Макс Брэнд

Песнь хлыста

Глава 1

В фольклоре пеонов [1] «Песнь Хлыста» бытует с незапамятных времен; мексиканские крестьяне бережно хранят ее и передают из поколения в поколение. Правда, петь эту песню они осмеливаются, лишь когда находятся одни, вне досягаемости слуха своих господ и хозяев: государственных чиновников, богатых землевладельцев, надсмотрщиков и сельских жандармов. Причина подобной предосторожности таится в ее словах. Оригинальный текст сложен для перевода, но если опустить некоторые из наиболее смачных выражений, то получится примерно следующее:

До чего ж надоели мне эти рабы

С их дубленой и грубою кожей;

От битья она только крепчает…

Чтоб пронять до души

И заставить пеона кричать,

Нужно шкуру изрезать до кости.

А вот с нежною кожею дело иное:

Из нее извлеку даже песню.

Эта музыка муки и боли

Будет с губ благородных срываться.

А последние четыре строки в вольном переводе звучат вроде этого:

Довольно с меня толстокожих пеонов,

Педро, Хуанов, Хосе и Леонов.

Подайте хозяев с господской террасы,

Диаса, Анхелеса или Лерраса.

Вот эту самую песню и распевал молодой парень на берегу Рио-Гранде. Пел громко и задушевно, поскольку здорово набрался мескаля [2]. Особый эффект его пения достигался тем, что этот мексиканский ковбой, разряженный в расшитый серебряными блестками костюм из желтой кожи, горланил песню в городишке, который весь, до последней пяди, находился на землях того самого благородного семейства Леррасов. Пеоны побросали свою работу и подошли, чтобы послушать. Оглядываясь по сторонам и убеждаясь, что поблизости нет никого из хозяйских прихвостней, они улыбались, переглядывались и с нескрываемым удовольствием наслаждались оскорблениями, звучавшими в адрес их господ. А парень, разъезжая на лошади взад и вперед, продолжал распевать, время от времени прикладываясь к бутылке, которой к этому же отбивал ритм.

Куплет следовал за куплетом. Все мексиканские песни необычайно длинны, а эта походила на целую эпическую поэму, по большей части столь непристойную, что выдержать подобное могли лишь уши пеонов.

А по другую сторону узкой в этих местах знаменитой Рио-Гранде, в патио [3] таверны, обращенном на юг, прямо в сторону мексиканского городка, эту песню слушал, потягивая холодное пиво и покуривая цигарку, Монтана.

Высокий мужчина с выгнутыми колесом негнущимися ногами, выдававшими в нем истинного наездника Запада, подошел к его столику и сдвинул на затылок шляпу. Тесная тулья оставила на лбу красную полосу, по его лицу медленно струился пот.

— Ты — Монтана? — спросил он.

— Кое-кто меня так называет, — с еле заметной улыбкой ответил Кид.

— Меня зовут Райли. Я живу в этих местах.

— Присядь, в ногах правды нет, — пододвигая стул, предложил Кид.

Райли уселся.

— Выпьешь? — поинтересовался Монтана.

— Давай сначала потолкуем.

— Ну тогда говори.

— Мы тут с ребятами кое-что обсуждали, — усаживаясь поудобней и передвигая пояс так, чтобы кольт в кобуре оказался под рукой, начал Райли. — Нас очень интересует, надолго ли ты задержишься в наших краях.

— Пока не отдохну.

— Но кое-кто из ребят обратил внимание, что ты вовсе не выглядишь усталым.

— Да ну?

— С виду свеж как огурчик.

— Внешний вид зачастую бывает обманчив, — заметил Монтана. — Знаешь, сколько на свете людей со здоровым цветом лица и улыбкой на устах должны щадить свое больное сердце? Закуришь?

Райли принял предложение и свернул из желтоватой маисовой бумаги и табака «Булл Дерхэм» цигарку.

— Интересно, из чего его делают? — полюбопытствовал Райли. — Мелко режут сорняки и пропитывают отжимками табачного сока?

— Какая разница? Все дело в привычке, — буркнул Монтана.

— Вот это-то мне больше всего и нравится в людях! Забавно, как некоторые привязаны к своим привычкам. Одни наслаждаются свежим воздухом и жизнью в чудесном краю, а другие скучают без каменных плоскогорий и пыли пустыни. Находятся и такие, кому жизнь не в радость, если нет опасностей, — Райли посмотрел прямо в глаза Монтане.

— Ну да, — отозвался тот. — Одни жить не могут без пульке [4], а другие не станут поить им даже свиней.

— И тем не менее, — продолжал Райли, — даже в этом патио можно найти пять-шесть человек, в чьих головах засела одна и та же мысль… Посмотри. Вот этот костлявый оборванец, что сидит один, и те двое парней в углу, которые потягивают водку и тихонько переговариваются, а еще та парочка у ворот патио, делающая вид, что нас не замечает… Как ты думаешь, что у них на уме?

— Мечтают о дне грядущем, — быстро нашелся Кид.

— Черта лысого! Они думают о твоей персоне. Сколько тебе лет, Монтана?

— Если иметь в виду годы, то не так уж и много. Но если сосчитать все выпавшие на мою долю заботы и напасти…

— Мне это известно, как и то, что у тебя красивые волосы, а все эти бродяги спят и видят, как бы снять с тебя скальп.

— Неужели? — приглаживая длинными пальцами только что упомянутые собеседником волосы, удивился Кид.

— В Чиуауа за голову Монтаны обещают пять тысяч долларов. В Соноре — десять тысяч песо. А в Мехико к этой сумме добавляют еще столько же.

— И все ж не думаю, что эти ребята гоняются за моим скальпом, — добродушно возразил Кид. — А вот мы сейчас проверим. — Он встал и окликнул мексиканцев: — Друзья! Послушайте меня…

Посетители таверны, услышав голос Монтаны, едва не поперхнулись.

— Друзья, — дождавшись, когда все повернутся к нему, продолжал Кид, — вы что, охотитесь за моим скальпом?.. Эй, ты, со сломанным носом, убери лапу с револьвера! И ты, в красным кушаке, я вижу твои руки под столом… Ну вот, теперь мне ясно, что вы просто шайка грязных оборванцев. Поднимайтесь и выкатывайтесь отсюда! А то мне рядом с вами тесновато. Проваливайте!

Мексиканец со сломанным носом подался вперед, осторожно заводя правую руку за спину. Райли тут же нырнул под стол, сжимая в каждой руке по револьверу. Но Монтана, упершись руками в бока и по-прежнему улыбаясь, спокойно смотрел на мексиканцев.

Парень со сломанным носом медленно встал и размашистым шагом направился к воротам патио. Его фигура четко вырисовывалась на фоне голубого неба и гор, позолоченных клонящимся к закату солнцем. Затем он резко метнулся в сторону и исчез из виду. Вслед за ним, не проронив ни слова, неторопливо последовали остальные.

Райли поднялся с пола.

— Господи, помилуй нас грешных! — выдохнул он.

В сбившемся набок фартуке с криком выбежал официант:

— Куда они делись? А кто заплатит за выпивку?

— Все за мой счет, братец, — успокоил его Монтана.

Он снова уселся на свое место. Райли принялся скручивать новую цигарку.

— Вот видишь, они все зарились на твой скальп, — заметил он.

— Да, к югу от реки у меня хватает… хм, друзей.

— И все они могут явиться по твою душу, — предупредил Райли. — Как ты думаешь, сколько понадобится времени, чтобы полдюжины или полсотни этих бродяг однажды ночью переправились через реку и сняли твой скальп? А пока они будут заняты этим делом, сколько невинных людей ни за что ни про что поплатятся жизнью, погибнув от свистящих вокруг пуль? Вот чем и обеспокоены в нашем городе. Именно это и просили довести до твоего сведения наши ребята.

— А если я не хочу уезжать?

— Тогда кое-кто намерен устроить праздник в твою честь.

— Ну тогда я задержусь, пока как следует не отдохну, — решил Монтана.

— И долго ты собираешься отдыхать?

— Не знаю… Хотя песня парня с того берега здорово освежила меня. Но пока не могу точно сказать.

— Монтана, почему бы тебе не внять голосу здравого смысла? Неужели ты так и будешь каждый день провозглашать декларацию собственной независимости от всех и вся до конца своей жизни? Ребята не хотят ссориться с тобой. Говорят, лучше иметь дело с сотней ягуаров. Но они обеспокоены.

— Не надо меня подгонять, — потребовал Кид. — Обещаю избавить вас от своей персоны. Однако мне пришлось тащить в горы немалый груз, плечи побаливают. Сам знаешь, от плети добрый конь только быстрей устает. К тому же я американский подданный и имею полное право отдохнуть под сенью нашего старого доброго флага.

Райли не смог удержаться от улыбки.

— С тобой трудно договориться, Монтана. Судя по всему, в последний раз ты забрался довольно далеко на юг.

— Почему ты так решил? — удивился Кид.

— Такие золотые шпоры, как у тебя, севернее Мехико не делают. Да и серебряная окантовка полей твоего сомбреро тоже с юга, и голубая шелковая рубашка совсем как у испанского идальго, и пояс на бедрах вышивали, должно быть, лет пять… Кое-кто считает что пиратам следует прятать награбленное в трюм, а не выставлять на палубе для всеобщего обозрения.

— Не знал, что для красивой одежды можно найти иное применение, кроме как носить ее, — возразил Монтана.

С противоположного берега Рио-Гранде послышались крики. Парень в расшитом блестками кожаном костюме, низко припав к развевающейся гриве лошади, во всю прыть удалялся от того места, где пел. Из-за деревенских домов неожиданно выскочило с полдюжины всадников. Двое из них бросились в погоню за ковбоем, а остальные принялись хлестать лассо и плетями пеонов, составлявших его аудиторию. Лассо так и мелькали в воздухе; плети, словно извивающиеся змеи, наносили удары. Пеоны, будто сухие листья, подхваченные порывом ветра, разлетелись в разные стороны. Лишь один из них споткнулся и упал, а когда снова вскочил на ноги, был тут же заарканен лассо.

Всадник, захвативший пеона, захлестнул за луку седла сыромятное лассо и погнал коня вскачь, волоча пеона за собой и поднимая облако пыли.

Когда он остановил коня, пеон на конце лассо походил на безжизненный труп.

— Наверно, ты разбил ему голову о камень, — крикнул один из наездников.

— Ну и что с того? — огрызнулся тот, что был с лассо.

Медленным шагом он направил коня обратно; тело пеона безвольно ударялось об ухабы, его руки и ноги нелепо дергались.

Монтана Кид поднялся из-за стола и осторожно, будто проснувшаяся кошка, потянулся всем телом, потом снова сел. Его темно-синие глаза посветлели от гнева.

— Жестокие, сволочи, — заметил Райли. — Однако пеоны привыкли к подобному обращению. У них шкура, как у носорога, а кости все равно что из прочной резины. Их можно согнуть, но не так-то просто сломать.

Монтана ничего не сказал. Он принялся тихонько напевать:

До чего ж надоели мне эти рабы

С их дубленой и грубого кожей;

От битья она только крепчает…

Всадниками командовал высокий светловолосый испанец. Его распоряжения были слышны и на этом берегу.

— Приведите его в чувство! Привяжите к дереву и сделайте так, чтобы он очухался.

Повинуясь приказу, пеона привязали к дереву. Его тело безжизненно обвисло, а всадники, проезжая мимо рысью или галопом, принялись хлестать его по спине. У некоторых это получалось очень умело — от их звучных ударов дешевая ситцевая рубаха пеона рвалась в клочья, а кое-кто из них, чтобы придать ударам большую силу, даже привставали в стременах.

— Что это за парень со светлыми усами? — спросил Монтана. — Ты его знаешь?

— Управляющий дона Лерраса в этих местах, — ответил Райли. — Эмилиано Лопес. Поговаривают, что он собирается жениться на Доротее Леррас и получить в приданое половину папашиных миллионов.

— Миллионов? Так он охотится за наследством? — уточнил Монтана.

От нестерпимой боли пеон пришел в себя. Он начал кричать и дергаться. Но потом, словно опомнившись и осознав, где находится и что с ним происходит, закусил губу и замолчал.

Было только слышно, как с того берега реки доносятся резкие, рассекающие воздух удары хлыста.

Дон Эмилиано жестом велел всем отойти в сторону. Затем что-то крикнул и, спешившись, подошел к пеону. Отдав свою богато расшитую куртку одному из всадников, он закатал правый рукав рубахи и, выбрав кнут, прикинул на глаз размах. Когда Дон Эмилиано принялся с оттяжкой стегать несчастного по спине, прикрывавшие ее лохмотья рубахи моментально покраснели от крови.

— Совсем озверел, — заметил Райли,

— Собаке собачья смерть, — произнес Кид.

Но тут пеон поднял голову и неожиданно громко запел «Песнь Хлыста»:

До чего ж надоели мне эти рабы

С их дубленой и грубою кожей;

От битья она только крепчает…

Дон Эмилиано, взревев от ярости, принялся хлестать пеона еще сильнее.

Монтана Кид снова встал.

— Эге! — крикнул он, продолжая наблюдать за происходящим.

Райли пристально посмотрел на него. Немного погодя сказал:

— Похоже, ему это нравится.

На что Монтана задумчиво отозвался:

— А ведь в деревне не меньше сотни пеонов, — и снова, как кошка, потянулся, уселся на место.

Вечер близился к концу. С другого берега реки по-прежнему доносилось громкое пение истязаемого пеона:

Довольно с меня толстокожих пеонов,

Педро, Хуанов, Хосе и Леонов.

Подайте хозяев с господской террасы,

Диаса, Анхелеса или Лерраса.

Закончив припев, он тяжело обвис. Его безжизненное тело болталось на веревке, которой его привязали за кисти к дереву, и оно больше походило на истерзанный кусок мяса.

Глава 2

В медленных водах Рио-Гранде отражались звезды. Вылетевшая на охоту сова парила над самой кромкой берега в поисках какого-нибудь мелкого грызуна, пришедшего под покровом ночи на водопой. Но ни один человеческий глаз не видел, как Монтана с мустангом переплыл излучину реки и вывел его на берег. Заставив коня лечь под прикрытием обрыва, Кид направился к дереву, под которым истязали пеона. Несчастного так и оставили привязанным. Он уже пришел в себя и теперь стоял, тяжело навалившись на ствол; его ноги дрожали от напряжения. Еще немного, и они, не выдержав усталости, подломятся, тогда он снова безжизненно повиснет на связанных руках и неминуемо умрет.

Монтана остановился позади пеона и услышал, как тот молится:

— Пресвятая Дева, прости мне мои прегрешения. Прости меня, прости Хулио Меркадо. Смилуйся, Пресвятая Дева, прости несчастного Хулио Меркадо. Прости, что пел эту песню. Прости…

— Эй, парень, ты пел хорошую песню. Зачем просить прощения за то, что ты пел ее? — тихо проговорил Кид.

Хулио Меркадо слегка выпрямился:

— Ты человек дона Эмилиано?

— Нет, дружище.

— Ну, тогда я рад, что пел ее. Я должен был ее спеть. Потому что когда я пришел в себя, то услышал, как моя глотка вопит от боли. Поэтому и запел. Мужчинам не подобает скулить, как побитым собакам.

— Я слышал, как ты заскулил, а потом запел. Ты настоящий мужчина, Хулио.

Одним движением охотничьего ножа Монтана перерезал веревку на руках пеона, и тот рухнул на колени, восклицая:

— Зачем вы это сделали, сеньор? Привяжите меня обратно. Если утром обнаружат, что я освободился, меня запорют до смерти, а мою мать выгонят из дома. Во имя Господа, привяжите меня обратно, иначе со мной все кончено!

— Если я оставлю тебя здесь, — возразил Монтана, — то к утру ты будешь и так свободен— даже вопреки их воле. Ты умрешь, Хулио.

— Нет, я веду счет времени. Уже скоро утро.

— Ошибаешься! Ночь только наступила.

— Господи Иисусе! — прошептал Хулио.

— Ложись на землю ничком, — велел ему Монтана.

Пеон послушно лег, и Монтана принялся снимать с него изодранную рубаху. Раны на спине уже успели запечься, и местами к ним присохли клочья материи. Когда Кид осторожно стягивал со спины рубаху, все тело Хулио содрогнулось от боли, но он не издал ни единого звука, а только тяжело задышал, перекатывая во рту распухший язык.

Монтана достал фляжку с разбавленным бренди и, приподняв голову пеона, дал ему выпить.

— Вот теперь можно… можно умереть… умереть счастливым. Благослови вас Господь! Благослови вас Господь! Как вас зовут, мой благодетель?

— Я всего лишь гринго, Хулио.

— Каков бы ни был цвет вашей кожи, Господь вложил вам сердце честного мексиканца!

— Лежи спокойно, — приказал Монтана и принялся промывать раны пеона бренди.

— Ай! Ой! Ай! — шепотом запричитал Хулио, когда спирт защипал раны. — Господи Иисусе! Да это же чистый огонь!

— Ну вот, теперь все чисто, — заключил Кид. — Никакой инфекции. Тебе понятно? У тебя не заведется никакой дряни. Гноящихся ран не будет, и мухам здесь поживиться нечем.

Потом он осторожно натер спину пеона мазью.

— Я засыпаю! — пробормотал Хулио. — Боль стихает, и я засыпаю. И буду спать вечно. Ведь на небесах для бедных пеонов не уготовлено ничего, кроме сна. Ну и ладно… довольно и этого… Зато у меня по утрам не будут мерзнуть ноги… Боже милосердный, как этот мороз пробирает до самых костей! А летом меня не будет палить солнце… Будет только сон. Безмятежный райский сон. Сеньор, вы — мой благодетель. Пускай Господь озолотит вас за ваше доброе сердце.

— Вставай! — велел ему Монтана.. — Ты можешь встать?

Он взял пеона за подмышки. Меркадо напрягся, и Кид почувствовал, как под его руками вздулись бугры крепких, твердых, будто дерево, мускулов. Теперь мексиканец стоял перед ним.

— Сейчас прикроем раны от холода и сырости ночного воздуха, — приговаривал Монтана, плотно забинтовывая спину Хулио.

— Эгей! Я сейчас засмеюсь! — -восторженно зашептал парень. — Боль почти не чувствуется. В нору хоть танцевать.

— Тут еще осталось немного бренди. Выпей.

Хулио выпил и, не переставая благословлять Монтану, вернул ему пустую фляжку.

— Ну и что ты теперь намерен делать? — спросил тот.

— Заберу старую мать и подамся в горы с такой скоростью, на какую только способен мой мул.

— А ты ничего не забыл тут?

— Только поблагодарить вас, сеньор. Припадаю к вашим ногам…

Кид едва успел подхватить мексиканца, не дав тому пасть на колени.

— Будь мужчиной, Хулио. Я не хочу, чтобы ты целовал мне ноги, как побитая собака. Послушай! Я пришел сюда потому, что слышал, как ты пел «Песнь Хлыста». А теперь, если ты настоящий мужчина, сам поймешь, какой должок тебе нужно отдать до того, как ты покинешь владения Лерраса.

— Хотите сказать, что я должен убить дона Эмилиано? Сеньор, ему прекрасно известно, как люто ненавидят его пеоны, поэтому он спит под надежной охраной своих людей. А они еще злее, чем жандармы. Настоящие дьяволы.

— А если я помогу тебе добраться до него?

— Сеньор, вы отважный человек, но двоим нам с ними не справиться, будь вы хоть самим Эль-Кидом.

— Я и есть Эль-Кид!

— Боже милостивый! — хрипло выдавил Хулио. — Вы и вправду он?

