьезным и озабоченным лицом. Она любила его как сестра, но и немного как мать. Ведь, несмотря на то что ей самой едва исполнилось двадцать, уже пять лет прошло с тех пор, как ей пришлось возглавить это необычное хозяйство. Она заправляла делами братьев и своими собственными. Она держала их, что называется, под каблуком. Если бы она выросла менее твердой и менее дальновидной, это привело бы ко многим неприятностям и еще более обременило бы ее юные плечи, на которых и без того лежал груз тяжких забот. Стив в значительной степени освободился из-под ее влияния. В результате он был арестован за серьезное преступление, и теперь ему угрожал суровый приговор, который — она это знала — сделает его еще более отчаянным человеком. Если стены какой-либо тюрьмы вообще способны удержать его, он вернется, отсидев свой срок, неисправимым, ужасным преступником. Оливер — она это сейчас почувствовала — был опасно близок к тому, чтобы последовать по пути брата. Стоя в дверях и следя, как удаляется его фигура, она поняла, что должна собрать все свои силы, чтобы постараться удержать Оливера от опасности. И если бы ей пришлось делать выбор между Стивом и Оливером, она знала, что ее младший брат, как человек, лучше и крепче. Его она и должна спасать. Даже если это будет означать, что ей придется отбросить прочь мысли о бедном Стиве!

Но ох как яростно она жалела теперь, что ни один из братьев Такер не способен был выстрелить быстрее и точнее и тем положить конец грозному человеку, который как тень пересек ей дорогу!

Между тем, если она и в самом деле думала, что ее записка помешает Дэвиду Эпперли прийти к ней, она очень сильно ошибалась.

Он прочитал письмо, и кровь горячо ударила ему в голову, и удары сердца болезненно отдались в горле.

Потом он сел у окна, где прохладный ветер овеял его лицо и немного остудил его. Тут он принялся обдумывать послание. И чем больше думал он над тем, что в нем говорилось, тем более запутанным, казалось, становилось дело. Он ведь не сомневался, что она хочет воспользоваться его влиянием, чтобы облегчить судьбу брата. Конечно, в этом деле он может помочь ей, как никто другой. Тогда какая же причина побудила ее изменить свое решение? Может быть, она думает, что дело сделано и Стив почти что на свободе?

Молодой адвокат поглядел через улицу на приземистое здание маленькой тюрьмы с толстыми стенами и решетками на дверях и окнах.

Подумав, он сказал себе, что очень сомнительно, чтобы она поверила, будто тюрьму могут сломать ради Стива. Тогда что же остается? Что могло заставить ее изменить планы? Что в целом мире она могла бы ценить дороже безопасности брата?

«Случилось что-то очень странное!» — пришел он наконец к выводу.

И отправился прямиком в суд, чтобы открыть процесс против Стивена Гранжа.

Потому что сегодня по расписанию был первый день процесса, и в течение этого дня надлежало избрать состав присяжных. Против Дэвида выступал тучный багроволицый адвокат, страдающий многословием и очевидным незнанием основ законодательства. Он был способен вскочить на ноги и громко выкрикнуть «Протестую!» по поводу и без повода. Казалось, он больше заботится о том, чтобы на зал суда и на его подзащитного произвели впечатление сила его глотки и прочие таланты в том же роде, чем действительно направлял свою энергию на достижение справедливости.

Трезво оценив способности соперника, Дэвид почувствовал себя хозяином положения. Его голос становился все спокойнее и спокойнее; его собственные возражения и замечания — все короче и реже. И очень скоро создалось впечатление, будто он совершенно не заботится о том, кого на этот раз изберут в состав присяжных, — лишь бы его избирали быстро. Это произвело впечатление на судью, на присяжных, более того — это произвело впечатление на зрителей. А за спиной Дэвида Эпперли, еле заметный в углу, сидел молодой человек по имени Одиночка Джек Димз, и у ног его примостился огромный волкодав.

Так что присяжные были избраны в тот же день, и почти каждый из них — Дэвид это почувствовал — скорее десять раз прислушается к его мнению, чем один раз — к словам адвоката. Его немного мучили угрызения совести, когда он думал о том, что бедняжка Эстер Гранж потратила деньги на этого типа. Но он получал мрачное удовольствие, поскольку мог показать ей, кто в данном случае является хозяином положения. Пусть теперь она пожалеет, что отменила вчерашнее приглашение!

Так думал Дэвид Эпперли при свете дня, и до самого вечера в нем жило ощущение силы и торжества. Но как только на землю легли вечерние тени, все переменилось, и он сказал себе, что было бы лучше разузнать подробности. Он так и не мог понять, что же заставило Эстер передумать, но с наступлением вечера сердце его все больше смягчалось, а появившиеся на небе звезды напомнили ему о сладостной воздушной ясной улыбке Эстер Гранж и ее красоте.

Он подумал, что если он будет прогуливаться неподалеку от ее дома — ведь ничего плохого в этом не было — и если вдруг увидит ее на лужайке и подойдет, чтобы немного поговорить…

Так размышляя, он завернул за угол и вдруг услышал звук легких, быстрых шагов. Мгновение — и он лицом к лицу столкнулся с Эстер Гранж!

Глава 19

ПОКИНУТ!

Можете быть уверены, что он покраснел; можете быть уверены, что и она слегка побледнела, но прошла бы мимо, просто приветливо кивнув и улыбнувшись, если бы он быстрым жестом не остановил ее и не сказал:

— Вы не можете уйти вот так!

Она замедлила шаг, и он понял, что она не желает оставаться рядом с ним, и это понимание обидело и смутило его. Она, которая была такой беспомощной, так умоляюще на него смотрела, так верила в него — еще вчера утром!

— Вы должны объяснить, что произошло! — воскликнул он. — Вы чем-то озабочены — и решили не говорить со мной о деле вашего брата?

— Я… — заколебалась она. Но затем сказала: — Я не могу вам этого объяснить. Прошу прощения, но я не могу объяснить! — Она не смогла удержаться и продолжила: — Но, Боже, поверьте мне! Никогда мне не было так необходимо поговорить с вами, как теперь!

— Так говорите же, дитя мое, говорите! — воскликнул он.

— Я не могу! Я уже и так слишком много сказала!

— Вы? Боже милосердный, да что же вы сказали?

— Он не хочет, чтоб я разговаривала с вами, — выдохнула девушка и бросилась прочь.

Дэвид смотрел ей вслед в полном замешательстве.

Кто осмелился запретить ей видеться с ним? Кто так напугал ее, что она боится даже заговорить с ним?

Он посмотрел в том направлении, куда она бросила взгляд, когда сказала, что не может больше оставаться рядом с ним, и сперва не увидел ничего, кроме тени под долгим рядом тополей, растущих вдоль улицы. Но потом среди теней он разглядел кое-что еще — ясно вырисовывающийся силуэт волкодава и Одиночку Джека Димза рядом с ним.

Изумление и ярость неистово вспыхнули в нем. Как этот Одиночка Джек только посмел заговорить с этой девушкой? Посмел запретить ей разговаривать с ним — Дэйвом Эпперли?!

Он почти подбежал к тому пятну, где угадывалась эта пара.

— Димз!

— Да? — послышался мягкий голос.

— Димз, вы разговаривали с мисс Гранж?

Последовало короткое молчание, затем голос спросил:

— Она так сказала?

— Не прямо. Нет! Но я догадался, что это вам неприятно, когда я с ней разговариваю. Я догадался, что это вы самолично заставили ее принять такое решение. Димз, в чем дело?

Ответа не последовало.

— Вы слышали, что я спросил? — резко сказал Эпперли. — Так в чем же дело, Димз?

В тени по-прежнему молчали.

Внезапно прекрасное лицо Эстер, испуганное, печальное, умоляющее, встало перед внутренним взором Дэвида, и ярость, пылавшая в мозгу, вспыхнула и в его сердце. Перед ним стоял тип, который имел дерзость встать между ним и этой милейшей из женщин!

— Димз, — сказал он. — Я человек спокойный. Я очень спокойный человек. Но я никогда в жизни не сталкивался с такой невероятной наглостью…

— Минутку, — прервал его спокойный голос Одиночки Джека. — Я больше не хочу этого слышать.

— Вы не хотите этого слышать? Опомнитесь, Димз, или вы пьяны?

Он вдруг понял, что Одиночка Джек пододвинулся ближе к нему, и призрачный волкодав с горящими зеленым огнем глазами тоже сделал шаг вперед.

— Вы будете жить без меня. Вы умрете без меня. Вы сгниете без меня, глупец! — сказал Одиночка Джек. — Прощайте.

Он вновь нырнул в тень, и Команч скользнул за ним. Вдруг огромный пес подпрыгнул и ткнулся в плечо своему хозяину, как будто его коснулась электрическая искра радости, когда он увидел своего хозяина свободным от тягостной службы.

Молодой адвокат наблюдал за отступлением обоих с некоторым страхом, но когда Димз повернулся к нему спиной, он внезапно ощутил заметную слабость. Как основательно Димз поддерживал его в течение первых его дней в Джовилле, Дэвид никогда прежде не догадывался. Но теперь он понял, что означало постоянно иметь за спиной грозное мастерство этого умелого стрелка, искусного человекоубийцы. Сотня револьверов была парализована одним присутствием рядом с Дэвидом Эпперли Одиночки Джека!

А теперь он по собственной воле отбросил этот щит!

Это так сильно отрезвило Дэвида, что он на минуту забыл даже про Эстер Гранж, зато вспомнил старую истину: женщина — вот корень всех зол.

Он засел в своей конторе, хмуро разглядывая груду бумаг на рабочем столе. Но в конторе, почувствовал Дэвид, уже изменилась сама атмосфера. Прежде это было просто местом работы. Теперь это помещение превратилось в подобие ловушки. Он с самого начала приобрел себе врагов в этом городе. Но если они приходили сюда, они знали, что Эпперли здесь не один, что здесь также Одиночка Джек, — а это совсем другое дело. Совсем другое дело.

Вдруг он почувствовал, что совершил непоправимую ошибку и должен немедленно предпринять какие-то шаги, чтоб ее исправить. Он бросился на улицу, под ночное небо, надеясь отыскать Одиночку Джека. В первую очередь он направился в гостиницу.

— Димз скатал свое одеяло и только что ушел, — сообщил гостиничный клерк. — Я думал, это вы его отослали. Разве нет?

Глаза клерка сузились, и в них блеснула зловещая искра — а ведь он всегда был таким раболепно-почтительным! Нет, даже гостиничный слуга больше его не боялся— да и с чего ему относиться с почтением к этому законнику, который по собственной воле отбросил свой щит Ахилла!

Никогда еще человек не раскаивался так быстро и так горько в том, что натворил сгоряча, как раскаивался теперь Дэвид Эпперли. А когда он вспомнил ту почти собачью преданность, с которой его охранял и оберегал его постоянный спутник, раскаяние вспыхнуло в нем с новой силой — и отдалось болью в сердце!

Он медленно пошел обратно.

Но по дороге, как только мог, ожесточал себя, расправляя плечи. Все-таки хорошо он делал, что не считал помощь молодого Димза такой неоценимой. Он чувствовал, что зависит только сам от себя, а Одиночка Джек был для него всего лишь обременительной обузой. Он должен вернуться к этому ощущению! Он должен сам пройти сквозь все препятствия до конца и, пока он носит имя Эпперли, он не имеет права отступить!

Так решил Дэвид Эпперли, чувствуя, что становится сильнее по мере того, как к нему возвращается храбрость. И все же — если бы он отнесся с немного большим терпением к Одиночке Джеку, выяснил бы мотивы…

Минуту спустя эта жалость растворилась как дым. Где-то неподалеку в доме отворилось окно, и сквозь ночную тьму донесся журчащий девичий смех. Дэвид Эпперли почувствовал в груди укол боли и радости, и вдруг образ Эстер Гранж вновь ярко вспыхнул перед его мысленным взором.

Разве не было правильным то, другое его решение? Ничего плохого не случилось бы, если б он прогулялся до того домика, где живет Эстер Гранж, и если б он случайно встретил ее гуляющей и наслаждающейся прохладой вечера. Всего несколько слов…

Он повернулся в том направлении. На сердце полегчало. Он уверенно зашагал к дому Эстер, как вдруг мужчина, проезжавший мимо в повозке, окликнул его:

— Эй! Эпперли!

— Да, это я.

— А я — Дунстан.

— Здравствуйте, Дунстан.

Дэвид свернул с дороги, подошел и пожал крепкую руку старого фермера.

— Слушайте, Эпперли, у вас неприятности?

— Неприятности?

— Ну да. У вас с Димзом.

— Что? Да не стоит об этом говорить.

— Вы, я слышал, даже отослали его прочь?

— Я позволил ему уйти.

На минуту воцарилось молчание, потом фермер сказал:

— Я вот думаю, не провести ли вам пару деньков на моем ранчо? А то оставайтесь сколько хотите! Когда же поедете в город, я могу послать с вами крепких ребят, чтоб они вас прикрыли.

— Черт возьми, Дунстан, я же не ребенок! Я сам о себе могу позаботиться! Я много лет занимался охотой. Я владею оружием. И могу держать в руках револьвер. Если кто-нибудь из здешних жителей думает, что я боюсь показаться на улице без охранника за спиной, они сильно ошибаются, и я могу доказать это им на деле, если понадобится!

— Ну, ну! — успокаивающе пробормотал Дунстан. — Ясно, вы нервничаете. Все знают, что вы из рода Эпперли. И все знают, из какого теста сделан ваш брат. Только… вы подумайте над тем, что я сказал.

— Я не могу этого сделать. Я буду опозорен…

— Лучше быть чуток опозоренным, чем совсем мёртвым, Эпперли!

— Может быть, но не для меня. Кроме того, я не боюсь! Я готов их встретить в любую минуту.

— Эх, парень!.. Ладно, каждый сам себе судья. Но я желаю вам продолжить то хорошее, что вы начали в этом городе. Спокойной ночи!

— Спасибо вам за вашу доброту, Дунстан. Спокойной ночи!

Повозка покатилась в ночь.

Дэвид Эпперли хмуро смотрел ей вслед, и душевные колебания с новой силой охватили его. Потом оглянулся через плечо. Он ни разу не оглядывался с тех пор, как жил в Джовилле, потому что был уверен: его спина защищена. Теперь он был открыт с тыла.

Глава 20

ШОДРЕСС ГОВОРИТ СО СВОИМИ ПРИХВОСТНЯМИ

Тем временем новости как по волшебству достигли ушей толстого босса Джовилла. Большой Шодресс с трудом поверил в такие приятные вести. Но он не терял времени даром. В задних комнатах его гостиницы весь день и большую часть ночи торчали несколько головорезов, проводя время за картами и дрянным виски. Шодресс отправился в эту часть своих владений и оглядел подонков, собравшихся в игорном зале. «Подонки» — было для них самое подходящее слово. Раз в месяц, а то и чаще это помещение становилось местом всеобщих побоищ, когда по всему залу летали стулья и беспорядочно палили револьверы. А случалось это тогда, когда кого-нибудь из членов компании уличали в нечестной игре, и не обязательно справедливо. Время от времени Шодресс предпринимал попытки навести хоть какой-то порядок в игорном зале, несмотря на постоянные семейные разборки, но стоило это дорого. Теперь он исправлял причиненный ущерб с помощью веревок и проволоки. Так что зал был наполнен связанными попарно стульями и столами, которые шатались и кренились на рахитичных ножках, точно хотели в сотый раз загреметь на пол.

Сейчас там сидело с полдюжины мужчин, трое играли в покер по пенни партия, еще трое просто угрюмо наблюдали за ними. Опытным глазом мистер Шодресс сразу разглядел, что они так равнодушны, потому что на мели. Он присмотрелся к ним повнимательнее.

Босс никогда не забывал лиц, а эти были ему хорошо знакомы. Это была троица необузданных, побывавших в переделках парней, родом из самых разных мест, где родная земля почему-либо припекла им пятки, так что в конце концов, как осы, которых выкурили из гнезда, они отыскали себе единственное прибежище, где им было спокойно, где их достоинства нашли себе применение, а грехи были тотчас забыты.

Одним словом, они прибыли в Джовилл, где немедленно поступили на службу к его властелину, толстому, хитрому, чудовищно богатому Александру Шодрессу. И поскольку ему постоянно требовалось делать какую-нибудь грязную работенку, то и нужда в подобных личностях была у него тоже постоянная.

Он нанял этих троих для разных дел. Дэн Макгрюдер, чье багровое лицо покрывала недельной давности белесая щетина и чьи голубые глазки так и шныряли по сторонам, а выступающие зубы торчали из постоянно растянутого в непроизвольной ухмылке рта, был тотчас отправлен по следу пары мексиканских бандитов, которые за день до того совершили налет на местечко, опекаемое Большим Шодрессом. Тип с засаленными черными волосами, Лефти Манделл, получил более простую задачу — догнать одного карточного шулера, который заехал в Джовилл, загреб кучу деньжат, передергивая карты, и быстро смылся. Третьим был Хэнк Вестовер, долговязый, тощий мужчина, мосластый и тонконогий. Он присоединился к толпе охотников, которые нацелились совершить вояж по долине в поисках скота, предпочтительно принадлежащего Эндрю Эпперли.

Все трое превосходно проявили себя с первого же раза. Когда компанию грабителей вспугнул атакующий отряд разъяренных, негодующих, вопящих ковбоев Эндрю Эпперли, Хэнк Вестовер остался в тылу, руководимый собственными соображениями. Он нашел убежище между скал, венчавших вершину холма, послал оттуда пулю в плечо вожаку отряда, а потом затеял такую быструю и точную стрельбу с тыла, что сбитые с толку ковбои отступили, увозя с собой еще одного раненого, а Вестовер не спеша проехал через холмы и присоединился к своим товарищам.

Лефти Манделл шел по петляющему следу пять дней и застал в разгаре азартную игру в одном из равнинных городков. Он понаблюдал, как парень с помощью крапленой колоды очищает карманы сгрудившихся вокруг него простаков. Потом вывел его в тихую темную аллею и вытряхнул из него все деньги, оружие и крапленую колоду. Потом, для ровного счета отобрав у шулера и лошадь, он ускакал прочь и принес добычу хозяину, не попытавшись присвоить и пенни из захваченных денег.

Дэну Макгрюдеру досталась самая сложная задача. Он скакал за мексиканцами по горячему следу и под вечер второго дня погони сделал последний рывок, настигнув обоих. Но они начали стрелять. Он убил одного, однако и сам был дважды ранен. Ему удалось отползти в холмы, залечить там свои раны и вновь бесстрашно броситься по давно остывшему следу. Но он знал, что покалечил мексиканца почти так же сильно, как покалечили его самого. Почти месяц он обшаривал Юг, выискивал четкий, ясный след среди путаницы обманных намеков, пока наконец, ведомый лишь чутьем, не наткнулся прямо на того, кого искал. Мексиканец сидел на пороге дома в мексиканской части небольшого городка скотоводов. Ружья выстрелили по разу с каждой стороны. Мексиканец перевалился через порог и растянулся во весь рост, уткнувшись лицом в густую бархатную пыль, а мистер Макгрюдер, понаблюдав, как пороховой дым улетучивается в небеса, развернулся и поехал по собственному следу, весьма довольный содеянным и собой.

Таковы были три избранные души, наблюдавшие за развитием событий в грошовой партии покера, когда в игорный зал вошел мистер Шодресс. Он подозвал всех троих и начал разговор у стойки бара, предложив подошедшим по стакану паршивого коричневого виски.

— Парни, — сказал он, — для вас есть легкая работенка. Одиночка Джек бросил службу, слыхали?

Они кивнули.

— Теперь дорожка свободна. Пойдите и сделайте этого молокососа, Дэвида Эпперли.

Вестовер и Лефти Манделл с ворчанием задвигали стульями, одним глотком допили свое виски и быстро поднялись. Но Дэн Макгрюдер, растянув рот в ухмылке и больше обычного оскалив торчащие зубы, энергично помотал головой.

— В чем дело, Дэн? — спросил Вестовер. — Ты что, испугался этого щенка?

Дэн, за которым давно установилась прочная репутация храбреца, даже не счел нужным отвергать обвинение. Вместо этого он произнес значительно:

— Я не против работы, босс, но не хочу, чтоб на мне зарабатывали газетчики!

— Что это ты вспомнил про газетчиков? — спросил Шодресс.

— Потому что за кое-какие дела люди попадают в газетные заголовки. Я не против поохотиться за скальпами мексикашек или индейцев, и вы это знаете. И о шулере с белой кожей, и о любителе пострелять я тоже могу позаботиться. Но нападать со спины на порядочного человека, на парня, который стоит за закон и порядок и который ничего не сделал подлого и бесчестного, — это совсем другое дело! Я, может быть, и стреляю, но я не трусливый убийца!

Эту речь Дэн произнес с такой яростной убежденностью, что два его компаньона восхищенно уставились на него с открытыми ртами. Потом Хэнк Вестовер энергично задвигал кадыком, пока мысль прокладывала путь в его возбужденную голову.

— Скажите мне, если я буду не прав, — заявил он. — Когда джентльмен связывается с убийством, на которое газетчики слетаются как мухи на мед, ему самое время расстегивать пуговицу на воротнике, потому как в скором времени его шея сильно вытянется!

На мистера Шодресса этот разговор произвел гораздо большее впечатление, чем он старался показать, и его горящие крысиные глазки заметались от одного парня к другому. Они, конечно, были честнее и прямее своего босса, но он-то знал, что может справиться с ними при помощи хитрости. И сказал:

— Парни, вы думаете, что Дэвид Эпперли порядочный человек?

— Точно, — без колебаний ответил Дэн Макгрюдер. — Я этого джентльмена видел. У него глаз наметанный. Он вам в душу заглянет и не ошибется. Он вроде как в облаках витает и свысока глядит, но дело свое знает. А брат его уж точно человек порядочный!

Если бы Эндрю Эпперли мог слышать этот панегирик его брату, он бы уж наверняка немало порадовался.

— Еще я вас спрошу, — оборвал Макгрюдера Шодресс. — Вы знаете Стива Гранжа?

— Ну, кто же Стива не знает! Я с ним много дней провел в дороге. Хороший он парень, этот Стив. Правда, бешеный, как тигр.

— Да, — сказал Шодресс, — бешеный, злой, бесчестный и подлый, вот что о нем говорят!

— Кто говорит?! — воскликнул Дэн Макгрюдер, оскалив выступающие зубы, которые грозно блеснули. — Я бы поговорил с этой крысой, которая осмелилась такое ляпнуть про моего дружка! Да Стив безвреден как каша с молоком! Да он с себя последнюю рубашку снимет, да он за друга жизнь отдаст!

— Погоди-ка, — прервал его Шодресс. — Ты сам не знаешь, что мелешь! Ты ошибаешься в одном из двух. Ты сказал, что оба, и Эпперли, и Стив Гранж, хорошие люди. Но как это может быть, если Эпперли пытается засадить твоего дружка в тюрьму? И это еще не все. В тюрьме Стив Гранж скоро спятит. Пока они держат его здесь, они едва справляются с ним, чтоб он не разломал стены: ведь он не терпит, когда его запирают под замок. А когда они попытаются перевезти его в постоянную тюрьму, кто-нибудь обязательно за это поплатится. Разве это хорошо?

Мистер Макгрюдер замолчал под этим перекрестным огнем, которым Шодресс загонял его в угол. А тот еще и добавил:

— А разве Эпперли успокоится, если не засадит парня за решетку? Нет, вы еще мало знаете его, если так считаете! Он, как бульдог, вцепится мертвой хваткой и не отпустит, пока беднягу Стива не упекут. А это то же самое, что прострелить Стиву башку. И вы это знаете. Он вырвется на свободу или будет убит при попытке к бегству!

Дэн Макгрюдер признал справедливость этих слов и сказал, поднимаясь со стула:

— Шодресс, я не понимал правды, пока ты не объяснил мне, как обстоит дело. За мной должок! Сейчас пойду и сам найду этого Эпперли!

— Парни, — облегченно воскликнул Алек Шодресс, — не думайте, что про вас забудут после этой работы! Если об этом речь, я пригляжу, чтоб о вас позаботились! Да и если уж на то пошло, не будет уже никакого Эпперли, чтоб тащить вас в суд к этому тупице юристу! У меня наготове пять сотен долларов для каждого из вас, и вы их получите в ту же минуту, когда придете и доложите, что дело сделано!

Пять сотен долларов — больше, чем можно заработать за год, — и всего лишь за то, чтобы только спустить курок?! Лефти Манделл и Хэнк Вестовер расплылись от удовольствия, но Дэн Макгрюдер ответил почти печально:

— Не думал я, что ввяжусь в это дело, пока не поговорю с молодым Эпперли. Но если уж ввязываюсь, то не из-за платы. Если я возьму хоть пенни, тогда уж наверняка стану убийцей. Но если все же придется пристрелить Эпперли, так только потому, что Стив Гранж — мой друг!

— Я запомню это, — с некоторым уважением сказал Шодресс. — И позабочусь о том, чтобы Стив Гранж узнал об этих твоих словах!

Глава 21

ПОСЛАНЦЫ СМЕРТИ

Никто не может сказать, что бы произошло, если бы трое преследователей не руководствовались безошибочной интуицией мистера Дэна Макгрюдера. Она прямиком повела его через гостиничные двери вниз по главной улице, а там его потянуло выйти на прихотливо изогнутую тропинку, окаймляющую Джовилл. И, пройдя сотню футов этим извилистым путем, троица вышла к окраине сада семьи Гранж, где внезапно наткнулись на мистера Дэвида Эпперли.

— Это он! — заорал Хэнк Вестовер. — Парни, я его вижу!

Но рука Дэна Макгрюдера молниеносно взлетела и ударила товарища по правой руке, в которой тот держал револьвер.

— Сперва мы с ним поговорим, — сказал он. — Мы не какая-нибудь шайка убийц, Хэнк.

Хэнк Вестовер заворчал:

— Не вижу ничего хорошего в том, чтобы заводить разговоры, когда потом все одно придется стрелять!

Может быть, в словах Хэнка Вестовера и таилась глубокая истина, но Макгрюдер не собирался менять своего решения. Дэвид Эпперли, разглядев в вечерних сумерках блеск стали, — блеск, который означал, как он правильно догадался, нацеленное на него оружие, — остановился на ходу и ждал развития событий, демонстративно положив правую руку на кобуру У бедра. К нему приблизился Макгрюдер.

— Эпперли, — сказал он, — мое имя Дэн Макгрюдер. Я пришел поговорить с вами пару минут о моем приятеле. Я имею в виду Стива Гранжа.

— Что вы хотите услышать? — спросил Дэвид Эпперли, бросив острый взгляд на тех двоих, что держались поодаль.

— Вы насчет них не беспокойтесь, — сказал Дэн. — Они не собираются вас трогать. Я хочу сперва мирно с вами поговорить!

В этой речи заключался мрачный намек, и Дэвид тотчас уловил его. Еще он понял, что это, возможно, пришла к нему сама смерть. И он побледнел немного, хотя жизнь — особенно сейчас, в этом месте, куда доносилось благоухание из сада Гранжей, — казалась ему столь сладкой. Но он не мог даже и помыслить о том, чтобы отступить или изменить свою позицию ради примирения.

— У меня есть немного времени, чтобы выслушать вас, Макгрюдер, — сказал он. — Полагаю, вас послал Шодресс?

— Я буду говорить от своего имени, и ни от какого другого.

— Предупреждаю вас, Макгрюдер. Я знаю, что вы подошли ко мне потому, что Одиночки Джека больше нет со мной рядом. Ваши парни думают, что я не умею управляться с револьвером. Так вот, я это умею. Точка. Так что вы хотели сказать?

Вы видите, что речь Дэвида нельзя было назвать вежливой, но Макгрюдер не обиделся. Он знал, что видит перед собой очень храброго человека, прижатого к стене, и со своей стороны не испытывал к законнику ничего, кроме симпатии и уважения.

Он не удержался и сказал:

— Тебя крепко прижали, приятель. Мне нравится, что ты не даешь нам спуску. Но я тебе скажу вот что: я и не думал про Одиночку Джека. Да будь он даже с тобой, это мне без разницы. Я бы и при нем сказал то же самое, что собираюсь сказать сейчас. Ты мне нравишься, Эпперли. Я за тебя. У тебя есть мужество, а здесь это ценят. Но ты хочешь до смерти замучить моего дружка! Я про Стива Гранжа.

— Стив Гранж! — откликнулся Дэвид Эпперли. Не удержавшись, он бросил взгляд на домик, стоявший неподалеку. — Так, значит, это она послала вас ко мне?

— Эстер? — мгновенно догадавшись, переспросил Макгрюдер. — Нет, девчонка меня не посылала. Я говорю, что объездил со Стивом весь этот край вдоль и поперек. Он парень в порядке. Это я как бы свидетелем на суде выступаю.

Мозг юриста против его воли принялся анализировать это показание, пытаясь понять, стоит ли к нему прислушаться.

— Вы говорите, что знаете про Гранжа. Теперь я скажу, что известно мне. А я знаю одно: стадо скота, принадлежащее Эндрю Эпперли, сбил в кучу и погнал прочь именно этот человек. Его настигли и окружили пятеро. Даже в этих обстоятельствах он оказывал сопротивление…

— Ага! — радостно воскликнул Макгрюдер. — Старину Стива ничем не запугаешь!

— Он отчаянно отбивался, не жалея ни своей жизни, ни жизни тех, кто его окружил. Одна его пуля пробила шляпу ковбоя, другая проделала дыру в куртке; без сомнения, третьей пулей он уложил бы кого-нибудь наземь, и его заставила прекратить стрельбу только пуля, случайно едва задевшая его голову и сбившая его с коня. Только поэтому удалось захватить Стива прежде, чем он совершил убийство, а может, и не одно. Вот по каким причинам, а также потому, что, как нам известно, он всегда был заносчивым, легкомысленным, праздношатающимся; что он любил встревать в перестрелки, всегда готов подраться, но никогда не готов поработать…

— Вот уж нет! — перебил его собеседник. — Я работал бок о бок со Стивом. Ни в одном ковбойском лагере не называли его лентяем. Он объезжал свой участок в феврале, в метель, и никогда не отлынивал в августе из-за жары. Он никого не надувал, как бы вы там ни считали! Я с ним дружил. Я с ним работал. Порядочнее парня в целом мире нет!