— Да.

— Тогда идемте. Я знаю, мексиканские пули вас не берут, а мексиканские руки не способны удержать. Идемте! И если с вашей помощью я доберусь до этого негодяя, то суну ему в рот кляп, привяжу к тому же самому дереву и отделаю не хуже, чем он меня!

Усадьба Лерраса ничем не отличалась от большинства других таких же, принадлежащих здешним богатым семействам. Низкое, приземистое здание раскинуло свои огромные крылья по обе стороны от фасада. Толстые, фута в четыре, стены хранили тепло очагов зимой и предохраняли от жары летом. За главным зданием располагались дворовые постройки, за ними шли загоны, а за загонами — небольшая деревенька из беленых хижин, в которых ютились работавшие на окрестных полях пеоны. Спальня управляющего, Эмилиано Лопеса, находилась в восточном крыле, в огромном помещении, где некогда ночевали еще конкистадоры. На выложенном мозаичной плиткой полу стояла огромная кровать с балдахином. Очаг в спальне был настолько велик, что в него закладывали целые бревна. Вся мебель, состоявшая из дивана и нескольких кресел, была обита потравленным молью красным бархатом. На потолке угадывались потрескавшиеся и местами осыпавшиеся изображения ангелов, нарисованные поверх штукатурки. Сам дон Эмилиано крепко спал под балдахином, улыбаясь во сне.

Это был молодой и красивый мужчина в самом расцвете сил, которого ждало блестяще будущее — женитьба на Доротее Леррас и ее миллионах. Должно быть, сладкие мечты и вызывали на лице спящего Эмилиано счастливую улыбку; к ним еще примешивались приятные ощущения, оставшиеся у него после истязания пеона.

Надо сказать, что дон Лопес был убежденным сторонником самых крутых мер по отношению к пеонам и держал их в ежовых рукавицах. У него никто не осмеливался бежать. Однажды он целых три недели преследовал двоих беглецов, а когда настиг их, то запорол насмерть, собрав на казнь всех пеонов, чтобы те видели, как вершится правосудие. После этого случая никто больше не пытался скрыться. Пеоны почитали волю управляющего за волю самого Господа, благодаря чему доходы поместья постоянно увеличивались, что не могло не радовать сердце благородного Томаса Лерраса, который с благосклонностью смотрел и на то, чтобы отдать Эмилиано Лопесу руку своей дочери, Доротеи.

Заботясь о личной безопасности и о прочности своей власти, Эмилиано навербовал себе приспешников, замешенных из такого же крутого теста, что и жандармы. Набирал их по тюрьмам, выпуская на свободу самых отпетых негодяев и убийц, в обмен на клятву не совершать больше ни одного убийства, кроме как по его приказанию. Это были безгранично преданные ему люди. Каждый загубил по меньшей мере по паре душ, каждый владел четырьмя крепкими мустангами, достаточным количеством ружей и револьверов, а также самой красивой, расшитой блестками одеждой. У них было вволю пульке на каждый день, а по выходным — бренди. Дважды в неделю им готовили жареного козленка, и почти все они имели собственный надел земли. Но, несмотря на это, дисциплина поддерживалась на самом высоком уровне, малейшие попытки неповиновения жестоко подавлялись твердой рукой самого управляющего. Строптивца приволакивали к нему, и он лично пускал его в расход.

Четверо из таких удальцов спали в спальне по правую руку от своего господина. Еще четверо похрапывали от него слева. А под распахнутым настежь окном, находившимся довольно высоко от земли, расхаживал взад и вперед девятый страж, сменявшийся дважды за ночь. Таким образом, дон Эмилиано полностью обеспечил охрану собственной персоны и только посмеивался над ненавистью пеонов.

Этой ночью караул под окном нес молодой, сильный парень по имени Хуан Торрес, похотливый повеса, ловкий и быстрый в схватке, как ягуар. Заметив вынырнувшую из темноты неясную фигуру, направлявшуюся к нему, он быстро вскинул к плечу обрезанный дробовик и приказал незнакомцу остановиться.

Но тот продолжал двигаться прямо на него.

— Давай пошевеливайся! — крикнул приближавшийся. — Дон Эмилиано немедленно требует тебя к себе.

— Это зачем? — удивился Торрес.

— Из-за девчонки, идиот!

Хуан Торрес растерялся. На ум парню пришло сразу несколько девушек, поскольку ему было что вспоминать. Но какую именно имел в виду управляющий?

Опустив ружье, поинтересовался:

— А ты кто такой?

— Эль-Кид! — ответил Монтана и огрел парня рукояткой револьвера по голове.

Хуан Торрес рухнул как подкошенный. Однако, падая, успел нажать на оба спусковых крючка разом, и заряд прорыл в пыли перед ним глубокую борозду.

Неожиданный выстрел на мгновение привел Кида в замешательство.

Но Хулио Меркадо не стал зря терять время. Метнувшись мимо Монтаны, он подпрыгнул, ухватился за край распахнутого окна и, подтянувшись, влез внутрь. В противоположном углу комнаты дон Эмилиано услышал топот ног своих охранников, бросившихся на улицу, чтобы выяснить причину выстрела. Это были по-своему хорошие, преданными ему парни, которые не стали бы удирать, едва лишь заслышав звук выстрела.

Эмилиано почти уже встал с кровати, когда увидел силуэт влезавшего в окно человека. И тут же вслед за ним в оконном проеме замаячили голова и плечи второго, более высокого человека, который мягко, будто большая кошка, соскочил с подоконника на пол спальни.

— Дон Эмилиано! — взволнованно воскликнул первый. — Неожиданное нападение. Это бандиты!

— Вот дьявол! — воскликнул управляющий и бросился к окну.

В темноте он не узнал этих двоих, проникших в спальню, чтобы предупредить его об опасности. К тому же слишком торопился оценить обстановку снаружи, и ему было не до подозрений. Надо сказать, что дон Эмилиано давно ожидал разбойного нападения — но только не среди ночи. Это было не по правилам и совсем не по-мексикански. Истинный мексиканец — не важно, разбойник он или нет — дерется днем, а ночью, как и подобает истинному джентльмену, спит. И неуклонно придерживается таких правил. Поэтому управляющий в смятении подскочил к окну, и тут на его голову обрушился удар. Его нанес тот парень, что был выше. Дон Эмилиано рухнул на пол. Тогда ему мгновенно связали руки, в рот сунули кляп.

Он попытался сопротивляться, но быстро обмяк, поскольку не мог дышать ртом и сразу же стал задыхаться. В живот ему уткнулось что-то твердое, и высокий парень произнес:

— Мы не собираемся убивать тебя, Лопес. Веди себя благоразумно и доверься своему покорному слуге.

В манере этого парня говорить было нечто такое, что у Лопеса моментально пропала всякая охота к сопротивлению.

Его отвели в комнату, находившуюся справа от спальни. За окном слышались голоса его верных и преданных стражей:

— Хуан Торрес! Хуан Торрес! Что случилось? Очнись… Господи помилуй. Да он, кажись, мертв!

— Надеюсь, что нет, — пробормотал стоявший рядом с доном Эмилиано высокий человек. — Я не собирался проламывать ему череп… Хулио, возьми оружие! Много не бери — хватит пары патронташей, ружья или двух, да парочки револьверов.

Хулио не мешкая нагрузился самым современным оружием, которым дон Эмилиано всегда заботливо снабжал своих личных «стражей порядка». Перекинув через левое плечо четыре патронташа с патронами для ружей и револьверов, он повел Лопеса и высокого парня по коридору, который заканчивался выходом во двор. По всему дому слышалось шлепанье босых ног, но, к удивлению дона Эмилиано, рядом с ними так никто и не появился.

Они остановились на улице под ночными звездами. Вблизи не было слышно ни звука; лишь с дальнего конца большого дома доносился гул голосов.

— Хулио, нам нужны лошади, и хорошие, — сказал высокий. — Где тут конюшни? Где конюшни с лошадьми Эмилиано?

Поселившийся в сердце управляющего страх сменился ужасом. Ужас был сильнее страха, ведь то, что эти двое посмели поднять руку на человека аристократического происхождения, уже само по себе являлось немалым святотатством; но еще большим святотатством в глазах Лопеса было то, что они проникли в крыло конюшни, где содержались самые породистые лошади. На самом деле эти красавцы принадлежали не ему, а самому дону Томасу!

Глава 3

— Зажги лампу, — велел высокий.

Хулио отыскал лампу, но перёд тем, как зажечь, попытался возразить:

— Но ведь он увидит наши лица, сеньор…

— А ты что, не хочешь, чтобы он знал, кто с ним так поступил? — отозвался высокий. — Пусть поглядит на тебя, Хулио. А что касается меня, то я в маске.

— А если кто-нибудь из слуг заметит свет?

— Придется рискнуть. В жизни без риска не обойтись, Хулио. Зажги лампу.

Язычок пламени лизнул фитиль. Скрипнув ржавыми петлями, захлопнулась дверца фонаря. Огонь усилился, затем пару раз мигнул и наконец занялся ровным голубоватым пламенем. Теперь Эмилиано мог видеть лицо Хулио Меркадо. Сердце управляющего болезненно сжалось, ему показалось, что он все еще чувствует в своей ладони рукоять хлыста. Лопес был уверен, что ему конец. Правда, у этих хладнокровных негодяев нет времени на долгую пытку, но он не сомневался, что смерть его будет ужасной.

Однако, несмотря на неутешительные мысли, у дона Эмилиано хватало выдержки и душевных сил, чтобы испытывать одновременно с гневом и презрением жгучий стыд — особенно когда он увидел, как эти двое приглядываются к просторным стойлам лошадей дона Томаса. Эти кони годились даже под королевское седло, и никому в усадьбе, за исключением дона Эмилиано, не позволялось ездить на них во время длительного отсутствия их владельца.

— Ну-ка, скажи, какие из них здесь самые лучшие? — поинтересовался высокий человек в маске,

— Вот эта кобыла, — посоветовал Хулио. — Только гляньте, до чего она красива: голова как у оленя, а глаза… Я видел, она летела как ветер. Берите ее, сеньор, а я возьму мустанга из загона…

— Нет, эту гнедую ты возьми себе, Хулио. Мне она не больно приглянулась, — отказался высокий.

Когда Лопес услышал первые слова Хулио, его сердце забилось, словно птица в клетке. Нужно отдать ему должное — даже в момент личной опасности он был способен испытывать душевные муки оттого, что породистое, племенное животное окажется в руках бандитов. А когда высокий отказался от гнедой, его сердце снова болезненно сжалось. Но к счастью, ни Хулио, ни этот высокий парень не могли догадаться о величайшем секрете.

— Тут есть кое-что получше, — произнес высокий, заглянув в соседнее стойло.

Там стоял крупный серый мерин, который мог бы нести на себе двести фунтов веса и целый день без передышки скакать торными тропами. Конь стоил очень дорого, но от мысли, что грабители заберут только этих двух лошадей, сердце Эмилиано немного успокоилось.

— Да, — заявил высокий, — этот конь сгодился бы для меня.

— Тогда, Христа ради, забирайте его, и дело с концом! — взмолился Хулио. — Вы слышите? Они приближаются!

Он показал рукой в сторону, откуда с вершины холма, на котором раскинулось поместье, доносился шум голосов,

— Ничего, успеем, — отозвался высокий.

За маской Лопес разглядел широко расставленные, поблескивающие голубые глаза. Он также обратил внимание на мощные плечи, длинные руки и крепкую мускулатуру бедер. От глаз дона Эмилиано не ускользнул даже богато вышитый красный пояс, обхватывающий бедра незнакомца. Он исполнился уверенностью, что перед ним находится не простой разбойник, а человек, обладающий немалой властью среди мексиканских бандитов.

— Раз уж мы очутились у горнила рога изобилия, то не следует торопиться, — продолжал высокий. — Дай-ка я еще посмотрю… — И, взяв фонарь, он принялся осматривать лошадей, не переставая комментировать; — Мне нравится этот римский профиль. А вот у этого тяжеловат круп. Ну-ка, посмотрим на этого еще разок… У него жидковата холка… в коленях слабоват… Этот тоже… Нет, для гор не годится… Постой-ка! Вот это да! Ну-ка, поглядим на него еще! Ты знаешь этого жеребца, Хулио?

У дона Эмилиано сердце ушло в пятки — ведь это был всем коням конь.

— Видал я его, сеньор… Этого коня привели совсем недавно. Ничего особенного. Слишком крупные ноги и грудь чересчур узка. А задние ноги… Мослы, того и гляди, прорвут шкуру.

— Тут ты прав, — кивнул высокий. — Это не конь — это лезвие шпаги. В нем чувствуется какая-то скрытая мощь, которая мне и нужна. Глаз у него кровавый… Злой дьявол, а?

— Он чуть не угробил двоих конюхов, сеньор.

— Ну, он и не предназначен для их рук. Такой конь создан именно для меня, — горделиво заключил высокий.

— Тогда побыстрей, сеньор! Да простит мне Господь, что я позволяю вам взять такую захудалую лошадь! Они уже совсем близко!

— Еще есть время. Раз у нас такие кони, то им за нами не угнаться. Вот это седло для тебя, а это мне… Эге! Ты надуваешь живот, чтобы обмануть меня, а потом сбросить, да? Как зовут этого узкогрудого дьявола, Хулио?

— Эль-Капитан, сеньор, — прохрипел, старательно затягивая тугую подпругу, Хулио.

— Эль-Капитан? — упираясь коленом в ребра гнедого и выжидая подходящего момента, переспросил высокий. — Не так давно был один знаменитый скакун по кличке Капитан… А этот… — Тут он резко дернул подпругу. Захваченный врасплох Эль-Капитан злобно забил копытами и высоко выгнул свою уродливую змеиную голову. Высокий шлепнул его по носу и засмеялся: — Погоди, дружище, ты скоро привыкнешь ко мне. А теперь отведем нашего приятеля к дереву для бичевания.

Дона Эмилиано вновь вывели под ночное небо. Высокий поднял ладонь к глазам, всматриваясь в основание холма. По всему берегу Рио-Гранде сновали люди с фонарями и факелами.

— Так, этот путь для нас закрыт, — решил высокий. — Видимо, придется задержаться на этом берегу Рио-Гранде на пару дней. Но главное, мы теперь не сможем отвести дона Эмилиано к тому дереву. Ну и дьявол с ним! Тем более, что тут тоже есть дерево, которое вполне годится для наших целей. Привязывай его! Ну как, порядок?

Дон Эмилиано не успел и глазом моргнуть, как обнаружил, что его кисти прикрутили к стволу дерева. От ярости и унижения у него все поплыло перед глазами. А там, у реки, бегало столько людей, столько придурков — его верных телохранителей, в которых он вложил так много денег, на которых потратил столько сил, отбирая среди сотен самых отпетых преступников! И вот этих псов подвел нюх. Они бросились по ложному следу… Эх, хоть бы парочку их сюда! Но охрана была далеко и пользы от нее было не больше, чем от звезд в небе.

Лопес услышал, как высокий разбойник произнес:

— Его ночная рубаха не толще, чем та, что была на тебе вечером. Вот кнут, а вот его спина, Хулио. Не стесняйся.

На что Меркадо ответил:

— Если бы только мой отец и дед — царство им небесное! — могли видеть меня сейчас! Да пребудут они со мной в этом праведном деле! Получай, гад! Получай! Получай!

На спину Эмилиано посыпались жгучие, хлесткие удары, но он почти не чувствовал их. Лопес стоял очень прямо, его голова горела как в огне. Только подумать — кнут, кнут полосовал его тело! С ним обходились как с паршивым псом! Ему казалось, что истязают не его тело, а саму душу.

— Хорошо! — одобрил высокий. — Здорово у тебя получается, Хулио. Подожди, я выну у него изо рта кляп — пускай немного повоет. — И он выдернул кляп.

— Если он закричит, то они прибегут сюда! — забеспокоился Меркадо.

— С такими лошадьми, как у нас, мы вне опасности. И потом, что за праздник без музыки? Я хочу слышать его стоны.

И снова на спину дона Эмилиано посыпался град хлестких ударов. Он чувствовал, как потекла теплая кровь, как все тело пронзила невыносимая боль. Но она так и не достигла его мозга. Поселившийся там стыд был столь велик, что для других чувств просто не оставалось места.

— Постой! — остановил высокий.

На мгновение бичевание прекратилось.

Высокий подошел вплотную к дону Эмилиано и заглянул ему в глаза:

— Хоть он и с трудом дышит, а мужества ему не занимать, Хулио.

— Позвольте мне прикончить его, — воскликнул Меркадо. — Я вижу его кровь. Выпустить из него кровь — все равно что убить! Дайте мне разделаться с ним!

— Погоди! — приказал высокий. — Вы слышите меня, дон Эмилиано?

Лопес промолчал.

— От вас самих зависит — жить вам или умереть, -продолжал высокий. — Вы слышите меня?

— Слышу, — сдавленным голосом ответил Эмилиано.

— Слишком вы мужественный человек, чтобы умирать под кнутом. Перед тем как свести счеты с жизнью, у вас в руках должно быть оружие. А если я дам вам такой шанс? Нет, сейчас ваши руки будут дрожать. Тогда слушайте. Хулио Меркадо, удар за ударом, выбил из вас часть гордыни и доказал, что пеон тоже человек. Он покидает вас и переходит на службу ко мне. А здесь остается его мать, старая добрая женщина. Естественно, вы будете испытывать искушение отыграться на ней за сына. Так вот, Лопес, вы должны поклясться всеми святыми, что не тронете ее и отпустите, не чиня никаких препятствий. Клянетесь?

Дон Эмилиано с трудом ворочал языком. Но душила его не боль, а гнев.

— Клянусь.

— Именем своего святого — Сан-Эмилиано — и кровью Господней… Клянетесь?

— Клянусь.

— Повторите клятву полностью.

— Именем Сан-Эмилиано и кровью Господней клянусь…

— Продолжайте!

— Что я не причиню вреда матери Хулио Меркадо.

— Достаточно. А от себя добавлю следующее: если вы, Лопес, нарушите клятву, то обещаю, что достану вас даже из ада и перережу глотку. Вы меня слышите?

Дон Эмилиано молчал.

— Слышишь ты меня, кровосос?! — процедил сквозь зубы высокий бандит.

— Слышу, — ответил Лопес. — И надеюсь, что наступит время, когда я смогу снова увидеть и услышать тебя — но только со свободными руками!

— Ваши слова достойны мужчины, — усмехнулся высокий. — Пошли, Хулио! Впереди у нас долгий путь. Наемникам дона Эмилиано доставит огромное удовольствие освободить своего господина. А чтобы они не нашли его до утра, сунь ему обратно кляп. Пусть запомнит эти несколько часов. Прощайте, дон Эмилиано!

Глава 4

Новостям из Мексики, если они только не имеют отношения к месторождениям нефти или серебра и не связаны с очередной надвигающейся революцией, американская пресса уделяет крайне мало внимания, даже в ближайших к соседней стране юго-западных районах. Однако по какой-то неведомой причине происшествие в поместье Лерраса возбудило любопытство репортеров. Вот почему юный Ричард Лэвери-младший, склонив голову над газетной страницей и насупив брови, сосредоточенно читал:

«Выпороли пеона… Ночью его освободил какой-то неизвестный, возможно, американец, в совершенстве владеющий мексиканским… Управляющий поместьем похищен среди ночи из собственной постели… Один из его телохранителей оглушен сильным ударом по голове, сейчас он находится в тяжелом состоянии и не может припомнить ничего из происшедшего… Украдены самые лучшие лошади Лерраса… Эмилиано Лопеса привязали к дереву и выпороли кнутом так же, как он перед этим пеона… Пеон скрылся… Вдоль побережья выставлена надежная охрана, чтобы воспрепятствовать попыткам пеона ж его освободителя перебраться на американскую территорию… «

Ричард Лэвери вскинул голову, в его голубых ирландских глазах неожиданно вспыхнул огонь, и он воскликнул:

— Это Монтана! Это точно Монтана! Никто больше не отважился бы на такое! Теперь он двинется на юг, к Рубрису!

Он подошел к окну и окинул взглядом бескрайние природные террасы ранчо своего отца, на которых паслись многочисленные стада. По сути дела, это было не ранчо, а настоящее королевство, наследным принцем которого являлся он, Дик Лэвери. Но когда поднял голову, его глаза затуманились при воспоминании о походных кострах, небритых, отважных мужчинах, сидящих на корточках вокруг огня, о переборе гитарных струн и о голосах, поющих балладу.

Какое-то смутное беспокойство повлекло Ричарда прочь из дома в сторону конюшен и выгона, где паслись его собственные кони — будто выкованные из стали и бронзы скакуны с орлиными глазами. Он зашел в конюшню и снял: со стены лассо.

Бенито Халиска, приземистый кривоногий жандарм, отмеченный, словно бульдог, боевыми шрамами, слушал эту историю во время полуденного привала наряда сельской жандармерии. Из всего этого сброда закоренелых преступников, которым дали шанс начать новую жизнь на службе закону, он считался самым отважным. Слушая историю, Бенито Халиска поедал. бобы с тортильей [5]. Покончив с ними, глотнул кислого красного вина, затем поднялся, оседлал коня и, осмотрев ружье, вскочил в седло.

— В чем дело, Халиска? — окликнул его лейтенант. — Куда это ты собрался?

Махнув в сторону рассказчика, Бенито Халиска крикнул:

— Это Эль-Кид! — и, натягивая поводья, развернул лошадь.

Лейтенант, увидев, как Халиска поскакал прочь, и будучи человеком вспыльчивым, смачно выругался. Затем уже было потянулся за оружием, но один из жандармов удержал его руку:

— Вам не остановить Халиску! Однажды он уже напал на след Монтаны, после чего у него осталось два шрама. Для него встреча с Эль-Кидом дороже встречи с самим ангелом небесным — даже если она будет стоить ему жизни!

Лейтенант прикусил ус и нахмурился. Потом, словно отпуская Халиску на все четыре стороны, махнул рукой.

Брат Паскуаль, отставив в сторону тяжелый дорожный посох, накладывал шину на сломанную овечью ногу, когда из пастушьей хижины выбежал сын овчара и поведал ему о случившемся. Подняв выбритый, загоревший до черноты череп, монах задумался над услышанным.

— Какой еще гринго способен освободить пеона? — пробормотал он.

Так он продолжал что-то говорить себе под нос, пока не закончил возиться с шиной, Затем легко поднялся с колен и, вновь взяв огромный посох, который для любого другого, но только не для такого гиганта, как он, служил бы скорее грузом, чем опорой, зычно возвестил:

— Эль-Кид! Эль-Кид вернулся! — и, заткнув развевающиеся полы рясы за грубый веревочный пояс, зашагал в сторону гор.

В этот день, закончив благотворительный обход беднейших кварталов города, который всякий раз страшно утомлял его, епископ обедал не у себя во дворце, а в небольшом заведении, в которое часто заглядывали погонщики мулов. У него уже вошло в привычку заходить в этот маленький ресторанчик, чтобы подкрепиться черной фасолью с ржаным хлебом^ Погонщики мулов недолго испытывали перед епископом благоговейный страх, поскольку быстро распознали в нем доброго человека, истинного покровителя всех страждущих л обездоленных. Затем они и вовсе забыли о его присутствии, так как изнуренное лицо старца с отрешенным взглядом казалось им сошедшим со стен церковных фресок, а не принадлежащим обыкновенному смертному. Таким образом епископу и удалось услышать всю историю. Легкая тень мирской озабоченности промелькнула на его лице. Воздев к небу добрые глаза и чему-то улыбаясь, епископ прошептал:

— Эль-Кид!

Танцовщица Розита, слегка запыхавшаяся после танца, уселась, вызывающе скрестив ноги. Не выпуская изо рта розу, она через силу улыбалась. Юные кабальеро, наблюдавшие за нею издалека, поспешно бросились к танцовщице, но, разглядев за розой и улыбкой опасный огонек в глазах девушки, умерили свой пыл.

Дьявольский этот огонек вспыхнул в глазах красавицы от услышанного ею рассказа, сопровождаемого восторженными восклицаниями: гринго… запоротый пеон… бандитский налет на поместье великого дона Лерраса… благородный дон Эмилиано избит хлыстом… и кто только осмелился на такое?

Розита вскочила на подоконник, спрыгнула вниз, на улицу, и бросилась бежать. Заметивший ее жандарм поначалу решил, что она пьяна, потому что девушка бежала пританцовывая, откинув назад голову. Но когда она приблизилась, он увидел, что она заливается звонким смехом, нараспев выкрикивая:

— Эль-Кид! Эль-Кид!

Матео Рубрис, в сдвинутой на затылок красной шапочке, с закатанными выше локтей рукавами, сидел за большим дубовым столом. Перед ним лежала целая баранья нога. Острым как бритва охотничьим ножом он резал мясо на куски, отправляя их в свою здоровенную пасть и запивая вином из украшенного драгоценными каменьями кубка великолепной работы. Но большую часть баранины Рубрис бросал через плечо собакам, на лету подхватывавшим лакомство. История, которую он только что выслушал, лишила его аппетита. Ее поведал ему высокий юноша с окровавленной повязкой на голове. Из-за пулевого ранения в щеку парень говорил не слишком внятно, при этом в уголках его губ то и дело вздувались и лопались пузырьки кровяной пены. В схватке уцелел лишь он один, двоих его товарищей убили. По его словам, бандитов ждали и устроили засаду — они даже не успели пустить в ход оружие.

— Так-так! — приговаривал Рубрис. — Если бы вы трое двигались бесшумно… Так ведь нет же. Мне понятно, как все произошло. Вы топали, как лошади. Оставалось только заржать, чтобы всем стало ясно, что у вас четыре копыта и вы опасны разве что для мебели. Прочь с моих глаз! Я привык иметь дело с мужчинами, а теперь вокруг меня одни лишь дураки да бестолковые сосунки. Мне осталось только…

В этот момент в сгущающихся вечерних сумерках за стенами горной хижины, в которой располагался штаб Рубриса, раздался дружный крик.

Рев не прекращался, ему вторила ружейная пальба. Рубрис вскочил на ноги и, сурово сдвинув брови, осмотрелся по сторонам. Вдруг повар, помешивавший среди клубов пара и дыма какое-то варево в огромном котле, подпрыгнул на месте, взмахнул гигантским половником и заорал:

— Эль-Кид!

В следующий момент вопящая толпа внесла в комнату Монтану Кида. За ним следовал Хулио Меркадо.

Матео Рубрис издал оглушительный рев и прыгнул вперед. Будучи ниже среднего роста, кривоногий, он походил на бульдога. Схватив Монтану за локти, Рубрис поднял его над головой, немного пронес и водрузил на стол в центре комнаты. Затем, наполнив из огромного кожаного бурдюка кубок, из которого только что пил сам, поднес его Киду.

— Выпьем… Выпьем!.. Выпьем с тобой, дружище! — воскликнул Рубрис, поднося к губам горлышко бурдюка.

— Выпьем! Выпьем! — закричали остальные.

Каждый поспешил налить себе вина во все, что подвернулось под руку, — в оловянную кружку, стакан, чашку. Выкрики не смолкали:

— Выпьем за Эль-Кида! Выпьем!

— А как быть с моим другом? — воскликнул Монтана. — Он тоже пьет с нами? Считаешь ли ты его одним из нас? Представляю тебе Хулио Меркадо, пеона, всю свою жизнь гнувшего спину на знатных и богатых господ, которого чуть не запороли насмерть кнутами. Вот он перед тобой. Примете ли вы его в свои ряды?

Рубрис опустил бурдюк. Немного вина выплеснулось ему на губы, и теперь с подбородка капало. Он отер его тыльной стороной ладони.

— А ну-ка, подайте его сюда! — велел Рубрис.

Хулио Меркадо подтолкнули вперед. Левой рукой Рубрис ухватил пеона за грудки и, глядя ему прямо в глаза, спросил:

— Что будет с тобой, если ты вернешься?

— Меня запорют до смерти, — будучи сильно напуганным, ответил он первое, что пришло на ум, то есть правду.

— Могут ли жандармы стать твоими друзьями? — продолжал допытываться Рубрис.

Меркадо глянул на Монтану и со вздохом ответил:

— Нет, сеньор.

— Скажи, кто я такой?

— Матео Рубрис.

— А что ты знаешь обо мне?

— Что вы сущий дьявол, сеньор.

Ответ Хулио вызвал всеобщий одобрительный смех.

— Отваги ему не занимать, — громко заметил Монтана.

Меркадо повернул к нему позеленевшее от страха лицо и попытался улыбнуться.

— Хочешь быть одним из нас? — набросился на него Рубрис.

— Сеньор, меня к вам привел мой господин.

— Дурак набитый! — взревел Рубрис. — В моей банде нет других господ, кроме меня.

— Тогда я не смогу стать одним из вас, — промолвил Хулио. — Я нашел себе господина и ни за что не изменю ему.

Снова раздался общий крик, но пеон так и не смог разобрать — ярости или одобрения. Подняв голову, он глубоко вздохнул, а Рубрис заорал на него:

— Ты искал нашу банду, выведал наши секреты, а теперь говоришь что не хочешь быть одним из нас?

— Я не покину моего хозяина! — пролепетал бедный Хулио.

Рубрис выхватил огромный нож и взмахнул им перед носом Меркадо:

— Не покинешь?

Хулио закрыл глаза и в отчаянии воскликнул:

— Нет! Я не оставлю его, сеньор. Господин мой, помогите!

Но к его разочарованию, Эль-Кид не промолвил ни слова. Тогда Меркадо предпринял отчаянную попытку вырваться, однако мощные руки быстро угомонили его.

Снова перед его глазами мелькнул нож, и несчастный Хулио уже приготовился к смерти. Потом почувствовал, как лезвие полоснуло по его предплечью, из пореза закапала теплая кровь.

— Господи! Прими мою душу! — еле слышно пробормотал Меркадо.

Кто-то дотронулся до его руки, на этот раз уже не ножом.

Открыв глаза, Хулио увидел, как все эти люди с отчаянными лицами один за другим подходят к нему. Они поочередно смачивали пальцы его кровью и — о ужас! — слизывали ее с них.

Он услышал крик Матео Рубриса:

— Стала ли его кровь нашей кровью?

— Да! — отозвался хор голосов.

— Стал ли он одним из нас?

— Да! — снова прокричали вокруг.

— Навсегда?

— Навсегда! — дружно проревели бандиты.

Мощная рука опять схватила Хулио Меркадо, и он увидел улыбающееся лицо Рубриса.

— Ну ты, дуралей! Известно ли тебе, что Эль-Кид здесь такой же господин, как и я? Ну а теперь, друг, твои враги — наши враги, твои друзья — наши друзья. И постарайся не показывать перед нами слабости! Давай выпей! Эй! Где вино? Налейте ему! Все пьют до дна! За Эль-Кида и его друга! Теперь они с нами!

Глава 5

Очаровательная блондинка с прекрасными голубыми глазами, сеньорита Доротея Леррас была столь хороша собой, что никто бы не принял ее за мексиканку даже в Париже, несмотря на величину ее бриллиантов и длину жемчужных ожерелий. Доротея обладала не только красивым лицом, но и необыкновенно стройной фигурой, которой в античные времена позавидовала бы любая гречанка. Единственное, что могло показаться странным в ее облике, так это привычка, внезапно перестав улыбаться, пристально смотреть мужчинам прямо в глаза. Некоторые не выдерживали и секунды такого испытующего взгляда. Но высокий красавец дон Эмилиано Лопес не принадлежал к их числу и поэтому пользовался особой благосклонностью красавицы.

Дон Томас Леррас, владелец обширнейших и богатейших земель, бесчисленных голов скота и миллионов песо, не колеблясь, принимал дона Эмилиано за будущего зятя. Он всегда побаивался, что его прекрасная дочь может польститься на какой-нибудь иностранный звучный титул, тогда как ему, как любому истинному мексиканцу, доподлинно было известно, что нет такого иностранного титула, которой мог бы сравниться по знатности и благородству со старинной кастильской кровью родов, с незапамятных времен обосновавшихся в Мексике. А у Лопеса, как и у самого Лерраса, кровь была чистой и древней, истинно мексиканской.

Томас Леррас сидел у окна и смотрел на патио, где на столбе для бичеваний безжизненно обвис привязанный за подмышки пеон. Колени истязаемого касались земли, тело слегка раскачивалось из стороны в сторону.

Белый надсмотрщик, опустившись рядом с ним, приложил ухо к спине несчастного.

— Сколько еще ждать, пока его снова можно будет пороть? — спросил дон Томас.

Надсмотрщик поднялся и низко поклонился господину:

— Он больше уже не встанет, сеньор. Этот человек мертв.

— Мертв? — переспросила сеньорита Доротея. — Неужели мертв? — Подойдя поближе к окну, она широко распахнула голубые глаза и, с удивлением глядя на окровавленную спину пеона, произнесла: — Кто же мог подумать, что это произойдет так скоро?

Кровь больше не сочилась, и Доротея вспомнила, что в детективных романах пишут, будто бы после того, как человек умирает, кровь перестает течь. Теперь перед ее глазами было наглядное подтверждение прочитанному. А она еще со школы помнила, что ничто так хорошо не усваивается, как знания, подкрепленные визуальным примером. Надо же, как иногда подтверждается справедливость школьных уроков!

Дон Томас высоко вскинул голову, и острый клинышек его седой бороды выдвинулся вперед, словно серебристый наконечник копья.

— Да, старой, доброй породы уже не осталось, — с сожалением проговорил он. — В прежние времена такое количество ударов только развязало бы пеону язык. А теперь он умирает, чем вводит меня в убыток. В наши дни трудно быть экономным. Верно, Эмилиано?

Дон Эмилиано поклонился в ответ. Он гордился своим происхождением и слыл отважным молодым человеком, но, как и все остальные на белом свете, здорово побаивался главы семейства Леррасов. При всем при том он почитал дона Томаса за идеал, которому, женившись на его дочери Доротее и получив приданое, намеревался в точности следовать.

Вошел белый надсмотрщик и поклонился дону Томасу.

Отчетливо выговаривая слова, Леррас произнес:

— Отвяжите его и похороните. Он так ни в чем и не признался?

— Нет, сеньор.

— Однако был лучшим другом Хулио Меркадо и должен был знать о преступных замыслах, вынашиваемых этим негодяем. Но так ничего и не сказал?

— Он все время божился, что ему нечего сказать, — пояснил надсмотрщик.

— Ну тогда ответственность за его смерть лежит на его упрямом языке, а не на моей совести, — решил дон Томас. — Уберите труп.

Он отвернулся от надсмотрщика, который так и застыл согнувшись. Сеньорита Доротея, по-прежнему стоявшая у окна, наблюдала за тем, как убирали тело пеона. Голова его безжизненно склонилась набок, ноги были нелепо раскинуты в стороны. Она слегка улыбалась невинной улыбкой, чувствуя себя совсем юной и неискушенной оттого, что в этом мире ей еще многое предстоит узнать.

Дон Томас поглаживал худые, загорелые щеки, заканчивая каждое движение любовным прикосновением к седой эспаньолке.

— Что ты хотел сказать? — спросил он надсмотрщика. — Ты знал Хулио Меркадо?

— Боже упаси, сеньор, — ужаснулся тот. — Упаси Господь от знакомства с таким негодяем… чтобы я видел его лицо или знал его… Боже упаси от такого знакомства. — И он принялся кланяться, пятясь задом из комнаты.

— Погоди минутку, — остановил его дон Томас. — Что ты хотел?

— Да так, сеньор, ничего особенного. Только хотел сказать, что к нам пожаловал жандарм. Просит позволения переговорить с вашим превосходительством.

— Я не ваше превосходительство, дурак.

— Как будет угодно вашему превосходительству.

— В другой раз не обращайся ко мне «ваше превосходительство».

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Однако дон Томас не рассердился, а наоборот — улыбнулся.

— Надо же, какие дураки! — пробормотал он. — То, что усвоено за несколько веков, невозможно выбить всего лишь одним поколением нового режима… Ладно, мальчик мой, приведи сюда этого жандарма, будь добр.

На самом деле сельская жандармерия, являясь отборными полицейскими силами Мексики, имела право свободного входа куда угодно и когда угодно. И то, что они были свирепы, как псы для травли, а также то, что на них лежала вина за множество кровавых преступлений, ничуть не умаляло, а только усиливало их авторитет. Дон Томас относился к ним как к национальному институту власти, и ему, добропорядочному мексиканцу, полагалось гордиться ими.

Надсмотрщик тут же вернулся в сопровождении кривоногого, приземистого жандарма с исполосованным шрамами лицом. Кривоногий поклонился всем присутствующим, потом, сделав несколько шагов в сторону дона Томаса, отвесил ему отдельный поклон. Не все жандармы так хорошо воспитаны, и Леррас едва не расплылся в улыбке от удовольствия.

— С чем пожаловали?

— Сеньор, — сказал жандарм, — мне нужно поговорить только с вами, наедине.

— Вы и говорите только со мною, — отозвался дон Томас. А когда жандарм бросил взгляд в сторону дона Эмилиано и Доротеи, добавил: — Остальные — члены моей семьи или вскоре ими станут.

Тем временем надсмотрщик уже исчез.

Жандарм замешкался, несколько секунд не спуская глаз с дона Эмилиано и Доротеи Леррас. Наконец, собравшись, представился:

— Меня зовут Бенито Халиска, я сержант сельской жандармерии.

— Я разглядел ваши знаки различия, — дружелюбно произнес дон Томас.

— Моя задача, — начал Халиска, — заключается в том, чтобы выследить одного грабителя-гринго, наемного стрелка, убийцу и вора, известного в нашей стране под кличкой Эль-Кид.

— Слышал об этом американском отродье, — кивнул дон Томас. — Но что привело вас именно сюда?

— То, что он недавно побывал здесь, — напрямую объяснил жандарм.

— И кто же его видел?

— Дон Эмилиано. — Жандарм поклонился Лопесу.

— Ты что несешь, идиот? — разозлился дон Эмилиано.

Слегка вздернув голову, Халиска несколько недружелюбно посмотрел на него.

Доротея тоже глянула на жениха и улыбнулась. Ей нравилось, что человек, которому она собиралась доверить свое сердце, мог отпустить крепкое словцо. Ничто так не радует женщину, как сознание того, что ее возлюбленный — настоящий мужчина.

— Я говорю, — медленно начал жандарм, — о той ночи, которую дон Эмилиано наверняка не забыл. — Халиска выражался прямо, но, как истинный мексиканец, все же проявил некоторую дипломатичность. — О той самой ночи, когда были украдены лошади сеньора Лерраса, — добавил он.

И хотя дон Эмилиано не носил кинжала, его рука непроизвольно потянулась к поясу. Несмотря на то что его волосы были почти такими же светлыми, как у Доротеи, он был настоящим мексиканцем.

— На что ты намекаешь, пес? — грозно выкрикнул он.