— Я думаю, — сказал Дэвид, — в какой-то степени вы правы. Видит Бог, я не питаю к нему ни малейшей злобы. Он человек храбрый и на свой лад честный. Но он воровал скот и пытался убить тех, кто хотел помешать воровству. На это может быть только один ответ — тюрьма!

Повисло долгое молчание. Ветерок, неслышно подкравшись вдоль улицы, закрутил небольшой пыльный смерч, ясно видимый в свете звезд. Колеблющийся столбик пыли, двигаясь с шуршанием, подобным шепоту, напоминал привидение, и Дэвид знал, что это предвестник его скорого конца!..

— Вот что я вам скажу, — откликнулся наконец Макгрюдер. — Я не желаю слушать всякие ваши фантазии и рассуждения по этому поводу. Скажу только, что друг есть друг, и я не назову того человека другом, который не встанет за меня, коли что со мной случится. Понимаете, Эпперли? Вы мне нравитесь. Вы не трус. Вы настоящий мужчина. Будь другой расклад, я бы хотел говорить о вас так же, как говорю сейчас о Стиве. Но вот что: Стив — мой друг. Я прошу вас, будьте так добры, вытащите его из того дерьма, в которое он вляпался! Потому что, если вы запихнете его за решетку, он там спятит!

Макгрюдер произнес эти слова так энергично, что голос его загремел, а зубы выступили еще больше, так что тонкие губы, растянувшись, совсем перестали быть видны. Вот как он верил в то, что говорил!

— Я ничего не могу поделать, поверьте, — с сожалением сказал Дэвид Эпперли. — Он заслуживает наказания и он его получит!

— Эпперли, вы должны передумать!

— Я не могу, Макгрюдер. И кончено.

Сильный, грудной, хорошего тембра женский голос внезапно послышался в сумерках. Это Эстер Гранж завела песню у себя в доме. И Дэвид почувствовал, что ее песня подействовала на него сильней всего, — как могла женщина, которую он любил, распевать так весело и так близко от него, когда он был в двух шагах от смерти!

Лицо человека, стоявшего перед ним, помрачнело, а двое других быстро придвинулись ближе. Дэвид понял, что наступил решающий момент. Задумавшись на миг, он понял, что не боится. Его разум был чист, кристально ясен, и он осознал, что может заглянуть глубоко-глубоко в свои и чужие тайны.

Он увидел себя самого, увидел, какими косными были его убеждения и как много в жизни он потерял, не зная, что на свете нет ничего более стоящего, чем работа, достойная мужчины. Как неглубоко он понимал других людей, особенно своего сдержанного, доброго брата, с которым обходился так легкомысленно. Был и другой человек, по отношению к которому он допустил ошибку, это Одиночка Джек. Но он даже не знал, насколько велика эта ошибка. Он не мог даже и догадываться, каким человеком может быть Димз. Но внезапная опасность, в которой он оказался из-за ухода Димза, заставила его осознать, какая огромная сила служила ему, когда Димз был рядом.

Все эти мысли молниеносно пронеслись в его голове.

Тут из извилистой улочки внезапно вынырнул всадник и помчался к ним во весь опор.

— Дэн! — крикнул Хэнк Вестовер.

— Ну?

— Там кто-то скачет!

— Пусть! Я занят.

— Дэн, похоже… Похоже, это Одиночка Джек!

— Что?!

Дэн Макгрюдер бросил быстрый испуганный взгляд туда, откуда приближался всадник.

Дорога была слишком темной, чтоб они могли отчетливо его разглядеть. Понятно было лишь одно: тот скачет в большой спешке.

— Вестовер! Манделл! Кто это?

— Ни черта не видно! Похоже, что он, Джек. Кончай, Макгрюдер!

— Эпперли, — сказал Макгрюдер, разозлившись от того, что приходится спешить, — у вас есть последний шанс изменить свое решение!

— Я никогда не изменю его!

— Это Одиночка Джек! — взвизгнул Вестовер. — Я вижу волкодава! Он несется сюда!

В ответ в руке Дэна Макгрюдера блеснул револьвер. Дэвид Эпперли выхватил свой с такой поспешностью, что сумел опередить противника и выстрелить первым. Однако пуля пролетела мимо, и прежде, чем он успел выстрелить во второй раз, почувствовал удар и тупую боль в груди. Он покачнулся. Загремели револьверы в руках тех двоих, что стояли поодаль, и Дэвид Эпперли упал на землю.

Послышался стук, и ему показалось, что копыта лошади пронеслись над ним. Но они остановились как раз над тем местом, где он лежал, и отрывистый, резкий голос Одиночки Джека прозвучал в его ушах:

— Кто это сделал? Эпперли! Это Димз! Кто это сделал?

— Макгрюдер, Вестовер, Манделл, — с трудом выговорил молодой адвокат. — Я отчетливо слышал их имена.

— Макгрюдер, Вестовер, Манделл. Я запомню. Где вам больно?

— Они прикончили меня, как и обещали, они прострелили меня три раза, Джек, и ни одной пули не получили от меня в ответ! Мне сейчас больше нужен священник, чем доктор! Приведите его ко мне.

— Мы потом поговорим про священника. Прежде всего вас нужно вынести на свет!

Он был худощав, этот Одиночка Джек, однако, наклонившись, он легко поднял тело юриста на своих руках и почти побежал с раненым вниз по улице к ближайшему дому — и это оказался дом Эстер Гранж. Она выбежала в прихожую.

— Я принес вам человека, которого вы убили, — сказал Одиночка Джек.

Глава 22

ДИМЗ И ЗАКОН

Они уложили его на кровать Эстер, и, пока она дрожащим голосом просила юного Оливера быстрей бежать за врачом, Одиночка Джек разорвал одежду на Дэвиде, обнажив три пулевые раны.

Дрожащая Эстер принесла ему в тазике горячую воду. Димз поднял смуглое лицо и посмотрел на нее, склонившись над телом раненого. Эстер вспыхнула, потом побледнела.

— Вы считаете, что это я задумала ужасное убийство? — спросила она.

— Ничего я не считаю, — ответил молодой человек. — Но он умирает. С ним расправились трое бандитов Шодресса неподалеку от вашего дома. И как только он умрет, я начну собирать дань за его смерть. И начну с тех, кто живет в этом доме!

Говоря так, он тщательно обмывал раны; потом пришел доктор и взялся за дело профессионально. Они оба помогали ему, быстро исполняя отрывистые распоряжения: доктор исследовал раны.

— Две прошли насквозь — они сквозные, чистые, — сказал он.

— А вот эта…

Он перевернул бесчувственное тело раненого на живот, сделал неглубокий разрез на спине и вытащил большой сплющенный кусок свинца.

Затем недрогнувшей рукой быстро забинтовал раны.

— Он выживет? Он выживет? — едва дыша, спрашивала Эстер Гранж.

— Это ваш друг? — доктор посмотрел на девушку.

— Нет.

— Тогда это не имеет для вас особого значения. Он умрет перед рассветом, скорее всего, около трех или четырех. В это время максимально падает сопротивляемость организма. У него один шанс из ста дожить до восхода солнца, и… Эй, вы что, уходите?

Одиночка Джек остановился в дверях.

— У меня есть дело, — сказал он. Потом он обратился к Эстер: — Я хочу переговорить с вами перед уходом.

Эстер Гранж поспешила выйти за ним.

— Я знаю, что вы хотите сказать, — проговорила она, дрожа всем телом. — Но, поверьте, я не имею к этому никакого отношения! Нет-нет, никакого! Неужели вы думаете, что я могла стоять здесь и смотреть, как они устраивают ему западню — трое против одного?

Губы Джека Димза вдруг задрожали от ярости.

— Вы лжете! — сказал он. — Как легко вы лжете! Уверен, вы могли бы убить человека, а в следующее мгновение улыбаться его матушке. Могу сказать — я человек хладнокровный и повидал многое из того, что есть в мире скверного, но вы единственная в своем роде, с этим детским личиком и всеми пороками, которые скрыты за сиянием ваших голубеньких глаз! Невинный голубоглазый дьявол! Если бы я пробил пулей ваш мозг, чтобы не дать вам принести людям новые беды, я совершил бы благое дело!

Он произнес эту речь с ледяной сдержанностью, но Эстер видела, что юношу просто трясет от ненависти. Он был как помешанный, лицо его побелело, глаза сделались темнее и больше, чем обычно, но в них горел такой огонь, который она надеялась больше никогда не увидеть.

Она не в состоянии была ему отвечать. Она могла лишь смотреть, почти парализованная охватившим ее ужасом.

— Я встречался со многими хитрецами, но только вам удалось сбить меня с толку, связать по рукам и ногам, сделать из меня дурака, — продолжал Одиночка Джек. — Сейчас я отправлюсь по следу тех трех негодяев, которые уложили Эпперли. Но после того, как я их настигну, я вернусь в этот город и найду вашего брата Оливера. Может быть, к тому времени и Стив выйдет из тюрьмы — вы ведь лишили Дэвида Эпперли возможности заниматься его делом. Я встречусь с ними обоими. Предупреждаю об этом заранее! Принимайте какие угодно меры. И можете хоть каждый день молиться, чтобы они меня прикончили. Но они меня не убьют. Я вернусь сюда как мститель и закончу свою работу!

Он повернулся на каблуках и выскочил из дома, но не поспешил сразу выехать из города.

Вместо этого Джек направился в гостиницу. Когда он переступил ее порог, на веранде зашептались, и новость быстро распространилась. Одиночка Джек вернулся! Одиночка Джек вне себя! В его лице не было ни кровинки. Глядя на него, можно было подумать, что из его тела вытекла вся кровь.

Он прошел через вестибюль и сел за стол, на котором всегда лежала дешевая почтовая бумага.

Как раз напротив стола на стене висело длинное узкое зеркало. Из одного угла, в который угодила когда-то крупнокалиберная пуля, по поверхности стекла разбежались многочисленные трещины. Но, несмотря на это, зеркало давало широкий обзор и отражало большую часть того, что происходило вокруг. Кроме того, за спиной хозяина стоял на страже волкодав и наблюдал за всем проходящим недреманным оком.

Так что хотя взад и вперед по комнате сновало немало народу и хотя всех их наверняка соблазняла мысль добыть себе имя и славу, пустив пулю в спину худощавого юноши, однако же ни у кого из них не хватило отваги даже сделать попытку.

Одиночка Джек тем временем писал:

«Уважаемый мистер Эпперли. В вашего брата Дэвида только что стреляли трое людей Шодресса. Доктор говорит, что он не доживет до утра. Его бы никогда не тронули, если бы я был с ним рядом. В том, что он умирает, виноват я.

Шодресс — трус, и едва он обнаружил, что не может справиться с Дэвидом при помощи мужчин, прибег к помощи женщины. Он послал обработать вашего брата Эстер Гранж, так что тот потерял всякое соображение. Я пригрозил ей и вынудил ее пообещать, что она оставит его в покое. Но когда ваш брат понял, что я вмешался в это дело, он чрезвычайно на меня разозлился. Мы немного поговорили, и я от него ушел.

Но не отъехал я по дороге от Джовилла и милю, как вспомнил, что дал вам обещание неотступно быть при вашем брате, что в счет платы по моему контракту получил Команча и что я оставил свою работу, даже не уведомив вас!

Я тут же повернул лошадь и поскакал в город со всей возможной быстротой. И как раз успел увидеть, как три человека стреляли в четвертого. Четвертым был ваш брат, Дэвид.

Из всех дьяволов в человечьем облике, мужчин и женщин, Эстер Гранж самая дьявольская!

Макгрюдер, Вестовер и Манделл — вот имена тех, кто убил Дэвида. Сейчас я потерял их след. И хочу лишь дождаться подходящего момента, чтобы всадить пулю в Шодресса. Потом я уеду. Я пытался идти прямым путем. Я честно придерживался правил, но теперь вижу, что это не для меня. Для меня вернее полагаться на собственную руку, и я собираюсь увеличить здешнее кладбище по крайней мере на один ряд, чтобы заставить их заплатить за смерть вашего брата.

Больше мне нечего сказать. Я знаю, что опозорен. Но ваш брат будет отомщен, обещаю, и доставлю вам столько мести, что вы не будете знать, что с ней делать.

Димз».

Он подписался, запечатал письмо и уже собирался было пройти обратно через вестибюль, когда увидел неподалеку в дверях толстую тушу Шодресса. С мистером Шодрессом как раз заканчивал разговор приземистый, коренастый человек в котелке, который мало чем походил на жителя Джовилла. Прочие особенности, и его наряд в том числе, мгновенно во всех деталях запечатлелись в памяти Одиночки Джека. На нем были тупоносые ботинки, которые делаются специально на заказ для тех, кому приходится много времени проводить на ногах. На нем был аккуратный синий сюртук, воротник с отогнутыми уголками и узкий галстук, завязанный крохотным узелком.

Этот тип выступил вперед и кивнул Одиночке Джеку.

— Димз! — сказал он. — Я пришел за тобой! — И добавил: — Не двигаться! У меня тут в кармане маленькая пушка, она нацелена тебе в сердце, мой мальчик, и сдается мне, я лучше управлюсь с мертвецом, чем с живым!

— Вы добрались до меня, — бесстрастно признал Одиночка Джек. И добавил: — Видимо, это Шодресс навел вас на мой след?

— У этого большого парня глаза что надо. И он, похоже, единственный в этом краю, у кого хватило ума прочитать газеты и сложить два и два. Ты прав! Я разделю с ним двенадцать тысяч за эту работенку!

— Уже повышена цена за мою поимку?

— Руки вверх, ты, простофиля! Думаешь, я с тобой шучу?

Руки мистера Димза медленно поднялись вдоль туловища и поползли выше и выше к его голове. Детектив зорко следил за ним, словно ястреб.

— Вы — Гранстон из Ньюарка, — догадался Одиночка Джек.

— Здрасте! Откуда это ты меня знаешь?

— Я присматриваюсь к тем, кто поумнее, — сказал Одиночка Джек. — И я долго надеялся, что ни у кого не хватит мозгов напасть на мой след.

— Он надеялся, скажите пожалуйста! Эй, держи-ка руки подальше от плеч и быстро подыми их выше! Быстро!

Так рявкнул детектив Гранстон, чьи острые глаза ни на миг не отрывались от Одиночки Джека, и заметили, как дрогнули его пальцы.

Другие мужчины наблюдали за происходящим с неослабевающим интересом. И на фоне прочих разговоров особенно выделялся громогласный бас Большого Шодресса:

— Когда я послал за этим пронырой, я и не мечтал, что он загребет великого Одиночку Джека, даже не спустив курок. Но вы сами видели! Этот петушок нас здорово надул! Братцы Такер небось надрались в то утро, когда он их продырявил!

Окружающие таращились во все глаза, не веря тому, что видят.

— Ладно, Гранстон! — сказал Одиночка Джек. — Ты выиграл!

И верно, хотя Димз какое-то время явно боролся с собой, теперь его руки были подняты высоко над линией плеч, так что он оказался в самой неудобной позиции, из которой почти невозможно было выхватить револьвер оттуда, где он его прятал, — из-под мышки. Когда детектив отметил этот факт, его острая бдительность немного притупилась и он удовлетворенно кивнул. Однако в это самое мгновение большим пальцем правой руки Димз подцепил и потянул из-под своего воротника очень тонкую веревку, сплетенную из конского волоса. Поворот руки — и из-под его рубашки вылетело то, что висело на другом конце тонкого аркана, — то был двуствольный, старого образца «дерринджер», который ловко вскочил в его руку.

Слишком поздно детектив заметил это движение и с воплем отскочил в сторону, вслепую нажав в кармане на спуск. Но рука Одиночки Джека била без промаха. Он стрелял из неудобного положения, сверху вниз, с высоты плеча, но он точно послал пулю в тело Гранстона, и рука закона была вновь повержена!

Одиночка Джек торжествовал победу.

Глава 23

КОМАНЧ БЕРЕТ СЛЕД

Этот Гранстон, человек храбрый и ловкий, сдаваться не хотел, и даже растянувшись на полу, задыхаясь, он со стоном потащил из кармана короткоствольный револьвер, из которого он только что выстрелил впустую, и старался как следует прицелиться, чтобы послать пулю в самое сердце врага, который возвышался над ним. Ботинок Одиночки Джека предупредил его движение и отшвырнул оружие прочь от его руки.

Кроме пули и пинка, мистер Димз ничего больше не потратил на детектива, только сказал ему спокойным голосом:

— Счастливчик ты! Если б я угодил на полдюйма ниже, быть бы тебе сейчас покойником, Гранстон!

Затем он с поразительной скоростью пронесся через вестибюль и рванулся прямо к той двери, за которой мгновение назад маячила толстая туша Алека Шодресса.

Однако Большого Алека в коридоре не оказалось. Но волкодав, который бежал впереди, безошибочно ткнулся носом в другую дверь, до которой было с полдюжины шагов.

Этой подсказки Одиночке Джеку было достаточно. Один выстрел — и замок в двери разлетелся вдребезги. Хриплый вопль ужаса, вырвавшийся из огромных легких, донесся из глубины комнаты — значит, Димз был на верном пути.

Он пнул ногой дверь, и первым внутрь влетел Команч. Джек только успел на мгновение увидеть разлетевшиеся полы сюртука мистера Шодресса, когда босс Джовилла выскочил в открытое окно своей гостиницы, а белые, острые как бритва зубы волка щелкнули как раз вовремя, чтобы успеть вырвать большой кусок ткани из спины его сюртука.

Одиночка Джек с горящими глазами бросился к этому окну и перегнулся наружу, держа на весу револьвер, готовый послать пулю в спину хозяина Джовилла.

Но удача изменила ему! Как раз под этим окном была дверь, и в эту дверь прополз Большой Александр. Димз успел увидеть только один сапог, поспешно исчезающий в укрытии. Но даже и в такую маленькую мишень он умудрился быстро послать пулю.

Снизу донесся дикий вопль, а потом Димз увидел на земле подошву и каблук, искромсанные пулей, которая оторвала их напрочь. Однако крови на них не было, и Димз понял, что Шодресса выстрелом не задело.

У него оставался еще один, последний шанс догнать толстяка. Одиночка Джек выпрыгнул в окно и, приземлившись, тут же бросился к тяжелой двери, но в то же мгновение она захлопнулась перед его носом. Его плечо ударилось о дверь секундой позже, чем щелкнул язычок замка. Он отскочил и ударил еще раз, но услышал, что уже вставлен на место увесистый засов.

Напрасно он посылал пулю за пулей в дверной замок — тот был так же неумолим, как двери тюрьмы. Он был сделан из прочной стали, и все пули неизменно пробивали слой дерева и застревали во внутренностях замка.

Джек немного подался назад, и в этот момент длинный блестящий ствол ружья показался в открытом нижнем окне. Димз отскочил и прижался спиной к спасительной стене как раз вовремя, чтоб уклониться от просвистевшего мимо куска свинца. Одновременно закричало множество голосов, и среди них из гостиницы донесся громоподобный рев мистера Шодресса, который расставлял своих людей в боевом порядке, чтобы они защитили его от врага.

Может быть, вы бы, конечно, сказали, что жителям Джовилла следовало остаться в стороне и позволить этому стрелку, вооруженному одним револьвером, получить шанс самому творить свою судьбу, без вмешательства толпы. В сущности, так и поступала полиция Джовилла. Но Одиночка Джек, считала она, был особым случаем, и безжалостная сноровка, с которой он обращался с оружием, убедила всех мужчин, что его можно считать как бы целым отрядом бойцов. Воистину, один стоил многих!

Словом, здесь было десятка два, а то и больше возбужденных, до зубов вооруженных мужчин, готовых ухлопать молодого Димза в одно мгновение, и он увидел, что ему на этот раз не судьба расправиться с Шодрессом.

Он оторвался от стены гостиницы и метнулся на улицу; и пока он перебегал открытое пространство, в него выстрелили по крайней мере пять или шесть раз.

И хотя уже наступила глухая ночь, света звезд и света фонарей было вполне достаточно, чтобы сделать из него отличную мишень: пока двигался, он был в безопасности.

Он оставил позади свою лошадь, но это было еще полбеды. Если уж на то пошло, Джовилл может и одолжить ему лошадь вместе с седлом. Так что он отвязал самую подходящую из тех, что были привязаны к длинной жерди перед магазином. Это была гнедая лошадь хороших кровей. Одиночка Джек вскочил в седло и пустился вниз по улице бешеным галопом.

Его вынесло на открытую дорогу за городской чертой; позади нарастало смятение, в центре Джовилла мелькали огни, слышались голоса, и теперь там, очевидно, бестолково и сбивчиво пересчитывали лошадей.

Джек внезапно натянул повод и, обернувшись в седле, спрятал револьвер, отцепив от седла пристегнутый к нему карабин, принадлежащий хозяину. Это был пятнадцатизарядный винчестер, и по его весу он понял, что все заряды в нем на месте. Он проверил механизм и убедился, что тот работает как надо. По блеску ствола можно было сказать, что ему здорово повезло, — это было новое оружие с точным прицелом.

Теперь пусть они, если осмелятся, натравят на него весь город! Скривив губы в подобии улыбки, Джек стал ждать.

Во всем Джовилле нашлось всего лишь несколько умных голов. Они говорили, что надо оставить Димза в покое и довольствоваться тем, что Одиночку Джека выдворили из общества, не принеся в жертву ни одной жизни — поскольку Гранстон, похоже, должен был выжить. Эти люди, не сдерживаясь, кричали и шумели вовсю. Шуму больше всех производил сам Шодресс, подбивая своих сторонников немедленно выследить убийцу и во что бы то ни стало стереть его с лица земли. Однако сторонники не очень-то торопились.

Зато в толпе оказались ребята и помоложе, с кровью погорячее, которые слышали мистера Шодресса. Они наблюдали за бегством Димза и точь-в-точь как маленькие домашние собачки стайкой пытаются охотиться на огромного волка-одиночку, так и эти юные храбрецы попрыгали в свои седла и вылетели из Джовилла вниз по дороге, в ту сторону, куда, как они видели, он направился.

Гурьбой, с воплями и визгом, по шестеро в ряд, нахлестывая своих лошадок, глубоко вонзая шпоры, размахивая шляпами, наполняясь радостью ночного ветра, хлещущего им в лицо, они неслись, подбадриваемые ощущением власти большинства и непреодолимой силы атаки. Скачущий во главе сломя голову вылетел за поворот дороги из Джовилла, и здесь они увидели одинокого всадника в седле, с ружьем у плеча наготове, и искорку звездного света, похожую на тусклый бриллиант, усевшуюся на мушке.

Каждый мальчишка из этой кавалькады мог поклясться честью, что смерть из ружья незнакомца нацелена прямо ему в сердце. И они не стали ждать, когда вспыхнет порох. С дикими воплями они бросились врассыпную, только чтобы уйти с линии прицела этого рокового смертельного оружия, и спутанной, беспорядочной толпой с проклятиями и криками попрятались среди деревьев.

Одиночка Джек, однако, не стрелял, да и не собирался этого делать. Он прицепил так счастливо доставшееся ему ружье обратно к седлу, развернул гнедого и поехал прочь по дороге неспешной рысцой. Невдалеке от него, слышал он, шумели и кричали, но ни один не осмелился на более решительные действия. Они позволили ему уехать невредимым, совершенно не подозревая, что с этого момента сделали Джовилл предметом шуток для жителей всех окрестных городков. Потому что еще и долгое время спустя во всей округе не могли забыть о том, как мужчины Джовилла, такие самоуверенные, так гордящиеся своей безрассудной лихостью, позволили не только потянуть себя за бороду, но и просто с корнем вырвать ее, и кому — какому-то одиночке, да еще новичку!

Можете быть уверены, что Одиночка Джек об этом и не думал. Всем сердцем он стремился сейчас вниз по дороге и спешил, а разум его был одержим сомнениями.

Будь он сейчас в одном из городов Востока, среди бесчисленных улиц и переулков, он бы прекрасно знал, как себя вести и какие путеводные нити искать; но здесь все было по-другому.

Он подъехал к развилке дороги, в трех милях от окраины городка. Здесь он спешился и, зажегши спичку, внимательно осмотрел отпечатки копыт на обеих дорогах, надеясь определить правильное направление.

Он обнаружил, что та дорога, которая шла прямо, была испещрена следами двух десятков, а то и больше лошадей, а на другой, поворачивающей вправо, виднелись следы только трех.

Больше ему нечего было искать и разглядывать. Сердце подсказало ему, что это именно те трое, которых он разыскивает, и он опять вскочил в седло, а волкодав бросился вперед и понесся по дороге, чуть опустив голову, точно и вправду читал с помощью своего носа сведения, оставленные на тропинке.

Вне всякого сомнения, пес был лучшим из проводников. Он родился следопытом и был вскормлен на свободе; и сердце его хозяина билось, исполненное доверия и благодарности к нему.

Еще пара миль, и они выскочили на широкую дорогу, глубоко пропаханную колесами и истоптанную коровами и лошадьми. Волкодав, не колеблясь, повернул вниз по этой дороге, а через пару миль бросился в сторону и перепрыгнул через проволочную изгородь.

Мистер Димз не был очень уж искусным наездником, но, не колеблясь, последовал за своим проводником. Он пришпорил свою прекрасную лошадь, и великолепное животное внезапно взвилось в воздух.

Одиночка Джек почувствовал, будто спина его разорвалась надвое, а сильная рука трясет за плечи и старается вырвать из седла, но он умудрился удержаться на месте и тут же очутился по другую сторону ограды, не упустив стремян. Затем поскакал дальше, через поле, а волкодав, разгоряченный работой, по-прежнему несся впереди. Ловка должна быть дичь, чтобы ускользнуть от такого охотника!

Время от времени огромный зверь поворачивался и делал небольшой круг около всадника, потом вновь срывался с места и бежал вперед, показывая путь, будто пытался всеми своими силами поторопить мстителя, летящего по свежему следу.

Очень довольный, Димз подчинялся псу, точно ведомый рукой Провидения, и так они оба спешили, что, выкладываясь изо всех сил, пересекая незнакомые места, гнедой конь был уже загнан, тяжело дышал, как собака, но доблестно продолжал нести нелегкую службу.

Потом между темнеющим лесом и изгибом мерцающей реки, где быстрый поток огибал скалистый уступ, Одиночка Джек увидел сначала протянувшийся откуда-то луч света, а затем острую крышу маленькой хижины. Волкодав проскользнул к самой двери этой лачуги, и Одиночка Джек, увидев, что чудовищный зверь подкрадывается к этому обиталищу, понял, что поиски его подошли к концу.

Глава 24

ДВОЕ ИЗ ТРЕХ

Он спешился у края леса и оставил там свою лошадь с болтающимися поводьями, зная, что хорошо тренированная ковбойская лошадь не двинется с места, если ее повод оставить вот так. После этого он еще задержался на мгновение, чтоб погладить лоснящуюся, потную шею животного. Маленькая лошадка от ласкового прикосновения вздернула голову и запрядала ушами. Это было совершенно новое ощущение для Димза — встретить существо, которое полюбило его просто так, потому, что трудилось ради него, не ради выгоды или награды. Отойдя от деревьев, он с улыбкой оглянулся через плечо и направился прямиком к дому. Там ждала его работа, которую требовалось выполнить.

Сперва, старательно прячась за кустами, как будто сейчас был ясный день и из каждого окна хижины наблюдали за ним, он обошел вокруг дома, а Команч бежал впереди него, постоянно обнюхивая все вокруг и помахивая хвостом. Вокруг хижины было тщательно расчищено свободное пространство, но с задней стороны стоял небольшой сарай, и у входа в него огромный пес сначала сделал стойку, затем припал к земле.

Более ясного указания Одиночке Джеку и не требовалось. Можно было осторожно приступать к делу. Он проскользнул в открытую дверь и, вглядевшись во тьму внутри помещения, насчитал пять лошадей. Он почувствовал вонь, доносящуюся из стойла, но чтобы быть вполне уверенным, вошел и потрогал лошадей одну задругой. Две были сухие и явно отдохнувшие. С трех остальных струился пот. Теперь Димз был уверен, что нашел тех троих.

Так что он пошел обратно к хижине.

Небо над его головой затянули облака, совершенно скрывшие его поверхность. Только кое-где пробивались мелкие светящиеся искорки звезд, и Димза вполне устраивало, что местность едва освещена. Он взял это на заметку, учел и особенности местности, и местонахождение ограды, и где лучше проехать в случае крайней необходимости.

После этого он подкрался к незакрытому окну дома. Приподнявшись на цыпочки, он заглянул внутрь и увидел пятерых мужчин, сидевших вокруг стола и занятых бесконечной игрой в покер. Каждый из пяти был так увешан оружием, что, казалось, способен был сразиться с кем угодно не на жизнь, а на смерть. Димз рассматривал каждого сидящего за покером, чувствуя огромное облегчение. Через две минуты он выяснил, кто есть кто: Вестовер, Макгрюдер и Манделл были те трое, что сидели с правой стороны стола, а Пит и Сэм Уоллисы — слева. Они были хозяевами хижины. Игра продолжалась до тех пор, пока Макгрюдер не швырнул на стол свои карты и не воскликнул:

— Второй раз сегодня мне не везет! С меня хватит!

Он отъехал назад вместе со своим стулом и стал скручивать сигарету.

— Мне, пожалуй, тоже достаточно, — поддержал его Пит Уоллис, крупный властный мужчина. — Теперь отложите-ка ваши пушки и чувствуйте себя как дома.

Макгрюдер и двое других с усмешкой переглянулись.

— Ну уж нет, с пушками мы не расстанемся!

— Слушайте-ка, — вмешался Сэм, младший и менее терпеливый из братьев. — Что тут у вас за дела?

— Скажи им, Макгрюдер, — буркнул Вестовер.

— Мы прикончили Дэвида Эпперли, — ответил тот без всякого торжества, что подслушивающий за окном Димз поставил ему в заслугу, — и теперь уходим на дно.

— Вы прикончили Эпперли? Брата Энди? Да Энди весь край подымет на ноги, покуда не сравняет счет!

— Сравняет? — хмуро сказал Макгрюдер. — Сдается мне, даже если он угробит нас всех троих, то и тогда не получит всей цены за такого отличного парня, как Дэвид!

— Эй, Дэн! Ты что, рехнулся?

— Отвяжитесь! — проворчал Макгрюдер.

— Эта работа его переехала, — зевая, пояснил Вестовер. — Но я доволен, что мы отколотили эту штуку. Это кое-что значило для старика, ну… вы понимаете. А кроме того, что за наглость — какой-то молокосос является в Джовилл и собирается все переделать по-своему!

— А что насчет Димза? Вы хотите сказать, что и его прикончили?

— Не хотели мы этого сказать! Да будь это так, мы бы об этом в первую очередь выложили! — сказал Вестовер. — Дело в том, что Эпперли с Димзом погрызлись, потому нам и удалось без помех пристрелить Дэвида.

— Так от кого же вы улепетнули из города, раз уж дело сделано?

— Не от Димза. Мы увидели, что кто-то приближается по улице, и похоже было, что это Димз с его собакой, но мы не стали дожидаться, чтоб как следует рассмотреть. Я хотел остаться в Джовилле, да и Манделл был не против. Да только вот Макгрюдер не пожелал нас слушать. Думаешь, этот Димз передумал, вернулся и теперь выслеживает нас? Что-то раньше он этим не занимался.

— А предположим, он это сделает? — сказал Сэм Уоллис. — Может кто-нибудь справиться с вами тремя?

— С тремя — нет, но с двумя — может, — ответил Макгрюдер.

Сэм Уоллис фыркнул и хмуро уставился в пол, но вмешался его старший брат:

— Они правы. Станешь старше — сам это поймешь, малыш. Беда в том, что Сэм считает, что в любом случае стоит бороться. Он будет бороться с быком, если тому вздумается потрясти в его сторону рогом! Но ты еще поймешь, малыш, что не имеет смысла ввязываться в драку, да и просто ждать, стоя на месте, когда против тебя прет такой дока, как этот Одиночка Джек. Я слышал, за ним много чего числится.

— Шеф даже детектива выписал, чтоб тот его прижал, — сообщил Макгрюдер. — Не знаю уж, как оно там обернулось, одно знаю: этот Димз — такая зараза, от которой лучше держаться подальше. Дай-ка мне вон тот кофейник!

Он налил себе в чашку дымящегося кофе.

— Схожу-ка я гляну, как там лошадки остывают, — сказал Вестовер. — А то, когда мы добрались, от них пар валил.

— С чего это? — спросил Сэм Уоллис, все еще подозрительно сомневаясь в этих троих.

— А с того, что у нас мороз по спине побежал, как пришло в голову, что этот Димз может передумать и вспомнить, что молодой Эпперли — его дружок. Мы посчитали, что он может за нами погнаться по свежему следу.

— Как бы это он разглядел ваш след глухой ночью? — спросил Сэм Уоллис, все более и более утверждаясь в своих сомнениях.

— Не надо спрашивать как, — перебил его брат. — Когда надо, настоящий мужчина не думает, можно сделать или нельзя, он берет и делает. А там уж что поможет — то ли жизнь подскажет, то ли сам догадается, то ли удача придет. Не мешало бы и тебе это запомнить. Ты идешь, Вестовер?

— Да.

— Подкинь клочок сенца моей пегой кобыле, ладно?

— Сделаю.

Вестовер пинком распахнул дверь и в тот же момент широкая яркая полоса света от лампы упала на лицо Одиночки Джека Димза и блеснула в глазах волкодава, стоявшего позади него.

— Как там снаружи, темно? — крикнул из дома Дэн Макгрюдер.

— Димз! — взвизгнул Вестовер и рванул свой револьвер.

Кусок свинца ударил его в грудь и отбросил назад. Кольт выпал из его вытянутой руки и со стуком ударился об пол. Он покачнулся, еще держась на ногах, но уже мертвый, и наконец повалился на стол и опрокинул его за собой, заодно уронив и лампу.

Он еще стоял, когда в дверном проеме мелькнула тень. Четыре револьвера немедленно разразились свинцовым ливнем, но тень мгновенно пересекла светлое пространство и исчезла в другой стороне. Однако в тот момент, когда она мелькнула в проеме, из дула поднятого револьвера вырвался одинокий язычок пламени, и Лефти Манделл, скорчившись, упал на пол как раз тогда, когда лампа ударилась о стену и ламповое стекло со звоном разбилось.

Тьма поглотила внутренность хижины, и в этой тьме кто-то застонал.

— Уходим отсюда! — выкрикнул Дэн Макгрюдер. — Он сейчас будет здесь! Он, наверное, видит в темноте! Он точно может видеть в темноте!

Внезапно по дощатому полу застучали когти.

— Волк! Господи, он схватил меня! — завопил Макгрюдер.

И точно, во тьме неясно замаячило огромное тело, и Макгрюдер, который вскинул руку, пытаясь защититься, почувствовал, что ее располосовали от запястья до локтя.

Тем временем Сэм Уоллис, быстро забыв все свои геройские мечтания, лихорадочно взломал заднюю дверь хижины, и трое мужчин вырвались из ловушки в ночь, непрерывно посылая пули наобум, во тьму позади себя.

Однако они еще не были в безопасности. Позади них на пороге хижины распластался Одиночка Джек. Глаза его блестели, револьвер он держал наготове, но не мог отличить одного от другого в кромешной тьме, и, чтобы не попасть случайно не в того человека, он позволил им уйти. Они в страхе неслись со всех ног в темноту под кронами деревьев, а Команч мчался за ними.

Окрик Одиночки Джека заставил животное вернуться.

Он дал уйти беглецам, поскольку видел, что было бы совершеннейшим безрассудством и безумием преследовать их под покровом ночного леса. Вместо этого он повернул назад и при свете спички разглядел, что Вестовер лежит на полу лицом вверх, мертвый, а Мандел скорчился, обхватив живот, тяжело дышит и стонет.

— Ты что, кончаешься, приятель? — без всякого сочувствия спросил Одиночка Джек, опустившись на колено рядом с раненым ковбоем.

— Сейчас кончусь, — простонал Манделл.

— Дай-ка взглянуть!

Он разодрал рубаху на раненом. Одного взгляда ему было достаточно.

— Ты хоть сейчас можешь вскочить на коня и поехать, — холодно сказал Одиночка Джек. — Пуля всего лишь скользнула по ребрам, вместо того чтобы пробить твое сердце, как я собирался сделать. Сохраняй спокойствие. Сделай себе перевязку после того, как промоешь рану. С тобой все будет в порядке, а когда встанешь на ноги, я приду, чтоб поговорить с тобой еще раз. Пока!

Он вышел в дверь, а Манделл, приподнявшись на руках, смотрел вслед победителю, ничего не понимая. За дверью он видел отдаленное мерцание звезд над самым горизонтом. Внезапно сердце раненого затопила благодарность за то, что ему еще позволено жить.

Затем он услышал отдаленный, слабый стук копыт, а за ним — неистовый, протяжный вой волка, взявшего след, — ужасный звук.

— Так ему нужны и они? — выдохнул Манделл. — Господи, помилуй их!

Он подождал и прислушался еще, но больше до него не донеслось ни звука.

Он пошарил в поисках спичек, нашел их и зажег несколько сухих поленьев, лежащих в открытом очаге. При этом свете он, следуя наставлениям Димза, принялся промывать и перевязывать свою рану и трясущимися руками кое-как с этим справился. Снаружи не было слышно ни звука, который бы говорил о том, что спасшиеся бегством возвращаются, да Манделл на это и не надеялся.

Наступила полная тишина. Потом из дальнего далека вновь послышался протяжный, тоскливый волчий вой, пронзающий ночь.

Глава 25

ДЕЙСТВИЯ НА ВСЕХ ФРОНТАХ

После этого события стали развиваться столь быстро, что Джовилл для постороннего взгляда выглядел скорее центром тайфуна, нежели просто средоточием событий. Прежде всего события задели Эндрю Эпперли. Сначала он услышал остро ранившую его весть, что Дэвид мертв. Потом получил письмо от Дэвида, вызвавшее у него серьезные опасения, и сразу вслед за этим пришла записка, которую Одиночка Джек написал в гостинице Джовилла и в которой сообщал, что в Дэвида стреляли.

И Эндрю Эпперли стал готовиться к войне.

Начал он с того, что послал вызов через своего управляющего своим помощникам. Он собирал всех своих ковбоев, за исключением нескольких человек, которых необходимо было оставить на пастбищах, чтобы присматривать за скотом. Там оставались наименее меткие стрелки, наименее опытные всадники.

В то же время спешный призыв был послан и всем соседям — богатым фермерам, а также тем мелким арендаторам, кто когда-либо проявил свою доброту и великодушие по отношению к высшим или низшим.

Откликнулись все. Через полдня, когда работа была в самом разгаре, быстрый скакун нес всадника на юг, к железной дороге. Всадник спешил передать на телеграф важную депешу в Вашингтон, в которой Эпперли просил покровительства у одного живущего там друга семьи, чтобы действия, которые он собирался предпринять, были признаны чем-то вроде правительственной акции под его руководством. Около полудня ковбои уже сидели на лошадях, покачиваясь в седлах.

Эпперли и его управляющий Лес Бриггз пересчитали всех — набралось семьдесят пять крутых ребят. Когда же они оба присоединились к войску, получилось четыре отряда по восемнадцать-двадцать человек. Окинув взглядом строй, где каждый боец был вооружен по крайней мере парой кольтов и у каждого было хорошее многозарядное ружье — как правило, винчестер, — Эндрю Эпперли преисполнился уверенности в том, что судный день Джовилла грянул.

И они отправились в путь, и ехали быстрой рысью через холмы, продвигаясь по извилистой тропе к далеким владениям Александра Шодресса, и Эпперли все время держался во главе отряда. Лицо его осунулось, глаза хмуро смотрели в землю — так велики были его душевные страдания.

Пока бойцы скачут к Джовиллу, давайте осмотримся по сторонам и представим, что в это время делают Шодресс и все прочие.

Вот Большой Алек Шодресс собственной персоной. Он разговаривает с доктором Майерсом. Доктор взял на себя заботу о лечении молодого Эпперли, и потому Шодресс пожелал побеседовать с ним.

— Док, — сказал толстяк, — выживет Дэвид или умрет?

— Один Бог знает, — развел руками доктор.

— Теперь слушайте меня, — потребовал Шодресс. — Вы хотите, чтоб вам в этом городе хорошо жилось, а?

— Хотелось бы жить как можно лучше, — отвечал доктор.

— И чтоб мои друзья обращались к вам за помощью?

— Само собой, — кивнул доктор. — Ну, конечно, и те, кого они подстрелят.

— Ясно, — сказал Шодресс. — Преуспевать хотите. Я этому очень рад. Люблю, когда мои молодые друзья делают карьеру. Прямо душа радуется, как подумаю, что могу помочь вам выбрать правильную дорогу! А теперь скажите мне, дружок, не откладывая, — как там молодой Эпперли? И не рассусоливайте!

— Он все равно что покойник, — невозмутимо сказал доктор, поскольку этот молодой целитель был не из тех, кого волнуют страдания других. — Он почти покойник и давно уже должен был кормить червей. Одна только и есть причина, что он еще живой, — эта девица не дает ему умереть. Она обеими руками вцепилась в него, если можно так выразиться. Я сам был свидетелем того, как за три минуты разговора с ней температура раненого упала на три градуса!

— Чепуха!

— Да нет! В этом я не нахожу ничего необычного. Наверное, он в нее втюрился. Такое мне встречалось. Чаще, правда, так мать борется за жизнь ребенка. Вы не поверите, Алек, на что может пойти мать, чтобы обмануть смерть!

— Матери, — сказал Шодресс, — хороши на своем месте, а в Джовилле им делать нечего. Вот что я вам скажу, мой юный друг, — неловко как-то, что парень уж слишком цепляется за свою жизнь, чертовски неловко, неловкость в том, что вдруг да придет он в себя, а потом вспомнит имена тех парней, которые начинили его свинцом! А это все мои друзья, док, вы же знаете. Это меня мало радует, как вы сами можете догадаться!

— Прекрасно догадываюсь, — согласился доктор. — Могут заодно прижать и вас за соучастие в убийстве, так? Но чего же вы от меня-то хотите?

— Слушайте, этот Эпперли и вправду вот-вот сыграет в ящик?

— Да он, можно сказать, одной ногой стоит в могиле.

— Док, а вы, наверное, могли бы подойти да тихонько подтолкнуть его вторую ногу — ну, чтоб посодействовать природе!

Доктор повернулся к Шодрессу и посмотрел ему в лицо. Потом оба одновременно понимающе кивнули друг другу, ибо стоили один другого. Оба слегка улыбнулись.

— Ну? — выжидающе произнес доктор Майерс.

— Даже не знаю, — засомневался Шодресс. — Наличными за это и не рассчитаться. А вот престиж ваш поднять… Есть тут еще один доктор — Гудрих. Думаю, я мог бы замолвить словечко своим ребятам: они могут просто выпроводить его из города и оставить все поле боя за вами. Тогда, полагаю, вы удвоите свои доходы!

— Пусть они отвезут его прямо к железнодорожной станции! — прорычал второй джовиллский врач. — Я его ненавижу. Вы знаете, он называет меня шарлатаном и отравителем! Что ж, в этом деле есть только одна загвоздка. Как мне опять попасть в дом Гранжей?

— Что значит «как»? Почему бы нет?

— Этой девице я не нравлюсь. Она не желает меня больше видеть. Отчасти потому, что думает, будто я обхожусь с этим Эпперли недостаточно деликатно, отчасти потому, что я разочек погладил ее по ручке.

Он вновь осклабился, а Шодресс покачал головой.

— Ты бы по этой дорожке ходил потише да полегче, сынок, — посоветовал он, — а то, поверь мне, если мальчики против тебя и вправду что-то будут иметь по этой линии, так даже я тебе мало чем смогу помочь!

— Я все сделаю, — спокойно сказал доктор. — И обо всем позабочусь. Вот увидите, что я не сделаю ни единой ошибки. И если я смогу проникнуть в этот дом…

— Если Гудриха выдворят из города, ей придется впустить вас.

— Это верно.

— Ну так считайте, что Гудриха уже нет!

Если взглянуть на самую окраину городка, то увидишь, как оборванный человек на запыленной усталой лошади въезжает в Джовилл, падает с коня у первого же дома и просит глоток виски во имя Господа.

Обитатели дома смотрят на него с изумлением и ужасом.

— Кто вы?

— Я по особому поручению Шодресса. Я Дэн Макгрюдер. А это вроде бы дом Чарли Патрика? Руку, Чарли!

Чарли Патрик бегом уже бежал со всех ног из дома.

Он встретил старого друга и, обняв его одной рукой, подставил ему плечо.

— Что с тобой стряслось, Дэн?

— Одиночка Джек — по его вине со мной это стряслось.

— Но с тобой же был этот Вестовер, что бьет без промаха, и этот дьявол Манделл!

— Мне не до разговоров, Чарли. Плесни-ка побыстрей виски! За эти пять дней я словно через ад прошел!

Его уложили на веранде, подложив под голову свернутую куртку, налили виски; потом он попросил поесть и умял здоровенный кусище холодной жареной свинины.

Казалось, после этого силы вернулись в его измученное тело, и он смог уже сесть, слабо чертыхаясь. Его лицо побледнело и осунулось, а белки глаз покрылись кровавыми прожилками; одежда висела на нем клочьями, и нервы были так напряжены, что его губы постоянно тряслись, и он почти не мог говорить.

Наконец его распухшая правая рука была обмотана множеством тряпок на манер повязки.

— Так я говорю, приятель, с тобой же были Вестовер и Манделл. Что с ними-то стало?

— Они отправились к дьяволу.

Неудержимый приступ дрожи сотряс тело Макгрюдера.

— Что-что случилось, говоришь?

— Да не могу я думать про это!

— Тебе, полагаю, лучше выговориться, приятель.

— Может быть!.. Ну вот… Мы втроем добрались до хижины Уоллисов. И в первую же ночь явился Одиночка Джек…

— С ним кто-нибудь был?

— Никого. Кроме этого дьявола. И первой же пулей он уложил Вестовера наповал, потом свалил Манделла, влепив ему кусок свинца в брюхо прямо у меня под носом. А потом, когда в доме погас свет, они со своим волком ворвались во тьме к нам, и Команч оставил на мне вот это!

Он кивнул на замотанную руку.

— Потом мы вырвались через заднюю дверь и смылись, хотя я никогда не пойму, почему этот дьявол не уложил нас всех прямо там… Быстро же он нас выследил! И гнал вниз по Большому Серебряному тракту. Я отстал от братьев Уоллис. Три дня мчался, а он висел у меня на хвосте…

Макгрюдер вздрогнул, перекосившись от боли.

— Плесни-ка мне еще глоток виски, приятель! — попросил он.

Ему поднесли ко рту фляжку с виски. Глотнув, он кое-как поднялся на ноги.

— Где Шодресс? Пусть кто-нибудь из вас проводит меня к нему. Я не хочу оставаться один. Даже на улицах этого проклятого города. Сколько еще буду жить, никогда ни за что не останусь один!

Глава 26

ДВЕ КАПЛИ БЕСЦВЕТНОЙ ЖИДКОСТИ

В сумерках того же дня доктор Рудольф Майерс шел по направлению к дому Гранжей. Доктор, как правило, предпочитал приходить по вызовам до рассвета или в вечерних сумерках, потому что при ясном свете солнца всегда чувствуешь хоть малую надежду, но во тьме все ужасное и непознаваемое, в том числе и страх смерти, придвигается к нам вплотную, и шепот, в котором на закате мы распознаем простой порыв ветра, встревоживший листья, становится ночью недобрым бессловесным пророчеством — смутным предостережением судьбы.

Доктор Майерс с пронзительной остротой ощущал такие вещи и потому избрал для праздного времяпрепровождения дневные часы, а делом начинал заниматься, когда ложились первые тени. По этой самой причине он и приближался к домику Гранжей в сумерках. На ходу он небрежно покачивал своей тросточкой, демонстрируя манеры джентльмена, только что прибывшего с Востока, — и время от времени свистом подзывал Джерри, здоровенного мастиффа, который не спеша трусил перед ним, кидаясь то к одной, то к другой стороне улицы и обнюхивая чьи-то неведомые следы. Доктор Майерс немного опасался носить оружие, чтобы ненароком как-нибудь кто-то не вынудил использовать его, но он приобрел пса, способного разорвать человека в клочья, и надеялся, что тот будет ему достаточной защитой. И у него не было случая пожалеть о своем выборе, поскольку Джерри, хотя и был глупым и упрямым животным, но, уж во всяком случае, был великолепным бойцом.

Увидев, что дом Гранжей уже почти рядом, доктор остановился, чтобы еще раз хорошенько обдумать то, что он собирался сделать, и заодно полюбоваться мерцанием желтых лучей лампы, которая светилась за приоткрытой парадной дверью дома. В прошлом у доктора Майерса были разные сомнительные делишки, на которые мир смотрит неодобрительно, однако же ни одно из них и в сравнение не шло с тем, к чему он сейчас готовился.

Он нащупал в кармане жилета маленький флакончик. Тот содержал в себе бесцветную и почти без запаха жидкость, которая распространяла вокруг себя слабый аромат дробленых персиковых косточек. Всего лишь капля или две на стакан воды понадобились бы, чтобы положить конец делу и жизни молодого Дэвида Эпперли. И тем же ударом доктор Майерс окончательно приобретал дружбу Шодресса. Выполнив это, он вполне прилично устраивал свою судьбу.

Этим же самым вечером он имел удовольствие наблюдать и за тем, как бесчинствующая ватага ковбоев Шодресса неслась по улице, выгоняя его конкурента, Гудриха, вон из Джовилла. И по ошарашенному, испуганному и взбешенному лицу медика Майерс понял, что тот не собирается возвращаться обратно в ближайшее время.

Затем, разумеется, настало время для получения информации из дома Гранжей. Юный Оливер пришел к нему еще днем и оказал, что, поскольку другого врача поблизости нет, они нуждаются в услугах доктора Майерса. Сможет ли он прийти тотчас же?

Доктор рассыпался в извинениях — он завален работой, но как только он с ней управится, так сразу и придет.

Он и вправду пришел, хоть и несколько часов спустя, и теперь курил сигарету и успокаивал свои нервы, обдумывая фактическую сторону дела. Очень легко усмирить встревоженные нервы и рассеять опасения, стоит только взять себя в руки и просто вспомнить кое-какие реальные факты. Каковы же они были, эти факты?

Вон в том домике лежал молодой человек с тремя страшными ранениями от пуль, выпущенных самыми умелыми руками в округе. Было просто чудом, что Дэвид Эпперли остался жив. И очевидно, будет вполне естественно, если его силы иссякнут, если его внезапно схватит судорога и если его сердце прекратит свою деятельность… Ведь непонятно — и это знают все, — как он еще дышит…

Если же после этого над его губами будет витать легкий аромат дробленых персиковых косточек, кто в Джовилле способен определить, что это за запах? Конечно же никто, кроме того самого доктора Гудриха, которого с такой предусмотрительной поспешностью выпроводили из города!

Рассуждения доктора, на его взгляд, были вполне безупречны, и, прежде чем сигарета была им наполовину выкурена, доктор знал в точности, что необходимо делать и как он это сделает. Он взвесил все последствия и перестал чего-либо опасаться.

Можно было идти дальше. В этот момент доктор вдруг осознал, что Джерри куда-то исчез. Он с беспокойством свистнул. Никакого результата. Но ведь он только что видел его, видел, как огромный зверь непонятно зачем помчался между стволами деревьев по направлению к домику, куда он теперь и сам поспешил.

Не прошел доктор и пятидесяти ярдов, как споткнулся обо что-то лежащее на тропинке. Это не был поваленный ствол, поскольку под носком его сапога что-то мягко подалось.

Он наклонился, чтобы посмотреть. Это было тело мертвой собаки — тело Джерри!

Волосы в буквальном смысле слова встали дыбом на голове доктора. Тот, кто убил мастиффа, наверняка был его врагом: собаку нужно было убрать, чтобы расчистить путь к убийству ее хозяина!

Первым порывом доктора было взять ноги в руки и стрелой помчаться вон из сада — на улицу. Но он сдержал панический порыв, чтобы зажечь спичку и обследовать тело.

В смерти Джерри не было ничего странного. На горле его зияла ужасная рваная рана. Доктор присмотрелся повнимательнее: горло пса было разорвано огромными острыми зубами — он побоялся даже представить себе эти зубы! Казалось, они могли принадлежать только тигру.

И с каких это пор тигры рыскают в окрестностях Джовилла?!

Но, по крайней мере, доктор Майерс увидел достаточно. Он стремительно рванулся прочь от дома Гранжей назад к улице и, когда добежал до нее, выскочил на самую середину и остановился там; его дыхание прерывалось, а глаза вылезали из орбит.

Но он, по крайней мере, убедился, что его никто не преследует. Тогда, приободрившись, Майерс только и прошипел сквозь зубы:

— Двадцать пять долларов псу под хвост!

Это была цена, уплаченная за беднягу Джерри.

Потом он вновь двинулся к дому Гранжей, и теперь решимость его возросла, поскольку он со злостью почувствовал, что мир здорово его надул. Мир похитил у него жизнь собаки. Почему же он не вправе ответить миру, отобрав у него жизнь человеческую?

Эта мысль доставила ему явное удовольствие.

У парадной двери он негромко постучал и стал ждать, изобразив на лице профессиональную мрачность.

Красавица Эстер Гранж распахнула дверь и, увидев доктора, воскликнула с нетерпеливым облегчением:

— Мы ждем вас уже несколько часов!

— К несчастью, я был по горло занят, — ответствовал доктор. — Теперь, пожалуйста, проведите меня к пациенту. Как он?

— Повязку надо сменить. Доктор Гудрих сказал мне, что я не должна этого делать самостоятельно. Но теперь же он уехал!.. Дурачье! Как они могли выгнать такого человека из Джовилла! Ну, вы войдете, наконец? Он беспомощен и очень страдает.

— Ничего, скоро ему полегчает, — пообещал доктор и вошел в комнату больного.

Это была лучшая комната в домике и самая просторная, но она все равно казалась довольно скромной и маленькой. А на постели лежал молодой Дэвид Эпперли, и лицо его было изможденным и бледным, а под глазами темнели большие синие круги, точно тени приближающейся смерти.

Он приоткрыл глаза и молча взглянул на доктора, потом вновь опустил веки, и доктор Майерс знал, что это означает. Перед ним лежал не нервный и скулящий инвалид. Это был человек, который направлял свою энергию на то, чтобы сохранить последние остатки силы тела и духа, чтобы вновь обрести здоровье. То, что он еще был жив, было чудом. Но чудо это объяснялось его постоянно действующей железной волей.

Доктор пощупал пульс. Тот не был особенно сильным, но и дрожащим или неровным тоже не был, и, когда доктор послушал дыхание и измерил температуру, он утвердился в мысли, что этот человек при естественном развитии событий не умрет сегодня вечером. И завтра не умрет тоже. Он будет жить, и даже выздоровеет, если не произойдет чего-нибудь непредвиденного. И доктор Майерс удовлетворенно кивнул в подтверждение своих мыслей умной и коварной головой. Можно не сомневаться — он заслужит похвалу Большого Шодресса!

Но сначала надо позаботиться о том, чтобы сменить повязку. И сделал это доктор с таким мастерством, с такой быстротой и осторожностью, что Эстер Гранж, стоявшая рядом и ревниво следившая за каждым его движением, — поскольку она не доверяла этому целителю, — не могла не восхититься и шепотом выразила одобрение. Доктор Майерс оказался намного искуснее доктора Гудриха.

Когда наложили новую повязку, на губах больного появилась слабая улыбка.

— Кажется, с вашей помощью я пойду на поправку, — тихо сказал он и вновь закрыл глаза.

— Вы заслужили его доверие, — прошептала девушка и улыбнулась доктору так радостно и ласково, что тот не удержался и взглянул на нее еще раз.

Она очень переменилась по сравнению с тем, какой он знал ее раньше. Румянец пропал, лицо осунулось, и под глазами от бессонных ночей залегли тени. Люди говорили, что она ни днем ни ночью не отлучалась от постели больного больше чем на полминуты.

Доктор Майерс уже держал в руке стакан с водой, в который, не таясь, капнул две капельки бесцветной жидкости.

— Это вы дадите ему, чтоб он хорошо спал, — сказал он.

— Я должна сейчас это дать?

— Да. Или немного позже. Когда он будет засыпать.

— Я дам прямо сейчас.

Она подошла к кровати и нежной рукой приподняла голову больного.

— Тут совсем немного, Дэвид. Ты сможешь проглотить это? Ты готов?

— Да.

— Не совсем, — послышался голос рядом. Доктор и девушка резко обернулись и увидели в дверном проеме того, кто так пугал всех в округе и за кем так усердно охотились люди Шодресса. Это был Одиночка Джек собственной персоной.

Глава 27

ЧТО НАПИСАЛ ДОКТОР

Доктор Майерс сделал то, что на его месте, наверное, сделал бы самый храбрый и самый упрямый житель Джовилла при подобных обстоятельствах. Он поднял руки над головой и прижался спиной к стене.

— О! — простонал он. — Неужели вы пришли за мной?

— Вовсе нет, — ответил Одиночка Джек. — Но мне довелось краем уха слышать о том, как ухаживают за ранеными. Это питье — полагаю, бромид, чтобы успокоить нервы Дэвида Эпперли?

Доктор не издал ни звука.

— Принесите, пожалуйста, перо, чернила и бумагу, — сказал Одиночка Джек.

Девушка молча поспешно повиновалась.

— Возьмите перо, Майерс, и начинайте писать. Шодресс предложил вам за это деньги, не так ли?

Майерс облизал побелевшие пересохшие губы и посмотрел на Димза тупо и непонимающе.

— Я знаю, что главная вина лежит на Шодрессе, — сказал Одиночка Джек. — У вас есть шанс переложить свой позор на настоящего виновника. Вы поняли, о чем я говорю, Майерс?

Майерс продолжал дико таращиться на юношу. Потом он схватил перо.

— Мне бы и в голову не пришло сотворить такое! — почти выкрикнул он. — Этот убийца, дьявол, заставил меня! Он заставил меня!

— Ну конечно, это он заставил, — чуть мягче сказал Одиночка Джек. — Что бы выиграли вы, отравив Дэвида Эпперли? Но давайте, опишите по порядку все детали, и начните с платы, которую он вам обещал.

Доктор Майерс ударил себя кулаком по лбу.

— На самом деле — ни единого пени! Он только собирался выгнать из города Гудриха, чтоб мне могла достаться его практика! Вот и все, что он собирался сделать! Но за это…

Он в отчаянии всплеснул руками.

— Пишите, — спокойно сказал Одиночка Джек. — Это как раз то, что нам нужно.

И доктор принялся писать, сначала медленно, с остановками, но потом набирая скорость, точно в процессе работы понемногу разогревался. Наконец его страстный темперамент окончательно взял верх и он разразился потоком слов, детально описывая все, что произошло между ним и Александром Шодрессом, — все, что касалось условий устранения мистера Эпперли из этой юдоли скорбей.