— Успокойся, Эмилиано, — обратился к нему дон Томас.

Лопес, подавив гнев, с тревогой посмотрел на даму сердца.

Доротея повернула к нему очаровательное личико и улыбнулась. Трудно было сказать, догадалась ли она, что её жених оказался совершенно беспомощным в руках бандитов, или сама мысль о страданиях — даже если они выпали на долю возлюбленного — доставляла ей удовольствие.

Дон Эмилиано пожал плечами, но тут же пожалел о своей забывчивости — спину еще сильно саднило.

А жандарм между тем продолжал:

— Бандит, который побывал здесь, и есть тот самый гринго по прозвищу Эль-Кид.

— Не может быть! — воскликнул дон Томас.

— Это точно был он, — настаивал жандарм.

— Откуда вам это известно?

С трудом сдерживая гнев, дон Эмилиано шагнул вперед.

— Мне это известно, сеньор, — заявил жандарм, — потому, что я уже давно охочусь за ним.

— И как давно?

— С тех самых пор, как у меня появилось вот это. — Жандарм коснулся пальцами двух белых рубцов на лице, походивших на заглавные буквы.

— Все это прекрасно, — промолвил дон Томас, — но бездоказательно.

— То, что проделал этот гринго, не под силу никому другому.

— Объясните, — потребовал Леррас.

— Сеньор, вам будет не слишком приятно это слышать.

— Тем не менее я хочу знать все.

Жандарм покосился на дона Эмилиано, потом спросил:

— Сколько стоит жизнь пеона?

— Несколько песо. А что?

— Тогда судите сами, сеньор, что это должен быть за человек, чтобы подвергать себя смертельной опасности из-за какого-то пеона — пусть даже запоротого чуть ли не до смерти?

— Это верно, — согласился дон Томас, принимаясь снова поглаживать острую седую бородку.

— После того как Хулио Меркадо высекли, но он еще был жив, этот гринго переправился через реку, нелегально проник на территорию Мексики и… — Халиска запнулся.

— Продолжай! — сквозь зубы процедил дон Эмилиано.

— Спасибо, Эмилиано, — ласково поблагодарила его Доротея.

— Ну так вот, — продолжал жандарм, — хоть вы и сами знаете всю историю, я еще раз перескажу ее. Он освободил пеона. Потом вместе с ним пробрался к охраняемому дому и спальне дона Эмилиано. Там оглушил охранника под окном — бедный парень все еще находится между жизнью и смертью. Затем похитил дона Эмилиано, чем подверг его жизнь смертельной опасности. Потом не спеша выбрал лучших лошадей вашего превосходительства, а перед тем как удрать, едва не расправился с доном Эмилиано.

— Это правда, — произнесла Доротея.

Дон Эмилиано ожег невесту взглядом, но увидел, что она ему улыбается.

— И все же, — настаивал дон Томас, — разве это доказывает, что преступником был именно Эль-Кид?

— Он из тех, кто совершает бескорыстные поступки, — пояснил жандарм.

— Ну, на это способен не только он, — улыбаясь, возразил Леррас.

— Сеньор, он смог разбудить в пеоне чувство собственного достоинства — и не просто в пеоне, а в запоротом почти до смерти!

— Что правда, то правда. Но это мог сделать и кто-нибудь другой.

— Сеньор, — продолжал гнуть свое жандарм, — но ведь под конец он, подвергая свою жизнь опасности, зная, что его разыскивает толпа вооруженных людей, и не подумал поторопиться, выбирая самого лучшего коня из ваших конюшен!

— Ах! — воскликнула Доротея.

— Успокойся! — одернул ее отец.

— Сеньор жандарм, — обратилась к Халиске девушка, — скажите, а этот человек, Эль-Кид, он действительно так хороню разбирается в лошадях?

— Сеньорита, он отлично разбирается в двух вещах: лошадях и… — Зажав рот рукой, жандарм оборвал себя и виновато посмотрел на дона Томаса.

— Так в чем же еще? — настаивала Доротея.

— Извините, сеньорита, — произнес жандарм. — Он отлично разбирается в лошадях.

Девушка повернулась к отцу.

— А этот Халиска не лишен чувства такта, — заметила она.

— Не понимаю, о чем ты, — отозвался дон Томас.

— Ну конечно, не понимаешь, — усмехнулась дочь, — однако… — Тут она рассмеялась и посмотрела на дона Эмилиано.

— А ты знаешь, в чем еще, дорогой мой Эмилиано?

Глянув на нее, он сдавленно ответил:

— Надеюсь, что нет.

— И все же ты знаешь! — весело смеясь, заявила Доротея. Она вообще была очень веселой девушкой.

— Так вы полагаете, — вновь заговорил дон Томас, — что на белом свете существует только один человек, способный на подобную дерзость? Только один бесстрашный дьявол, который разбирается в лошадях, как в своих пяти пальцах?

— В лошадях и во многом другом, — повторил жандарм. — Готов присягнуть, что здесь побывал Эль-Кид. Я слышал, как его описывал дон Эмилиано. Дон Эмилиано, можно вас спросить?

— Спрашивай, черт тебя побери?

— Давайте, давайте! — подбодрил жандарма Леррас.

— Когда вы увидели его, — начал Халиска, — он показался вам крупным мужчиной?

— Да, — ответил Лопес.

— С могучими плечами?

— Да.

— И тем не менее по тому, как он двигался, можно было определить, что он без труда взберется на дерево?

— Да, — снова подтвердил дон Эмилиано. — Он двигался легко, как кошка… Да, очень похоже на кошку.

— На нем была маска?

— Да.

— И поэтому вы не смогли как следует разглядеть его?

— Да.

— А цвет его волос?

— Черный.

— А цвет его глаз? Они, случайно, не были синими?

Тут Лопес впервые за все время сорвался.

— Да, синие, синие, синие! — закричал он. — Боже праведный! Этот человек прав! Это действительно был Эль-Кид!

— Ой! — воскликнула Доротея. — Как бы мне хотелось увидеть его!

— Доротея! — снова одернул ее отец.

— В цепях и с петлей на шее, — закончила девушка.

— Но что из всего этого следует? — оттягивая ворот рубашки, чтобы стало легче дышать, спросил дон Эмилиано.

— А вот что. Когда Эль-Кид уезжал, то поклялся, что, если мать Хулио тронут хотя бы пальцем, он спустится с гор и свершит возмездие…

— Да, это его слова. Но откуда вам они известны? Я говорил об этом только одному человеку, — полюбопытствовал Лопес.

— Сеньор, слухами земля полнится, — парировал жандарм.

— Ладно, не важно. Это правда, — нетерпеливо заключил дон Томас. — Но что нам это даст?

— Очень многое, сеньор, — облизал губы кончиком языка Бенито Халиска.

— Не тяните! — поторопил его Леррас.

— Ведь мать этого Меркадо так и не тронули? — поинтересовался жандарм.

— Она старая женщина, — вмешался дон Эмилиано, — и не несет ответственности за то, что ее сын спятил.

— А если ее, предположим, бросить в тюрьму? Слегка выпороть — только для вида — и посадить за решетку? — предложил Халиска.

— И что? — не понял дон Томас. — Не думаете же вы, что этот гринго Эль-Кид, каким бы дураком он ни был, будет настолько безрассуден, что примчится ей на выручку?

— Сеньор, он всегда ведет себя безрассудно, когда дело касается его слова, — объяснил жандарм. — А в данном случае Эль-Кид дал обещание.

— Он никогда этого не сделает, — покачав головой, возразил Леррас.

— А вдруг сделает? Или все же не сделает? — пробормотала девушка.

— Позвольте мне рассказать вам одну историю, — обратился к хозяину поместья Халиска.

— Ну рассказывайте! — позволил дон Томас, доставая цигарку и прикуривая от спички, с готовностью зажженной доном Эмилиано.

— Однажды, — начал жандарм, — к Эль-Киду, которого в стране гринго называют Монтана, явились двое проходимцев и поведали о богаче по имени Лэвери, чей сын много лет назад был похищен мексиканскими бандитами. У этого мальчика были черные волосы и синие глаза, а на спине — родимое пятно. Ну, в общем, они сделали на спине Монтаны татуировку, имитирующую родимое пятно, и он отправился к тому самому богачу Лэвери. Там родимое пятно на спине «случайно» заметили, и счастливый отец принял его за родного сына. Но однажды Эль-Кид вспомнил, что когда-то видел так называемого сына известного бандита Рубриса, Тонио. Этот Тонио был серьезно ранен в жестокой схватке с жандармами, в которой я тоже принимал участие. Его захватили в плен и перепроводили в городскую тюрьму. И вот, когда его вели по улицам, полуобнаженного, истекающего кровью, Эль-Кид и увидел на спине Тонио родимое пятно — настоящее родимое пятно. Теперь он понял, кто был настоящим сыном Лэвери. Недолго думая, Эль-Кид отправился на юг, в глубь Мексики, вызволил Тонио из тюрьмы и чуть ли не насильно отвез его на родину. Рубрис, как обезумевший ягуар, следовал за ними по пятам, то и дело атакуя беглецов. Вот так Эль-Кид вернул Тонио настоящее имя и причитающееся ему по праву наследство. Теперь этого парня зовут Ричард Лэвери… А рассказал я вам эту историю, сеньор, для того, чтобы показать, что в Эль-Киде сидит настоящий бес, которого нам, простым смертным, не понять. Этот бес толкает его на поступки, которые другие ни за что не стали бы совершать. И как верно то, что Монтана добровольно отказался от благородного имени, любви достойного семейства и миллионов песо, точно так же верно, что он спустится с гор, дабы выполнить свое обещание, стоит вам лишь пальцем коснуться матери Хулио Меркадо.

— Пусть же так и сделают! — воскликнула Доротея Леррас. — Пусть схватят мать пеона, высекут и бросят за решетку! Вот тогда-то мы и посмотрим, действительно ли Эль-Кид таков, как о нем говорят.

— Терпение, детка, терпение, — остановил дочь дон Томас. — Это будет сделано, и очень скоро.

Глава 6

Брат Паскуаль изо всех сил стукнул о землю посохом. Потом снова поднял его и с силой воткнул в щель между скал, слегка расщепив прочную древесину на самом конце.

Он все еще слышал песню, которая плыла над горным перевалом среди огромных скал, отзываясь эхом от пустынных холмов, таких же голубых и сияющих, как небеса.

Эту старинную песню брат Паскуаль слышал и раньше. И всегда она заставляла его неодобрительно качать головой, поскольку слова ее мало походили на христианское воспевание любви. Но сейчас, помимо всего прочего, у монаха защемило сердце, потому что он узнал голос, исполнявший песню.

Разве можно перевести на наш грубый, тяжеловесный язык искрящийся водопад мексиканских слов? Но если сделать это добросовестно, строку за строкой, и постараться придать переводу некоторое подобие поэтической формы, то получится примерно следующее:

О, ветер марта! Скоро ль ты задуешь,

Развеселя цветами склоны гор?

Апрель! Когда же ты дохнешь теплом весны,

С глаз наших снимешь пелену зимы?

О май! Когда же принесешь в мои объятия

Желанного любовника в ночи?

Последняя строка здесь настолько приглажена, что мало соответствует оригиналу, поскольку истинный ее смысл заставил бы покраснеть даже самого развязного стихотворца. Однако в Мексике то, что мы в нашей холодной стране зовем стыдливо «естественными потребностями», вызывает лишь веселый смех.

Одним словом, брат Паскуаль так и стоял, опершись огромной дланью о посох, слушая песню, пока из-за поворота не появилась девушка, столь легконогая, что казалось, она не ступает, а летит над землей.

Завидев монаха, девушка раскинула руки и с радостным криком бросилась к нему. Обняв широкие, мощные плечи великана, она подпрыгнула и расцеловала его в обе щеки. Потом, рассмеявшись, отстранилась от него и воскликнула:

— Брат Паскуаль! Ну надо же! Как я рада тебя видеть! Ну и чудеса — сколько бы ты ни бродил по горам, твой живот ничуть не уменьшается?! — и ткнула указательным пальцем в складки рясы повыше веревочного пояса.

— Что ты такое говоришь, Розита? — забыв, что собирался выговорить ей, произнес монах. — Живот мой не так уж и велик; просто я подтянул рясу повыше, чтобы было легче идти. Вот и получились складки, хотя на самом деле я вовсе не толстый.

— Ни за что не поверю, пока не увижу собственными глазами, — воскликнула Розита.

— Ну, тогда… — По простоте душевной монах уже начал приподнимать рясу, но, опомнившись, остановился. — Ах, Розита, — покачал головой укоризненно, — ты ведешь себя как чертенок. И сам старый черт всегда где-то рядом с тобой.

— Потому что он любит хорошеньких, — заявила Розита.

— Уж это точно, — согласился брат Паскуаль. — Ты очень красивая девушка, Розита.

— Небось ты каждый день встречаешь женщин в тысячу раз красивей, чем я, — поддела его Розита.

— Ну что ты! — не согласился монах. — Когда я брожу по горам и иногда размышляю о прекрасных женщинах, то у них у всех оказывается твое лицо.

— А что ты делаешь здесь, разгуливая среди скал? — полюбопытствовала девушка.

Монах выдернул из расселины посох, куда сам забил его, потом со всего маху вонзил палку на место.

— Послушай, Розита, бывают моменты, когда я просто не знаю, как мне разговаривать с тобой…

— А ты когда-нибудь знал, как надо разговаривать с женщинами, не считая старух, конечно?

— Я? Не уверен, — замялся брат Паскуаль.

— А почему не уверен?

— Потому что меня об этом никогда не спрашивали, — грустно признался монах. — А что, я совсем не умею разговаривать с женщинами?

— Ты говоришь так замечательно, что я просто не могу не любить тебя. — Розита снова попыталась расцеловать его.

Однако монах отстранил ее огромной ручищей:

— Дорогая, мне нужно кое-что сказать тебе.

— Я тебя слушаю. Может, поговорим по дороге?

— Во время ходьбы я сбиваюсь с мысли.

— Тогда зачем понапрасну тратишь столько времени, расхаживая по горам?

— Я хотел тебе что-то сообщить, и вот, пожалуйста, забыл, что именно, — сокрушенно вздохнул брат Паскуаль.

— Наверное, что-то насчет меня? — подсказала Розита.

— Ах да! — обрадовался монах. — Вернее, насчет этой замечательной… я хотел сказать — скверной песенки, что ты только что пела, Розита.

— Я думала, что, кроме гор и овец, меня никто не слышит, — улыбнулась девушка. — Братец, дорогой, я же пела ее не для мужчин.

— Почему ты всегда только и делаешь, что думаешь о мужчинах? — возмутился он.

— А о чем еще думать девушке?

— Ну, есть же эти горы, чистое голубое небо над ними, а за всем этим — вечное царство небесное.

— Но я спрашиваю, что делать девушке здесь, на земле?

— Цыц, Розита! Иногда ты выводишь меня из себя.

— Но, брат Паскуаль, если я стану петь о святом и возвышенном, то что останется на твою долю?

— Не знаю, — в замешательстве проговорил монах. Потом вдруг остановился и с силой опустил посох на землю. — Ты снова насмехаешься надо мной, Розита.

— Самую малость…

— И все же насмехаешься! Но вовсе не это сердит меня, Розита, а то, что ты расхаживаешь повсюду и распеваешь о мужчинах. Вот что печалит меня.

— Я пела не о мужчинах, а о ветре.

— Помилуй тебя Господь, бедное дитя! И прости меня, Господи, за то, что я не могу сердиться на нее.

— Но я же пела не о всех мужчинах, а только об одном.

— Какая разница?

— Еще какая! — возразила Розита. — Это все равно что сравнивать законное супружеское ложе с кое-чем другим… Но мы же не будем рассуждать на эту тему?

— Нет-нет! Конечно нет! — торопливо прервал ее брат Паскуаль. — Но, дорогая…

— Да, брат?

— Я хотел сказать… Что же я собирался сказать?

— Что-то насчет мужчин.

— Ты нашла своего мужчину?

— Нашла.

— И он тебя любит?

— Немного, — задумчиво склонив головку, призналась девушка.

— А он хороший человек?

— Он умеет красиво говорить с женщинами.

— Ах, Розита! — возмутился монах. — Неужели ты поддалась очарованию какого-то юного болтуна?

— Он очень смелый.

— Это он так говорит, — пробурчал себе под нос брат Паскуаль.

— Я так сильно люблю его, что даже решилась прийти к нему сюда, в горы.

— Мне придется молиться за тебя, Розита.

— Не забудь заодно помолиться и о себе.

— Помолюсь. Обязательно.

— Но что завело тебя так далеко в горы? Ведь здесь не твой приход и не то место, где люди могут обратиться к тебе.

— Бедные монахи, Розита, должны быть везде, где людям может понадобиться помощь и успокоение — как телесное, так и духовное.

— Однако, брат, ты идешь ко всем здешним людям или к кому-то одному?

— В данном случае — к одному.

— И он нуждается в тебе?

— Да.

— Он великий грешник?

— Есть и грешнее его, Розита, но таких немного.

— И он станет прислушиваться к твоим проповедям?

— Прислушиваться? Я на это надеюсь.

— А раньше прислушивался?

— Розита, о чем ты говоришь?

— Брат Паскуаль, дорогой мой брат Паскуаль, какой же ты слепой осел! Ты что, думаешь, я не знаю?

— Что ты знаешь?

— Я иду той же тропинкой, что и ты.

— Похоже на это — раз мы встретились.

— Ты что, не догадался, что мы идем к одному и тому же человеку?!

— Боже всемилостивый! — воскликнул монах.

— Не всегда он такой уж милостивый, но все же пусть поможет мне добраться до него! Ведь ты же разыскиваешь Эль-Кида.

— Так это в него ты влюбилась, Розита?

— А почему ты говоришь так, словно это тебе нож по сердцу? Ведь ты и сам любишь его.

— Люблю. Но он никогда еще не принес счастья женщине.

— Мне принесет… Хоть чуть-чуть.

— Розита, этот путь приведет тебя к греху.

— А разве бывает счастье хоть без небольшого греха?

— Цыц, дитя мое! Счастье в грехе? Грех в счастье? Нет, конечно нет.

— И что же тогда делать?

— Выйти замуж за порядочного человека, дитя мое.

— Который ложится спать в десять вечера и держит лавку?

— Почему бы и нет?

— Послушай, брат, а стал бы ты скитаться среди незнакомых гор и чужих людей ради спасения души такого вот лавочника?

— Надеюсь, что да.

— Надеешься, но — стал бы?

Брат Паскуаль совсем не умел врать. Крепко сжав пальцами посох, он покачал головой:

— Очень странно, но ты добралась до тех уголков моей души, в которых я еще сам до конца не разобрался. Да простит меня Господь!

— Господь возлюбит тебя еще сильнее, — заявила Розита.

— Однако, дорогая, ты пытаешься учить меня, хотя наставником должен быть я.

— Тогда пойдем вместе. Если мы будем говорить о нем, то тем самым будем наставлять друг друга. Ведь ты хочешь поговорить о нем?

— Когда я говорю о нем, у меня начинает щемить сердце… Кто может назвать его плохим человеком, Розита?

— А кто может назвать его хорошим? — подхватила девушка. — Ведь он же разбойник.

— Это так. Но он такой добрый, Розита. Такой великодушный и отважный.

— А скольких он убил?

— И это правда. Он убивал людей. За каждого убитого им я воздал Господу не одну сотню молитв… И все же он убивал их, и это разрывает мне сердце. Не хочу даже думать об этом.

— Но если мы думаем о нем, то не должны забывать и об этом.