Казалось, достопочтенному доктору и в голову не могло прийти, что в этой исповеди есть нечто унизительное и позорное. Он вошел в раж, сочиняя всю эпистолу. И если чем-то и был озабочен, так это только тем, как бы поудачнее выставить негодяя Шодресса, объявив его корнем всех зол. И страница за страницей так и летели из-под его энергичного, скрипящего пера, а Одиночка Джек и девушка читали их следом за ним.

Они обнаружили там достаточно компромата на хозяина здешних мест и время от времени поднимали глаза, переглядываясь, — глаза девушки вспыхивали то от пламенного негодования, то от леденящего сердце ужаса, а глаза Одиночки Джека неизменно оставались непроницаемо темными и глубокими.

А доктор тем временем с таким рвением отдавался своей исповеди, что заостренный кончик пера дважды ломался под нажимом его энергичной и размашистой руки и дважды его пришлось затачивать, прежде чем доктор смог продолжить писать.

Одиночка Джек, достав из кармана фляжку, плеснул в стакан бренди и пододвинул к руке доктора; тот, не прекращая строчить, с удовольствием прикладывался к крепкому напитку. Сейчас он не был доктором — в нем проснулся литературный дар. Слезы жалости к себе показались на его глазах, когда он описывал методы, какими Александр Шодресс обольщал его, предлагая принять участие в столь мерзостном деле.

Когда наконец работа была завершена, доктор Майерс внезапно с облегчением откинулся в кресле и отодвинул от себя бумагу и перо, будто он только что закончил обильную и сытную трапезу.

— С этим покончено… и с Шодрессом тоже! — объявил он.

— Да, — согласился Одиночка Джек, — если мы только сумеем привлечь его за это к ответу. Но вы вряд ли захотите остаться здесь и свидетельствовать против него. Мы предъявим только вашу исповедь. Между прочим, Эстер, вы тоже можете поставить свою подпись как свидетель.

— Почему я не могу остаться здесь? Да я не пропущу этот процесс и за миллион долларов! — вспыхнул Майерс.

— Вы это серьезно? — Одиночка Джек ухмыльнулся. — Однако, если вы останетесь в этом городе, можете быть уверены, что Шодресс быстро с вами разделается.

— Шодресс? А как он об этом узнает?

— Он рано или поздно обо всем узнает. Не может не узнать! Каждая пара ушей в этом городе принадлежит ему. Вон та дверь в сад была настежь открыта все время, пока мы разговаривали, и если там кто-нибудь был, он мог слышать каждое наше слово.

Бедного доктора от этих слов бросало то в жар, то в холод.

— И если бы я был на вашем месте, я бы сделал то, что делает крыса, когда чует вблизи кошку.

— Что бы вы сделали?..

— Сбежал бы отсюда, Майерс, не медля ни минуты. И мчался бы со всех ног. А потом нашел бы норку и забился на самое ее дно — и там трясся бы от страха!

Глава 28

ДРОБЛЕНЫЕ ПЕРСИКОВЫЕ КОСТОЧКИ

Обескураженный доктор, моргая, уставился на молодого человека. Он взглянул было и на Эстер Гранж, но в ее глазах увидал такое презрение, смешанное с ужасом, что постарался больше на нее не смотреть.

Он поднялся с места, и Команч придвинулся ближе, глухо рыча.

— Волк! — взвизгнул доктор Майерс.

— Все в порядке, — успокоил его Одиночка Джек. — Ко мне, Команч!

Огромный зверь отошел и улегся рядом с хозяином.

— Теперь проваливайте!

И доктор «провалил».

— Вы проследите за ним? — выдохнула девушка. — Он ведь может прокрасться обратно в дом и убить нас обоих.

— Команч будет следить за ним столько, сколько нужно, — сказал Джек Димз. — Взгляните!

И верно, едва доктор пошел к двери, Команч без всякого приказа двинулся за ним, обнюхивая след, который оставлял на полу доктор Майерс. При каждом движении пса бедная жертва непроизвольно вздрагивала всем телом.

У самой двери нервы Майерса окончательно сдали. Он выскочил на крыльцо, споткнулся и угодил головой прямо вперед, в большой куст вьющихся роз. От внезапной боли доктор так завопил, будто в него вцепилась когтями сотня кошек, вскочил и стрелой помчался по улице.

Двое в домике Гранжей весело наблюдали за исчезновением доктора. И даже Команч, который развалился у двери и свесил из пасти свой длинный красный язык, и тот, казалось, смеялся.

— Как вы догадались, что происходит? — спросила девушка, в ту же минуту забыв о Майерсе в приливе любопытства. — Как вы только могли догадаться обо всем? Вы что, следили за нашим домом?

— Время от времени, — несколько смутился Джек Димз. — Я тут брожу по окрестностям и присматриваю за тем, как поживает Дэвид Эпперли. Вы же знаете, я должен это делать.

Она смотрела на него в смущении и страхе.

— Но что навело вас на мысль, когда вы увидели этот злополучный стакан с водой?

— Лицо дока. Он выглядел таким самодовольным, самоуверенным, его точно забавляло происходящее. И меня внезапно осенило. По тому, как он себя вел, я понял, что он способен почти на все. И ведь действительно оказалось — способен. Вы видели, мне не пришлось задавать много вопросов, чтобы все из него выжать.

Волкодав ползком пробрался от двери к ногам хозяина и положил голову на его сапоги.

— Не делай этого! — резко крикнул Джек Димз.

Команч повертел головой туда-сюда, навострив глаза и уши, — он пытался понять, что так не нравится хозяину.

— Спокойно, — пробормотал Димз. — Все хорошо, малыш.

Он почесал кончиками пальцев массивную голову Команча, и громадная собака заизвивалась всем телом от удовольствия.

— Когда-нибудь я из-за него влипну, — объяснил Димз. — Это его любимое место — на моих ногах. А вдруг в один прекрасный день мне понадобится быстро двигаться? Вот тогда все будут решать считанные секунды, а он выбрал самое неудачное место!

Эстер понимала, что Димз хочет сказать: за ним охотятся день и ночь больше тысячи умелых охотников и в любой момент Джеку Димзу может понадобиться вся его сила, вся сноровка и все его проворство, чтобы уйти от преследователей, может быть, смертельно опасных для него.

— Знаете, — сказала она, смеясь, — все уж очень перепуталось. Шодресс — наш друг. Вы — враг Шодресса. Но вы здесь и защищаете нас, будто этот дом набит вашими братьями и сестрами.

Она подалась вперед, губы ее слегка приоткрылись, глаза сияли.

— Скажите мне, почему вы это делаете?

— Это моя работа, — ответил Джек, пожав плечами.

Но она замотала головой.

— Думаю, и я могу в свою очередь спросить, зачем вы ухаживаете за Эпперли, — сказал Димз.

— Чтобы спасти жизнь бедного юноши!

— Сначала вы хотели, чтобы он умер, а теперь хотите, чтобы он ожил?

— Хотела, чтоб он умер? Кто вам сказал, что я этого хотела?

— Вы подстроили ему ловушку, будто птичке, и он полетел в нее, а ваши парни его подстрелили!

Она вскочила со стула, вне себя от негодования, но через секунду овладела собой.

— Бессмысленно вам что-либо объяснять, — усмехнулась Эстер. — В вашей душе нет ничего, кроме дьявольской злобы, вы не способны поверить, что кто-то может быть просто добрым.

Мистер Димз улыбнулся ей, но такой странной, бесстрастной улыбкой, в которой не было ни капли веселости.

— Это нехорошо! — почему-то сказал он. — Это совсем нехорошо! — В его голосе прозвучала странная нота.

Команч поднялся и встал между своим хозяином и девушкой, беззвучно на нее оскалившись и ощетинив шерсть на загривке.

— Нехорошо, что я говорю вам или что я о вас думаю? — откликнулась она. — Но вам же не о чем беспокоиться. Вы себя хорошо знаете, и вам этого вполне достаточно. А что думает о вас весь остальной мир, вас вроде и не касается. Каждый мужчина, каждая женщина вас ненавидит, и нет ни одного ребенка, который не ненавидел бы вас и не дрожал, увидя вас, но вы так пропитались злобой, что думаете, будто добра на свете вообще не существует!

— Какое самообладание! — Что-то вроде восхищения проскользнуло при этих словах в его голосе. Чуть склонив набок красивую голову, он разглядывал девушку с тем же бесстрастным выражением. — Вы хладнокровная, умная и ловкая. И действуете правильно. Если б вы оказались на Востоке, где мошенники ворочают большими деньгами, вы бы объединились с кем-нибудь и почище Шодресса, этого дешевого отравителя. Но не стоит больше пробовать на мне ваши чары. Я вас знаю. И всегда знал, что вы за птица.

— Вы меня знаете?! — воскликнула она. — Да что вы вообще знаете обо мне?

— Я видел, как вы ловите рыбку, и в какой воде вы ее ловите, и какую приманку насаживаете на крючок.

— Что вы этим хотите сказать?

— Я уже говорил вам, что вы умны, да вы и сами об этом наслышаны. Когда я впервые увидел вас, Эстер, я почти поверил вам. Когда я увидел ваши огромные глаза, вашу улыбку, ваши ямочки на щеках, я подумал, что в первый раз за всю свою жизнь вижу настоящую женщину. И когда я пошел за вами по улице от конторы Эпперли, я это сделал не потому, что усомнился в вас. Я просто не мог удержаться! Я хотел знать о вас больше. Я чертовски хотел опять увидеть вашу улыбку.

Он тихо засмеялся — про себя, и она видела, что он смеется в этот миг над собой.

— Так я попал в ваш дом и услышал ваш разговор с Оливером. Тут я навострил уши и уже через минуту считал себя последним дураком. Вы уложили меня на обе лопатки. Мне просто стало плохо. За всю мою жизнь я не чувствовал себя в более глупом положении! Но, по крайней мере, я узнал истину. Скажу больше! Признаюсь даже, был момент, когда я поймал себя на мысли, что думаю о вас. Но не о вас — той, какой я вас увидел первый раз. Теперь-то мои глаза открыты и я вижу то, что есть на самом деле: вы хладнокровная охотница за мужчинами и мошенница, которой я просто перешел дорогу.

Эстер слушала его с пылающими щеками.

— Предположим, я хотела смерти Дэвида Эпперли, — не сразу заговорила она. — Почему бы мне тогда не сдвинуть немного бинты или просто неловко не перевязать рану? Только и всего! Вот что я должна была сделать! Или оставить его одного на всю ночь! Это ведь все равно что прикончить его! Вы об этом подумали?

— Потому что вы знали, что я вернусь. Потому что вы знали, что в тот момент, когда он умрет, ваш брат Оливер последует за ним, как только я до него доберусь.

— Но если против вас поднялся весь город, как могла я даже предположить, что вы отважитесь вернуться в Джовилл?

Волкодав выскользнул за дверь и замер на пороге, вглядываясь в ночную тьму. Потом вернулся и заскулил, но его хозяин не обратил на него никакого внимания, так как был целиком поглощен разговором с девушкой.

Он покачал головой.

— Вы далеко не так просты, Эстер. Вы знаете, что я незаметно могу проникнуть в город и выбраться из него, — сказал он.

— Никто в целом мире не отважился бы на это! — воскликнула она. — Никто, кроме вас, не посмел бы, например, оставаться здесь, зная, что доктор Майерс, вполне возможно, побежал сейчас прямиком к Шодрессу и рассказал ему, что вы здесь или должны быть здесь!

— Он этого ни за что не сделает. В эту минуту Майерс скачет из Джовилла так быстро, как только в состоянии скакать его лошадь. Он надеется, что сможет отбиться от людей Шодресса и добраться до железной дороги, которая идет на Восток!

Она поразилась его спокойствию и уверенности.

Волкодав подобрался к хозяину и потянул его зубами за рукав.

— Идем, Команч, — сказал Джек Димз. — Напоследок я только хочу проверить, что это за микстура, которую принес Майерс.

Он поднес к носу стакан с водой и медленно вдохнул запах. Слабая искорка догадки блеснула в его взгляде.

— Понюхайте! — Он поднес стакан девушке.

Она протянула руку, дрожащую от возбуждения и гнева, и взяла стакан в руки.

До нее донесся слабый аромат, исходящий от напитка.

— Что это? — спросил Димз.

— Пахнет… похоже на дробленые персиковые косточки. Я, правда, не уверена. Слишком слабый запах.

— Но вы его почувствовали. Именно так это и пахнет.

— Но что же это такое?

— Такой запах у синильной кислоты.

— Синильной кислоты?!

— Пригуби Эпперли этот напиток, он бы тут же и отдал Богу душу. Это мучительная смерть. И быстрая. Как от сердечного приступа. Ничто бы его не спасло… Но он зовет вас, Эстер, слышите?

Слабый, торопливый, дрожащий голос донесся из примыкающей к гостиной комнаты. Вздрогнув, девушка прислушалась, улыбаясь и хмурясь одновременно.

— Я иду, — сказала она. — Только хочу спросить вас еще об одном. Сколько тысяч или десятков тысяч долларов заплатил Эндрю Эпперли, чтобы нанять вас на такую тяжелую работу?

— Долларов? — переспросил Димз. Потом с обычной своей холодной усмешкой сказал: — Он заплатил мне добротой и порядочностью, и это было в первый раз за всю мою жизнь. Я иду, Команч!

С этими словами он повернулся к двери, а девушка смотрела на него, и в глазах ее было необычное смущение.

Глава 29

ПЯТЬ СОТЕН

А несколькими часами раньше в этот же самый день Джовилл охватил переполох. Незадолго до того, как почтенный доктор Майерс вышел из своего дома и направился к домику Гранжей, к гостинице мистера Шодресса прискакал посланец на взмыленной лошади и потребовал, чтобы его впустили.

— Кто вы такой? — сердито спросил управляющий.

— Я Блэгден, с холмов! И привез такие новости, что у старика волосы дыбом встанут. Где он?

— Сбавь обороты, парень. Посиди здесь, а я пойду спрошу, хочет ли он тебя видеть.

— Эй, погоди! Что он, султан какой дурацкий, или что? Как это он не захочет видеть джентльмена, который привез ему важные вести?

Управляющий гостиницы в сомнении посмотрел на прибывшего. Но, похоже, парень и вправду был из тех, кого привлекала фортуна Шодресса. Глаза были достаточно дикие, вид неотесанный, повадки наглые. Имелась в наличии и квадратная бойцовская челюсть, и обязательная пара кольтов в набедренных кобурах — как раз на таком расстоянии от кончиков пальцев опущенных рук, чтоб их можно было быстро выхватить.

— Я тебе прямо скажу, приятель. — Управляющий понизил голос. — Старик об этом говорить не любит, но у него нервы последнее время сдали.

— Правда? Да у него во всей туше ни единого нерва!

— Ты уверен? Ну, может, когда-то так и было.

— Когда-то! Друг, да я с ним неделю назад виделся.

— Может, оно и так. Да с тех пор появился здесь этот проклятый Димз, и все стало по-другому.

— Димз? Слыхал я про него. Это тот, что подстрелил Такеров?

— Да что Такеры? Это чепуха! Он только тогда коготки показывал. А сейчас-то у всех на памяти, как этот тип, что ходит на мягких лапах и плюется без промаха огнем, как этот дьявол явился за Шодрессом прямиком в город, и пробрался в его гостиницу, и чуть не сцапал его! И с такого перепугу старик нынче малость не в себе, и, видит Бог, есть с чего! А если б его это не проняло, то хватило б и тех басен, что рассказывает Дэн Макгрюдер, отчего у него тоже волосы дыбом встали!

— А что за басни?

— Где тебя носило, парень? Вся округа только об этом и говорит! Про то, как Макгрюдер, и Вестовер, и Манделл…

— Этих я знаю. Ребята что надо.

— Так вот этих ребят что надо и двух братьев Уоллис — всего, значит, их пятеро было — этот дьявол загнал в капкан, и как они оттуда вырвались, и как… да что я тебе все это говорю! Погоди, бедняга Дэн сам тебе расскажет. А я тебе доложу, что старику предложили хороший куш — десять тысяч долларов наличными за скальп мистера Димза! Это деньги с Востока. За ним там такой список числится… толщиной с книгу! Болтают, будто за него и двадцать тысяч предлагали, только чтоб его туда вернуть. В любом случае это объясняет, почему Алек нервничает. Так что, если у тебя новости плохие, сам видишь, что сейчас не лучшее время ему объявлять о них!

— Ясное дело! — призадумался посланец. — Но ты все-таки скажи старику, что здесь Блэгден привез весточку насчет Эндрю Эпперли. Это ему надо знать, что бы он там себе ни думал. Насчет Эпперли и его восьмидесяти человек!

— Восьмидесяти человек?

Управляющий окинул гостя быстрым взглядом, в котором сквозил не то безумный испуг, не то недоверчивая насмешка. Потом побежал разыскивать толстяка Шодресса.

Через минуту он позвал с верхней ступени лестницы:

— Эй, Блэгден!

Тот поспешил наверх и был допущен к лицезрению Большого Шодресса в его личном кабинете, где Александр возлежал в огромном вращающемся кресле, водрузив огромные ноги на край стола, испещренного глубокими шрамами, — Шодресс имел обыкновение гасить об него окурки.

— Как поживаешь, Блэгден?

— Я — прекрасно. Энди Эпперли — тоже.

— Что он там поделывает? И что это за чушь такая насчет каких-то восьмидесяти человек?

— Я их сам сосчитал, — сказал гость. — Пересчитал их самолично. Я лежал за гребнем холма и таращился на них, и считал штуку за штукой. Восемьдесят парней, и на них понавешено столько оружия, что хватило бы на целую армию, и все они направляются сюда!

— Это все тот юнец, Дэйв, — изменился в лице Шодресс. — Брат его прослышал, что Дэйв ввязался в уличную драку с перестрелкой. Стыд и позор, Блэгден, что Эпперли не довольствуется тем, что проклинают меня на каждом шагу и пытаются выжить из этого края; теперь они сами являются сюда и затевают перестрелки в Джовилле! Стыд и позор, говорю я.

— Ну да, — согласился Блэгден, пряча усмешку, потому что это была любимая поговорка Шодресса. — Они настолько совесть потеряли, что для начала взялись сразу за троих прекрасных, миролюбивых, тишайших, честнейших джентльменов, таких, как Макгрюдер, Вестовер и Манделл!

Шодресс вздохнул:

— А потом этот негодяй, старший брат, подговаривает какого-то шарлатана-фокусника с пушкой убить меня!

— Это Одиночку Джека, что ли?

— Да, его! Я не успокоюсь, пока не разделаюсь с этой ядовитой гадиной! А теперь расскажи-ка мне про этих восемьдесят человек и про Эпперли. Они идут сюда?

— Точно.

— Как далеко они еще отсюда?

— Я загнал кобылу, пока добрался до вас. Но им вряд ли много осталось.

Мистер Шодресс пожевал сигару и задумчиво прикрыл глаза.

Когда он их открыл, его улыбка расплылась по обе стороны от сигары, так что толстые щеки пошли складками.

— Не так все плохо, Блэгден, — сказал он. — На самом деле даже очень неплохо. Готов признать, что эта новость сбила меня с толку, — потому что, между нами говоря, он попадет прямиком мне в руки. Никогда не думал, что у него хватит дури начать открытую войну, но раз так — я сотру его с лица земли! От него даже мокрого места не останется!

Шодресс соскочил с кресла, и пол заскрипел под его грузным телом.

— Задержись на минуту, Блэгден. Ты мне нужен. Ты мне очень нужен! Но прежде всего, сколько стоила твоя лошадь? Хорошая была лошадь?

Блэгден пожал плечами.

— Простая индейская лошадка, Алек.

— Нет! — воскликнул Шодресс. — Не может быть, чтобы такую прекрасную новость принес мне не чистокровный рысак. Быть того не может! Так что вот — держи-ка за свою лошадь!

Он извлек из кармана бумажник, набитый банкнотами крупного достоинства, и, выдернув несколько штук из пачки, вручил их Блэгдену.

— Ну, — удивился тот, — за один день я еще ни разу столько не зарабатывал.

— А теперь пойди в мой загон и возьми себе любого конька, который тебе приглянется. Это тебе мой подарок, сынок. А потом оседлай его и будь готов в любую минуту сорваться с места. Понял?

Он махнул рукой. Блэгден, совершенно подавленный этой нежданной милостью фортуны, в восторге крепче обычного стиснул зубы и выпятил челюсть, решив отплатить боссу благодарностью, сражаясь за него до самой смерти, если понадобится.

Он слетел вниз по ступенькам и услышал, как над его головой загремел голос Толстого Шодресса.

— Фил! Гарри! Лок! Чалмерс! Вьюн Джим!

Топот и грохот многочисленных сапог ответил со всех концов дома, а голос босса продолжал греметь. Наконец, как будто исчерпав резервы голосовых связок, Шодресс выхватил револьвер и стал посылать пулю за пулей в потолок вестибюля.

Грохот выстрелов заставил остальных поторопиться.

В сумраке задымленного коридора вокруг Шодресса столпилась дюжина его самых ревностных приверженцев, отборная гвардия метких стрелков.

— Парни, — обратился к ним Шодресс, и в его голосе прозвенел металл. — Эту ночь вы проведете в седле, и я вместе с вами! Я собираюсь показать вам, что еще не настолько разжирел, чтобы не влезть на лошадь, да и с пушкой управляться не разучился! Нынче ночью я сотру Эндрю Эпперли с лица земли!

Изо всех глоток вырвался такой радостный вопль, что Шодресс вздрогнул. Он немного помолчал, слыша отовсюду шепот единодушного одобрения и восторга.

Затем продолжал:

— Сколько людей в Джовилле?

— Примерно девять сотен, — ответил кто-то.

— Сколько из них взрослых мужчин?

— Сотен пять.

— А сколько таких, кто возьмет оружие, отправится со мной в путь и будет стрелять без промаха?

— Каждый человек в Джовилле, босс!

— Вы все, выходите на улицу и расскажите последние новости, которые привез Блэгден. Поезжайте во все концы города и соберите ребят. Это наша общая война! И помните, когда мы отправимся, закон будет на нашей стороне! Никаких сомнений на этот счет! Закон на нашей стороне! Этот дурак, Эпперли, начал первым! Ну и дурак же он, скажу я вам!

Вопли вновь оглушили его, и он еле продрался сквозь них:

— Пусть возьмут лучших лошадей, и ружья, и кольты. Мои конюшни открыты для всех! И пришлите-ка мне молодого Чанса. Скажите, что я жду его у гостиницы. И Стива Гранжа… а, черт, он в тюрьме! Хотя — что такое тюрьма? Я хозяин этого города! Никакой Эпперли теперь меня не остановит. Отоприте тюрьму, вскройте, как консервную банку, и вытащите оттуда Стива! И скажите ему по пути, пусть об этом знают все, что после того, как мы наголову разобьем Эпперли, мы еще позабавимся, когда будем сгребать все подчистую с его земли! А теперь двигайте, ребятки, да побыстрей! Каждый за себя и все за меня!

Ему ответил восторженный крик, и в мгновение ока вся толпа рассеялась — все поскакали выполнять поручение.

О да, они, несомненно, взбодрились духом, потому что знали: в предстоящей битве все преимущества на их стороне и по крайней мере пять человек будут сражаться против каждого бойца из заранее обреченного отряда Эндрю Эпперли.

Глава 30

КОМАНЧ НАНОСИТ УДАР

По всему Джовиллу словно пролетел ураган шумной суеты и суматохи. Он докатился и до тюрьмы, закрутился там бешеным смерчем, вышиб дверь и смел перепуганного надзирателя.

В этой тюрьме пребывали двое заключенных. Первый — оборванный, грязный бродяга — сидел за нарушение общественного порядка, выразившееся в том, что он просил милостыню на улице. Когда взломали дверь его камеры, он забился в угол от страха и сидел так, пока галдящая, бесцеремонная толпа не вывалилась наружу. Вторым узником был Стив Гранж; его приветствовали ликующие вопли, и в его руках тотчас оказались ружье и пара револьверов.

В следующий миг он был уже на улице и взлетал на спину доброй лошади, которая способна была нести его крепкое, мускулистое тело.

Еще пара секунд — и окрыленная предчувствием легкой победы кавалькада вылетела из Джовилла, и полумесяц взошел на востоке, освещая всадникам путь.

Набор рекрутов для новой кампании прошел без малейшего затруднения. И теперь несколько сотен распаленных предстоящей схваткой всадников покидали Джовилл. Во главе кавалькады скакал Александр Шодресс. И не было человека в этом скопище воинственных рекрутов, который не забавлялся бы с револьвером в течение многих предшествующих лет, точно с любимой игрушкой. Не было ни одного, кто не мог бы с легкостью справиться с любой лошадью. Не было такого, который не предпочел бы сражаться не на жизнь, а на смерть.

А то что бы им было делать сейчас в Джовилле, в рядах приспешников Алека Шодресса?

Сам босс, взгромоздившись на широкозадого мерина, способного выдержать даже его грузную тушу, не спеша трусил во главе своего воинства, а его парни захлебывались от восторга при мысли, что их вождь с ними. Они почти позабыли предания о тех временах, когда молодой и стройный Шодресс сам принимал участие в лихих подвигах, пока непомерный вес и власть не принудили его удалиться от дел, передав их в руки более молодых и быстрых на подъем последователей.

Рядом с Шодрессом ехал Стив Гранж и слушал сердечные излияния толстяка.

— Стив, я до того рад, что ты со мной! Ты мне все двадцать человек заменишь!

— Босс, — со злостью процедил сквозь зубы Стив, — я там, в тюрьме, чуть не спятил!

— Ты что ж, сынок, — отвечал его начальник, — думаешь, я бы позволил, чтобы с тобой что-нибудь случилось? Да я просто выжидал удобного часа, чтоб тебя оттуда вызволить, и вот он настал, этот час! Глупец все-таки этот Энди Эпперли. Самому заварить такое! Добровольно вложить голову в львиную пасть! Ну, Стив, мы разорвем его на мелкие кусочки!

Стив Гранж, оглянувшись на кавалькаду, следующую позади, пробиваясь сквозь клубы пыли, поднятой копытами лошадей, кивнул, удовлетворенно соглашаясь. Но вдруг он заметил всадника, чья посадка показалась ему очень знакомой.

Ба, да это брат, Оливер! Он тут же осадил лошадь, чтобы оказаться с ним рядом. Гранж-младший шарахнулся было в сторону, но сбежать ему так и не удалось: помешали окружающие со всех сторон всадники. Стив, перегнувшись со своего седла, сердито крикнул:

— Что ты здесь делаешь, малый?

— Я в игре! — отвечал Оливер. — Я должен быть здесь.

— Немедленно отправляйся домой, щенок! — заорал Стив. — В такое время ты оставил Эстер одну?

— Она сама за себя может постоять!

— Оливер, ты меня слышал? Марш домой!

— Не хочу!

— Парень, прежде чем взойдет солнце, тут заварится такое крутое дело!

— Это и мое дело! И я ничего не боюсь!

— Ты хочешь разбить сердце сестры? Езжай домой или я тебя заставлю это сделать!

— Как же, заставишь!

С минуту оба брата свирепо глядели друг на друга сквозь клубящуюся пыль; потом Стивен Гранж, почувствовав, что в данную минуту такая задача ему и вправду не под силу и что младший брат и в самом деле по горло увяз в этом жестоком деле, пришпорил своего коня и догнал Шодресса.

Он оказался на месте как раз вовремя и тут же получил команду взять под начало пятьдесят человек, отделиться от общего строя и следовать по правому склону широкой долины, через которую они проезжали. Еще сколько-то человек отправились влево. А сам Шодресс и большинство его людей в качестве главной силы продолжали путь по центру Скалистого каньона.

Каньон на глазах сужался, и вскоре для людей Эпперли, окажись они тут, не осталось бы никакой возможности проскользнуть через толпу всадников из Джовилла.

Но в этот момент один из тех, кто возглавлял кавалькаду, углядел далеко впереди одинокую фигуру всадника, которая с ходу обогнула выступ скалы и рванулась прочь по склону долины.

Новость распространилась мгновенно.

— Не иначе, это один из разведчиков Эпперли! — воскликнул в замешательстве Большой Шодресс. — Теперь он вернется к хозяину и расскажет ему, что тут происходит! Пять сотен долларов молодцу, который собьет его наземь!

Вопль был ответом на его слова, и самые легкие всадники на самых быстрых лошадях вырвались вперед и понеслись прочь от основных сил, будто те стояли на месте.

Но и все тоже ускорили ход, и основная масса конников Джовилла, проносясь меж скалистых стен узкого ущелья, успела вторично увидеть того же всадника. Это был всего лишь миг, но зато они разглядели и своих товарищей, гнавшихся за одинокой фигурой на коне. В следующее мгновение, когда тот скрылся в углублении дна долины, все увидели, что всадник не один: вслед лошади устремился другой силуэт, как бы лишенный плоти, — легкое скользящее существо.

— Это человек и волк!.. Это Одиночка Джек и Команч! — воскликнул Шодресс, внезапно приходя в дикое возбуждение. — Парни, он наш! Он не умеет только одного — ездить на лошади! Возьмите его и требуйте от меня взамен что угодно! Любую цену!

От передней дюжины всадников донеслось многоголосое улюлюканье — там тоже опознали будущую жертву. Дюжина удвоила свои усилия, и так как это сплошь были искусные наездники, они стали шаг за шагом нагонять беглеца.

— По мне, лучше убить этого типа, чем всех тех дурней, которые пошли за Эпперли, и самого Энди в придачу! Ребята, мне больше нужен труп Одиночки Джека, чем миллион долларов в кармане, потому что рано или поздно или он меня убьет, или я его! Я это нутром чую!

Шодрессу не было нужды притворяться. Все, что было в человеческих и лошадиных силах, уже делалось, чтобы перехватить всадника, который мог предупредить еще не видимые, но близкие главные силы Эпперли.