— Истину говоришь, — отозвался монах. — А пока мы идем к нему, спой-ка мне песенку, Розита.

Девушка запрокинула голову и запела старинную мексиканскую песню:

Ящерица юркнула в щель,

Косуля приникла к скале,

Камнем упал ястреб с неба,

Я знаю: идет он, идет…

Звон его шпор уж близко,

Я вижу — идет он, идет…

— Цыц, Розита! — оборвал ее монах.

Распевая песню, девушка еще и пританцовывала, поэтому слегка запыхалась, но, несмотря на это, весело рассмеялась.

— В моем сердце только он, — воскликнула она, — поэтому я должна петь и танцевать для него. Поспешим же! Какая удача, что я повстречала тебя, брат. Ты послужишь мне пропуском в ущелье.

— А что ты знаешь об ущелье?

— Я знаю то, о чем никто и не предполагает, что я могу знать, — вновь рассмеялась девушка.

Расправив плечи, монах покачал головой и, погрузившись в мрачные мысли, зашагал вперед. Он понял, что никакие разговоры не помогут образумить Розиту.

Глава 7

Человек, прибывший с севера, был настоящим обитателем пустынь: тощий, иссушенный солнцем, с глубокими морщинами вокруг глаз. Ресницы его выгорели до такой степени, что стали почти белыми. Он стоял перед Рубрисом, а тот взволнованно расхаживал по комнате, сверкая глазами то на посланца, то на Хулио Меркадо, который примостился возле окна, тревожно подергивая головой.

Наконец Рубрис произнес:

— Советую тебе держать язык за зубами. Кроме меня и Меркадо — никому ни слова. А самое главное — Эль-Киду.

Взмахом руки велев посланцу убираться, Рубрис повернулся к Хулио:

— Если Эль-Кид узнает, что твою мать били — пусть даже не сильно, — он голубем полетит на север, во владения Лерраса. И угодит прямо в пекло. Именно в пекло. Ни одна живая душа не сможет подобраться к поместью и остаться при этом в живых. Они поставили под ружье несколько сотен человек и охраняют каждую тропинку на пятьдесят миль вокруг. Им просто не терпится распять Эль-Кида, да еще содрать с него кожу, чтобы он каким-нибудь чудом не уцелел… Ты понимаешь меня, Хулио?

— Понимаю, — моргая, ответил тот.

— А чуть позже, — продолжал Рубрис, — я возьму своих ребят и найду способ вытащить ее оттуда. Но только не сейчас, а когда все немного поутихнет. А она… Ведь она крепкая старушка, не так ли? Ну конечно, она именно такая! Вот и хорошо. Пусть немного потерпит. Отдохнет в тюрьме. А чуть погодя я вызволю твою мать, живую и невредимую. Ты меня слышишь?

— Да, сеньор.

— Ты мне веришь?

— Да, сеньор.

— Тогда пошел с моих глаз долой. Ты доставляешь мне слишком большие неприятности. Значительно большие, чем стоишь… И если до ушей Эль-Кида дойдет хотя бы одно слово… Я сдеру с тебя шкуру, как с козла!

А празднование в честь возвращения Эль-Кида все продолжалось. И пока легендарный герой был с ними и пока не иссякли запасы говядины, баранины и козлятины, казалось, что веселому застолью не будет конца.

На этот раз к ужину подали особое блюдо — зажаренного целиком кабана, которого водрузили прямо перед Рубрисом. Разделывая его на порции, Матео действовал с необыкновенной ловкостью. Он разрубал кости топориком с широким лезвием, а здоровенным охотничьим ножом рассекал мясо на огромные куски, которые затем передавал всем собравшимся за столом. Стол этот заслуживал особого внимания, поскольку именно ему была обязана своим существованием сама хижина. На этом месте когда-то давным-давно ураган повалил могучую сосну, своими гигантскими размерами поразившую воображение Рубриса. И пока часть его людей возводила вокруг ствола дерева стены бревенчатой хижины, остальные под его руководством, вооружившись топорами и теслами, обрабатывали поваленную громадину.

Сначала они обтесали верхнюю часть ствола, получив плоскую столешницу восьми футов диаметром, весившую не менее нескольких тонн. Потом занялись обработкой нижней его части, которую обрубали до тех пор, пока не образовалось достаточно места, чтобы туда поместились не только колени, но и вытянутые ноги. Так бревно приобрело форму стола. В одном его конце выдолбили специальную выемку для самого Рубриса, а в другом — точно такую же для другого места, которое обычно оставалось незанятым. Но этой ночью там восседал Монтана. Торцы бревна обровняли, придав им форму сердца. Получился стол сорока футов длиной; ствол сосны был огромным и практически не сужался по длине, из-за чего создавалось впечатление бесконечности. За таким столом свободно умещалось более двадцати человек. В центре его были вырезаны инициалы или имена разбойников. Таким образом, огромный сосновый ствол здорово походил на «Круглый стол» короля Артура с начертанными на нем именами рыцарей.

Большинство пирующих были молоды. При том разбойничьем образе жизни, который они вели, человек уже после двух лет набегов и перестрелок становился ветераном, а если ему удавалось прожить лет пять, то его можно было считать счастливчиком. Однако немалое число этих молодцов пробыло в банде Матео Рубриса уже более пяти лет — и все благодаря тому, что тот обладал особым талантом выводить своих парней из самых невероятных переделок с минимальными потерями.

Все собравшиеся в эту ночь за столом, за исключением новичка, Хулио Меркадо, были людьми прославившимися. Взять хотя бы Вильяхена, знаменитого своим виртуозным искусством владеть ножом. Это он спустился с гор и в одиночку выступил против генерала Папантла и его тысячи солдат. Под покровом ночи этот смельчак пробрался в лагерь генерала. В тишине раздался лишь свист рассекаемого воздуха; удар достиг цели и здоровенный нож пронзил грудь генерала. А когда труп обнаружили и извлекли из него нож, то на рукоятке увидели надпись: «Счастливого пути, дорогой генерал. С наилучшими пожеланиями. Вильяхен».

Солдаты бросились на поиски убийцы, но Вильяхен словно растворился в той самой темноте, под покровом которой проник в лагерь.

Круглолицый человечек с наивной улыбкой, по имени Колоньяс, больше походил на деревенскую девушку, чем на головореза, но при этом отличался необыкновенной изобретательностью в вытягивании секретов из самых стойких людей.

Паредон когда-то был знаменитым карманником, изворотливым как змея. Поговаривали, будто он способен, стоя на коленях и получая у епископа благословение, незаметно срезать с его мантии золотые кисти.

Роблес не мог жить без своих ружей. Постоянно под рукой у него находилась парочка отличнейших дробовиков. Это был тихий, спокойный парень, пока дело не касалось опасного задания. Тут он становился настоящим маньяком, который мог с легкостью отнять чужую жизнь лишь ради удовольствия убивать.

Ороско оказался тем самым бандитом, который, не долго думая, отправился прямиком в Мехико-Сити только потому, что увидел в газете фотографию великолепных лошадей президента республики. Он украл этих красавцев и вернулся с ними обратно, на север.

За каждым из сидевших за столом тянулась целая история, долгая и увлекательная. Это были настоящие головорезы, однако Рубрису удавалось железной рукой сдерживать их буйный нрав. И сейчас он, с потным, сияющим от счастья лицом, восседал во главе стола, одаривая благосклонностью всех присутствующих. Он передавал им огромные дымящиеся куски свинины, стопки вкуснейших маисовых лепешек, приготовленную тремя различными способами горячую фасоль, караваи свежеиспеченного хлеба, початки молодой кукурузы, хорошо прожаренной, необычайно нежной и сладкой… Все эти яства запивались целыми реками красного вина. Но вот в самый разгар веселья дверь неожиданно распахнулась и в комнате появилась громадная фигура брата Паскуаля.

Все пирующие с радостным ревом поднялись на ноги. Рубрис вскочил на кресло и, как был босым, бросился прямо по столу к дверям. Спрыгнув на пол, он очутился в медвежьих объятиях улыбающегося монаха. Восторженно вопя и поднимая чаши с вином, разбойники сгрудились вокруг прибывшего гостя.

Один только Монтана не спешил. Он выжидал, пока монаха не обступили плотным кольцом, ведь каждый старался пробиться как можно ближе, чтобы поднести ему чашу вина первым. Затем несколькими шагами достиг края толпы и, оттолкнувшись от плеча ближайшего парня, взлетел над бандитами, приземлился прямо перед носом брата Паскуаля.

Раздался громкий восторженный вопль. Вне себя от радости при виде Монтаны, монах схватил его обеими ручищами, поднял высоко над головой и двинулся по направлению к столу, неся вырывающуюся и брыкающуюся ношу.

Увидев славного героя в столь беспомощном положении, молодцы Рубриса пришли в неистовый восторг. А Монтане, так и не сумевшему освободиться, пришлось с улыбкой покориться своей участи. Когда здоровенный монах снова опустил героя на ноги, лицо его полыхало как маков цвет.

Рядом возник повар с огромным кубком, в который вмещалось не меньше кварты вина. Для того чтобы наполнить его до краев, понадобилось опустошить в него несколько чаш поменьше.

Брат Паскуаль поднял богатырский кубок и, воздев глаза к небесам, провозгласил:

— Господь Всемогущий, обрати свой взор с небес на этих нехристей и постарайся разглядеть в их сердцах только хорошее. Аминь!

Прочитав молитву, он уселся за стол между двумя разбойниками, готовыми ради него перерезать всех остальных. Но и другие не пожелали оставаться в стороне. Они сгрудились вокруг, похлопывая брата Паскуаля по спине, щупая его могучие мускулы и посмеиваясь, будто брат истощал и стал худым, как подросток.

Вдруг монах вскочил с места и воскликнул:

— Матео! Матео! Я чуть не забыл о самом главном… Ты помнишь танцовщицу Розиту? Она, как и я, догадалась, что Эль-Кид у тебя, и пришла вместе со мной. Как только услышала о событиях в поместье Лерраса, так сразу и догадалась. Можно ей войти?

Но тут от двери донесся голос:

— Это кто собирается ввести девушку в мужскую компанию? Кому тут понадобилась женщина?

Все разом повернули головы к говорившему и увидели высокую стройную фигуру Ричарда Лэвери. Рассмеявшись, юноша добавил:

— И что это за охрана, когда кто угодно может совершенно спокойно проехать по ущелью вслед за толстым монахом?

Из глоток тех, кто не забыл, как многие годы в их банде жил и воспитывался похищенный мальчишка, считавшийся сыном Рубриса, вырвался крик: «Тонио!» Но затем сразу же повисла напряженная тишина— Никто из них не мог бы сказать, каковы теперь отношения между «отцом» и «сыном», поскольку всем было известно, что Тонио умыкнули от них, и не без содействия Монтаны.

Бандиты с тревогой смотрели на Рубриса. При виде приближающегося гостя на лице атамана отразилась целая гамма чувств. Он уже поставил ногу на кресло, собираясь броситься приветствовать Тонио, как это было при встрече монаха, но затем передумал. Опустив ногу на пол, Матео гордо выпрямился в ожидании. Его красная шапочка сбилась набок. Тяжело дыша, он напряженно следил за медленно приближающимся Ричардом Лэвери. Но и сам Тонио был напряжен не меньше «отца». Он побледнел. Голова его надменно вскинулась вверх. Не доходя до Рубриса пару шагов, юноша остановился. Присутствующие затаили дыхание. Наконец Тонио, внезапно поддавшись прежним сыновним чувствам, широко раскинул руки и заключил Рубриса в объятия. Тот в ответ с такой силой сжал «сына», что едва не выпустил из него весь дух. Он так обрадовался, что по его безобразному лицу потекли слезы радости.

— Пусть все будут свидетелями! — восторженно проревел Рубрис. — Дружба крепче, чем женская любовь или любовь Господа. Видите, стоило появиться Эль-Киду, как за ним последовали и остальные. Совсем недавно я был наедине со своими мошенниками, и вот я уже окружен самыми преданными друзьями! Господи! Да теперь я с большей легкостью готов отдать мою кровь, чем когда-либо проливал чужую…

— Но ты забыл о девушке, Матео! — прогромыхал бас монаха. — Как быть с Розитой?

— Я выйду к ней, — нахмурившись, произнес Монтана. — Ей следовало быть более благоразумной.

Но тут Вильяхен, виртуоз кинжала, вскочил с воинственным индейским кличем.

— Завяжем ей глаза и приведем сюда, — воскликнул он. — И если она узнает Эль-Кида в темноте, лишь при помощи рук, то она — его. В противном случае она будет принадлежать тому, кого выберет.

Со всех сторон послышались возбужденные боевые выкрики.

— Позови ее, брат Паскуаль, — велел Рубрис.

— Нет! — возразил Монтана, но его протест потонул в реве толпы.

Хохочущий от души Рубрис хлопнул Кида по плечу:

— Успокойся! Или ты настолько сильно любишь эту девушку, что готов жениться на ней?

— Сам не знаю, — признался Монтана.

— А если не знаешь, то тебе и не о чем беспокоиться. Предоставь это дело мне. Все будет так, как ты захочешь.

Монах подошел к двери и громко крикнул в темноту. За ним последовало с полдюжины бандитов, которые, обогнав монаха, схватили девушку. Ее испуганный вскрик заставил Кида вскочить, но Рубрис успел поймать его могучими ручищами.

— Спокойно! Спокойно! — произнес он. — Если девушка оказалась настолько глупа, что пришла сюда, то теперь ей придется играть в наши игры и по нашим правилам. Ты знаешь, мои ребята не уважают законы, они просто придумывают свои. Однако сам все увидишь. Ничего с ней не случится.

В этот момент Розиту ввели в комнату. Обмотанный вокруг головы цветной шейный платок полностью закрывал лицо девушки.

— Эль-Кид здесь? — крикнула она.

И два десятка голосов прокричало:

— Да!

Рубрис удерживал Монтану с одной стороны, а юный Тонио Лэвери — с другой.

— Успокойся, дружище, — приговаривал Тонио. — Если этим дикарям взбредет в голову какая-то блажь, они ни за что не отступятся. Даже Рубрису не остановить их, разве что хитростью. Ты должен смириться. Девушке не причинят вреда. И ты, и мы с Рубрисом позаботимся об этом.

Розите объяснили, что она должна делать. Больше всех суетился Вильяхен, который не унимался:

— Братцы, она точно выберет меня! Я это сердцем чую! Но вы ведите себя спокойно. И чтобы никто не вздумал подсказывать! Пусть каждый займет свое место за столом. А теперь, Розита, положись на чуткость своих ручек. Пусть они заменят тебе глаза. Но помни, что здесь нет ни одного парня, который уже не потерял бы из-за тебя голову…

Голос Вильяхена утонул в одобрительном реве.

Розиту подвели к столу, и она коснулась пальцами лица первого мужчины — двадцатилетнего юноши, не раз побывавшего в стычках, отчего все его лицо было покрыто шрамами. Быстро пробежавшись по лицу пальцами, девушка отошла в сторону.

— Если бы я снова смог убить Оньяте! — воскликнул юноша. — Я бы с радостью расправился с ним еще раз двадцать, потому что этот негодяй расписался ножом на моем лице. Милая моя, когда ты откроешь глазки, взгляни на меня еще разок; ты увидишь, что я не хуже Эль-Кида, даже несмотря на эти шрамы.

Розита двинулась дальше. Она осторожно пробегала кончиками пальцев по лицам одного мужчины за другим. Девушка настолько успокоилась, что запела известную мексиканскую песенку, в которой говорилось примерно следующее:

Не так скор он, как пума,

Его правая рука не сильнее лапы гризли,

И ростом его не сравнить с сосною,

А воды в горном озере синее его глаз,

Но лишь один он мой — средь всех мужчин на свете!

В этой старинной песенке очень много куплетов, и все они заканчиваются одной и той же строкой. Ее-то и напевала Розита, переходя от одного разбойника к другому, пока не «просмотрела» две трети собравшихся за столом, Мужчины, которых она уже коснулась руками, один за другим присоединялись к ней и низкими голосами подтягивали песню, а ее серебристое сопрано парило над ними. Те, чья очередь еще не подошла, горящими глазами следили за приближением девушки и молча прихлопывали в такт.

Розита дошла до места, где сидел Тонио Лэвери, — и тут произошла заминка.

Находящийся рядом с другом Монтана видел, как девичьи пальцы задержались на красивом лице Ричарда. Он заметил, как приоткрылись его губы, собираясь поправить Розиту, если та ошибется, но так и не проронили ни звука. И тут Монтана почувствовал уверенность, что Лэвери не подаст знака.

Неожиданно, словно по сигналу, пение оборвалось. Все поняли, что девушка готова сделать выбор. Кид видел, как от напряжения у Лэвери по всему телу пробежала легкая дрожь. Но он даже не попытался остановить Розиту.

Монтана припомнил старую поговорку, что в любви, как и на войне, все должно быть по-честному. А Розита, даже с завязанным платком лицом, была так прекрасна, что сердце любого мужчины начинало биться сильней. Для головорезов Рубриса одни только нежные прикосновения ее рук были подобны ласкающей музыке.

Тонио побледнел. Он не отрываясь смотрел на покрытое платком лицо девушки, а та, склонившись к нему, застыла в нерешительности. Наконец она подняла руку:

— Сеньоры, если я пойду дальше, можно мне будет еще раз вернуться к этому человеку?

Ей ответили всеобщим протестом.

Наслаждаясь представлением, Рубрис громко рассмеялся:

— Разрешается только один выбор! Только один!

— Была не была! — вдруг воскликнула Розита. — Да простит меня Господь, если мое сердце обманулось, а руки обознались. Это должен быть он!

И чтобы окончательно подтвердить свой выбор, девушка неожиданно уселась на колени Тонио Лэвери.

В следующий момент, когда вырвавшийся разом из всех глоток вопль едва не снес крышу хижины, Розита сдернула с глаз бандану и увидела, что ошиблась.

Она попыталась вскочить с колен Ричарда, но ее удержало сразу несколько пар рук. Наконец Тонио взмахом руки велел оставить девушку в покое и помог ей встать.

— Вот! — указал он на Кида. — Тот, кого ты ищешь, а я… видимо, мне просто не везет.

Он рассмеялся, но с его лица так и не сошла бледность, не укрывшаяся от глаз Монтаны. Розита ухватилась за спинку его стула и, закрыв глаза, прильнула к плечу поднявшегося Кида.

— Видишь, — прошептала она, — я почти дошла до тебя… Но мои руки… они никуда не годятся. Их надо заменить на обезьяньи лапы… Как я могла принять другого мужчину за тебя? Прости меня!

— Она должна заплатить за свою ошибку! — громовым голосом выкрикнул Рубрис. — А то мы не отдадим ей ее избранника. Поставьте ее на стол. Где гитары? Музыка! Музыка! Пусть станцует для нас!

Розиту подняли. Зазвенели и забренчали гитары, ладоши и ноги пирующих принялись отбивать ритм. Девушка закружилась посредине огромного стола, и перед глазами восхищенных мужчин замелькали в танце ее стройные ножки. Весело смеясь, она изгибалась всем телом и несколько раз среди танца поклонилась Тонио Лэвери, одарив красивого юношу благодарной улыбкой.

Кид, наблюдая за ней, кивал и радостно смеялся, хотя на самом деле видел только одно — застывшее, бледное лицо Дика Лэвери.

Наконец под восторженный вопль танец закончился.

Между Монтаной и Лэвери поставили стул, и Розита, тяжело дыша, опустилась на самый краешек. Она почти не притронулась к щедрому угощению, поданному ей на огромном блюде.

— Ты мной доволен? Тебе понравилось, как я танцевала? — спросила она Кида.

Монтана улыбнулся ей, но рядом по-прежнему сидел Лэвери, который упорно делал вид, что не замечает Розиты. Он выглядел слегка бледным, был скованным и наигранно беззаботным голосом рассказывал о всякой всячине, пока кто-то не спросил его, каким путем он сюда добирался.

— Мимо поместья Лерраса, — ответил Тонио. — Мне хотелось послушать, что там говорят о возвращении Эль-Кида.

— Эй, малыш! — воскликнул Рубрис. — А ты, случайно, не забыл, что в Мексике тебя до сих пор считают бандитом? Ты разве не знаешь, что на каждого, кто хотя бы ездил рядом с Матео Рубрисом, здесь заготовлена веревка?

— Я услышал, что они еще не успокоились, — подтвердил Лэвери, — дон Леррас пришел в такую ярость, что они с доном Эмилиано схватили несчастную мать Меркадо, выпороли и бросили за решетку…

— Замолчи! — крикнул Рубрис и поднял руку.

В наступившей тишине все уставились не на Хулио Меркадо, а на Монтану Кида.

Тот медленно поднялся со стула.

— Ты знал об этом, Матео? — ледяным тоном спросил Кид. — Знал и не сказал мне?

— Откуда мне было знать? — возразил Рубрис, — Я же не…

— Меркадо, — позвал Монтана.

Пеон вскочил со своего места.

— Мы едем сегодня же ночью, — бросил Монтана и, резко развернувшись на каблуках, вышел из-за стола.

Глава 8

В каждом мексиканском городишке есть кафе или нечто заменяющее его. В городке поместья Лерраса был природный навес — тенистое дерево с мощной раскидистой кроной и круглыми столиками под ней, где к услугам клиентов всегда имелось достаточно пульке и обжигающего рот бренди. Рядом в хижине на очаге постоянно кипел котел с фасолью и хранились запасы еды. В тот день сам достопочтенный Леррас, знаменитый дон Томас, с дочерью по правую руку и доном Эмилиано по левую, проезжали мимо. Заметив в свете догоравшего дня царившее там оживление, дон Томас остановил коня, чтобы посмотреть.

На следующий день должно было состояться одно из самых знаменательных событий в истории семьи Леррасов — помолвка Доротеи с доном Эмилиано Лопесом. В огромном доме готовилось грандиозное пиршество, со всех окрестностей на многие мили вокруг стекался народ, которого в поместье ждало даровое угощение и выпивка. Дону Томасу доставляло истинное удовольствие наблюдать царившую в городке предпраздничную атмосферу, где ему принадлежало все — от сырцового кирпича до последней душонки, обитавшей за стенами беленой хижины. И дону Томасу казалось вполне естественным, что его пеоны, как самые распоследние дураки, танцуют и радуются предстоящему празднику. К тому же он полагал, что для низкого сословия нет ничего более желанного, чем возможность поглазеть на господские развлечения.

Леррас был даже тронут — он не рассчитывал на то, что все пеоны в деревне будут так веселиться. Натянув поводья, дон Томас вгляделся в собравшуюся под деревом толпу. За его спиной не меньше дюжины отборных наемников-телохранителей последовали его примеру; послышался легкий звон цепочек и бряцание шпор. Слегка раздраженные лошади закусили удила и осели на задние ноги. Однако эти звуки не смогли отвлечь внимание толпы, чьи глаза были прикованы к танцовщице, выделывавшей босыми ногами па на голой земле.

— Вот видишь, Доротея, — сказал дон Томас, — эти люди уже веселятся и танцуют в честь твоей завтрашней помолвки.

Дочь подняла изящную головку и с любопытством посмотрела на отца:

— Ты так думаешь? Да разве ты не видишь, папочка, что эти мужланы под деревом просто с ума посходили из-за той очаровательной плясуньи?

— Из-за нее? — насмешливо переспросил дон Томас. — С чего ты взяла? Кто она такая? Оборванная бродяжка, за несколько песо в неделю сбивающая себе ноги о голую землю.

— Мой дорогой, — возразила Доротея, — если одеть ее в шелка, то она станет украшением любой сцены в Мехико, да и в Париже тоже. Это настоящая артистка. Интересно, что она делает в нашем городке?

— Я сейчас спрошу ее, — отозвался дон Эмилиано.

Девушка как раз закончила танец, и толпа принялась неистово рукоплескать ей.

Один из пеонов, мужчина богатырского телосложения, пришел в такое возбуждение, что решил станцевать в ответ. Не зная иного способа, как воздать должное красоте девушки, он, не долго думая, подхватил танцовщицу вместе со стулом и принялся кружиться и вертеться, то и дело поднимая ее над головой. Им подыгрывало трио разошедшихся гитаристов. А когда выдохшийся наконец пеон запнулся, девушка со смехом соскочила на землю, и в этот момент дон Эмилиано громко окликнул ее.

Сквозь проход, образовавшийся в ошеломленной появлением знатных господ и их свиты толпе, девушка быстро подошла к дону Томасу и его спутникам, поклонившись всем троим.

— Что привело тебя во владения Лерраса? — обратилась к ней Доротея.

— Я услышала о помолвке прекрасной сеньориты и решила посмотреть на нее, — ответила девушка, склоняясь в низком поклоне до земли.

— Глупости! — не поверила Доротея. — Как тебя зовут?

— Розита… к вашим услугам, сеньорита.

— И сколько же заплатили за твой танец эти парни, Розита? — поинтересовалась Доротея.

— Целую кучу медяков. Да мне хватит!

— А ты знаешь, что достойна серебра и золота?

— Сеньорита, об этом я могу только мечтать.

— Послушай, Розита! А мне кажется, что не так давно твои руки купались в золоте и серебре.

— Мои руки? Ах, сеньорита, если бы это было так, то что бы я делала здесь, в таких лохмотьях?

— Вот это мне и хотелось бы знать, — заявила Доротея. — Подойди поближе!

Снова поклонившись, Розита приблизилась к лошади знатной дамы, и та, нагнувшись с седла, коснулась рукой лица танцовщицы.

— Сколько самых дорогих кремов ты потратила, Розита, чтобы твои руки стали такими бархатными? — тихо спросила она. — А сколько ты заплатила за французские духи? Остался лишь легкий аромат, но я, кажется, узнаю его. Я сама пользовалась такими — мне их дарили… Скажи, Розита, кто ты и что ты здесь делаешь?

Розита ответила таким же тихим голосом:

— Сеньорита, от вас ничего не утаить. Вы знаете, на что способна девушка ради любимого?

— Который заставляет ее бродяжничать как попрошайку? А потом отбирает все, что она заработала? — с любопытством продолжила Доротея.

— Нет, сеньорита. Он горд как дьявол и даже не желает смотреть на меня.

— Кто же он, Розита?

— Храбрый мужчина с синими глазами, сеньорита.

— И он здесь, во владениях Лерраса?

— Я надеюсь встретить его здесь.

— А как его зовут?

— У него несколько имен, и одному Богу известно, каким он воспользуется на этот раз.

— Так ты хочешь сказать, что он вне закона?

— Увы, сеньорита!

— Я правильно подумала, когда увидела тебя, — заключила Доротея. — Невозможно быть такой красивой и вместе с тем счастливой… Скажи, а ты придешь завтра в дом моего отца, чтобы станцевать для гостей?

— Если это доставит удовольствие сеньорите…

— О чем вы там разговариваете? — вмешался дон Томас.

— Дай ей денег, — попросила Доротея. — Завтра она придет к нам, чтобы станцевать для гостей. Но ей нужны деньги на приличное платье.

— Но сможет ли она найти его здесь, в глуши? — засомневался Леррас.

— Если есть деньги, то в любом мексиканском городишке можно найти все, что угодно, — возразила Доротея. — Сам увидишь!

Дон Томас достал бумажник, высыпал целую пригоршню монет в подставленные ладони Розиты и, сопровождаемый благословениями, выкрикиваемыми звонким голосом девушки, отъехал.

— О чем она говорила с тобой? — поинтересовался дон Эмилиано.

— Так, — отмахнулась Доротея, — о маленьких женских секретах, которые мужчинам знать ни к чему.

Немного погодя за городом, в сухом русле ручья, под прикрытием освещенных ярким лунным светом густых зарослей кустарника, Розита сидела и ждала. Наконец она услышала со стороны ущелья резкий свист, на который ответила двумя переливчатыми нотами. И тут же издалека до нее донесся конский топот.

Двое молодых всадников галопом подъехали к ней и, резко остановив коней, спрыгнули на землю. Отдав поводья своего коня Тонио Лэвери, Монтана подошел к девушке:

— Ну, что ты узнала, Розита?

— Вот это да! — воскликнула она. — Меня не было целых три дня, я прыгала, скакала, танцевала, пела до хрипоты, позволяла немытым пеонам хватать меня за руки, улыбалась им и делала вид, что исходящий от них чесночный дух приятней аромата майского цветения, а тут появляешься ты и спрашиваешь: «Что ты узнала?» Если хочешь знать, я узнала, что значит уродовать себя так долго!

— Прекрасная Розита, — поправился Монтана, — владычица моего сердца, перл добродетели, сияющая луна, освещающая путь в темноте моей жизни…

— Прекрати! — не выдержала девушка.

— Вообще-то, — заметил Монтана, — на всякие нежности у меня маловато времени.

— Ой-ой! Нежности! Нежности? Ты слышал, Тонио? Этот человек клянется мне в любви только по праздникам. Как я могла забыть, что сегодня будний день!

— У него холодная кровь, Розита, — заметил Тонио. — На твоем месте я бы давно бросил его. Еще ни одной девушке не удавалось завладеть вниманием Эль-Кида дольше чем на десять дней. Но перед тобой стоит Тонио, у которого самое преданное в мире сердце.

— Помолчи, Дик, — оборвал его Монтана. — Садись со мной рядышком, Розита. Давай поговорим… С каких это пор ты стала ныть, словно капризный ребенок? Это не похоже на ту прежнюю Розиту, которую я знал. Кстати, а где монах? Где мой дражайший братец Паскуаль?

— Запутался где-нибудь в кустах или напоролся на кактус — какая тебе разница?

— А Рубрис и Меркадо? Они тоже должны быть здесь.

— Не знаю. Я им не нянька.

— В тебя сегодня словно черт вселился.

— А ты и не заслужил ничего лучшего, — парировала Розита. — Что с тебя взять? Ты же гринго. Что можно ожидать от любовника-гринго, кроме каменного сердца и презрения?..

Монтана зевнул:

— Не будь занудой, Розита! Все твои мексиканские причитания гроша ломаного не стоят. В один прекрасный день, находясь в таком же скверном настроении, ты пырнешь кого-нибудь ножом, а мне потом придется вытаскивать тебя из тюрьмы.

— Да тебе плевать на меня, — возразила девушка. — Ты тут же забудешь обо мне и уйдешь к другой.

— На самом деле она не такая, — обращаясь к Дику, сообщил Монтана. — Просто у нее сейчас есть кому слушать. Она добрая, покладистая девушка, рожденная, чтобы стать верной женой и хорошей хозяйкой, которая будет чинить носки и чулки, готовить фасоль и печь маисовые лепешки. Но когда рядом подворачивается иностранец, она становится такой, какой в глазах иностранцев должна быть истинная мексиканка. А теперь, Розита, скажи, узнала ли ты что-нибудь стоящее?

— Ох-ох! — вздохнула она. — Когда ты так говоришь, я вижу, какая чудная жизнь ожидает меня впереди… Я всегда знала, что рождена для несчастья… Но вот что раздобыла. Держи, это план расположения комнат во всем доме Лерраса.

— У меня он уже есть, — отрезал Монтана. — Что еще?

— Где чья комната.

— А где держат мать Меркадо?

— В нежилом помещении, приспособленном под тюрьму для провинившихся.

Монтана развернул лист бумаги и, нахмурившись, стал рассматривать его при лунном свете:

— В котором из них?

— Вот здесь, в подвале.

— Ну и собака же этот Леррас! — возмутился Монтана. — Упрятал бедную старушку в такое место!

— Вот видишь, Тонио, — заметила девушка, — для любой другой женщины — даже для старухи — у него всегда найдется сочувствие.

— Оставь его, Розита. Мы с тобой созданы друг для друга. Я стану каждый день слагать поэмы в твою честь, класть их на музыку и петь серенады, — предложил Лэвери.

— Когда он берет высокие ноты, то начинает ужасно фальшивить, — насмешливо ввернул Монтана. — У тебя не хватит терпения слушать его песни… Значит, ее посадили в подвал? А какой замок в двери?

— Они врезали во все двери новые американские замки.

— Проклятье! — выругался Эль-Кид.

— У вас, гринго, если и есть что-то путное, так это тюрьмы, — съязвила Розита. — Ты во многих побывал?

— На твоих нежных ручках, Розита, не хватит пальчиков, чтобы счесть… Значит, в подвале, с йельским замком в двери. А охраны много?

— В доме полно вооруженных людей.

— От толпы всегда мало проку, — пробурчал Монтана. — Только дурак может полагаться на численное превосходство. Так и в армии — каждый надеется на соседа, а в результате ничего не делается. Розита, ты дороже любого сокровища!

— Кстати, меня пригласили завтра танцевать в доме Лерраса, а дон Томас дал мне денег на новое платье.

— Дон Томас? Что за дела у тебя, черт побери, с доном Томасом?

— А с какой стати мне докладывать, когда и где я познакомилась со своим обожателем?

— Не хочешь — не говори.

— Нет, ты слышал, Тонио? В этом человеке не вспыхнуло даже искры ревности! Ох, горе мне! Вот что значит любить гринго!

Глава 9

Уже после того, как Монтана, заслышав условный свист, галопом умчался прочь, Розита спрятала в ладонях лицо и принялась медленно раскачиваться из стороны в сторону. Дик Лэвери сел рядом с ней.

Довольно долго он смотрел на нее — даже с закрытым руками лицом девушка казалась ему прекрасной.

— Если ты уже сейчас плачешь из-за него, то потом просто зальешься слезами.

Розита неожиданно подняла голову, и он увидел, что в ее глазах нет ни слезинки.

— Если бы я была одной из ваших девушек, — заявила она, — то могла бы поплакать. Тогда вместе со слезами выплакала бы всю печаль, а наутро забыла бы добрую половину страданий. Но меня сжигает мексиканское горе, Тонио, и в моем сердце нет места для слез. Это горе такое же жгучее, иссушающее, как наше лето. Да только ты сам гринго и не сможешь понять меня…

— Я вырос в Мексике, — возразил Тонио. — Ты же знаешь, что Рубрис воспитал меня таким же мексиканцем, как и он сам. Все эти годы мне внушали ненависть к гринго и к их обычаям. Разве я могу за несколько месяцев позабыть то, чему меня учили многие годы? Поэтому мне понятно, почему у тебя сухие глаза, а пожар испепеляет твое сердце.

— Понятно? — пробормотала девушка. — Но ведь ты так молод, богат и красив, Тонио! Ни одна девушка не посмеет заставить страдать твое сердце.

— Есть одна, которая заставляет.

Розита, похоже, не обратила внимания на его слова.

— А он всегда такой, — задумчиво произнесла она. — Когда разговариваю с ним, как сегодня, он думает, что я шучу или притворяюсь. Ему и невдомек, что я говорила вполне серьезно.

— Знаешь, что я тебе скажу? В этом мире ему нужен только конь, чтобы нестись навстречу опасностям, да ружье, чтобы выпутываться из них.

— Ох! Я и сама так иногда думаю!

— А я знаю это наверняка. Эль-Кид должен был жениться на моей сестре, Розита. Отец отдавал за ней половину своих денег, к тому же она красавица. Но и ей не удалось удержать Монтану. День венчания назначался трижды, однако всякий раз что-нибудь да случалось и Кида не оказывалось на месте. Так ничего и не вышло. Кажется, он даже считал себя виноватым и раскаивался, правда, не слишком долго. Он не способен грустить по-настоящему. Если у Монтаны есть чем занять руки, то печали сердца его не заботят.

Розита вскочила на ноги и прижала ладошки к щекам:

— Я должна забыть его, Тонио! Ты же видел, как он ускакал, махнув на прощанье рукой? Неужели полагает, что я сделана из железа или сухого мескитника? Господи, помоги мне полюбить другого! Тонио, солги мне! Скажи, что любишь меня, и помоги забыть его!

Дик поймал ее руки.

— Я люблю тебя, Розита! — пылко воскликнул он.

— Ой! Успокойся! Успокойся! Да ты же весь дрожишь, — испугалась она. — Значит, это правда? Ради бога, Тонио, смотри, чтобы эти слова не коснулись его ушей. Если он заподозрит, что я стала причиной раздора между вами, то возненавидит меня и мое бедное сердце будет разбито навсегда!

Тонио ничего не ответил.

Оставшись один, Дик Лэвери попытался думать, но из головы никак не уходил голос Розиты. Он не мог забыть, как лунный свет освещал ее руки и отражался в глазах. Горькая, отчаянная скорбь девушки передалась и ему. Да, слишком долго он жил в Мексике, чтобы стать гринго. Это было словно яд, который отравил его кровь и от которого не было избавления.

Но затем мысли юноши медленно поплыли в другом направлении, которое привело к ужаснувшему его самого решению.

Немного позже описываемых выше событий домашний слуга дона Томаса явился к своему господину и доложил, что его ожидает человек в маске, желающий с ним поговорить.

— Хорошенькое дельце! — возмутился Леррас. — Какой-то бандит в маске подъезжает к моему дому и приглашает меня выйти на улицу, чтобы преспокойно застрелить! Передай охране, пусть схватят этого наглеца и приволокут сюда! Вот тогда я с ним и поговорю.

— Сеньор, — возразил слуга, — у него, похоже, племенной жеребец, который очень легок на ногу. Его могут и не догнать. К тому же, сеньор, этот незнакомец говорит как настоящий кабальеро. Вы это сразу поймете, как только услышите его голос.

— Хорошо, выйду к нему, — поднимаясь с кресла, в котором он сидел, слушая игру Доротеи на фортепьяно, вдруг предложил дон Эмилиано. Инструмент, расстроенный жарой и сезонами дождей, дребезжал как пустая консервная банка.

— А я подойду к садовой ограде и послушаю, — заявила Доротея.

Она так и сделала. А тем временем бесстрашный дон Эмилиано вышел во двор и увидел высокого всадника на великолепном чистокровном жеребце. В голове Лопеса мелькнула мысль напасть на незнакомца и, как предлагал дон Томас, доставить в дом для допроса. Но стоило ему увидеть его, как он передумал. Длинный чехол с ружьем, перекрещивающиеся на груди патронташи да пара длинноствольных револьверов свидетельствовали — перед ним настоящий боец. И дон Эмилиано решил, что тут нужно действовать с осторожностью.

Маска — точнее, капюшон — полностью скрывала голову и лицо незнакомца. Однако голос выдавал в нем молодого человека, говорящего на испанском как образованный кабальеро.

Увидев дона Эмилиано, незнакомец произнес:

— Вы не дон Томас.

— Я — Эмилиано Лопес.

— Тогда можно говорить и с вами. Я приехал, чтобы предупредить вас. Завтра — не знаю точно, в какое время дня или ночи, — в дом Лерраса проникнет Эль-Кид. Так что будьте начеку.

— Что понадобилось этому глупцу? — резко спросил Лопес.

— Старуха, мать Меркадо.

— Хотите сказать, что он станет рисковать из-за какого-то старого мешка с костями, из-за матери пеона?