Загремели выстрелы револьверов, и эхо их, отразившись от высоких горных откосов, понеслось, слабея, пока не достигло передовых конников колонны.

Им было видно, как ружье Одиночки Джека дважды полыхнуло огнем, и один из ближайших к нему преследователей упал, потом другой! Такой меткой стрельбы на таком расстоянии в этих горах еще не видывали!

— Неужто уйдет? Неужто уйдет? — причитал толстяк Шодресс, видя, как его передовые бойцы рассыпались веером, чтобы не ехать плотной группой, представляющей мишень для смертельно опасного врага.

— Ну нет! — воскликнул один из помощников Шодресса. — Только взгляните на этих ребят! Да любой из них подставит свою шею, чтобы только иметь счастье уложить Одиночку Джека! Вы только гляньте, как они скачут!

И в самом деле, всадники храбро продолжали путь, пригибаясь так низко, что их почти не было видно за лошадиной шеей, и время от времени посылая пулю вслед преследуемому, надеясь задеть если не всадника, то хотя бы лошадь под ним. Но удача ускользала с каждой минутой. Расстояние было слишком велико, люди Шодресса палили на скаку, а когда вас подбрасывает на спине лошади, метко выстрелить обычно так и не удается — если вы не обладаете сверхъестественной ловкостью, как тот же Одиночка Джек.

И даже смелые не рискнули кинуться под смертоносные выстрелы. Вместо этого они на всем скаку бросали своих лошадей то в одну, то в другую сторону в надежде зажать Джека Димза в клещи и накрыть его с флангов перекрестным огнем.

Так что скачка продолжалась, и те, что были позади, постепенно наращивали скорость, а те, что по бокам, изо всех сил понукали своих лошадей.

Небо над горами потускнело, свет луны еле пробивался сквозь летящие по небу тучи, которые скрывали ее печальный лик, и тьма, сгустившаяся меж высоких стен ущелья, стала столь плотной, что люди Шодресса могли уже не опасаться Димза с его ружьем.

Победный крик вырвался у джовиллских всадников. Они уже позабыли про Эндрю Эпперли и его маленькое войско. Другой враг — одинокий всадник — был сейчас важнее и у всех на уме.

И на этот раз победу, несомненно, должен выиграть Шодресс. И вряд ли его людям казалось несправедливым то, что такая куча народу сражается против одного, — ведь слава Одиночки Джека уже перешагнула все границы, превратив его прямо-таки в легендарную фигуру.

Говорили, будто стреляет он, повинуясь интуиции, а интуиция не дает ему промахнуться по мишени! И разве все они здесь не стали свидетелями, когда только что, ночью, из дула его ружья два раза вырвалось пламя, и в результате на дно ущелья скатились две подстреленные лошади, а два всадника, сидящие на них, чуть не свернули себе шею?

Ветер опять разорвал завесу облаков, закрывающих лик луны. Внезапно все предстало в ее сиянии, и огромный желтый диск вот-вот должен был стать свидетелем беды, которая с минуты на минуту могла случиться в этих горах.

Спина Одиночки Джека была хорошо видна преследователям, но вдруг вмешалась неведомая сила — новая неожиданность, усложнившая все. Когда кавалькада завернула за поворот горной дороги, впереди, чуть дальше Димза, замаячили два новых всадника, которые, подгоняя лошадей, приближались к нему. То были передовые конники отряда Эпперли. Успеет ли Одиночка Джек присоединиться к отряду?..

Вопль разочарования и ярости поднялся к небесам, и завывающее эхо отразило его от стен ущелья. Но погоня возобновилась, даже с большим упорством, нежели прежде. Потому что было видно, что два новых спутника Димза сидят на очень уставших лошадях, или это были просто плохие лошади. Нет, скорее всего, они просто измучены долгим переходом через горы, а значит, и все остальные животные в армии Эпперли находятся в столь же плачевном состоянии. А воинство Джовилла продвигалось вперед на свежих лошадях, поднимая клубы пыли и заранее торжествуя победу.

Даже если Эпперли и получит предупреждение, как его маленький отряд может спастись от летящего на лошадях возмездия, что вырвалось из городских улиц Джовилла?

Никогда еще так не напрягались конские жилы. Никогда еще не свистели так плети и не звенели шпоры. Никогда еще не слышали стены Щебнистого каньона таких звуков и таких воплей, вырывающихся из человеческих глоток.

И даже если бы беглецы мчались втрое быстрее, все равно это было бы недостаточно быстро. Джовиллские головорезы явно догоняли их. И догоняли далее скорей, чем раньше, потому что замечено было, что Одиночка Джек не выжимает последние силы из своего коня, а придерживает его, чтобы идти вровень со своими новыми товарищами. Такой верности дружбе от него никто не ожидал!

Ну и что? Какая разница, из-за чего попадет он в лапы преследователей? Да Господи, из-за чего бы ни попал! Они хотели крови и денег, которые получат за кровь. И они не сбивались со следа.

Но вдруг вопль ужаса прокатился по всей кавалькаде.

По правую руку, подгоняя свою летящую лошадь, за славой и удачей мчался юный ковбой, да так лихо, что далеко оторвался от своих товарищей и уже приблизился почти вплотную к трем беглецам. Он выдернул из чехла свою винтовку и приготовился было пустить пулю в ближайшую движущуюся мишень, в одну из трех, когда позади него мелькнула тень, и лошадь с юным всадником кубарем покатились по дороге.

Тень сделала еще один прыжок.

Команч!

Что стоило мощной собаке, в жилах которой текла волчья кровь, совершить все это? Не прошло и минуты, как она и у другой лошади, накинувшись, в мгновение ока разорвала подколенные сухожилия.

Глава 31

ОКРУЖЕН!

Хотя подобное, казалось, мог совершить только дьявол, а не простая собака по кличке Команч, в сердца трех всадников, несшихся по ущелью, эта поддержка животного вселила прилив новых сил. К тому же лошади Чарли Джонсона и Леса Бриггза были совершенно измучены долгой скачкой по горным дорогам, ибо они все время держались в авангарде основного отряда. Что ни шаг, лошади спотыкались, и Лес Бриггз крикнул Чарли, что не собирается продолжать гонку и губить без толку своего коня.

— Я залягу где-нибудь в скалах и задержу их, насколько смогу!

— Не валяй дурака, — оборвал его Джонсон. — Они же проедутся прямо по тебе!

Тут темный силуэт Команча вновь вылетел откуда-то сбоку, и еще одна лошадь из передовой группы преследователей рухнула наземь.

Джонсон и Бриггз взбодрились. Казалось, даже лошади под ними понимали, что на их глазах творится чудо, и чудо это им на руку: животные понеслись веселей.

Но вот они завернули за следующий поворот длинного ущелья; тут его стены сдвинулись еще ближе, так что перед ними оказался лишь узкий просвет, но и в этом просвете все еще не было видно долгожданных бойцов Эпперли.

Хотя на самом-то деле — что мог сделать Эпперли со своими измотанными людьми против этой орды из Джовилла? Нет, сутью успеха в плане Эндрю Эпперли были молчание, тайна и внезапная ночная атака; но теперь эта возможность была, казалось, безнадежно упущена.

Упавшая лошадь и всадник, которых свалил внезапно вынырнувший скользящей тенью волк, задержали погоню лишь на мгновение. За ними гнались еще девять конников, и шансы были три к одному в их пользу, так что они сделали еще один рывок и приближались к беглецам с каждым скачком нещадно понукаемых лошадей. Напрасно Джонсон и Лес Бриггз вертелись в седлах и опустошали магазины скорострельных винчестеров: пули попадали то в землю, то в небо. Но когда всадники Шодресса уже почти сомкнули вокруг них клещи, обернулся Одиночка Джек, и ружье в его руках полыхнуло молнией.

Его выстрел привел к другому результату, чем выстрелы его товарищей. Один из преследователей вдруг осадил лошадь на скаку, визгливо чертыхаясь в отчаянии, ярости, боли — кусок свинца пробил его плечо.

Оставшиеся восемь тут же дали в ответ дружный залп, и лошадь Леса Бриггза рухнула на землю.

Сам он, шатаясь, попытался подняться, но тут чья-то сильная рука оторвала его от земли и перекинула через луку седла.

Ошеломленный, он посмотрел вверх и увидел лицо молодого Джека Димза. Какая сила таилась в этом худощавом теле, откуда в руке преступника взялась та мощь, которая позволила ему совершить подобное?

Но Одиночка Джек уже кричал:

— Джонсон! Чарли Джонсон!

— Эгей! — откликнулся Джонсон.

И дикие вопли ободренных преследователей звоном отозвались в их ушах.

— Поезжайте вперед! Оставьте нас. Вперед, спасайтесь!

— Ни за что!

— Вперед! Иначе люди Эпперли погибнут здесь все, как один! Езжайте, предупредите их! Прочь отсюда скорее!

Чарли Джонсон позвал:

— Бриггз!

— Давай, парень! — заорал Бриггз. — Давай, Господь тебя благослови! Мы сами о себе позаботимся!

Чарли Джонсон подхлестнул свою измученную лошаденку и оторвался от лошади Димза, которая с трудом шла под двойной ношей, а расстояние между расхрабрившимися джовиллцами и ними становилось все короче: их нагоняли.

Димз развернулся в седле и, найдя для ружья удобное положение, прижал палец к плечу. Бриггз, оглянувшись назад, увидел, что восемь бравых молодцов шарахнулись в испуге и рассыпались веером, стремясь уйти с линии огня.

— Я бы еще поиграл с ними в салочки, — спокойно заметил Димз, — да у меня дело есть, и они об этом знают.

И он стегнул шатающуюся на ходу лошадь, направив ее к крохотной хибарке, стоящей как раз посередине ущелья, где сужающиеся стены подступали прямо к ней с обеих сторон.

Позади них те, кто мчался во главе погони, вернулись на тропу и быстро покрывали оставшееся расстояние; а в это время Димз, осадив свою лошадь у хижины, спешился, лег животом на землю и прицелился.

Он выстрелил дважды. Один из нападавших хрипло закричал от боли, и тут же остальные рассыпались в стороны, спасая свои драгоценные жизни. Трудновато скакать навстречу опасности, когда впереди поджидает с ружьем такой отменный стрелок.

Так что всего пара выстрелов отбросила и рассеяла авангард войска Шодресса. Приподнявшись на одно колено, Одиночка Джек тихо сказал:

— Берите лошадь, Бриггз, и уезжайте. Я задержу их здесь, сколько смогу. Возвращайтесь к Эпперли и скажите его людям, чтобы ушли в укрытие. Им не справиться с такой оравой, — заключил он.

— Чтоб я уехал и бросил тебя одного?

— Здесь что один, что десять, — ответил Одиночка Джек, вглядываясь в ущелье, где клубилась масса народу и пыль вздымалась к ночным небесам. — Им это место с ходу не взять. Кроме того, они хотят заполучить меня. Очень хотят.

— А меня, приятель, не очень, — сказал Бриггз, поспешно доставая патроны из пояса-патронташа и перезаряжая винтовку. — Я немногого сейчас стою на спине лошади, зато могу еще довольно метко стрелять, так что напугать-то я их напугаю.

— Вы так решили? — спросил Одиночка Джек. — А то у меня нет времени на споры.

— Я решил. С места не двинусь.

Они немного помолчали, вслушиваясь в приближающийся громоподобный топот копыт.

— Похоже, — сказал Одиночка Джек, — вы — один из тех, кого в этих краях называют порядочным человеком. Думаю, эту хижину снаружи оборонять нельзя. Пошли внутрь! Вперед, Команч!

Волк проскользнул внутрь вслед за ними, а лошадка, освобожденная от груза двух тел, побрела, все еще шатаясь, по ущелью прочь от приближающейся опасности.

Хижина оказалась малопригодным местом для обороны. Стены ее наполовину прогнили. Много лет прошло с тех пор, как в ней последний раз жили люди, и зимние ветры расшатали ее так, что достаточно было ее тронуть, чтобы она развалилась.

— Целиться в нас не смогут — и то хорошо, — сказал Димз, отдирая одну из досок, которыми было заколочено окно, так что щель могла послужить амбразурой. — Эти стены от пуль не защитят. Постреливайте в них, Бриггз, пока я буду копать траншею.

Лес Бриггз, не возражая, принялся под прикрытием двери стрелять с большого расстояния по всадникам, которые время от времени отделялись от толпы; и эти джовиллские храбрецы быстро скрылись. Среди беспорядочно разбросанных больших валунов, деревьев, поваленных стволов, ям на дне ущелья они отыскивали себе укрытия, постепенно окружая хижину со всех сторон. Кое-кто вскарабкался на вершины скал — с этих возвышенностей удобнее было открыть навесной огонь по людям в хижине.

А в это время, используя сломанную доску, как лопату, Одиночка Джек выкапывал в земляном полу хижины неглубокую траншею, в которой они оба могли бы спрятаться и как-то укрыться от пуль, которыми их уже принялись осыпать со всех сторон.

Александр Шодресс был разъярен до чрезвычайности. В этой долине, может быть, не так уж далеко, находился Эндрю Эпперли со своими бойцами. Ах, если бы он только мог прорваться, думал Алек. Он бы забрал у войска Эпперли всех лошадей — уставшие, они, конечно, никуда бы не ушли, — и одним ударом стер бы с лица земли своего соперника. Более того, если и бывает возможность безнаказанно совершить преступление, сейчас ему, Шодрессу, выпал именно такой случай: он мог доказать, что Эпперли со своей армией выступил первым.

Одно лишь крохотное препятствие было на пути головорезов Шодресса — маленькая, приземистая хижина посередине ущелья, и в ней всего два человека. И они метко стреляли, стреляли во все, что двигалось. Люди Алека еще могли как-то подобраться к хижине с другой стороны и открыть по ней огонь. Но как перебраться лошадям? Эта трудность казалась непреодолимой.

— Осмотрите скалы! — в ярости крикнул Шодресс. — Должен же существовать какой-то путь, чтобы провести туда лошадей! Тогда мы оставим с дюжину своих разбираться с этими двумя, а остальные отправятся пробовать на зуб шайку Эпперли. Ей-богу, это будет такая грандиозная ночь, какой в этих горах и не упомнят — но только если удастся миновать эту лачугу. Парни, ищите же проход в скалах!

Глава 32

ОДИНОЧКА ДЖЕК ТОРГУЕТСЯ

Отыскать в этих горах тропки для людей было проще простого, но совсем иное дело — искать дороги, по которым могут вскарабкаться лошади. И поэтому маленькая хижина так и торчала костью в глотке ущелья, не давая двинуться людскому потоку и приводя Александра Шодресса в неистовое бешенство.

— Разрушьте эту хибару ко всем чертям! Вас здесь вполне достаточно, чтобы разнести ее в клочья! Расчистите себе путь свинцом! Изрешетите засевших там пулями!

Более двух сотен человек с готовностью принялись исполнять приказ. Из-под каждого куста, растущего вокруг хижины, из-за каждого валуна, а то и просто укрывшись в ямах, наскоро вырытых в земле, с вершины каждой высокой скалы был открыт шквальный огонь. Тысячи вспышек непрерывно мелькали тут и там, пули тучами шершней неслись к хижине, где двое беглецов нашли себе укрытие.

Шершни-пули прошивали ветхие стены насквозь и вылетали с другой стороны хибары. Они в щепки разносили трухлявые доски, и эти щепки разлетались по всей хижине.

Двое перепахали земляной пол. Как будто сам воздух источал здесь опасность. Но смельчаки внутри хижины, выкопав траншею поглубже, лежали неподвижно, переговариваясь под грохот ружейной пальбы.

— Ну и что он сделает? Что они все смогут сделать? — спросил Лес Бриггз. — Как они смогут выбить нас отсюда?

— Зато вполне смогут подползти еще ближе, — тихо сказал Димз. — На такое расстояние, с которого можно атаковать. Что они сейчас и делают. Лежать, малыш!

Волкодав, прислушиваясь к шепоту хозяина, поднял голову, но тут же вновь припал к земле, повинуясь команде Одиночки Джека.

— Подползти ближе! — воскликнул Бриггз. — Да они ни за что не пойдут на риск!

— Они разъярены и уже теряют контроль над собой, — спокойно заметил Димз. — Слышите? Уже подбираются. Они взялись за дело всерьез. Думаю, мне надо им показать, что и мы не шутим!

И Джек выскользнул из траншеи прежде, чем Бриггз успел его остановить. Пригнувшись, он пристроился к стене и, не обращая внимания на ружейный залп, осыпавший хижину градом пуль, тщательно прицелился и выстрелил.

Крик раненого разорвал ночь, и тут же следом все джовиллские молодцы завопили от ярости.

— Один есть! — воскликнул Бриггз.

Он поспешил выбраться из траншеи и занял Место у противоположной стены.

— Назад! — сердито крикнул Димз. — Этого хватит. Ты только зря подставишься под пули, Бриггз!

— Они должны получить свое! Если ты можешь им отвечать, почему не могу я?!

Лежа пластом на животе, Димз видел сквозь трещину в стене лунную и звездную ночь. Трещина эта появилась оттого, что старое дерево рассохлось: дюжина пуль крупного калибра прошила доску в одном месте. Снаружи Лес Бриггз мог разглядеть, что в ущелье непрерывно там и сям вспыхивают огоньки — это вели огонь джовиллцы. Все они надежно спрятались в укрытии, и если до этого кое-кто еще рисковал, высовываясь, последний выстрел Димза убедил всех, даже самых смелых вернуться в укрытие.

Так что Бриггз выжидал, поводя стволом ружья и тщетно пытаясь поймать на прицел мишень. Ему было стыдно возвращаться в траншею, не поразив ни одного врага.

— Бриггз, ей-богу, ты ведешь себя по-дурацки!

— Может, и так, Джек. Слушай-ка, старик, а какого черта ты-то в это ввязался?

— Во что?

— Да в войну с Шодрессом. Неужто ради денег? И сколько же тебе обещал заплатить Энди Эпперли? Может, он оплатит и скальп, который рано или поздно сдерет с тебя Шодресс?

— Хватит толковать обо мне, давай-ка побыстрей возвращайся в укрытие. А я, знаешь ли, не ради денег работаю, а для удовольствия. И еще: я кое-что задолжал Эпперли.

— Что же это такое?

— Разве ты не знаешь?

— Нет.

— Эпперли никогда не рассказывал, как мы с ним встретились в первый раз?

— Нет.

— Он был на своей яхте на Ист-Ривер, когда я бежал из тюрьмы и, спасаясь, бросился в воду. Я чуть не утонул, за мной охотились на катерах, вдоль и поперек прочесывая реку. Но тут вот этот Команч и углядел меня в воде, прыгнул и вытащил меня. А потом меня подцепили и подняли на яхту Эпперли, но полиция хотела ее обыскать. И не миновать бы мне опять тюрьмы, кабы не Эндрю Эпперли, который сказал им, полицейским, что никогда меня в глаза не видел. Вот почему я здесь.

Лес Бриггз тихонько присвистнул. Он все всматривался в ровную площадку невдалеке и вдруг, заметив легкое движение, прицелился и выстрелил. В ответ ударил дружный залп, и он быстро скатился назад в траншею.

— Я промазал, — хмуро констатировал Бриггз. — А как бы мне хотелось хоть одного из них достать, прежде чем выйти из игры! Да… Слушай, Димз, а почему ты не хочешь, чтобы люди знали, что ты здесь не за деньги, а по доброте душевной? А то ведь они совсем не то о тебе думают!

— Что они думают обо мне, не важно, — заявил Димз. — Особенно сейчас. Нам скоро конец, Бриггз. Так что лучше не думать ни о чем таком, а стрелять.

— Может, и не обязательно конец. Если эта луна когда-нибудь уйдет за облака, мы сможем попытаться выбраться ползком…

— Правильно! А когда побежим, нас начинят свинцом. Нет уж, я остаюсь здесь. И я рассчитаюсь с ними сполна.

В этот самый момент пули посыпались прямо сверху, сквозь крышу, под углом врезаясь в пол. Наверное, кто-то выбрался на гребень скалы прямо над их хижиной, и летящие сверху пули сразу лишили траншею, в которой лежали Димз с Лесом, всех преимуществ укрытия.

Фонтанчик пыльных брызг взвился перед самыми глазами Бриггза. Он вздрогнул и слегка передвинулся в сторону.

— Им бы давно за это приняться, — спокойно сказал Димз. — Я этого ожидал…

И тут послышался отчетливый звук — пуля попала в тело, точно кулаком шмякнули по ладони. Бриггз застонал.

— Тебя задело? — спросил Димз.

— Задело… — прошептал тот.

— Куда попала?

— В грудь. Я… не могу… говорить…

И Бриггз потерял сознание.

Какое-то время Одиночка Джек не двигался, едва слышно что-то насвистывая. Потом прополз вперед, ощупал грудь раненого и приложил ухо к его сердцу. Оно еще слабо билось. Димз угрюмо пробормотал проклятие и раздумывал недолго. Ползком подобравшись к двери хижины, он крикнул:

— Шодресс! Шодресс!

В ответ ему из-за ближнего куста дважды блеснули вспышки пламени — двое, что залегли там, открыли огонь.

— Шодресс! — опять громко позвал Одиночка Джек.

— Прекратить стрельбу! — послышался голос невдалеке. — Шоу и Хэммонд, кончайте стрелять!

— Слушаемся, босс!

— Эй, в хижине!

— Где Шодресс?

— Там, где ему тебя не слышно.

— Хэлло! — донесся более далекий голос, в котором безошибочно угадывался акцент толстяка. — Вот он я! Тебя достаточно поперчили, а Димз?

— Бриггзу пробили грудь, он истекает кровью, — прокричал Димз. — Я сдамся — но при одном условии!

— Никаких условий! Подними руки повыше и выходи!

Одиночка Джек в ответ рассмеялся.

— Значит, пусть Бриггз умрет, — сказал он. — Не я его убил.

— Стреляйте в них! — приказал Шодресс, разразившись потоком грязной брани. — Нет, стоп! Подождите! Димз, что у тебя за условия?

— Справедливый суд. Вы должны обещать, что сегодня ночью не разделаетесь со мной.

— Сегодня ночью ты задержал действия моих людей и испортил всю игру. Ты мне за это заплатишь. Какого еще суда ты ожидаешь?

— Дайте мне один шанс! Это все, что я прошу. Мне нужно ваше честное слово и один человек в качестве заложника. Иначе я к вам и шага не сделаю. А если вы хотите просто взять меня — что ж, подходите, я жду!

Послышались торопливые переговоры, затем Димз услышал, как чей-то молодой голос сказал:

— Я пойду туда как заложник и выйду вместе с ним. Все равно ты повезешь его в Джовилл, так какая разница, где его судить?

— Может, ты и прав, Стив. Ты и вправду хочешь рискнуть?

— А почему бы нет?

— Димз!

— Да?

— Я посылаю к тебе Стива Гранжа. Он будет с тобой всю дорогу до Джовилла, пока ты не окажешься в тамошней тюрьме. Это вполне справедливо?

— Вполне! Пусть он идет — и скорей, если можно еще чем-то помочь Бриггзу.

Не прошло и нескольких минут, как в хижину шагнул высокий человек, держа руки над головой.

— Вы Гранж?

— Да.

— Встаньте прямо перед дверью. Я вынесу Бриггза. Он поднял тело раненого, и, когда пошел с ним к двери, Бриггз прошептал:

— Не думай обо мне, друг. Со мной покончено. Не думай обо мне. Не доверяйся им. Они не люди. Они дьяволы!

И вновь лишился чувств. Джек Димз, опустившись на колени около него, позвал:

— Иди возьми его, Шодресс. Можешь теперь взять и меня!

Глава 33

ШОДРЕСС ПОДНИМАЕТ ПЛЕТЬ

Бушующая толпа сотни в полторы излилась из Скалистого каньона и рассеялась по неровным склонам его дальнего конца в надежде отыскать Эндрю Эпперли и его маленькую армию. Однако предупреждение Чарли Джонсона дошло до Эндрю вовремя, и он отвел свою армию, не вступая в бой. Застать обезлюдевший город ночью, врасплох — одно дело; и совсем другое — встретиться в бою лицом к лицу, когда шансы — два, а то и три к одному.

Так что полторы сотни людей Шодресса тщетно порыскали по окрестностям, пока наконец не наткнулись на коровье стадо примерно в сотню голов; на животных обнаружили клеймо Эпперли. Стадо захватили с собой, резонно полагая, что тяжелая работа должна чем-то вознаграждаться.

Тем временем отборные силы Шодресса с триумфом возвращались в Джовилл. За ними несли наспех сколоченные носилки, в которых лежал несчастный Бриггс, тяжело, но не смертельно раненый. Его хотели донести до ближайшего ранчо. Там и собирались оставить до выздоровления, а потом пусть бы отправился куда глаза глядят, как только будет в состоянии сесть на лошадь. Он не был слишком уж ценной добычей по сравнению со своим знаменитым спутником.

Может быть, кое-кто из этих до зубов вооруженных мужчин и не рассматривал поимку одного человека как геройство или подвиг, тем не менее всех увлекло откровенное ликование Алека Шодресса.

В момент пленения он подскакал к Одиночке Джеку и ударил его кулаком в лицо.

— Это только начало, Димз! — прокричал он. — А я хочу устроить тебе кое-что покруче!

— Еще бы тебе не хотелось. — На лице Одиночки Джека появилась улыбка. — Однако, Шодресс, у меня есть заложник. Держись от меня подальше, и, если еще раз вздумаешь сунуть мне кулак в лицо, я разряжу револьвер в твое.

Это было сказано без всякой злобы, напротив, с полным самообладанием, отчего ярость толстяка показалась смешным капризом испорченного ребенка.

И Шодресс, хотя радость и бешенство вперемежку все еще подымались и кипели у него внутри, старался после этого разговора ехать на безопасном расстоянии от вооруженного пленника.

Люди растянулись в неровную колонну. Впереди шествовал конь Шодресса, неся на себе полководца, возвращавшегося с победой. За ним скакала большая группа воинов. В центре, отделенные свободным пространством сзади и спереди, ехали Стив Гранж и Джек Димз. Остальные замыкали строй, отрезая возможные пути к бегству, и хотя из толпы неслись издевательские вопли и слова оскорблений, ни один не осмелился и пальцем коснуться Одиночки Джека. Отчасти потому, что он внушал всем уважение, но более всего сдерживало то, что рядом с ним ехал Стив Гранж, и люди Шодресса понимали, что малейшее действие против пленника будет означать пулю, которую тот немедленно пошлет в голову Стива.

Итак, странная кавалькада вернулась по своим же собственным следам и въехала на улицы Джовилла; всю дорогу ее сопровождал таинственный, отдаленный волчий вой, точно волк крался за ними, держась в стороне. Это был голос Команча.

Люди заключили что-то вроде перемирия с его хозяином, но отсюда вовсе не следовало, что оно хоть в малой мере касается зверя-людоеда. Так что прихвостни Шодресса со злобным рвением бросались выслеживать пса и палили по его тени, которая металась то туда, то сюда, счастливо избегая и охотников, и их пуль, пока наконец не прорывалась сквозь плотный заслон, уходя от очередной расставленной ловушки.

— Это воет твоя смерть, Димз! — прокричал Шодресс, обернувшись через плечо. — Это твоя душа зовет тебя!

Он долго хохотал над своей неуклюжей шуткой, ибо был сейчас в прекрасном расположении духа, и, пока его воинство мчалось по улицам Джовилла, весь отряд проникся тем же возбуждением, что бушевало в тот момент в груди их вождя. Они подлетели к тюрьме и вновь снесли дверь, которую сами же разбили вдребезги сегодня чуть раньше, а тюремщик тщетно пытался поставить ее на место. И вот наконец в самой дальней, самой надежной камере, закованный в кандалы по рукам и ногам, Одиночка Джек завершил свои странствия.

Тюрьма располагалась в старинном здании, которое не так давно приспособили для нужд закона. В окна первого этажа вставили частые решетки, но для большей безопасности узникам не разрешалось иметь при себе никаких вещей. При них были только цепи, что их сковывали, да стражники, которые охраняли их.

Поскольку бдительность стражи целиком и полностью зависела от воли Шодресса, всем было хорошо известно, что тюрьма лишает свободы друзей толстяка с таким же успехом, как решето удерживает воду. Но в то же время это место становилось надежной, несокрушимой крепостью для его врагов.

— А теперь… — изрек Шодресс, похлестывая по высоким сапогам ременной плетью, а другой рукой * опираясь на стол в той комнате, куда временно поместили Димза, — а теперь, сынок, скажи-ка мне, кто победил?

— Я победил, — не раздумывая, ответил Димз. — Я победил, потому что ты натравил на меня весь свой город, потому что за мной гнались все твои люди, а я перекрыл им путь к Эпперли и сделал из вас дураков!

— Ты победил?! — заорал, трясясь от ярости, Шодресс. — Ты победил? Ты победишь, когда начнешь плясать в воздухе, а до этого, поверь, не так уж много времени осталось!

— Ты не собираешься ждать, пока меня повесят по закону? — поинтересовался Димз. На первый взгляд могло показаться, что у парня стальные нервы.

— По закону? В этом городе только один закон — я! Чего я хочу, то и по закону, щенок! И ты, и Эпперли, и прочие кретины, что до сих пор этого не уразумели, заплатят за то, что были полными болванами!

— Ладно, ладно! — примирительно произнес Димз. — Но скажи-ка, Шодресс, какое дело ты собираешься мне пришить? Какое убийство?

— Какое убийство? Сам не знаешь? Да убийство Вестовера! Скажешь, этого мало?

— Убийство? — усмехнулся Одиночка Джек.

— Вы только поглядите на его ухмылку! — воскликнул Шодресс. — Черт меня подери, ему, видите ли, весело! Да, я сказал — убийство Вестовера! Разве не ты подкрался к нему в темноте и застрелил его?

— Ну да, — согласился Димз. — А те четверо, что с ним были, бросились бежать, для того чтобы после свидетельствовать против меня, так, что ли?

— Они засвидетельствуют, как тебя повесят, Димз. Это уж точно. Как тебе это нравится, парень?

— Это только убедило меня в том, что я знал и раньше, — ответил Одиночка Джек. — Теперь я уверен, что выживу и выберусь из этой тюрьмы, а потом выбью пулей твои мозги, Шодресс. Я всегда знал, что этим кончится, с того самого момента, как впервые тебя увидел. И сейчас я убежден в этом, как никогда раньше!

Лицо Александра Шодресса побагровело и раздулось от ненависти. Он шагнул вперед, пол прогнулся под его весом, и поперек лица узника вспыхнул рубец от резко хлестнувшей плети.

— Ты трусливый убийца! — прорычал Шодресс.

Внезапно плеть была вырвана из рук Алека. Как ни боялись его в Джовилле, все же негромкий вздох облегчения вырвался из груди головорезов, вошедших в камеру следом за ним. — Ведь удар был нанесен беспомощному человеку.

Плеть из руки Шодресса выхватил Стив Гранж. Теперь он встал перед посиневшим, задыхающимся толстяком и сердито крикнул:

— Не смей, Алек! Он не может тебе ответить, и ты пользуешься этим!

Шодресс метал громы и молнии, будто собирался швырнуть молодого человека на растерзание тиграм. Но в следующий момент, увидев серьезные лица своих вассалов, понял, что на сей раз зашел слишком далеко.

— Ты прав, Стив, — покорно сказал он. — Я немного забылся. Помнил только о том, что передо мной гнусный трус, который убил моего старого друга Вестовера! Димз не человек, он не заслуживает того, чтобы с ним обходились по-человечески!

Шодресс тяжело дышал. Вокруг никто не шевельнулся, ни единого звука не вырвалось в ответ — люди жались от ужаса перед тем, что только что видели. И тогда в этой внезапно наступившей тишине все услышали слабый, отдаленный вой, похожий на вой вышедшего на охоту волка.

Шодресс внезапно оживился.

— Вот! — крикнул он, указывая пальцем на открытую в камеру дверь. — Вот он кто такой, этот Димз, и вот кто его братья!

Все согласно закивали. Но это маленькое происшествие, казалось, случилось так кстати, будто здесь произошло нечто более значительное, нежели простое совпадение обстоятельств.

Все глаза повернулись к пленнику.

У того не дрогнул ни один мускул — ни под ударом плети, ни позже, когда длинный красный рубец пролег через все его лицо — левую бровь, переносицу и правую щеку. И потекла тонкая струйка крови, окрасившая красным его губы. Но его темные, выразительные глаза упорно, не отрываясь, безо всякого выражения, как на пустое место, смотрели в лицо Шодресса.

— Что там у тебя на уме? — вдруг не выдержал Шодресс, попятившись под этим странным взглядом. — Что ты на меня так уставился?

— Я уже вижу, как ты лежишь мертвый на улице, — медленно произнес Димз. И кивнул, как будто перед его внутренним взором встала отчетливая и удивительная живая картина.

Шодресс совсем потерял контроль над собой и заорал:

— Он спятил! Но вот что я тебе скажу: если ты выйдешь из этой камеры, так только когда я засну! Потому что я буду жить прямо здесь, в тюрьме, и спать здесь, и есть, и с нетерпением ждать того часа, когда получу удовольствие, увидев, что ты болтаешься на конце веревки!

Он пошел к двери, и, грузно переставляя ноги-тумбы, вывалился из камеры. Но Стив Гранж остался и, повернувшись к пленнику, посмотрел в его темные глаза.

— Прости, — сказал он наконец. — Очень прошу, прости. Это была грязная выходка. Выходка грязной скотины! — И вдруг добавил: — Димз, мне плевать, что про тебя говорят. Я был с тобой и знаю, что я видел сегодня ночью. Ты — порядочный человек! Ты настоящий мужчина! Скажи, что я могу для тебя сделать, и я сделаю все!

— Ты брат Эстер Гранж? — спросил пленник.

— Да.

— Тогда ты ничего не можешь сделать для меня.

— Почему?

— Пойди спроси у нее, она тебе расскажет.

И Стив Гранж, совершенно сбитый с толку, послушно покинул тюрьму.

Глава 34

ЖАБЬИ МАНЕРЫ

Все меры предосторожности были приняты, чтобы удержать узника в тюрьме. Сам Шодресс откровенно демонстрировал гордость и удовлетворение от его поимки и, кажется, в самом деле собрался поселиться в тюрьме. С этой целью он специально назначил себе заместителей, а для большей уверенности при нем неотлучно находился Дэн Макгрюдер. Все знали, что этот человек лучше других понимал сложную и непредсказуемую натуру пленника, поскольку на собственном горьком опыте убедился в его искусстве, и потому, как само собой разумеющееся, ни на миг не утрачивал бдительности. Что до кандалов, которыми сковали Одиночку Джека, то их не скупясь наложили по две пары на запястья и лодыжки. И к ногам вдобавок приковали тяжелое железное ядро, которое когда-то служило оружием в битве, а нынче превратилось в орудие усмирения узника.

Но хотя Димз был увешан цепями и грузами, хотя руки его ни на минуту не освобождались от тяжести двух наручников, в остальном Одиночку Джека содержали вполне сносно.

Каждый день он виделся со многими людьми. Не только жители города, которые из-за любопытства никак не могли вдоволь на него наглядеться, приходя к нему; нет, сюда приезжали и ковбои со всей округи, чтобы посмотреть на своего рода знаменитость и сказать ему пару слов. Поведение узника поражало всех. Его как будто совсем не беспокоило и не смущало то, что они в упор таращились на него. И он был не против перемолвиться с ними парой слов. Так что благодаря этому репутация Димза утратила часть своей сверхъестественной таинственности. Он больше не был жутким призраком — скорее просто искусным и потрясающе ловким парнем, человеком редкой храбрости и исключительного мастерства в обращении с оружием.

«Быстрый, как Одиночка Джек» — такое вот появилось в народе сравнение, когда хотели подчеркнуть молниеносность чьей-либо реакции. «Храбрый, как Одиночка Джек» — означало, что человеку попросту неведомо чувство страха. А «стреляет, как Одиночка Джек» стало бы высочайшей похвалой, если бы отыскался другой такой же, как он, умелец обращаться с оружием, который никогда не промахивался.

Когда всем стало ясно, что он вовсе не отвратительная тварь, в тюрьме стали появляться даже женщины и приводили своих детей, чтоб те посмотрели на храбреца. И они смотрели, и смеялись, и разевали рты, и тыкали в него пальцами, когда он улыбался им в ответ с неизменным добродушием.

День суда над Димзом быстро приближался.

За день до того, как он должен был начаться, под вечер в тюрьму пришел Стив Гранж и обнаружил, что заключенный играет в покер с Дэном Макгрюдером. Это превратилось в постоянное занятие в дни, когда дежурил Дэн. Они устраивались за столом у окна в общей комнате на третьем этаже. Солнечные лучи заливали помещение, светлое пятно передвигалось по полу, обозначая течение дня, а Одиночка Джек все сидел на краю стола, держа карты и удобно пристроив на нем окованные тяжелым железом руки. Напротив него сидел Дэн Макгрюдер и тасовал карточную колоду.

За этим приятным занятием и застал их Стив Гранж, когда забрел в помещение. Час был поздний, посетителей в тюрьму в это время, как правило, уже не допускали. Но Стив Гранж как раз являлся исключением из правил и казался таким важным, что мог входить куда и когда угодно.

С минуту понаблюдав за игрой, он уселся на подоконнике, как раз когда вернулся после обеда Шодресс.

— Привет, Стив, — сказал тот. — Какие новости?

— Никаких.

— Эпперли как, без перемен?

— Эпперли с каждым днем все лучше. Сейчас он уже вне опасности.

— Слушай-ка, Стив, с чего это Эстер так носится с этим парнем, не скажешь мне?

— А ты должен знать, — ответил Стив Гранж. — Наверное, она потому оставила его у нас, что так ей легче укрыть его от твоих охотничков.

— Моих охотничков?

— Эй, Шодресс, ты же не будешь отрицать, что те трое, которые ранили его, были твоими людьми.

Он повернулся к Дэну Магрюдеру, сидящему за столом.

— Если это все чушь, Дэн, так и скажи.

Дэн Макгрюдер пожал плечами.

— Откуда я знаю? Если я что и знаю, так это то, что в школе от учителя слышал, — сказал он с ухмылкой. — А больше ничего. Да и это теперь уже забываю.

Александр Шодресс громко и удовлетворенно расхохотался. Ничто так его не радовало, как осознание того, что сторонники оказывались целиком у него в руках. Только тогда он и мог доверять им до конца.

— Ладно, Стив, — сказал он, — видишь, против меня ничего нет и доказать нельзя. А что до Эпперли — какая разница, что он думает? Чем меньше думаешь, тем лучше, чем меньше рыпаешься, тем лучше, а уж Эпперли это в первую очередь касается. Я ему не желаю счастья. И ты скажи это Эстер, пусть знает. Не вижу причины надрываться ради него. Она что, планы строит относительно него, хочет выйти замуж за парня из хорошей семьи с Востока и стать настоящей дамой? Или нацелилась на денежки Энди Эпперли? Что, разве нет?

Он опять расхохотался, кичась своей проницательностью: любил угадывать мысли людей. Но тут внезапно наткнулся на холодный взгляд Стива.

— Эстер никогда не выйдет замуж ради денег. Никогда не выйдет замуж, чтобы войти в богатый дом и обрести положение в обществе. — Так заявил Стив.

— Здрасте! — шутовски согнул в поклоне свою тушу Шодресс. — А почему бы и нет?

— По одной-единственной причине. Потому что она моя сестра.

— И это, по-твоему, причина?

— Этой причины будет достаточно для любого, кто… — заявил Стив Гранж, угрожающе выпятив квадратную челюсть.

Шодресс развернулся кругом и уставился на своего юного сателлита. Не то чтобы это можно было назвать бунтом, но тот явно предъявлял ему нечто, напоминающее декларацию прав. И это вызвало у мистера Шодресса отвращение: там, где он был хозяином, он хотел оставаться им всегда.

Но в словах и тоне юного Стива чувствовалось такое достоинство, что даже Одиночка Джек, который не особенно обращал внимание на тех, кто толпился вокруг, сейчас поднял темные глаза и пристально посмотрел на молодого человека. А Гранж, встретившись с ним взглядом, слегка кивнул и повернулся так, что Одиночка Джек увидел, как Стив незаметно заталкивает какой-то бумажный пакет в глубокую щель между здоровенными кирпичами, из которых была сложена стена.

Джек вернулся к своим картам.

Шодресс кипел, и при мысли о том, что такой щенок, как Стив Гранж, осмелился выступать против него, с губ его готова была сорваться свирепая брань. Но он понимал, что еще одно неосторожное слово — и он может навсегда потерять его. Оттолкнуть Стива было очень легко, а вот вновь привлечь на свою сторону — невозможно.

Так что ему пришлось не на шутку задуматься. Но довольно быстро пришла в голову мысль, что лучше предоставить событиям идти своим чередом, чем сейчас загонять парня в угол.

Подавив вспышку ярости и затаив в сердце злобу, он отвернулся от Гранжа и вдруг взгляд его упал на тех двоих, что сидели за столом. Он рявкнул на Макгрюдера:

— Опять играешь с ним в карты, Дэн!

— Да ведь больше здесь нечем и заняться, — повинился Макгрюдер. — И что плохого в картах?

— Что плохого? Все плохое! Во-первых, он сидит на столе, чуть ли не у тебя над головой! Что ему стоит взять да и броситься на тебя? Ты что, дитя малое? Даже такой ерунды не понимаешь?

Дэн Макгрюдер окинул взглядом заключенного, и вправду сидящего на столе, и не смог сдержать улыбки.

— Вряд ли ему придет в голову на меня свалиться, — объяснил он Шодрессу.

При этом он коснулся одного из револьверов, что висели у него на поясе. Помимо всего прочего, о Дэне Макгрюдере ходила молва, будто его искусство обращения с оружием удовлетворило бы самого придирчивого критика.

— Притом он же скован по рукам и ногам! — Не удержавшись, Дэн расхохотался, и даже рот Шодресса слегка покривила улыбка, но это была весьма кислая мина.

— Ты поступаешь как глупый мальчишка, а не как человек, которому этот джентльмен уже преподал пару уроков, — заявил толстяк Макгрюдеру.

— Кому какое дело! — вспыхнул Дэн. — Да, было такое, он хорошо меня погонял, и я не боюсь в этом признаться. Но зачем без конца об этом твердить?

— Да потому что ты уселся прямо перед львом и положил голову в его пасть! Черт побери, я обязательно заменю тебя на другого сторожа!

— Буду счастлив! — воскликнул Дэн. — Забавы такого рода не для меня! С удовольствием отсюда смоюсь. Но скажи мне одно, Шодресс: что он может натворить? Ну что он на самом деле может? Разве что вправду прыгнуть сдуру мне на голову, но тогда…

Он прервал вдруг свою речь и усмехнулся, глядя на Одиночку Джека; и тот усмехнулся в ответ, явно не тая сейчас за душой никакого злого умысла.

— Но если он все-таки решится на такое, — продолжал гнуть свое Макгрюдер, — это равносильно тому, что он покончит с собой, потому что я его тут же пристрелю. Ты же знаешь это, малыш. Ведь правда, Димз, ты это знаешь? Ясное дело, он это знает, Алек. Он видит, что я с ним по-хорошему, но это же вовсе не значит, что я не слежу за ним постоянно!

Александр Шодресс оперся обеими мощными руками о стол и пригнулся, так что его глаза оказались на уровне глаз пленника.

— Ну что, малыш, — сказал он. — А я с тобой, выходит, не по-хорошему, так, что ли?

— Ты похож на жабу, Шодресс, — спокойно взглянул на него пленник. — Но я прежде не знал, что ты, оказывается, так здорово усвоил еще и подлые жабьи манеры!

Мистер Шодресс так и подскочил, точно его ткнули сзади вилами.

— Трущобная крыса! — завопил он.

— Потому что, — рассудительно продолжил Димз, не обращая внимания на вопли Шодресса и стараясь как можно точнее объяснить свою мысль, — ты тоже пользуешься ядом, который течет из твоих бородавок, Шодресс!

Шодресс отшатнулся и вытаращился на него.

— Ты лжешь! — заорал он.

— Вот видите? — сказал Одиночка Джек Макгрюдеру и Стиву Гранжу. — Он принял это всерьез. Значит, я попал как раз в его самое больное место.

Глава 35

ОДИНОЧКА ДЖЕК ПОЛУЧАЕТ ЗАПИСКУ

При этих словах Стив Гранж повернулся и в упор уставился на Шодресса, но сей джентльмен уже не видел никого и ничего вокруг, за исключением одного Джека Димза. С самого первого мгновения, когда изгой появился в Джовилле, властелин этого города безотчетно побаивался его. Потом эта боязнь переросла в откровенный страх, смешанный с ненавистью. И чем больше усилий прилагалось, чтобы избавиться от Димза, тем сильнее росла его ненависть. Он причинил Джеку Димзу столько зла, что сделался прямо-таки фанатичным его врагом. И более всего его бесило то, как спокойно вел себя пленник. Изо дня в день Шодресс бился над тем, как разрушить, сломать душевное равновесие молодого парня. Но все его старания приводили к одному результату, как и сегодняшняя стычка, — чем больше он проявлял жестокости и грубости, тем насмешливей улыбался Одиночка Джек, как будто он владел какими-то таинственными знаниями, которые превращали все усилия Шодресса в пустую и глупую трату времени.

Иногда он садился рядом с Димзом и убеждал его готовиться к худшему, подумать о душе, загробном мире, представить себе ад, в который он, без сомнения, попадет; потом, впадая в бурное веселье, искренне признавался, что никогда еще не получал такого удовольствия, как сейчас, когда любовался на пленника, запертого в тюрьме. Иногда он расписывал подробности судебного заседания, но в связи с тем, что приговор был вынесен задолго до того, как состоялось рассмотрение дела, он употреблял все свои таланты на то, чтобы как можно ярче изобразить перед Димзом картину последнего, рокового момента, когда веревка палача затянется на его шее и его тело запляшет в воздухе.

Он вновь и вновь возвращался к этой теме.

Вернулся к ней и теперь, не найдя ничего лучшего, чем сказать:

— А помнишь, Димз, ты как-то обещал, что когда-нибудь прострелишь меня насквозь и оставишь валяться на мостовой?

— Я помню все, что говорил, — сказал Димз.

— Припомню это непременно, когда увижу, как тебя вздернут! А что ты собираешься делать завтра на суде? Разве Эпперли наймут адвоката, чтобы тебя защищать?

— Обойдусь без адвоката, — сказал Димз и добавил: — Знаешь, кого ты мне напоминаешь сейчас, Шодресс?

— Не желаю этого слышать, — отрезал толстяк.

— Ты напоминаешь мне бешеную собаку, которая слишком жирна, чтобы натворить столько зла, сколько бы ей хотелось. И потому она всячески приманивает мелких дворняжек, чтоб те кусались и дрались за нее.

— Он назвал тебя дворняжкой, Макгрюдер, ты слышал? — прорычал Шодресс.

Но Макгрюдер пожал плечами и продолжал с любопытством прислушиваться к разговору. В прошлом он не раз одерживал победу в таких словесных баталиях: безудержная ярость с одной стороны и холодная, собранная злость — с другой всегда его забавляли.

Стив Гранж, собравшийся было уходить, повернулся и замешкался в дверях. И Шодресс, который так и налился яростью, покосился на своего юного помощника, будто одно лишь присутствие Стива мешало ему очертя голову кинуться на Одиночку Джека.

— Запри его в камере, Макгрюдер! — приказал Шодресс. — И никаких больше карт! Через час приду и сам тебя сменю!

Так что бедного Димза отправили в камеру, хотя было еще далеко до вечера. Но и там он не мог остаться в одиночестве. День и ночь снаружи стоял охранник, и еще один — внутри камеры, и даже крепким кандалам на ногах Димза не было доверия ни на мгновение.

Потому что с Востока уже дошли новые слухи о Димзе. Будто он умеет очень ловко выскальзывать из наручников и обломком часовой пружины открывает самые замысловатые замки. И еще рассказывали немало интересных подробностей, так что в конце концов жителям Джовилла стало казаться, что они пытаются удержать в тюрьме блуждающий огонек.

Так или иначе, Димза ни на секунду не оставляли без надзора, и похоже было, что своими подвигами еще в тюрьмах Востока он бросил вызов Джовиллу и тот поднял перчатку. Если им удастся удержать этого скользкого дьявола в заключении до суда, они, несомненно, достигнут большего, нежели смогли достичь в более цивилизованной части страны с помощью высочайших каменных стен и крепчайших стальных решеток.

И это было еще не все. Казалось, что после истории с Одиночкой Джеком Джовилл впервые был обозначен на географической карте. Потому что в город нагрянули толпы полицейских эмиссаров из самых разных штатов. Сможет ли Джовилл удержать своего пленника? Не желает ли город сэкономить расходы на судебное разбирательство? В этом случае правовые департаменты чуть ли не всех штатов готовы, да что там — просто страстно желают взять на себя эту обузу! Если бы только Джовилл согласился расстаться со своим пленником! Сразу нашлось бы множество тюрем, из которых на сей раз уж никак нельзя будет беспрепятственно выскользнуть!

Но Джовилл не желал ни с кем делиться ни своей неожиданной добычей, ни славой, которую она принесла городу. Почти каждый день кто-нибудь из восточных штатов заворачивал сюда, чтобы поглазеть на преступника и заглянуть в его темные глаза. И обязательно находились желающие приписать ему какое-нибудь преступление, совершенное далеко от этих мест. Но главное было то, что, пока эти люди находились в городе, они поневоле разглядывали достопримечательности сего Богом забытого местечка, а почта доставляла толстые письма, описывающие все виденное, к примеру, шальную кавалькаду ковбоев, которые просто ради веселья и забавы носились взад-вперед по улицам городка и с грохотом палили из револьверов направо и налево; или все растущее кладбище, на котором всегда можно было углядеть свежую могилу. Предметом гордости Джовилла служило то, что трое из каждых четырех мужчин, похороненных здесь, умирали на ногах, с револьвером в руке. Но все чужеземные гости сходились в одном — они до небес превозносили толстого, шумного, сердечного, открытого Александра Шодресса, который оказывал радушное гостеприимство всем приезжающим сюда…

Но вернемся к моменту, когда Макгрюдер повел Одиночку Джека из общей комнаты в его камеру. Следует заметить, что и глаза Макгрюдера, и глаза Шодресса неотрывно следили за ним; более того, движения сильного пленника все более стесняли и затрудняли тяжелые двойные оковы. Но когда он покинул общую комнату тюрьмы, в его рукаве был спрятан бумажный конверт, который Стив Гранж на его глазах засунул в щель меж двумя кирпичами.

Вскоре он уже лежал на нарах и притворялся, будто спит, на самом же деле, сохраняя полную неподвижность, он миллиметр за миллиметром беззвучно вытаскивал сверток, развернул его, прижав к согнутому колену, и принялся читать, прикрыв глаза длинными, как у девушки, ресницами.

«Димз, Эстер мне все рассказала про этого подлеца, Майерса. Мне этого хватило, чтоб понять, что за птица этот выродок и какого рода методами он пользуется при лечении больных.

Я смотался за город и поговорил с Эндрю Эпперли. Поверьте, он делает все возможное. Я рассказал ему, как вы спасли его брата от верной смерти, и он готов заложить все свое имущество, чтоб добыть денег и спасти вас, если такое возможно. Только мы не знаем, как он сумеет протащить адвоката в Джовилл, когда этот Шодресс до того подозрителен, что кидается на каждого встречного, появившегося в городе.

Может, вы что-нибудь подскажете?

У вас есть признание Майерса. Где вы его прячете? Если мы его раздобудем, то сможем возбудить дело против Шодресса, так что у него появится в избытке забот и он от вас наконец отстанет.

Посоветуйте, что мы должны делать. Я ваш человек, весь, с потрохами.

Эстер хочет, чтоб я повторил вам то, во что вы раньше не поверили, — что она не собиралась рассорить Эпперли с вами, чтоб эти подонки его подстрелили. Знай вы ее так, как знаю я, никогда бы не заподозрили ее в такой низости.

Стив Гранж».

Это письмо он прочитал дважды, затем свернул его и засунул подальше в рукав.

Против воли на лице его появилась слабая улыбка. Что за безрассудная опрометчивость подвигла Стива Гранжа написать все это — черным по белому! Да еще оставить в таком месте, откуда записка легко могла попасть в руки Алека Шодресса. А уж если бы Шодресс увидел такое, можно не сомневаться в том, что бы он сделал. Тогда окончательно пропали бы и Майерс, и Гранж, и сам Димз.

Однако волею Провидения этой опасности удалось избежать. Но как сам Джек может воспользоваться предложенной помощью?

Он долго размышлял надо всем этим, и чем больше думал, тем страннее все это ему казалось. Его мнение о мужчинах и женщинах установилось раз и навсегда. Он твердо знал, что все они — бесчувственные, эгоистичные твари, живущие в мире, полном недоверия и подозрений. Только одна вещь за всю его жизнь слегка поколебала его убеждения — то была доброта Эндрю Эпперли. Чтобы расплатиться с этим человеком, он трудился и сражался, а теперь готовился расстаться с жизнью. И кандалы на его руках были символом того, что он хотя бы частично отдал долг.

Но что касалось Эстер и Стивена Гранж, тут было дело иное. Они принадлежали к лагерю его врагов. Стиву Гранжу до сих пор еще грозило тюремное заключение, и эта угроза нависла над ним по вине виртуозного мастера своего дела, храброго Дэвида Эпперли, которого поддерживал не знающий промаха револьвер Джека Димза.

И там, на краю города, Эстер Гранж день и ночь самоотверженно боролась, чтобы отвести от Дэвида тень смерти. А здесь, рядом, Стивен Гранж, не говоря ни слова, храбро рискнул жизнью, чтобы сделать хоть что-нибудь для спасения пленника. Он, конечно, понимал, что поставил перед собой нелегкую задачу, но никогда не был человеком, который отказывался от трудного дела, потому что оно грозило какими-то неприятностями. «В жизни всякое бывает, — любил говорить он. — Иногда надо просто делать то, что подсказывает тебе интуиция». Вот и теперь, не испытывая ни страха, ни раскаяния, он решил помочь Димзу.

Все это напрочь перевернуло представления пленника о жизни. Из его души будто с корнем вырвали прежние понятия и взамен заронили семена иных представлений о человеческой доброте и благородстве. Внезапно на глазах Одиночки Джека выступили жгучие слезы.

Он тряхнул головой и решил, что сейчас об этом думать не будет, разберется со временем. Слишком новым, слишком важным открытием была для него эта мысль, чтобы он мог поверить ей в одно мгновение.

И мысленно он снова вернулся к Стивену Гранжу, юному, беспечному, безрассудно рискующему своей и чужой жизнью. У этого парня, без сомнения, было золотое сердце. Но если Стив Гранж сделан из добротного материала, то как насчет его сестры? Насчет Эстер? Что, если в ней тоже под бескомпромиссной бравадой таится золотая душа. Что, если она не просто бесчувственная, коварная, хитрая интриганка, которая использует любые средства ради получения выгоды?

Если это так…

И вдруг течение его мыслей разом оборвалось. И вместо этого перед его мысленным взором предстало лицо Эстер. Он увидел ее улыбку. Ощутил на себе ее ласковый взгляд. И сердце Одиночки Джека вдруг мучительно заныло от восторга и радости, той радости, которая нередко бывает сродни печали.

Глава 36

СОН ОСУЖДЕННОГО

Судебный процесс проходил с редкостной быстротой, потому что все было известно наперед.

Свидетелями со стороны «Штат против заключенного» были Пит и Сэм Уоллисы, Лефти Манделл, которого едва поставили к этому дню на ноги, чтобы привести в зал суда, и Дэн Макгрюдер собственной персоной.

Историю, которую они поведали, вкратце повторил и судья в своей заключительной речи, обращенной к присяжным заседателям. Прозвучало это так:

— Совершенно очевидно, что перед нами кровавый убийца, который подкрался к мирной компании юных друзей, собравшихся отдохнуть в уединенном месте, и без предупреждения открыл по ним бешеный огонь через открытую дверь, а затем, когда разбилась лампа, ворвался внутрь вместе со своим дьявольским волкодавом…

Присяжные вынесли вердикт: виновен. Виновен в убийстве первой степени.

На следующий день мистер Димз, стоя перед тем же судьей, слушал, как тот произносил роковое слово:

— Повесить.

Потом он вышел из зала суда, оставляя позади себя мрачные лица зрителей, чьи глаза, устремленные на него, были полны ужаса и сочувствия.

Но самому Одиночке Джеку было куда горше, чем им, и горе его усугублялось тем, что лишь недавно он сделал поразительное для себя открытие: оказывается, и в жизни, и в человеческой природе есть место счастью и радости, о которых он прежде никогда не мечтал. Он только что прошел мимо Эстер Гранж и видел, что ее лицо было бледно до прозрачности от долгого сидения в душном зале, а глаза полны слез. Он прошел мимо Стива Гранжа, стоящего позади своей сестры, — тот был багрово-красным от гнева на то, как несправедлив закон.

Умереть!.. Нет, это вовсе не пугало Димза, к этой мысли он достаточно притерпелся за свою недолгую жизнь. Но умереть сейчас и лишиться дружбы, которая только-только начиналась… или даже больше, чем дружбы…

Он вышел на освещенную солнцем улицу, однако солнце хоть и жгло его тело, но не могло согреть душу — она была окутана глубочайшей тьмой.

За его спиной прозвучал низкий голос:

— Что, несладко тебе, сынок? Правда?

Одиночка Джек поднял голову и увидел, что рядом с ним, широко расставляя ноги, шагает Шодресс, и лицо его пылает от жары и чувства удовлетворения: он торжествовал.

— А это ведь только начало, — продолжал босс Джовилла. — Ты теперь ни одного дня не сможешь прожить, не думая о виселице. А уж я помогу тебе об этом не забыть.

Он разразился ликующим хохотом, и впервые Димз не смог спокойно улыбнуться в ответ. Он почувствовал еще острее горчайшую обиду.

Это новое чувство испугало, поскольку он счел его признаком слабости и ужаснулся тому, что в его душу могла проникнуть слабость.

Шодресс, с дьявольской интуицией почувствовавший, что впервые одержал верх над своим врагом, исполнился пылкого торжества и, едва они с пленником вошли в двери тюрьмы, обратил внимание Макгрюдера на Димза.

— Он изображает из себя сильного и самоуверенного, Мак, — сказал Шодресс. — Но ты только погляди в его глаза! Да он час от часу слабеет! У него все поджилки трясутся, Мак! Вот с него пошла облетать вся его наглость, и долго ли он еще продержится? Он блефовал, пока его не прижали, а потом заскулил, как пес, которому дали пинка! Ты всего лишь трусливый щенок, Димз!

Шодресс подался вперед и ткнул Димза в лицо здоровенным кулаком.

Но Одиночка Джек на этот раз сумел сдержать себя в руках. Не зря же он всю жизнь занимался тем, что тренировал свои нервы, и они верно служили ему.

Теперь он просто откинулся на стуле и поудобнее пристроил свои закованные в цепи руки на коленях.

Глаза его были полузакрыты, и на губах блуждала довольная усмешка. Что бы ни думал в этот момент о молодом человеке Шодресс, он не смог удержаться и спросил:

— Что это с тобой? Чему улыбаешься?

— Странная вещь, но тебе этого все равно не понять, — ответил Димз.