— Он дал слово ее сыну и теперь не может не прийти.

— Благодарю за предупреждение. Мы будем настороже. Но кто вы?

— Если бы я мог назваться, то не надел бы маску.

— Сколько с ним будет людей?

— Немного. Двое или трое, но зато самых отчаянных.

— Мы будем начеку!

— И помните, его кожа загорела дотемна, а ноги будут босы, как у простого пеона, так что никто не сможет признать в нем гринго. Выдают его только голубые глаза.

— Мы будем высматривать всех голубоглазых.

— Да поможет вам Бог!

Дон Эмилиано стоял и смотрел, как незнакомец развернул коня и поскакал прочь. Возвращаясь к усадьбе, он наткнулся на поджидавшую его Доротею.

— Я все слышала, — сообщила она. — Какая жалость, Эмилиано, что в мире существуют предатели.

— Предатели? — отсутствующим тоном переспросил он.

— Ну да, предатели. Этот всадник — предатель; особенно если учесть, что его конь куплен на деньги Эль-Кида. Наверное, один из самых близких его друзей. Ох-хо! Если бы я была мужчиной, то скорее позволила бы вырвать себе язык, чем предать такого героя!

— О чем ты говоришь, Доротея? Героя? Да Эль-Кид — сам дьявол во плоти.

— Я хочу поговорить с этой Марией Меркадо, — заявила Доротея, направляясь к той части дома, где держали старуху.

Охрана беспрепятственно пропустила ее.

Мария Меркадо была удостоена чести охраняться день и ночь четырьмя вооруженными до зубов молодцами. Трое из них находились снаружи, а один — внутри камеры.

С виду это была дряхлая беззубая ведьма, напоминавшая одну из тех старых худосочных коз, что пасутся на бесплодных холмах и питаются, кажется, не травой, а камнями. Мария Меркадо сидела, скрестив по-индейски ноги, и быстро что-то вязала в тусклом свете лампы. Увидев Доротею, она неожиданно резво вскочила на ноги.

— Благослови вас Господь, сеньорита. Да будут счастливы ваши дни, — произнесла Мария.

— Почему ты молишься за нас? Что ты видела от нас хорошего? — спросила Доротея.

— Мы, пеоны, на собственной шкуре учены, что лучше молиться за хозяев, чем быть поротыми ими, — пояснила старуха.

— Мне очень жаль, что тебя высекли, Мария, — сказала девушка.

— Мне не было особенно больно, — утешила ее пленница. — Старая шкура, как говорится, рвется не скоро. К тому же у меня нет гордости, чтобы ее можно было уязвить.

— Почему у тебя нет гордости, Мария?

— Потому что у меня не осталось надежды. Ведь сказано: без надежды нет и гордости.

— Мне очень жаль, что тебя посадили сюда, — продолжила Доротея. — Я бы хотела, чтобы тебя выпустили. Однако пришла сказать тебе кое-что интересное.

— Скажите, сеньорита, и Господь благословит вас за это.

— Сюда направляются люди, которые задумали освободить тебя, Мария.

— Ну и глупцы! — отреагировала старуха. — Я так долго была рабыней дона Томаса, что не представляю, как смогу жить в рабстве у другого.

— Не рабыней, Мария. Только пеоном.

— Рабам лучше, чем пеонам. За рабов хозяин платит большие деньги, поэтому ему приходится заботиться о них. А пеоны ничего не стоят.

— Скажи, Мария, а ты знаешь, кто хочет освободить тебя?

— На этом свете есть лишь один смельчак, который отважится на такое.

— Кто же?

— Гринго… Эль-Кид.

— Ты знаешь его? Может, у него есть причина заботиться о тебе?

— Я ненавижу всех гринго, — заявила старуха. — И лучше умру в темнице, чем позволю гринго освободить себя.

— Ты хочешь сказать, что не пойдешь с ним?

— Нет, если мои вопли смогут ему помешать.

— Неужели? И ты станешь сопротивляться человеку, который спас твоего сына?

— Спас от порки, которая к тому же закончилась, и сделал из него бандита без чести и совести. Разве это спасение для моего Хулио?

Не спуская глаз со старухи, девушка кивнула.

— Вот что значит иметь холодную кровь в жилах! — пробормотала она. — Теперь, матушка, мне есть что сказать такому человеку! Однако, я думаю, когда он придет, ты запоешь по-другому.

— Возможно, — признала Мария Меркадо. — Ведь и цыплятам нипочем не догадаться, что быстрей — летать или бегать, пока на них не нападет ястреб.

Глава 10

Кид остановил своего коня рядом с Рубрисом и Тонио Лэвери. Хулио Меркадо остался чуть позади.

— Теперь ты видишь, Матео, почему ватаге твоих молодцов тут нечего делать? — спросил Монтана.

Рубрис кивнул. С вершины холма им хорошо было видно все поместье Лерраса, раскинувшееся перед ними как карта. Внутреннее и наружное патио усадьбы освещались настолько ярко, что все просматривалось как на ладони. Именно здесь, на устланных циновками и превращенных в своеобразные залы дворах, принимали гостей. На помолвку дочери дона Томаса съехались дамы и кабальеро со всех отдаленных окрестностей. Сейчас, на закате дня, они расположились во внутреннем патио, слушая музыку, а затем должны перейти в наружное, где на длинных столах их уже ожидало угощение. Там им и объявят о предстоящей помолвке. Но кроме приглашённых на празднество почетных гостей, образовалась и другая оживленная толпа, поскольку каждая семья, на манер феодальных баронов, прибыла на торжества в сопровождении многочисленной вооруженной свиты. Таким образом, вокруг дома толпились сотни вооруженных до зубов всадников, отчаянных вояк по долгу службы и по призванию. Их было так много, что всякая попытка напасть на дом казалась просто немыслимой. В данный момент к ним выкатывались бочонки со спиртным. Для них на огромных вертелах зажаривались туши быков и козлят целиком, в гигантских котлах варились свиньи и цыплята… Здесь было все, что могла только пожелать душа мексиканца.

Днем наружное патио послужило местом начала торжеств. Высаженные в горшки деревья обеспечивали тень в течение всего жаркого времени. Теперь же, когда там выставили столы, деревья убрали, заменив их растениями помельче. Все эти действия выполнялись цепочкой пеонов, которые, словно муравьи, тащили душистые хвойные ветви.

Звуки музыки из внутреннего патио доносились до чутких ушей четырех наблюдателей. Так же хорошо им была видна кружащаяся яркая фигурка танцовщицы.

— Ух ты! Да это же Розита! — воскликнул Рубрис. — Если ты, дружище, женишься на ней, то станешь настоящим мексиканцем и никогда нас не покинешь.

— Никогда — это недели две, — обронил Тонио. — Если, конечно, ему не перережут глотку или не вздернут на дереве. А то и просто пристрелят, а?

— Это не девушка, а настоящее сокровище! — произнес Монтана. — Она разузнала, что Марию охраняют круглые сутки четверо охранников.

— Тогда одному там нечего делать, — заметил Рубрис.

— Конечно нет, — согласился Кид.

— А зачем ты вырядился как пеон? Похоже, собрался в самое пекло?

Монтана как раз прикуривал цигарку, и огонек спички осветил его лицо, ставшее благодаря соку грецкого ореха совсем коричневым. Потушив спичку, он улыбнулся и выпустил струйку дыма.

Потом жестом указал на свое облачение, состоявшее из белых штанов, такой же белой рубахи с низким вырезом на груди и пары гуарач [6]. Наряд Монтаны дополняла широкополая соломенная шляпа — плетеное сомбреро, делающее мексиканских бедняков похожими друг на друга.

— Я хочу спуститься туда, но только посмотреть и послушать, — заявил Кид.

— Какой в этом прок? — резко спросил Рубрис. — Что ты можешь сделать в одиночку?

— По крайней мере, побуду немного вблизи места событий.

— Знаю, что у тебя на уме! — возразил Рубрис. — В твои годы я был точно таким же. Господи, до чего мы с тобой похожи, даже несмотря на то, что у тебя ноги прямые, а у меня колесом! Однако я понимаю твое желание забраться в самое пекло, чтобы почувствовать его жар. Что ж, если ты решил, то иди. Но прошу, будь осторожен, дружище! У пеонов глаза зорче, чем у кошки, они могут узнать тебя.

— Даже если они его узнают, то не выдадут, — неожиданно вмешался Меркадо.

— Вот как? — удивился Рубрис. — Откуда тебе это известно?

— Я говорю то, что знаю. А откуда — не могу сказать.

— Будем надеяться, что он прав, — подвел итог Монтана. — Но, Матео, если вдруг случится, что все двери в доме окажутся открытыми, а ангелы-хранители будут со мной и мне удастся выбраться оттуда вместе с Марией Меркадо, ты будешь ждать меня здесь, чтобы прикрыть отступление?

— Надеюсь, ты еще не сошел с ума, чтобы пойти на такое? — строго заметил Рубрис.

— Конечно нет, — успокоил его Кид.

— В любом случае я буду ждать тебя до тех пор, пока горы не рухнут и не превратятся в кочки. Пока, дружище!

Ведя коня в поводу, Монтана спустился с холма и добрался до группы больших камней, торчащих из земли словно замерзшие кочаны капусты. Там, неподалеку от поместья, он и оставил его на привязи пастись.

Наблюдавший за Монтаной Рубрис не удержался и воскликнул:

— Посмотрите, вот он, величайший прирожденный разбойник, хоть и отягощенный всякими предрассудками вроде совести! Боже милостивый! Какой бандит получился бы из него! Какой властитель наших гор, попирающий законы! Но он не может грабить никого, кроме врагов, и к тому же богатых! А разве такое возможно, чтобы вся земля оказалась усеянной врагами, которых можно было бы спокойно грабить? Скажи мне, Меркадо! Видел ли ты еще кого-нибудь, похожего на Эль-Кида?

— Нет, сеньор, — пылко заверил его пеон.

— Скажи, Тонио! — никак не унимался Рубрис. — Встречал ли ты в своей жизни подобных людей?

Но Тонио не ответил. Он напряженно всматривался в ярко освещенную усадьбу Лерраса.

Покуривая цигарку, Монтана направился прямо к тому месту, где пировали слуги приехавших господ. Подойдя ближе, чтобы лучше разглядеть детали происходящего, он, не в силах сдержать восхищения, остановился. Возле огромного котла собралось не меньше дюжины человек, которые вылавливали из бульона куски жирного бекона и тут же их поедали вместе со здоровенными ломтями черного хлеба.

Позади Монтаны остановилась лошадь.

— Ты кто такой? — раздался голос.

— Пришел посмотреть на праздник, сеньор.

— Ну и смотри издалека, дерьмо собачье! — грубо ответил тот же голос, и плечи Монтаны ожег удар плетью.

Хотя у Кида под рубахой были спрятаны нож и револьвер, он развернулся и побежал, как испуганный кролик, пока не очутился на главной дороге, ведущей к усадьбе.

Тут он немного постоял, чтобы отдышаться. На дороге, скрипя и громыхая, показалась телега. Когда она поравнялась с ним, Кид увидел колыхавшийся на ней сноп хвойных ветвей и почувствовал запах гор.

— Давайте, давайте, паразиты, поторапливайтесь! — нахлестывая мулов, покрикивал возница. — Мы и так опаздываем!

Монтана шмыгнул к задку телеги и ужом вполз между ветвей. Там, стараясь сделаться незаметным, сжался в комок. Было слышно, как колеса прогромыхали по небольшому, выгнутому дугой мостику, потом послышался шум голосов, и повозка остановилась.

Возница вскочил на ноги и закричал:

— Я Мигель Онате! Я Мигель Онате! Два дня назад господин лично велел мне привезти эти ветки. Никто не смеет меня задерживать! Никто не смеет!

— Ну ты, тупое рыло! — ответили ему. — Кому какое дело — остановили тебя или вовсе прибили. Мы обязаны проверять каждую повозку.

— Это еще зачем? — закричал Онате.

— Мы ищем Эль-Кида!

Онате покатился со смеху:

— О Господи! Да если бы в телеге у меня сидел Эль-Кид, неужели мои мулы не летели бы скакунами?

К его смеху присоединился еще один голос:

— Это точно. Ведь мулы, так же как и безмозглые пеоны, обожают Эль-Кида за то, что он сочувствует всем беспомощным… Эй, ты, давай обыскивай телегу!

Сзади на повозку взобрался стражник и длинным, почти в два фута, мачете принялся тыкать в ветви. Лица Монтаны коснулась холодная сталь… К счастью, это оказалась всего лишь тупая сторона клинка.

— Давай, Онате, проезжай!

Телега загромыхала дальше. Вскоре послышалось множество голосов, и Монтана, выскользнув из-под ветвей, спрыгнул на землю.

Тут он увидел, что телега подъехала к наружному патио, где ее сразу же обступили одетые в белое пеоны. Они дружно ухватились за копну веток, и вскоре все было сложено на землю.

Оглянувшись на заставу, которую он только что благополучно миновал, Монтана решил, что выбраться отсюда будет значительно труднее, чем сюда попасть. Затем направился прямо к толпе пеонов.

Одному из охранников Лерраса было поручено приглядывать за доставкой хвойных ветвей.

— Все, последняя повозка, — сообщил он. — Давайте, ребята, забирайте это и тащите в дом! Прямо в наружное патио! А потом возвращайтесь побыстрей, да не мешайтесь под ногами. Для вас есть еще работенка.

Пеоны принялись разбирать хвойные ветви, и Монтана, смешавшись с остальными, вскинул на плечо целое молодое деревце.

— Для одного тяжеловато, — заметил кто-то из пеонов и тут же ухватился за раскачивающуюся тонкую макушку.

И они влились в поток согнувшихся под тяжестью ноши пеонов, направлявшихся в сторону освещенных ворот патио.

Попадая в залитый светом двор, пеоны получали от вспотевшего мажордома указания, куда нести те или иные ветви. Деревце затащили прямо в самую гущу снующих домашних слуг, расставлявших зелень по местам. Теперь просторное наружное патио превратилось в некое подобие огромной душистой беседки, в центре которой были расставлены длинные столы. В лунном сиянии и в отблеске света ламп белые скатерти отливали серебром.

Монтана опустил на землю свой конец дерева и, отступив назад, затесался в толпу пеонов. И тут неожиданно раздался сдавленный возглас:

— Эль-Кид!

Обернувшись, Монтана увидел, что на него уставилось несколько широких, смуглых лиц. Потом кто-то резким толчком сбил наземь пеона, произнесшего опасное имя. Тот с шумом упал.

— В чем дело? — врезаясь в толпу, закричал охранник.

Жалобный голос ответил:

— Ничего, сеньор. Просто этот идиот, Хуан Педро, наступил мне на больную ногу, вот и все.

— И все, — подтвердило несколько голосов.

Пеоны вопросительно глядели на Монтану. До конца жизни он будет помнить блестящие белки их глаз.

— Ладно, — бросил охранник. — Тогда убирайтесь отсюда! Все прочь! Не думаете же вы, что кабальеро привыкли вдыхать аромат вашего вонючего пота, смешанного с чесноком? Давайте проваливайте! Вы здесь больше не нужны!

И пеоны поспешили прочь.

Монтана услышал, как ему в ухо зашептали:

— Прости, брат. Но когда я увидел тебя, твое имя невольно сорвалось с губ. Сюда… За мной. Мы тебя прикроем…

Краем глаза Монтана заметил двух пеонов, пытавшихся закатить по ступенькам на веранду большое дерево. Приблизившись к ним, он увидел, что они уже вспотели и выдохлись под тяжестью ствола. Но с помощью Кида быстро втащили дерево на веранду и поставили у стены.

— Ну вот! — отирая пот со лба и распрямляясь, произнес один из них. — Если бы ты, друг, не подоспел вовремя, я сорвал бы себе спину. А теперь уберем в дом эти лишние циновки, и с работой будет покончено. Господи Иисусе! Как красиво сверкает серебро на столах! А ведь за каждую ложку заплачено жизнью пеона!

Монтана не мешкая подхватил здоровенный рулон циновок, слегка покачнувшись под их весом, которого хватило бы и на двоих. Однако все же взвалил его на плечо и понес прямо в открытую дверь дома.

Там его взору предстал залитый ярким светом зал, а сбоку от него — тускло освещенный коридор. Туда-то он и направился со своим рулоном.

Мимо проскочил слуга в опрятной белой одежде.

— Куда это девать? — окликнул его Монтана.

— Съешь. Ослам вроде тебя это как раз по вкусу, — ответил тот и исчез.

Далее коридор сворачивал за угол. В нос Монтане ударил пьянящий запах специй и едкий от перца запах кухни. Справа он заметил брошенные на спинки стульев чистые белые куртки, в каких ходили слуги. Опустив на пол циновки, Кид взял одну из курток и примерил на себя. Она оказалась мала. Другая тоже была слегка тесновата, но в общем годилась.

— С дороги! С дороги! — послышался голос.

Мимо него пронеслись двое слуг с огромными серебряными подносами, на которых позвякивала стеклянная посуда. Кид торопливо засунул свое широкополое сомбреро в угол.

Выпрямившись, он огляделся. И тут издалека, откуда-то справа, донесся неожиданный взрыв аплодисментов. Затем послышался невнятный гул голосов, повторявших одно и то же имя, которое Монтана не сразу разобрал. Это гости приветствовали Розиту, упрашивая ее станцевать еще. Монтана улыбнулся: теперь он мог спокойно окунуться в замысловатый лабиринт большого дома.

Глава 11

Следующий поворот коридора привел его прямо на кухню. Это было огромное помещение, заполненное облаками пара и дымом, сквозь которые торопливо сновали фигуры слуг и поваров. Одну стену заменяли несколько сводчатых проемов, через которые в зал подавали подносы с готовыми блюдами.

Мажордом с длинным жезлом в руке то и дело охаживал им по спинам вбегавших за новыми блюдами слуг. Монтану тоже сразу же угостили ударом.

— Возьми вот этот поднос! Нет, не этот, идиот! Неси служанкам. Смотри не разлей суп! Нет, не туда! В комнаты. О Господи! Ну что можно сделать с этими недоумками!

Возмущенный мажордом разразился этой тирадой потому, что Кид направился не в ту сторону. Однако он знал, что делает, и, приблизившись к большой створчатой двери, распахнул ее. Спустившись на несколько ступенек, Монтана очутился во влажной атмосфере подземелья.

Этажом ниже Кид наткнулся на трех вооруженных охранников, расхаживающих в клубах табачного дыма взад и вперед. Это были одни из самых свирепых псов Лерраса.

— Идите сюда, друзья, — позвал их Монтана. — Я принес вам ужин. Вот суп, цыплята, белый хлеб, лепешки и фляжка вина.

— Разве мы можем оставить пост, ты, осел? — произнес один.

— Но вам разрешили поесть, — возразил Монтана. — Хотя как вам будет угодно. Тут наверху есть комната, где вы могли бы перекусить и полюбоваться через окошко на знатных господ в патио.

Один из стражников взялся за поднос и, понюхав еду, с радостным возгласом выхватил его:

— Никогда нас еще не кормили такой вкуснятиной! Идем, Хосе! Пошли, ребята!

И он стал подниматься вверх по лестнице, а двое других, опасаясь, что ему достанутся лучшие куски, поспешили за ним.

Монтана не мешкая развернулся и бросился к дверям комнаты.