— Чего?

— И даже если бы ты понял, все равно бы не поверил. Как насчет партии в покер, Макгрюдер?

— К дьяволу покер! — заорал Шодресс. — А ну давай выкладывай, что там у тебя на уме!

— Ты когда-нибудь слышал про медиумов? — спросил вместо ответа Димз.

— Это про тех типов, что болтают с духами? Только это обычно бабы, мужчины этим не занимаются. А что тебе-то до них?

— Ты не поверишь, — сказал Одиночка Джек, — но я всегда подозревал, что во мне тоже что-то такое есть.

— Ну, я-то тебе верю, — сказал Макгрюдер. — Ты и сам порой смахиваешь на такого духа.

— Не разрешай ему себя дурачить, Мак! — вмешался Шодресс, но против собственной воли в его глазах вспыхнул внезапный интерес. — А ты давай рассказывай свои байки! — подбодрил он Димза.

— Я расскажу это Макгрюдеру, — пообещал Димз. — С чего бы я стал тратить время на твою толстую рожу, Шодресс? Ты хотел бы это послушать, Дэн?

— Само собой!

— Ну так вот. С малолетства мне случалось видеть разные вещи, которые я никогда не мог видеть своими глазами. Сколько раз бывало, что я попадаю в незнакомую местность — и узнаю ее!

— Ну да!

— Это правда, Дэн.

— Верно, я слыхал, что такое бывает, — сказал Шодресс, заинтересовавшись рассказом и позабыв о своей ненависти. — Собственно говоря, это обычное дело.

— Я сейчас расскажу вам один случай, когда мне это здорово пригодилось, — продолжал Одиночка Джек. — Я бежал по улице города, в котором никогда раньше не был. Все, что я знал о нем, — это то, что он расположен в двадцати милях от моря и что через него проходит железная дорога. А мне позарез требовалось хорошо разбираться в его географии, потому что у меня карманы были набиты необработанными алмазами, а за мной гналась целая толпа. И еще я слышал, что за мной скачет лошадь и она все ближе и ближе. Я знал, что мне придется бежать так же быстро, как бежала та лошадь, если я не хочу, чтобы меня поймали — или подстрелили. А я очень не люблю бегать.

— Слушай, сынок, ну почему ты так не хочешь, чтоб мы хоть немного поверили в твою историю?

— Я разговариваю с Макгрюдером, — вежливо сказал Димз. — Есть такие вещи, которых тебе, Шодресс, не понять, как бы ты ни старался.

— Продолжай! — приказал Макгрюдер. — А ты, Шодресс, оставь-ка парня на пять минут в покое!

Шодресс заерзал в своем кресле, разрываясь между ненавистью к рассказчику и любопытством: что же произойдет дальше.

— Ну ладно, так что там было потом? — спросил он.

— Так вот… Неожиданно я почувствовал, что уже был на этой улице когда-то раньше и знаю про нее все. Мне показалось также, что когда-то я уже ходил этой дорогой. Чуть подальше, за фруктовой лавкой, на эту улицу должен выходить маленький переулок, и если я заверну за эту лавку, то выйду к реке…

Димз замолчал и встряхнул головой.

— Давай дальше! — в нетерпении проворчал Шодресс. — Наверное, ты сейчас нам расскажешь, что нашел эту лавочку, и завернул в переулок, и вышел к реке, и переплыл ее, и спасся?

— Это звучит очень странно, — заявил Одиночка Джек, — но даже полный идиот понял бы, в чем дело, иначе бы меня сейчас перед вами не было. Да, я действительно нашел ту лавочку, но за ней не было никакого переулка, а была куча мусора, а за ней высокий забор. Но я верил в свое видение. Я должен был верить, иначе эта шайка позади немедленно схватила бы меня.

И когда я направился к забору, они подумали, что я уже у них в руках и завизжали, как резаные собаки. Я полез на забор, а один из полицейских принялся стрелять в меня. Я перебрался через кучу мусора и увидел, что передо мной — узкий темный переулок. Я рванул туда и через несколько шагов увидел, что впереди блестит водная гладь. Я догадался — мое видение спасло меня. Оно спасло меня, поэтому я здесь!

— Лучше бы ты утонул той ночью, как крыса, — без всякого сожаления произнес Шодресс, — чем дожидаться теперь здесь, в Джовилле, когда тебя повесят как собаку, — хотя тогда я не испытал бы изрядную долю удовольствия!

Казалось, что осужденный его не слышит, поскольку он задумчиво продолжал:

— А с тех пор, как я тебя знаю, Шодресс, ты не раз представлялся мне в таких видениях!

— Провалиться мне в преисподнюю! — Толстяк отвалил челюсть, выдавая все свое легковерие, прикрытое маской притворного презрения. — И что ты там видел?

— Кажется, я видел, как ты бежишь по улице, — сказал Димз, бросив на него какой-то непонятный взгляд. — Я вижу тебя из окна, я перегнулся через подоконник… Я окликаю тебя, и ты поднимаешь голову — и до чего же перекошенное у тебя лицо, когда ты видишь меня над самой своей головой!

— Дальше!

— Это все!

— Что, вот это и все, что ты видел?

— Ну да!

— Так это просто твой дурацкий сон!

— Может быть, может быть, — равнодушно согласился заключенный. — Но мне почему-то нравится вспоминать этот сон.

— Ты полоумный! — завопил Шодресс, разом теряя контроль над собой. — Что здесь может нравиться даже такому глупцу, как ты?

— Твое лицо, каким я его там вижу, — сказал Димз и усмехнулся прямо в лицо толстяку. — Потому что там ты выглядишь так, словно через мгновение умрешь!

Глава 37

СТАЛЬНАЯ ВЕСТЬ

Но где же все эти дни был Стив Гранж с его обещанной помощью? Осужденный часто вспоминал о нем, но не мог придумать, как можно воспользоваться сделанным предложением. Ведь ему преграждали путь и постоянный взгляд острых глаз Макгрюдера, и злоба всемогущего Алека Шодресса.

Так что он выжидал и выжидал, пытаясь что-нибудь придумать, а Стив Гранж каждый день появлялся в его камере.

Стив изображал все время одно и то же: будто он питает к Одиночке Джеку жгучую ненависть и никогда не упустит случая выругать его за что-нибудь. Он обвинял Димза в том, что тот покушался на жизнь его младшего брата, Оливера. Он жалел, что если Димза вздернут на виселицу, то он, Стив, лишится возможности самому свести с ним старые счеты…

Он так бушевал, что Шодресс порой этому удивлялся, а Макгрюдер даже слегка пугался.

— Слушай, Стив, — как-то сказал он, — у меня нет причин любить Одиночку Джека. Я знаю, что он плохой малый, и самое разумное, что с ним можно сделать, — это прикончить его. Но что изменится от того, что ты каждый Божий день являешься сюда и костеришь его на все лады? Его и так скоро вздернут.

— Заткнись, Дэн, — фыркнул Стив. — Уж от кого-кого, а от тебя я не желаю выслушивать поучения насчет вежливости. Да, я ненавижу эту подлую собаку. Я его ненавижу, и я собираюсь высказать ему все, что о нем думаю, пока есть такая возможность!

Именно в этот момент Стив проходил за спинкой стула, на котором сидел заключенный, и тот почувствовал, как что-то холодное и острое проскользнуло за воротник и легло на голое тело под рубашку.

Джек Димз почти поверил, что Гранж искренне изменил к нему отношение, но когда он ощупал при первой возможности то, что свалилось к нему за воротник, то обнаружил, что это драгоценнейшая вещь, какую только может получить узник: это был напильник из стали высшего сорта, специально приспособленный для разрезания самой твердой стали.

А те старомодные цепи, которыми его сковали, были весьма далеки от совершенства! И каждое прикосновение зубьев этой чудесной пилочки к металлу этих звеньев будет резать их, как нож режет масло.

Будь у него хоть несколько минут, чтоб открыто и свободно воспользоваться этим напильником, сказал он себе, он был бы уже свободным человеком. Но у него не было этих нескольких минут.

В течение всего дня не представлялось возможности хоть что-нибудь сделать. Яркое солнце и постоянное внимание Макгрюдера и Шодресса, не говоря уж об остальных, сделали бы смехотворной любую такую попытку. Но ночью положение может измениться.

Будьте уверены, что узника никогда не оставляли без присмотра, и стражи его проявляли неусыпную бдительность, поскольку каждый человек в Джовилле страшился его, как самой смерти, и даже Шодресс с Макгрюдером, которые постоянно с ним общались, все же испытывали перед ним какой-то благоговейный ужас. Но пока Димз лежал в постели, он мог за ночь хоть немного поработать напильником — и ни разу не упустил такой возможности.

Бесполезно было бы и пытаться при таких обстоятельствах сделать что-нибудь с тяжелыми двойными наручниками, сковавшими его руки. Но ведь он мог лежать на кровати, согнувшись в три погибели, высоко подтянув колени, повернувшись лицом к своему охраннику и наблюдая за ним сквозь полуопущенные длинные черные ресницы, с тем чтобы уловить малейшее изменение на лице своего соседа по камере. А пока он наблюдал за ним, его руки скользнули вниз, — напильник был уже наготове, — и он принялся тихонько водить им по той цепи, которая сковывала его ноги, и по той, к которой было прикреплено тяжелое ядро.

Ему приходилось сильно надавливать, однако он не мог себе позволить стереть пальцы в кровь. Ему приходилось сильно нажимать, но напильник не должен был издавать ни малейшего звука. А если его усердие брало верх над осторожностью, напильник с довольно отчетливым скрежетом царапал сталь.

Однажды, когда на страже стоял Шодресс, он при одном таком звуке резко вскочил с места.

Одиночка Джек сделал вид, что только что проснулся.

— Ты не можешь поместить меня в такое место, Шодресс, где по мне бы не бегали крысы, пока я сплю? — с отвращением выговорил он. — Неужто этот город так мал и беден, что даже смертнику не может предоставить достойную камеру?

Шодресс сейчас всей громадной своей тушей навис над юношей, в руках он держал двуствольный обрез, с которым не расставался ни днем, ни ночью. Коротко отпиленные стволы его были начинены достаточным количеством пороха и кусочками свинца; в случае надобности такой обрез мог разнести в клочья не менее дюжины человек. И каждый день после обеда, когда Шодресс, откушав, возвращался из своей гостиницы, он, по обыкновению, разряжал это леденящее душу оружие и вновь перезаряжал его в присутствии узника, а после того, как процедура была закончена, всегда говорил с пугающей злобой в глазах:

— И почему ты не попытаешься бежать, а, Димз? Почему не делаешь даже попытки вырваться на свободу, Одиночка Джек? Ах, как бы я хотел, чтоб ты попытался! У меня появился бы прекрасный повод разрядить в тебя оба ствола!

Эта мысль доставляла боссу Джовилла безмерное удовольствие, и он то и дело к ней возвращался.

Сейчас он навис над постелью, где лежал узник, и свирепо требовал:

— О каких это крысах ты тут плетешь? Это не крыса пищала! Ну-ка, что это было?

— Я поражаюсь твоим жирным мозгам и всем тем дурацким мыслям, которые в них бродят! — воскликнул Одиночка Джек, и, отчаянно гремя цепями, повернулся на другой бок, притворяясь, что отходит ко сну.

Тень надзирателя маячила над ним на стене огромным бесформенным пятном.

— Ох, — прошипел сквозь зубы Шодресс, — как бы я хотел сделать это — приставить оба ствола к твоему затылку и спустить разом оба курка!

— Поверь мне, Шодресс. — Заключенный опять перевернулся на спину и бесстрашно глянул вверх, в лицо своего мучителя. — Поверь, ты упустил свой счастливый случай. Ты загреб немного денег и устроился в таком месте, где у тебя есть возможность властвовать над дураками, которые еще не настолько преуспели в подлости, как ты. Но ты лишился лучшей возможности!

— О чем это ты? — спросил Шодресс, подозревая, что его собираются похвалить. — Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что ты мог бы устроиться мясником на бойне. Вот тогда ты был бы вполне счастлив.

Поток ругательств вырвался изо рта Шодресса. Он сорвался с места и забегал взад-вперед по камере, изрыгая чудовищные проклятия в адрес Димза и грозя ему всеми страшными пытками. Но наконец словесный поток толстяка иссяк, и он рухнул в свое кресло, тяжело дыша. А пленник принял свое обычное положение — лежа на боку и поджав колени к груди, точно сложившись в узел, он сейчас более обычного напоминал мальчишку.

И, не отрывая взгляда от отдувающегося, разъяренного Шодресса, он возобновил свою незаметную кропотливую работу над перепиливанием кандалов.

Работа продвигалась очень медленно, хотя он притворялся, что очень ослабел, и потому настаивал, чтоб ему разрешили ложиться спать раньше срока положенного часа и вставать позже.

Время от времени, чаще всего на закате солнца, он и в самом деле засыпал, но глухой ночью лежал, с виду совершенно расслабленный, а на самом деле неустанно трудившийся со сверхъестественным терпением и упорством.

Это не видимое никому движение стиснутых в щепоть пальцев продолжалось безостановочно многие часы подряд, пока наконец не стали заметны какие-то результаты, и глубокая рана врезалась в нижний край цепи, стягивающей его ноги. Эту цепь никогда не проверяли, но, чтобы нечаянный посторонний взгляд не открыл его тайны, он каждый раз, заканчивая свою ночную работу, втирал в рану щепотку металлической пыли, которая ссыпалась из-под напильника.

Так проходили дни, и чем дальше, тем быстрее неслось время, с головокружительной скоростью приближая день его казни.

За два дня до назначенного срока он совсем было отчаялся выполнить намеченное, и теперь все ему казалось совершенно безнадежным. Оставалась еще очень толстая полоса стали, гораздо более толстая, чем он мог бы распилить за такое короткое время. Но той же ночью, работая, он наткнулся на большую пустоту в металлическом звене, и воздушный пузырек доходил почти до поверхности, так что, когда напильник разрезал звено, с одной стороны осталось перерезать лишь тонкую стальную стенку.

С новым приливом мужества он принялся обрабатывать эту сторону, и, хотя сталь оставалась столь же неподатливой, как и прежде, надежда на освобождение придавала ему невиданную силу. Несмотря на то что напильник с каждым днем тупился все больше, он на этот раз быстро разрезал сталь, и к тому времени, как наступило утро, осталось допилить только тоненькую, хрупкую полоску металла.

Когда же совсем рассвело и ему пришлось подняться с постели, тогда он горько пожалел, что работал так неосторожно, потому что, как выяснилось, он привел кандалы в полную негодность. Стоило кому-то бросить мимолетный взгляд на цепь — и сразу стало бы ясно, что она распилена и лишь паутинная стальная ниточка соединяет обе части.

Ему пришлось успокаивать самого себя, убеждая, что проверять никто ничего не станет. День казни вот-вот должен был наступить, и охрана больше будет думать о его смерти, нежели о возможном побеге.

А кроме того, ему ничего не оставалось делать — только молиться, чтобы никто по-настоящему не обратил внимания на цепь.

Когда он поднялся в то утро, ему пришлось передвигаться маленькими шажками, даже меньшими, чем позволяла стреножившая его цепь, потому что он знал, что нельзя делать резких рывков — лопнет звено.

Теперь, согласно вердикту суда присяжных, ему оставалось жить всего каких-нибудь двадцать четыре часа.

Но даже если сломать звенья цепи, ведь остаются еще двойные кандалы на руках!

Так что он сделал лишь один шаг на долгом пути, ведущем на свободу, и теперь готов был использовать любую возможность — хоть какую-нибудь, самую крохотную возможность! — с холодной решимостью отчаявшегося человека. Потому что он знал точно одно: смерть на виселице — не для него. Лучше уж двуствольный обрез Большого Шодресса!

Глава 38

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Лишь только наступило утро, в тюрьму пришли попросить свидания с узником Стив Гранж и его сестра Эстер. Шодресс впустил их, а сам, как всегда, остался на страже; в углу общей комнаты сидел и Дэн Макгрюдер, держа на коленях скорострельное ружье.

— Я пытался не пускать ее сюда, — объяснил толстяку Стив, — но она непременно хочет увидеть его в последний раз. Давайте выйдем, и пусть они минуту поговорят.

— Ни секунды! — воскликнул Шодресс. — Она, может, и ненавидит его. Все кругом его ненавидят. Но никогда не знаешь, чего ждать от женщины. Они иногда такие штучки вытворяют!

Так что он стоял тут же, и его неизменный дробовик лежал на сгибе его левого локтя, а стволы были угрожающе направлены на заключенного.

Но, глядя сейчас на Одиночку Джека, он не знал, что и подумать. Этот человек со стальными нервами вдруг покраснел, а потом смертельно побледнел, когда в комнату вошла девушка.

Первое ее движение было пожать ему руку, но грубый окрик Шодресса остановил этот порыв.

— Я никому не позволю прикоснуться к нему, — сказал Шодресс. — Мало ли что может вдруг случиться, а в руках этого мошенника даже шляпная булавка способна превратиться в ружье, из которого он продырявит всем нам головы. Держитесь от него подальше, Эстер, и сядьте с другой стороны этого стола!

Она замерла, крепко сжав руки и устремив неотрывный взгляд на лицо преступника.

— Я пришла попрощаться с вами, — прошептала Эстер.

— Громче! — рявкнул Шодресс. — Не желаю, чтоб тут при мне шептались!

При этом бесцеремонном окрике из груди Стива Гранжа вырвалось угрожающее рычание, но Шодресс будто и не заметил этого. Он вообще не способен был сейчас заметить что-либо, кроме Одиночки Джека и девушки.

— Я должна была прийти, — пылко продолжала она тем временем, — потому что знаю, что вы ненавидите и презираете меня, но я могу поклясться, что не помогала Макгрюдеру и его товарищам, когда они подстраивали ловушку для Дэвида Эпперли! — Она резко обернулась: — Алек Шодресс, скажите ему, что я не имею с этим заговором ничего общего!

— Эй! — рыкнул Шодресс. — Глянь-ка на свою сестру, Стив! Я буду не я, если у нее на глазах не слезы! Ты что, позволил ей втюриться в этого подлеца? А ну-ка, что ты на это скажешь?

— У тебя что, уши заложило? — свирепо бросил Стив Гранж. — Ты не слышал, что она задала тебе вопрос?

Шодресс вытаращился сперва на Стива, потом на девушку и наконец на заключенного. Потом он отступил на шаг и поднял свой дробовик.

— Дэн! — позвал он. — Будь начеку. Сдается мне, что-то здесь сильно не так. Не знаю, в чем тут штука, но держи на мушке Гранжа. Не хочу неожиданностей. Джек, а ты, если чего надумал, — ну же, начинай!

И он взял на мушку Димза.

— Мне не нужно никаких его подтверждений, — сказал Одиночка Джек девушке. — Достаточно одного вашего слова. И если вы действительно хотите знать, я перестал сомневаться в вас. Если бы я не был таким глупцом, я бы должен был поверить вам с самого начала. Но с этим покончено, и делу теперь не поможешь. Пришло время подумать о другом, более важном…

— О веревке, что ли? — грубо расхохотался Шодресс.

— Да, время пришло, — торопливо подтвердила девушка. — Но прошу вас, поверьте — что бы ни случилось, мы вас никогда не забудем!

— Вы только послушайте! — ухмыльнулся Шодресс. — Вы только поглядите на нее, у нее любовь прямо из глаз прыщет!

Стив Гранж побелел. Но он едва ли слышал слова хозяина Джовилла, так как пристально наблюдал за этими двумя, что сидели на противоположных концах стола.

И даже Дэну Макгрюдеру показалось, что его повелитель выступает сейчас в весьма неприглядной роли. Он встал, держа ружье наперевес.

— Оставь их в покое, Шодресс! — попросил он. — Ты что, не можешь оставить их на минуту в покое?

— Ладно! Пусть она сама с ним поработает! — воскликнул Шодресс. — Она его быстро без сил оставит! Погляди, Дэн, он уже начинает дрожать! Никогда не думал, что доведется увидеть это! Но жулик и негодяй в глубине души всегда трус. Только надо выбрать правильный способ, чтоб это показать!

— Он прав, — сказал Одиночка Джек. — Я дрожу, Эстер. Я обмяк, точно тряпка. Но во мне еще достаточно сил, чтобы сказать вам одну вещь. Вы мне позволите?

— Да! — прошептала девушка. — Я хочу, чтоб вы сказали!

— Вы догадываетесь, о чем я?

— Думаю, что догадываюсь. Надеюсь, что это так!

— Это так. Если я выберусь из этой передряги, я приду к вам, и никакой дьявол меня не остановит! Я даже повременю убивать Шодресса. Я приду к вам и скажу, что я вас люблю, Эстер!

— Нет, он совсем спятил! — фыркнул Шодресс. — Парни, чтоб мне провалиться, если он не спятил! Только послушайте, что он говорит! Этот висельник признается девочке в любви…

— Шодресс! — заорал Макгрюдер в приступе ярости. — Отцепись от них!

И Шодресс был так поражен этим неприкрытым бунтом самого старого и проверенного своего служаки, что невольно замолчал, воззрившись на него.

Девушка протянула обе свои руки поверх стола.

— Я думала, что ненавижу вас, Джек. Я думала, что просто ненавижу вас и боюсь. Но теперь я знаю, что я полюбила вас с первого же мгновения!

— Ах, — воскликнул Одиночка Джек, — если я завтра умру, я умру счастливейшим человеком, теперь я это знаю!..

— Убери ее! — взревел мистер Шодресс, обращаясь к Стиву Гранжу. — Ты что, привел ее сюда, чтоб она придала ему мужества держаться до самого конца? Будь ты проклят, Гранж, ты все испортил! Ты все разрушил! Забери свою сестру и прочь отсюда! Чтоб глаза мои ее больше не видели!

Стив Гранж шагнул к сестре. Одной рукой он обнял ее за плечи, а пальцы свободной рукой крепко стиснули рукоять револьвера.

— Я заберу ее отсюда, потому что ты здесь хозяин, Шодресс, — сказал он. — Но когда она уйдет, уйду и я. Мне не по дороге с тобой и с твоими делами. Я с этим покончил!

— Но я еще не могу уйти, Стив! — взмолилась девушка. — Я еще не все сказала!

— Ни звука! — заревел Шодресс. — Не желаю больше слышать от нее ни одного слова! А что до тебя, Гранж, то уж я позабочусь, чтоб ты как следует расплатился за свою наглость! Я напомню тебе, кто вытащил тебя из тюрьмы, жалкий коровий вор, и я покажу тебе, кто может запихнуть тебя обратно!

— Стив, — тихо сказал Джек, — я все понял, и я никогда этого не забуду. Уведи ее отсюда. Эстер, мы расстаемся ненадолго. Прощай!

Она разразилась слезами, и Гранж, бросая яростные взгляды на Шодресса, повел сестру прочь из комнаты.

Они оставили Шодресса, совершенно обезумевшего от ярости: мастодонт прыгал, сотрясая пол.

— Я его сокрушу! — ревел Большой Шодресс. — Я раздавлю его! Я его с землей смешаю! Я из этого щенка мужчину сделал. И теперь я превращу его в пыль! Я покажу ему, кто я есть! Я научу его понимать, кто в этом городе главный! Больше у меня никто не посмеет так себя вести! Макгрюдер, ты мог бы поверить в то, что мы видели и слышали в последние пять минут?

Бедняга Макгрюдер, смущенный, совсем сбитый с толку, не сказал в ответ ни слова. Он мог только в изумлении смотреть на Одиночку Джека. Оказывается, у заключенного обнаружились такие черты характера, о существовании которых он прежде даже и не подозревал. Да и сейчас ему все еще не верилось. Но чувства подсказывали ему, что Эстер Гранж пришла в тюрьму, чтобы сказать человеку, который был уже, считай, мертвецом, что она его любит, а он сказал ей, что любит ее.

Это было уже чересчур даже для Макгрюдера! Это перевернуло все его представления о мире вверх дном, и попробовал бы он теперь понять, что тут можно подумать или сделать!

Весь остаток утра в тюрьме бушевала гроза. Взбешенный свыше всякой меры Шодресс то продолжал злобно издеваться над своим пленником, то проклинал род Гранжей до десятого колена.

— А с тобой я расстанусь через двадцать четыре часа, когда тебя наконец вздернут на виселицу, — говорил он Одиночке Джеку. — Но скажи-ка, ты видел ее когда-нибудь?

— Ты имеешь в виду виселицу?

— Да.

— Я слышу, как стучат молотки плотников, — ответил Одиночка Джек. — Это ведь дальше по улице?

— Выгляни в окно, — сказал Шодресс, — и ты ее увидишь.

Одиночка Джек послушно подошел к окну и перегнулся через подоконник. Он разглядел высокий остов виселицы, вознесшей в небо свою угрюмую вершину, и длинную тень, нелепо перечеркнувшую белую пыль улицы.

— Я окажусь достаточно высоко, так что все меня увидят, — сказал Димз. — Мне это нравится. Надеюсь, Шодресс, у вас крепкие веревки.

— Уж для тебя-то подберут надежную, — ответил хозяин Джовилла, — можешь не сомневаться!

Он хмуро всматривался в улыбающееся лицо Димза.

— Сдается мне, — сказал он, — ты еще надеешься, что завтра тебя не вздернут!

— Ну а как же! — сказал Димз. — Ведь тогда мне трудновато будет пустить в тебя пулю, Шодресс. А это обязательно должно случиться, ты же знаешь!

— Парень, ты несешь ерунду! — заявил толстяк Шодресс. — Никогда не думал, что у взрослого человека может быть такая пустая башка! Макгрюдер, скажи мне, ты когда-нибудь слыхал такие речи от приговоренного к смертной казни? Он то ли хитрит, то ли и вправду спятил!

Но Одиночка Джек в ответ просто улыбнулся.

И поскольку полдень уже был на носу, Шодресс собрался выйти на улицу, чтобы поспеть в гостиницу к обеду.

— Следи за ним, как ястреб, Дэн, — приказал он Макгрюдеру. — Я и тебе-то с трудом могу его доверить. Хотя знаю, что и у тебя нет ни малейшей причины любить его. Не отводи от него глаз! Помни, что он способен проделать совершенно невозможное! Уж если он превращает моих лучших парней, таких, как Гранж, в полных болванов… Словом, держи наготове револьверы, и если что-нибудь случится… если тебе придется послать в него пару пуль — что ж, я не стану задавать тебе лишних вопросов, старик!

Глава 39

СЛОМАННОЕ ЗВЕНО

В дверях он остановился, чтобы выпустить в Димза последний «заряд».

— Что меня больше всего радует, — заявил он, — так это то, что я проделал все легко и безопасно. Я использовал закон, чтобы повесить тебя, Одиночка Джек. И когда тебя поведут к виселице, ты даже не сможешь сказать, что я тебе отомстил! Мои руки чисты. За меня все сделал закон! — И он раскатисто, удовлетворенно рассмеялся.

Наконец он закрыл за собой дверь, и они услышали, как он протопал по коридору, а потом скрипнула, открывшись и закрывшись, другая дверь.

— Там что, арсенал? — спросил Одиночка Джек.

— Да. Он всегда оставляет там свою пушку.

Говоря это, Макгрюдер пристально следил за реакцией заключенного, но Одиночка Джек, казалось, не был расположен заводить разговор. Он даже уселся поудобнее на стуле и прикрыл глаза, будто спит, но в то же время из-под опущенных ресниц внимательно наблюдал, как нервничает его страж.

— Дьявол! — сказал наконец Дэн. — Ты что, спишь?

— Если ты ничего не имеешь против, я хотел бы вздремнуть.

— Как это ты можешь спать, парень, после всего, что с тобой случилось?

— Ты имеешь в виду Эстер?

— Конечно! Самая красивая, самая милая девушка из всех, кого я встречал, — и она так тебя любит! И она пришла сюда сказать об этом при всех!

— Я должен забыть о ней.

— Забыть о ней?

— Да. Мне нужно подготовиться к последнему, что мне осталось в жизни, и, значит, нужно держаться так же стойко и твердо, как всегда, чтобы завтра я смог подняться на помост, не дрогнув.

— Понимаю, о чем ты. Но тебе, по-моему, нечего бояться, ты не струсишь. Сколько раз тебе, парень, приходилось открывать дверь, за которой стояла смерть?

— Сто раз, а то и больше. Но умереть от пули или ножа — совсем не одно и то же, что умереть на виселице.

— Ну да, с этим я согласен. Но слушай, Джек, я что-то нервничаю, прямо как барышня какая-нибудь!

— А что такое случилось?

— Да я тут подумал… Никогда бы мне и в голову не пришло до сегодняшнего утра, какая скотина этот Шодресс. Ни один мужчина не имеет права так разговаривать ни с одной женщиной, как он говорил с Эстер. А ведь она еще и плакала! Вот что меня добило!

— Шодресс празднует победу, — сказал Одиночка Джек. — Дай ему насладиться ею сполна. Трудно упрекнуть его, если он не сумел сохранить власть над собой.

— Скажи мне вот что, Джек. Ты думаешь, я такой же, как Шодресс?

— Ни в коем случае, приятель. Ты и я стоим друг друга. По отношению ко мне ты играешь достаточно честно. Даже за Эпперли я не держу на тебя зла. Ведь ты противостоял ему прямо и открыто. Это те двое напали со стороны и изрешетили его пулями. Вестовер мертв. И Манделл — жаль, что я не покончил с этим трусом!

Одиночка Джек вытянул руки, так что цепи громко загремели.

— Мы с тобой, что называется, враги-джентльмены, Дэн. Если я шевельну хоть одним пальцем, пытаясь бежать, ты всадишь в меня столько свинца, сколько хватит, чтобы убить целую роту солдат. А если у меня появится шанс убраться отсюда, а ты попытаешься мне помешать, я прикончу тебя, если смогу, и совесть никогда не будет меня мучить.

Вздрогнув при этой мысли, Макгрюдер кивнул. Его пленник, зевнув, принялся вновь поудобнее устраиваться на стуле, пытаясь подремать.

— Погоди-ка, — сказал Макгрюдер. — Мне охота чем-нибудь заняться, пока босс не вернулся. Я вроде как проголодался, и мне надобно чем-то занять свои мысли, чтоб отвлечь их от пустоты в желудке. Как насчет партии в покер?

— Шодресс не любит, когда ты играешь со мной в покер. Он говорит, что это опасно.

— Когда речь идет о тебе, Джек, Шодресс просто на глазах дураком становится. Я прекрасно знаю и спорить не буду, что ты и быстрее меня во всем, и стреляешь точнее, когда мы на равных, но когда у тебя руки в кандалах и даже булавки нет в качестве оружия, какой мне смысл тебя опасаться?

— Никакого. Я ведь говорю, что скажет Шодресс, а не что есть на самом деле.

— Ну, Шодресса здесь нет. Нам, может, последний случай представился сыграть, приятель!

— Мне что-то сегодня не очень хочется играть, Дэн.

— Ладно, но ведь ты у меня выиграл пятнадцать долларов. Почему бы не дать мне отыграться?

— Ну, если ты так на это смотришь, я, пожалуй, соглашусь на партию-другую.

— Вот и хорошо! Я точно нервничаю, как барышня, и мне надо прийти в себя.

— Ну, так начнем.

Заключенный занял свое место, как всегда, на краешке стола и сидел, слегка покачивая взад-вперед скованными ногами. На это у него были серьезные причины — когда его ноги были на полу, к ним никто не стал бы пристально присматриваться. Но теперь они оказались на виду и хорошо освещались солнцем, так что достаточно было случайного взгляда, чтобы заметить, что цепи повреждены. Поэтому он продолжал болтать ногами туда-сюда, и цепи ритмично покачивались.

И даже так он сильно рисковал. Ему оставалось надеяться, что внимание Макгрюдера от начала до конца игры будет сконцентрировано на картах.

А Макгрюдер тем временем, посасывая сигарету и тасуя карты, выиграл первую сдачу с тремя семерками.

— Мне сегодня везет! — воскликнул он. — Каждый раз, когда удача переходит на мою сторону, я начинаю с трех семерок! Что скажешь, дружище? Поднимем ставки или ты пока поостережешься?

— Ставлю все, что у меня есть, — сказал Одиночка Джек. — Похоже, счастье все равно мне изменило.

И он пересел чуть ближе к Макгрюдеру.

Со второй сдачи он получил сразу трех королей, но в его намерения выигрыш пока не входил. Он нарочно отбросил одного из трех и, когда вытянул двух тузов, позволил себе слегка сблефовать.

Дэн Макгрюдер весело открыл его неполный ряд.

— Даже блеф работает сегодня против тебя, Джек! — воскликнул он. — Уж теперь-то я подрежу тебе крылышки! Лучше уж твои денежки перейдут ко мне, чем к кому другому, правда? Тебе-то они вроде как уже и ни к чему.

— Истинная правда, — согласился заключенный и еще немного подвинулся на краю стола.

Скоро он сидел уже там, где ему требовалось. И тут он резко рванул правую ногу вверх, левую вниз, и надпиленное звено в цепи со звонким хрустом лопнуло.

— Что это? — вскрикнул Макгрюдер, выронив карты на пол, и схватился за рукоять своего револьвера. Его острые глаза свирепо впились в лицо узника, точно взгляд ястреба, парящего высоко в небе и выслеживающего на земле мышь-полевку. Вне всякого сомнения, Макгрюдер свое дело знал.

— Что это было? — опять спросил он. — Ну-ка, покажи мне цепь на твоих ногах!

— Ладно, — сказал Одиночка Джек, — смотри!

Опершись одной рукой о стол и перенеся на нее вес тела, он вдруг ловко крутанулся, ноги его внезапно взлетели в воздух, а каблуки со всей силы врезались в грудь Макгрюдера.

Этот удар достиг цели быстрее молнии, но Макгрюдер еще быстрее выхватил из кобуры свой кольт. Однако, прежде чем он успел прицелиться и нажать спусковой крючок, на него обрушился страшный удар, стул его опрокинулся, и он вместе с ним рухнул на пол.

Ни падение, ни удар не оглушили его. Правда, в груди вспыхнула резкая боль, когда от удара треснуло ребро, но, вопреки всему, разум его оставался ясным, и он отчаянно барахтался, пытаясь подняться на ноги и пулей остановить надвигающуюся опасность.

Ему требовалось всего каких-то полсекунды, но у него не оставалось и этого времени. Одиночка Джек, используя свое преимущество, уже прыгал со стола, двигаясь быстро, как свистящий кнут. Ноги его были свободны, но на них еще болтались кандалы. Однако они не помешали ему развить бешеную скорость движения.

Он сжался в комок, будто в тугой узел, словно необыкновенный разумный снаряд, и броском швырнул свое тело прямо на человека, который пытался подняться с пола.

Дэн Макгрюдер, который как раз отталкивался от пола одной рукой, одновременно другой нащупывая выпавший револьвер, был вновь повергнут, а оружие было вырвано из его пальцев. Теперь Одиночка Джек был вооружен!

Эта ужасная мысль разом придала Дэну Макгрюдеру неимоверные силы. Одним движением он вскочил на ноги, но увидел, что Одиночка Джек уже стоит напротив, у стены в углу, и в его руке нацеленный на Макгрюдера револьвер.

Макгрюдер не стал задавать лишних вопросов. Он не сделал ни малейшей попытки потянуться за другим револьвером. Вместо этого он просто поднял руки вверх.

— Вот и все, — сказал Димз, не спеша подходя к нему. — Повернись лицом к стене, Дэн.

— Ты собираешься убить меня, Джек?

— Повернись.

Макгрюдер медленно повернулся лицом к стене.

— Теперь слушай, что я скажу, — проговорил Димз, вытаскивая из набедренной кобуры охранника второй револьвер и перекладывая его в карман своей куртки. — Я собираюсь выиграть эту игру. Выиграть жизнь. Выиграть Эстер. И я постараюсь играть как можно лучше. Делай то, что я тебе скажу, и будешь в такой же безопасности, как у себя дома. Но попытайся ты только встать мне поперек дороги — может, конечно, ты после этого и прославишься, но жизнь свою не спасешь!

Бедный Макгрюдер покорно кивнул.

— Прежде всего я хочу пройти в оружейную. Показывай мне дорогу!

Макгрюдер медленно вышел из комнаты, держа руки над головой, а заключенный пошел за ним.

Они завернули за угол коридора. В лицо пахнуло прохладным ветерком.

— Ах, — пробормотал Одиночка Джек, — только одним воздухом и стоит дышать, Дэн, — воздухом свободы!

Глава 40

СМЕРТЕЛЬНЫЙ ЗАРЯД

Они дошли до места, где хранилось оружие.

Это было что-то вроде лавки старьевщика. Сюда сваливали самый разнообразный оружейный хлам, от индейских томагавков и старомодных мушкетов, до револьверов и винтовок самого последнего образца. Здесь хватало припасов, чтобы, как любил поговаривать Шодресс, вооружить всех до последнего мужчин в Джовилле, да еще и одинаковыми образцами. А в центре высилась тяжелая наковальня, которую использовали для разных кузнечных работ, чтоб не тащиться по каждой мелочи в настоящую кузницу.

К этой наковальне и подошел Одиночка Джек.

Он вытащил из кармана куртки второй револьвер Макгрюдера и пристроил свои окованные наручниками запястья на толстой железной плите. Оба револьвера в его руках были нацелены на Макгрюдера.

— Вот что я думаю, Дэн, — стал объяснять Димз. — Если ты возьмешь вон тот топор и станешь рубить им по этим цепям, ты их, наверное, разобьешь. У меня в каждой руке по револьверу. У тебя может возникнуть искушение разок промахнуться и отрубить руку в запястье. Если ты это сделаешь — ты убит. Или если окажешься еще более безрассудным, решив направить топор мне в голову… Но не думаю, что ты способен так далеко зайти. Ты храбрый человек, Дэн, но вряд ли тебе так уж хочется отдать жизнь за своего хозяина. Теперь начинай и бей изо всех сил, но только будь уверен, что бьешь по цели! Тогда все будет в порядке.

Дэн Макгрюдер повиновался.

Ему было не так-то легко поднимать и опускать тяжелый топор под прицелом двух глядящих на него неподвижных зрачков револьверов. Он видел, что один из них нацелен ему прямо в сердце, а другой — в голову.

И в его голову вдруг стали закрадываться безумные мысли. Если он отрубит руку, которая целится ему в сердце, разве от неожиданности и страшного болевого шока другая рука сможет выстрелить точно и попасть в цель?..

Особенно если в тот же момент следующий удар топора обрушится на голову преступника!

С отчаянной решимостью, переполнившей его сердце, он замахнулся топором для удара, но в тот момент, когда топор уже был на вершине взмаха, его глаза наткнулись на острый холодный спокойный взгляд Димза.

Этот взгляд пронзил его насквозь, и внезапно он понял, что у него нет ни единого шанса остаться живым, если он предпримет что-то против этого человека.

Он дал топору опуститься на первую цепь. И столько в этом ударе было нерастраченной силы, что сталь наконец хрустнула и цепь упала.

— Отлично, — сказал пленник. — Вторая мысль оказалась лучше, да, Дэн?

Джек сопроводил эти слова такой улыбкой краем рта — что Макгрюдера прошиб холодный пот.

Вторая цепь поддавалась труднее.

— Оставь ее, Джек, — предложил Макгрюдер, задыхаясь. — Мы такой шум подняли, что сейчас сюда все сбегутся…

— Благодарю за совет, — сказал Одиночка Джек. — Но я хочу, чтобы обе мои руки были при мне.

Он опять улыбнулся, и зазубренный топор вновь поднялся для удара.

Этот удар оказался счастливым. Он перерубил надвое центральное звено, и теперь обе руки Димза были свободны, правда еще отягощенные звенящими болтающимися обрывками цепей.

— Самая лучшая работа, которую ты сделал в своей жизни, — сухо оценил Одиночка Джек труд охранника, — а теперь иди вперед.

— Что ты собираешься со мной сделать, Джек? — испуганно спросил тот.

— Я не причиню тебе вреда. Пока ты ведешь себя как надо, и я буду поступать по-хорошему. Но ни одного движения, которое может вызвать мое подозрение! Ни одного лишнего шага, друг мой!

— Я буду послушен! — с горячностью заявил Макгрюдер, и они опять очутились в коридоре: пленник повиновался инструкциям преступника.

— Эй, там! — послышался вдруг голос внизу лестницы. — Эй, Макгрюдер!

— Здесь я! — ответил Макгрюдер слегка дрожащим голосом.

— Старик послал меня спросить, какого черта поднял здесь такой шум?

На минуту воцарилось молчание.

— Скажи ему, чтоб привел Шодресса, пусть тот сам посмотрит, — прошептал Одиночка Джек.

— Эй, иди обратно и скажи Шодрессу, что он сам может прийти и посмотреть!

— Что? Ты предлагаешь мне сказать ему это?!

— Да.

— Ладно. Дело твое, Макгрюдер. Но ты, должно быть, просто спятил!

Послышались тяжелые шаги, спускающиеся вниз, а затем хлопнула входная дверь.

— А что было бы, поднимись он на второй этаж, вместо того чтобы просто позвать с лестницы?

— Видишь, удача сопутствует мне, — сказал Одиночка Джек. — Иди чуть помедленнее, Макгрюдер, я хочу, чтобы ты был прямо передо мной, когда мы начнем спускаться.

Это да еще шум, который, уходя, поднял посланец Шодресса, опять навели Макгрюдера на отчаянную мысль. Если он сумеет быстро выскочить вперед и завернуть за угол коридора, справа перед ним откроется выход на лестницу: одним прыжком он может оказаться на первой площадке, а там всего один пролет — и он вне поля зрения Одиночки Джека и вне досягаемости его смертоносного оружия!

Эта мысль гвоздем засела у него в голове. Да, это лучшее из всего возможного и самое умное, что может предпринять Макгрюдер. Теперь он должен либо искупить свою вину, либо быть навеки опозоренным. Как позволить беспомощному, еще несколько минут назад закованному в цепи узнику убежать?! Но во сто раз преступнее самому разбить эти цепи, что связывали ужасные руки!

Нет, такого унижения Макгрюдеру не пережить, и он спросил:

— Как же ты ухитрился разорвать цепи на ногах, Джек?

— Я ночью распиливал их напильником.

— А, так вот какая крыса то и дело пищала за стеной!

— Да, вот, представь, такая крыса.

— Я почти догадывался… Шодресс взбесится, когда об этом узнает!

— Шодрессу лучше об этом не знать! По крайней мере, пока он в Джовилле, но… Назад, Дэн!

В одно мгновение Макгрюдер прыжком оказался за углом коридора.

Он мелькнул и исчез за поворотом, и одним духом рванулся по ступеням на нижнюю площадку.

Одиночка Джек помчался за ним. Не могло быть никаких сомнений, чем бы это закончилось, но стремительному, тигриному бегу преступника, преследующего жертву, мешали сковывающие движения обрывки цепей.

Однако храбрецу Дэну Макгрюдеру не удалось воспользоваться своим единственным шансом. Когда он соскочил на площадку, его качнуло. И если бы качнуло в сторону спуска на нижнюю площадку, все могло бы кончиться по-иному. Однако, к несчастью, его шатнуло назад, и когда он опять рванулся с места навстречу спасению, то увидел, что наверху лестницы уже стоял Одиночка Джек, сжимая в руке револьвер.

Пронзительный крик вырвался из уст Макгрюдера, но его оборвал грохот выстрела. Дэн упал на ступени и скатился по ним до самого низа. А в стене у лестницы так и осталась круглая дыра, которую проделала пуля Одиночки Джека, пройдя перед этим сквозь тело, а потом и сердце несчастного Дэна Макгрюдера.

На верхней ступеньке Одиночка Джек остановился.

Его внезапно осенила какая-то мысль, и, повернувшись, он поспешил в оружейную, из которой только что вышел. Сразу же за дверью, войдя туда, он обнаружил двустволку с отпиленными стволами, ту самую, которую ни на минуту не выпускал из рук Шодресс с самого начала его заключения.

Он взял ее и со зловещей нежностью примерил к руке.

Затем, гремя обрывками кандалов, выскочил за дверь и побежал в то помещение, которое служило камерой смертника.

Оказавшись там, он удивился, что в старинном здании до сих пор царит тишина. Но когда шагнул к окну, увидел кое-какие признаки жизни. С дюжину человек выскочили на веранду гостиницы, расположившейся как раз напротив тюрьмы, и разглядывали каземат, явно встревоженные гулким эхом револьверного выстрела, раскатившегося по лестнице.

Потом дверь гостиницы рывком распахнулась, и оттуда выскочил Большой Шодресс. Он был разъярен, как никогда, и так охвачен гневом, что на бегу выхватил из кобуры револьвер и, потрясая им, изрыгал такие проклятия, что густое облако брани ощутимо повисло в воздухе.

Бегущий следом ухмыляющийся посланник, который передал Шодрессу оскорбительные слова Макгрюдера, замедлил шаг в дверях.

Тут Одиночка Джек осторожно выглянул из тюремного окна. Краем глаза он заметил, как молча и поспешно разбегались по улице парни Шодресса, будто оружие, которое он сейчас держал в руках, было нацелено в самое сердце каждого из них. Так велико было их удивление и испуг, что никто даже не вскрикнул, но все безоговорочно положились на быстроту своих ног, уносящих за пределы опасного места.

Тогда, перегнувшись через подоконник, Димз окликнул:

— Шодресс!

Толстяк, резко остановившись посреди улицы, которую перебегал, дикими глазами глянул вверх, на открытое окно тюрьмы, и увидел, что там его ждет неминуемая смерть, затаившаяся в двух стволах его же собственного ружья и в зловещей улыбке на лице Одиночки Джека Димза, которое виднелось позади него.

Лицо Шодресса выразило ужас и полнейшую растерянность. Он даже не попытался как-то защититься.

— Помнишь сон, Алек? — спросил в окно Одиночка Джек и разрядил первый ствол.

Шодресс рухнул в пыль, будто на него наступила чья-то огромная нога. И в спину лежащему была послана пуля из второго ствола, и Джек увидел, как тяжелый заряд вошел между лопаток и выбил фонтанчик пыли из сюртука.

Глава 41

К СВОБОДЕ И К ДОМУ ГРАНЖЕЙ

Из механизма города Джовилла вывалился самый главный винт. Машина, которая столько времени крутилась с сумасшедшей скоростью, дала сбой и остановилась.

Вот он лежит, лицом в пыли, секрет жизнедеятельности этой машины, и храбрейшие мужчины Джовилла не осмеливаются даже подойти и взглянуть, жив еще их благодетель или его душа уже витает в другом мире.

Тем временем заключенный в тюрьме Джек Димз обматывал и закреплял цепи вокруг своих ног и рук. Потом, слегка ослабив их и обеспечив себе тем самым несколько большую свободу действий, он вышел из камеры смертников и стал спускаться по лестнице.

Но и снаружи здания стояла полнейшая тишина. Можно было подумать, что полуденная жара погрузила весь город в сон.

Джовиллцы никак не могли сообразить, что же делать и сколько еще времени пройдет, прежде чем город опомнится и придет в себя.

На этот и на многие другие вопросы ответа не существовало.

И никто не представлял себе дальнейшего развития событий лучше, чем Одиночка Джек Димз. Но он не торопился.

Обойдя тюрьму с задней стороны и увидев примыкающий к ней лужок, на котором паслось с дюжину лошадей, он окликнул какого-то старика, поспешно ковылявшего прочь вдоль стены здания.

Старик вздрогнул, увидев преступника, и повалился на колени.

— Господи, Димз! Пожалуйста, не убивайте меня! — заголосил он.

— Я не собираюсь вас убивать, — сказал Джек Димз. — Но хочу, чтоб вы привели мне лошадь из тех, что там пасутся. Мне все равно какую. Подведите ее и оседлайте. Седла, кажется, под навесом?

Перепуганный старик поторопился выполнить это распоряжение.

Но почему за это время никто не пришел сюда? Что случилось с храбрыми и верными рыцарями Джовилла? Почему они не высыпали толпой на улицу и не стерли с лица земли этого наглеца Димза? Так или приблизительно так думал Джек, ожидая, когда старик приведет лошадь.

Как бы там ни было, но никто все еще не показывался. И когда наконец лошадь оказалась перед Джеком, он спросил старикашку:

— Как вас зовут?

— Джей Гринфилд.

— Гринфилд, я вам тысячу раз обязан. Напомните мне, когда увидимся в следующий раз, и я что-нибудь сделаю для ваших внуков. Прощайте!

Он неуклюже вскарабкался в седло — ведь ему все еще мешали цепи на обеих руках и ногах. К тому же он так и не сумел стать особо искусным наездником.

И, повернувшись к Гринфилду, он тряской рысцой, объехав здание тюрьмы, очутился прямо на самой середине улицы перед нею.

А Гринфилд тут же ударился в бега: он ушам своим не поверил — как это могло случиться, что этот ужасный человек заговорил с ним нормальным, всем понятным языком, а не языком оружия?!

Но ружья и в самом деле молчали. В свете яркого послеполуденного солнца нигде не блестела сталь, и даже шепот, передающий слухи и сплетни, замер, когда лошадь Одиночки Джека зацокала по мостовой, а сам он негромко, но внушительно обратился к тем, кто собрался здесь:

— Джентльмены, есть возможность прославиться! Может быть, у кого-нибудь из вас хватит духу выстрелить мне в спину? Ну же, вам надо только слегка приободриться! Я ожидал от вас несколько большей живости, друзья мои!

Он неспешно ехал по улице, продолжая вести разговор с теми, кто стоял вдоль дороги, и все в том же духе, пока не очутился между кузницей с одной стороны улицы, и свободным участком земли — с другой. Маленький теленок, пасущийся тут, при виде Димза задрал хвост, взбрыкнул копытами и с громким мычанием убежал на другой конец участка.

Черная лошадь, испугавшись этого, дернулась под седоком и сбилась с хода. Но даже такой случайной малости хватило, чтобы выбросить Одиночку Джека из седла!

Как раз сейчас бы и загреметь выстрелам! Вот наконец представился удобный случай отомстить Одиночке Джеку за все его деяния и оскорбления, которые терпели от него многие!

Он и сам ждал этого возмездия, лежа в пыли, потому бросил ружье, поднялся на колени, и в обеих руках его сверкнули револьверы. Там и сям по обеим сторонам улицы он увидел, как у многих в руках блеснул металл — но ни один смельчак не отважился выстрелить.

Они молча позволили ему поймать лошадь, взять ее под уздцы, снова взгромоздиться в седло и спокойно двинуться в том направлении, где стоял дом Гранжей.

Глава 42

ДРУГ В СУДЕ

Никто не преследовал Одиночку Джека. Ни один всадник не поскакал следом за ним в надежде заработать деньги или славу за счет знаменитого изгоя. Он целым и невредимым проехал через весь город и добрался наконец до дома Гранжей. Там его встретил во дворе Стив Гранж — он выскочил из дома с криком удивления и радости.

У них было мало времени на разговоры.

Из неглубокой ямки под яблоней, растущей в саду Гранжей, Димз извлек бумагу, которая содержала признание доктора Майерса, написанное и подписанное им самим.

— Где Эстер? — только и спросил Димз.

— Я так и знал, что ты сейчас задашь этот вопрос! Она пошла в город купить кое-что к столу. Но погоди-ка — мне кажется, я слышал выстрелы. Джек, ты не хочешь объяснить мне, что все это значит? Как ты оказался здесь? И… свободен?!

— Шодресс мертв. Вот такие дела, друг. Я сделал то, что и обещал, воспользовавшись его же собственной двустволкой. Если даже завтра я погибну, Стив, все равно, уничтожив Шодресса, я сделал достаточно, чтобы искупить все свои прошлые прегрешения. Полагаешь, я прав? И скажи мне еще: как здоровье молодого Эпперли?

— Садится в постели. Уже становится понемногу прежним Эпперли. Он отличный парень. И ты отличный парень, Джек! Но тебе некогда видеться с ним. Сейчас за тобой примчатся…

— Не думаю, что сейчас за мной кто-то примчится, — хмуро ответил Одиночка Джек. — Похоже, они достаточно получили от меня. Я хочу взглянуть на Дэвида Эпперли, прежде чем уйду.

— Тогда иди в дом, — пригласил Стив Гранж. — Поздоровайся с Оливером. Он говорит, что ты величайший из людей, когда-либо живших на земле. А я пока оседлаю мою Винни, и когда ты соберешься уезжать, я поеду с тобой, если ты не против.

— Ты собираешься ехать с человеком, объявленным вне закона?

— В любом случае мне грозит тюремный срок, но я не собираюсь его отсиживать, разве только меня заманят в капкан. Мы с тобой еще доиграем эту игру, Джек!

Гранж бросился в конюшню, а Одиночка Джек пересек веранду, заглянул в окно и увидел Дэвида Эпперли.

При виде Димза у того вырвался изумленный радостный возглас:

— Джек! Джек Димз! Ты ли это, друг!

Одиночка Джек проскользнул в открытое окно и встал перед кроватью, на которой полулежал Дэвид Эпперли.

— Не задавайте вопросов! Я спешу, и вы можете догадаться почему. Впрочем, Шодресс мертв, и это главная новость. Но в городе еще осталось много людей и кроме главаря, которые ненавидят обоих братьев Эпперли и Одиночку Джека. Правда, теперь у меня есть оправдание тому, что я сделал. Это признание доктора Майерса. Возьмите его себе. Вы юрист и знаете, как и когда его можно будет использовать. А я пока что ухожу в горы со Стивом. Прощайте же! Я увижусь с вашим братом и расскажу ему обо всем, что произошло.

Так Одиночка Джек покинул Джовилл и отправился в сопровождении Стива Гранжа по дороге, ведущей через горы. Они ехали, пока не достигли земель, принадлежащих Эндрю Эпперли.

В сумерках долгого летнего вечера все собрались за домом в саду, где росли молодые фруктовые деревца, ажурные ветви которых вырисовывались на фоне неба, освещенного восходящей луной.

— Послушай, Джек, — сказал Эпперли-старший, — ты столько всего для меня сделал, и я собираюсь отплатить тебе тем же: все, что в моей власти, я употреблю, чтобы теперь помочь тебе, Димз. Если ты только скажешь, что я должен сделать…

— Я долго думал, — серьезно ответил Димз, — что всем тут чужой и всегда буду диким, неотесанным изгоем. Но пес Команч преподал мне хороший урок. Более дикого, чем он, трудно отыскать. Однако он встретил меня однажды, полюбил, и я укротил его. А потом я встретил тех, кто способен был укротить и меня самого — или сделать так, чтобы я захотел быть укрощенным.

— Ну, это явно был не мужчина, — предположил хозяин ранчо.

— Нет, Эндрю! Вы все узнаете от Стива.

— Я и так уже все знаю, Джек!

— Так вот, Эпперли. Если власти дадут мне шанс, я хочу зажить человеческой жизнью, какой живете вы, ваш брат, семья Гранж… Если же они прижмут меня к стенке и попробуют снова схватить и бросить в тюрьму, это будет стоить им многих жизней и многих тысяч долларов. Если же они дадут мне возможность исправиться, у них никогда больше не будет неприятностей со мной. У вас есть друзья в Вашингтоне. Вы можете поговорить с ними. Пошлите им телеграмму. Дайте же мне этот шанс, Эпперли! И еще: я хотел бы поселиться здесь! Невдалеке от вас…

— Где, дружок?

— Прямо здесь! На этих землях… Теперь, когда Шодресс мертв и его банды не существует, это будет самое тихое и мирное место на всем Западе. И это место как нельзя более подходит для того, чтобы я поселился здесь со своей женой.

Дело в Вашингтоне продвигалось очень медленно, и несколько месяцев Джек Димз жил в постоянном беспокойстве и тревоге.

И наконец неопределенное положение разрешилось, подошло к концу, как подходят к концу все неприятности и беды, и всю округу заполонили слухи о том, что Одиночке Джеку простили его преступления на Западе и на Востоке: он искупил свою вину.

— Здравый смысл возобладал, — говорили друзья.

— Продажная политика властей! — считали враги.

Но Одиночка Джек не прислушивался к тому, что говорили злопыхатели. Ему было не до разговоров. Впервые он наконец почувствовал себя человеком. Не стальным, а свободным человеком! И хотел жить как свободный и счастливый человек. А для этого у него было все — молодость, умелые руки, любимая женщина. И на юго-восточной окраине земель Эпперли, на холме у реки, уже было построено ранчо, где Эстер Гранж и Оливер давно ждали, когда он появится там вместе со Стивом и Команчем.

Content

Макс Брэнд
Одиночка — Джек

Глава 1 СТАЛЬНОЙ ЧЕЛОВЕК

Глава 2 СОБАЧЬЯ КРОВЬ И ВОЛЧЬЯ КРОВЬ

Глава 3 ОХОТНИК НА ЛЮДЕЙ

Глава 4 ЕСЛИ ТЫ ДАЛ СЛОВО!..

Глава 5 СНОВА ОДИНОЧКА ДЖЕК

Глава 6 РАНЧО ЭППЕРЛИ

Глава 7 КОМАНЧ ЗАЛАЯЛ!

Глава 8 ЦЕНА КОМАНЧА

Глава 9 ОТВЕТ ВОЛКОДАВА

Глава 10 ПОЙМАТЬ С ПОЛИЧНЫМ!

Глава 11 ПЕРВОЕ ДЕЛО ДЭВИДА

Глава 12 НАЕМНЫЕ УБИЙЦЫ

Глава 13 СПИНОЙ К СТЕНЕ

Глава 14 СЛИШКОМ УВЕРЕН В СЕБЕ

Глава 15 ПОЯВЛЯЕТСЯ ДЕВУШКА

Глава 16 ЗОЛОТОЙ ПЕТУХ

Глава 17 УЛЫБКА ВОЛКА

Глава 18 СДЕЛКА ЭСТЕР

Глава 19 ПОКИНУТ!

Глава 20 ШОДРЕСС ГОВОРИТ СО СВОИМИ ПРИХВОСТНЯМИ

Глава 21 ПОСЛАНЦЫ СМЕРТИ

Глава 22 ДИМЗ И ЗАКОН

Глава 23 КОМАНЧ БЕРЕТ СЛЕД

Глава 24 ДВОЕ ИЗ ТРЕХ

Глава 25 ДЕЙСТВИЯ НА ВСЕХ ФРОНТАХ

Глава 26 ДВЕ КАПЛИ БЕСЦВЕТНОЙ ЖИДКОСТИ

Глава 27 ЧТО НАПИСАЛ ДОКТОР

Глава 28 ДРОБЛЕНЫЕ ПЕРСИКОВЫЕ КОСТОЧКИ

Глава 29 ПЯТЬ СОТЕН

Глава 30 КОМАНЧ НАНОСИТ УДАР

Глава 31 ОКРУЖЕН!

Глава 32 ОДИНОЧКА ДЖЕК ТОРГУЕТСЯ

Глава 33 ШОДРЕСС ПОДНИМАЕТ ПЛЕТЬ

Глава 34 ЖАБЬИ МАНЕРЫ

Глава 35 ОДИНОЧКА ДЖЕК ПОЛУЧАЕТ ЗАПИСКУ

Глава 36 СОН ОСУЖДЕННОГО

Глава 37 СТАЛЬНАЯ ВЕСТЬ

Глава 38 Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Глава 39 СЛОМАННОЕ ЗВЕНО

Глава 40 СМЕРТЕЛЬНЫЙ ЗАРЯД

Глава 41 К СВОБОДЕ И К ДОМУ ГРАНЖЕЙ

Глава 42 ДРУГ В СУДЕ