Насколько ему было известно, внутри должен был находиться еще один охранник, который следил за Марией Меркадо. Держа револьвер наготове, Монтана постучал в дверь. Не услышав ответа, постучал снова. И на этот раз ответа не последовало. Тогда он нажал на дверную ручку, та с готовностью поддалась. Монтана вошел внутрь маленькой каморки. Воздух в ней провонял запахом керосина, исходящим от коптящей лампы с прикрученным фитилем. В углу валялся соломенный тюфяк со скомканным одеялом, но ни Марии Меркадо, ни ее охранника здесь не было.

А тем временем дверь — слишком тяжелая, чтобы закрыться сама по себе, — внезапно захлопнулась за ним, громко щелкнув замком. Вздрогнув, Монтана едва не подпрыгнул от неожиданности. Где-то далеко звякнул колокольчик. Все, что он мог слышать, вернее, чувствовать, было отдаленное содрогание пола.

Это объяснило ему причину случившегося. Он, как дурак, дал заманить себя в самую обыкновенную ловушку, подстроенную тому, кто первым войдет в камеру Марии Меркадо. Взявшись за дверную ручку, он изо всех сил дернул ее.

Бесполезно. Дверь защелкнулась автоматически, а стальной замок был настолько мощным, что его вряд ли удалось бы сбить револьверными выстрелами.

К тому же стрелять уже было поздно — за дверью послышался нарастающий с каждой секундой рев. От топота бегущих вниз по лестнице ног и шла та отдаленная вибрация. Эхо мужских голосов походило на собачье рычание, которое, казалось, исходило со всех сторон. А откуда-то издалека доносились женские выкрики, напоминавшие мышиный писк.

Монтана уселся на треногий стул, стоявший в углу комнаты, и, свернув цигарку, закурил. Его лицо стало мокрым, но не оттого, что в камере было жарко. По тыльным сторонам вспотевших ладоней стекали тонкие струйки пота, он с удивлением смотрел на них. Стало тяжело дышать; диафрагма словно затвердела, каждый вздох вызывал в груди боль.

В дверь застучали.

— Кто здесь? Кто ты? — послышался голос.

Монтана внимательно огляделся. Стены камеры были сложены из крупных камней; выйти отсюда можно было только через дверь, но она была заперта; в потолке виднелся рыжий от ржавчины железный люк, но и он наверняка был заперт.

Однако Монтана решил удостовериться. Подставив стул, он дотянулся до люка и с силой надавил на него. Тот и не подумал поддаться; послышался лишь легкий скрип железа о железо.

— Ты слышишь меня? — снова закричали за дверью. — Мы поймали тебя, как крысу в капкан. Если мы откроем дверь, обещаешь выйти с заложенными за голову руками?

— А кто это говорит?

— Ага! Он все-таки здесь! — прокричало сразу несколько голосов.

— Это говорю я, — прорычал голос, — я, Бенито Халиска. А ты кто?

— Можешь звать меня как прежде — Эль-Кид.

В ответ раздался дикий вопль радости.

— Вы узнаете меня, сеньор? — спросил Халиска.

— Не имею такого удовольствия, — ответил Монтана. — Кто же вы, старина?

— Может, помните двух парней из сельской жандармерии — одного высокого, с лицом как у покойника, а другого низкого, с кривыми ногами?

— Конечно, я помню тебя, дружище! Не хуже, чем собственную ладонь. Как твои дела? И как поживает мой старый приятель, твой отец? А как здоровье твоей почтенной матушки?

— Ну, подожди, собака гринго! — воскликнул Халиска. — Как давно я ждал этого момента! А знаете ли вы, сеньор, что это я подстроил ловушку, велев сегодня утром убрать отсюда старуху, чтобы вам было попросторнее?

— Спасибо, мне здесь очень удобно, — отозвался Монтана. — У тебя, Халиска, неплохо варит голова. Подожди, пока я выберусь отсюда. Тогда я отпущу тебе столько комплиментов, что ты не будешь знать, куда их девать.

К их разговору присоединился еще один голос. Это был Эмилиано Лопес, который спросил:

— Кто там? Неужели он попался?

— Ах, это вы, дон Эмилиано! — ответил ему Монтана. — Неужто мы снова встретились? Как ваши дела, дружище? Как спина? Как рубцы — подживают? Но ничего, шрамы останутся еще надолго!

— Это точно он! — заорал Лопес. — О, Халиска, я преклоняюсь перед твоим умом! И обязательно найду способ переманить тебя из жандармерии. Ты должен служить мне до конца своих дней.

— Сеньор, — послышался голос Халиски, — Эль-Кид из своего проклятого ружья прострелил сердце моего лучшего друга. И если я наконец-то увижу его мертвым, то мне будет наплевать на мою жизнь. Тогда она может принадлежать кому угодно…

— Открывай дверь, — приказал Лопес.

— Если мы откроем дверь, — возразил Халиска, — он может выскочить и напасть на нас. Зачем давать возможность этому ягуару перегрызть глотки еще нескольким нашим парням?

— Что же тогда делать?

— Мы можем подорвать дверь динамитной шашкой. Видите, здесь очень прочные каменные стены, поэтому дому ничего не будет — разве что осыплется немного штукатурки. Зато взрыв может убить Эль-Кида или — что еще лучше — оглушить его. Тогда мы возьмем его тепленьким.

— И опять ты прав, Халиска. Теперь я окончательно убедился, что ты должен перейти ко мне на службу. Несите сюда динамит… И пусть остальные отойдут подальше. Освободите нам место… Ни к чему здесь такая орава… О дон Томас! Добро пожаловать, сеньор. Хитрость Халиски сработала, в его капкан угодил сам дьявол.

Монтана встал со стула. Притушив подошвой тлеющий окурок, он положил на пол свой длинный нож и топнул по лезвию ногой. Каленая сталь разлетелась на несколько длинных обломков.

— Что это? — спросил дон Томас.

— Ничего… — успокоил его Халиска. — Если он только не покончил с собой.

— He волнуйся, Халиска, я жив и здоров, — крикнул Монтана. — Приветствую вас, дон Томас!

— Это ты, гринго? — отозвался тот. — Слушай меня! Как тебе удалось пробраться через мой дом и очутиться здесь? Что за дьявол вел тебя за руку?

— Я умею быть невидимым, — пояснил Кид. — Вот и сейчас просочусь сквозь замочную скважину, а когда проскользну мимо вас, вы едва почувствуете на своих лицах холодное дуновение… Но затем в глубине вашего мексиканского сердца поселится такой же вечный холод.

— Несите динамит, — приказал дон Эмилиано. — Чего с ним разговаривать?

Но тут в ответ раздался звонкий девичий голос:

— Потому что стоит послушать отважного человека.

— Это ты, Доротея? — воскликнул Леррас. — Будь добра, возвращайся к себе в комнату. И пусть всех гостей отведут в патио. Скажи им, что скоро мы сможем показать всем лицо гринго-убийцы… к тому же без маски. Это развлечет их. А ты уходи — так мне будет спокойней. По крайней мере пока я не удостоверюсь, что американец мертв.

— Зачем вам убивать его? — не послушалась отца Доротея. — По крайней мере, зачем лишать меня удовольствия видеть, как он умрет? Ты же сам возил меня на корриду. Почему мне нельзя видеть, как затравят и убьют этого американца?

— Нет, ты только полюбуйся на нее, Эмилиано! — воскликнул дон Томас. — Тебе придется держать с ней ухо востро. Делай, что тебе велено, Доротея! Сейчас же отправляйся к себе!

Монтана выбрал среди обломков кинжала самый длинный и тонкий и, взобравшись на стул, принялся ковырять куском стали в замочной скважине люка. В лицо ему посыпалась ржавая труха, попавшая в глаза. Закрыв их, он продолжал трудиться. И теперь, пытаясь разгадать секрет старинного замка, мог полагаться лишь на чуткость своих пальцев.

Из-за причуд акустики каменного мешка, в который он угодил, Монтане казалось, что он находится в самом центре бурлящего водоворота людских голосов, доносившихся со всех сторон разом.

Толстый слой ржавчины все еще не позволял подобраться к механизму замка.

Соскочив со стула, Кид задул лампу, намочил керосином носовой платок и, отыскав в потемках замок, смазал его. Все оказалось не так-то просто, как поначалу казалось; он то и дело терял в темноте равновесие, едва не падая со стула. Наконец его упорство было вознаграждено — теперь полоска стали осторожно царапала по крепкому, очищенному от ржавчины металлу. Снова и снова он смачивал замок керосином.

И вот наконец почувствовал, как в замке что-то слегка подалось, но тут же стало на место. Ему удалось шевельнуть язычок замка. И впервые за все это время в сердце Кида птицей затрепетала надежда.

Было слышно, как за дверью командовал Халиска:

— Давай сюда! Эй, кто-нибудь! Принесите мягкой глины. Можно просто черной земли из загона. Быстрей, шевелитесь! Да, такой длины шнура вполне достаточно… Помоги нам Господь! Уже совсем скоро мы увидим его лицо, увидим живого или мертвого Эль-Кида!

— Да вам цены нет, Халиска! — похвалил его дон Томас. — Подумать только, как часто семейство Леррасов и их друзья нуждались в хлысте, чтобы изгнать бесчестье?! А на сей раз вы помогли нам справиться с этим… Он будет ждать взрыва или покончит с собой?

— Сеньор, — ответил жандарм, — такие люди, как он, до последней минуты надеются умереть, сражаясь. Он, вероятно, думает, что динамит каким-то чудом не тронет его. А вот и земля. Через несколько секунд мы получим его, живым или мертвым.

Остатками керосина Монтана смочил замок над головой. На лицо ему закапала вонючая маслянистая жидкость, смешанная со ржавчиной. Немного попало в рот, пришлось отплевываться.

И тут, с легким скрипом, напомнившим визг испуганной крысы, язычок замка подался в сторону. Монтана надавил на крышку люка, и та немного приоткрылась. Она оказалась настолько тяжелой, что Кид, едва дотягивавшийся до нее руками, не смог рывком распахнуть люк. Уцепившись пальцами левой руки за выступ на потолке, он подтянулся и принялся давить на крышку правой рукой. Теперь на левое плечо Монтаны приходился весь его вес вместе с тяжестью крышки; бицепсы Кида вздулись и затвердели, как деревянные.

И тут он снова услышал голос Халиски:

— Так, теперь все отойдите назад. Одному дьяволу известно, что может натворить динамит… Все назад! Я уже поджег шнур. Будьте осторожны…

Раздался топот убегающих ног, и в следующую секунду Монтане удалось распахнуть люк настежь. Подтянувшись на дрожащих от напряжения руках, он вылез через зияющий черный проем. Едва успел откатиться от него в сторону, как внизу прогремел взрыв.

Лицо Кида обдало мощным потоком воздуха, а взрывная волна едва не заставила задохнуться. Сверху что-то упало, оцарапав ему спину, а внизу все продолжало рушиться и осыпаться.

Глава 12

Когда Монтана поднялся на ноги, ему показалось, что он только что очнулся после долгого сна. Опустив люк на место, он для верности надавил на него ногой. Щелкнул замок; путь наверх был снова закрыт.

Затем, развернувшись в кромешной тьме, он зажег спичку.

Снизу доносился голос Халиски:

— Первым войти должен я… если его не убило и не оглушило, то я достану его своими руками… Держитесь за мной и…

И тут последовал дикий вопль:

— Ушел! Ушел! Он ушел! Чудеса Господни! Его здесь нет!

В слабом свете пламени спички Монтана заметил дверь в стене каморки, в которой оказался. Потянув за ручку, он поначалу решил, что она заперта, но потом догадался, что дерево просто разбухло от сырости. Видимо, дверь давно не открывали, но сильный рывок сделал свое дело — она распахнулась настежь, и взору Кида открылся короткий и крутой лестничный пролет с дверью на верхней площадке. Он быстро поднялся по нему.

Где-то под ним послышались голоса:

— Не мог же он и в самом деле раствориться в воздухе?

И снова:

— Рассыпьтесь по дому! Чудес не бывает! Он прячется где-то здесь!

Теперь уже отовсюду слышался топот ног. Воспаленному мозгу Монтаны показалось, что они раздаются даже на лестнице, по которой он только что поднялся. Кид весь напрягся. Затем подошел к двери. Она оказалась незапертой и легко открылась. Очутившись в ярко освещенном коридоре, он подумал, что покинутая темнота была ему настоящим другом. Эти яркие лучи словно указывали на него со всех сторон пальцами.

Кид скинул гуарачи — теперь идти босиком по плитке пола можно было совсем бесшумно.

Он побежал налево, но неожиданно возникший топот остановил его. Повернув направо и завернув за угол, Монтана обнаружил, что оттуда тоже доносится топот бегущих ног. Слева от него оказалась какая-то дверь; он толкнул ее и влетел в освещенную лампадой комнату. Сквозь большое стрельчатое окно в комнату струился лунный свет, в лучах которого сидела Доротея Леррас и смотрела прямо на Монтану. Совершенно спокойно она произнесла:

— Вы можете выпрыгнуть в это окно, сеньор!

Подбежав к окну, Кид вскочил на подоконник и посмотрел вниз. Со всех сторон к дому бежали сотни привлеченных шумом людей. Повсюду поблескивали стволы ружей.

Он спрыгнул с подоконника обратно в комнату.

— А я-то думала, — произнесла Доротея, — что такой храбрец, как вы, сможет пробиться даже через вооруженную толпу.

Кид пристально посмотрел на нее. В этот момент ручка двери повернулась, и он, не выпуская из рук револьвера, присел за большой кроватью. Из-за двери послышался задыхающийся от волнения голос самого дона Лерраса:

— Доротея! Доротея! Произошло нечто ужасное! Этот дьявол гринго каким-то чудом исчез, словно растворился в воздухе! Мы взорвали дверь темницы. Взрыв был настолько силен, что мог бы уложить на месте человек двадцать, однако Эль-Кид исчез. Он прячется где-то в доме. О Господи! Что творится на белом свете! Что за чудеса! Я останусь здесь с двумя стражниками, чтобы…

— Ты нужен, чтобы руководить поисками, — перебила его Доротея. — Оставь за дверью парочку надежных людей, а я запрусь на замок. Со мной ничего не случится.

— Разве ты не боишься, Доротея?

— А чего мне бояться? Такой человек, как Эль-Кид, не тронет женщину.

— Что ты такое говоришь, Доротея! Ты думаешь, что женщина, очутившаяся в руках этого собаки гринго, может рассчитывать на безопасность? А твоя честь… жизнь, наконец… он может лишить тебя всего этого ради забавы. А чтобы было легче снимать кольца, отрубит тебе пальцы… Ведь это настоящий зверь, а не человек!

— Ладно, — спокойно произнесла девушка. — Если ты оставишь за дверью своих людей, я буду чувствовать себя в безопасности. Будь осторожен, отец! Не подставляйся под пули. Защищаясь, этот дьявол может убить тебя. Удачи тебе! Будь осторожен!

Легко щелкнув замком, дверь закрылась, и Доротея, повернувшись к Монтане, увидела, что тот прикуривает цигарку. Он стоял в тени окна, то и дело вспыхивающий огонек освещал лицо разбойника.

— Сеньорита Доротея, — прошептал Кид, — стоило мне увидеть ваше лицо, как я сразу понял, что нахожусь в безопасности, как если бы попал в объятия родной сестры.

Доротея ничего не ответила. Открыв портсигар, она вынула из него цигарку. Монтана дал ей прикурить. Глаза девушки внимательно изучали руку и покрытое грязными пятнами лицо Кида. Потом она отошла в глубь комнаты и выдохнула облачко табачного дыма прямо в полоску лунного света.

— Это действительно ночь чудес, — заявила она. — Разве могла я представить, что окажусь столь романтичной? Сеньор, в той комнате вы найдете мыло, воду и полотенце.

Монтана прошел в гардеробную и умылся. Обнаружив там расческу, привел в порядок черные волосы. Синие глаза его блеснули холодной сталью, когда он глянул на себя в зеркало.

Это было очаровательное французское зеркальце, украшенное изящным узором из тончайшей золотой проволоки. Расческа, которой он воспользовался, была сделана из слоновой кости, слегка пожелтевшей от времени.

Затем Монтана вернулся в спальню Доротеи. Она -снова сидела у окна и курила.

— Сеньор, из-за вас подняли столько шума. Слышите крики? А топот копыт? И тут… и там…

Где-то неподалеку от дома прогремели выстрелы.

— Они охотятся за моим призраком, — заметил Монтана и, поставив стул напротив Доротеи, сел. — А здесь так спокойно, так тихо, так восхитительно… Сеньорита Доротея, мне немного жаль, что я помешал вашей помолвке.

— Только немного?

— Только немного… потому что именно для этого я здесь.

— Ах, ради этого? Ну уж нет, вы заявились сюда ради несчастной матери этого Меркадо.

— И ради нее тоже. Но это лишь повод, сеньорита.

— Какова же истинная причина?

— Когда я увидел дона Эмилиано, то сразу же понял, что выйти за него замуж будет для вас большим несчастьем.

— Сеньор?!

— За человека, который способен запороть насмерть любого несчастного вроде Меркадо. Знаете, за что его били?

— За то, что эта крыса осмелилась бунтовать.

— Ничего подобного. За то, что он пел «Песнь Хлыста».

— А что это за песня?

— Хотите, чтобы я вам спел ее?

— Если вы не против.

И Монтана тихонько запел:

До чего ж надоели мне эти рабы

С их дубленой и грубою кожей;

От битья она только крепчает…

Чтоб пронять до души

И заставить пеона кричать,

Нужно шкуру изрезать до кости.

А вот с нежною кожею дело иное:

Из нее извлеку даже песню…

При этих словах Монтана наклонился ближе к девушке. И пока пел, не переставал улыбаться, пристально глядя ей в глаза.

Эта музыка муки и боли

Будет с губ благородных срываться.

Довольно с меня толстокожих пеонов,

Педро, Хуанов, Хосе и Леонов.

Подайте хозяев с господской террасы,

Диаса, Анхелеса или Лерраса.

— Боже милостивый! — выдохнула Доротея. — Она звучит так, словно это вы сочинили ее.

— Лишь за то, что несчастный Меркадо слушал эту песню, его бичевали, пока он не отключился.

— Он был вашим другом? Может, когда-то вам служил?

— Я услышал его с другого берега реки. Когда его били, я слышал, как он, несмотря на удары, пел эту песню. Он пел, пока не потерял сознание. И я понял, что он настоящий мужчина, а дон Эмилиано, хлеставший…

— И кто же дон Эмилиано?

— Тот, кто недостоин вас, дорогая.

— Да с чего вы это взяли? — удивилась девушка. — Разве вы меня знаете?

— Ну конечно.

— Вы видели меня раньше?

— Нет, сеньорита.

— Может, хотя бы слышали мой голое?

— Нет, Доротея.

— Тогда как вы можете знать меня? Может, вы видели мой портрет?

— Дорогая, послушайте меня, красота способна очаровать любого мужчину. Я слышал, как произносилось ваше имя. Я видел, как мужчины поднимали к небу глаза, говоря о вас.

— Вы хотите сказать, что я для них святая?

— Вовсе нет. Просто когда вспоминают о чем-то прекрасном, то всегда поднимают глаза к небу. Так бывает, когда вспоминают горы, восход солнца, звездный свет, Доротею…

Она засмеялась:

— И только поэтому вы решили, что я слишком хороша для дона Эмилиано?

Монтана засмеялся в ответ:

— Но вы же видите, я явился сюда, в поместье, и в самый последний момент помешал вашей помолвке!

— Думаете, я в это поверю?

— В это стоит поверить.

— Кажется, да, — согласилась Доротея. — И кажется, вы сами почти верите в то, что говорите.

— Чем дольше я здесь нахожусь, тем больше верю в это.

— Вы умеете говорить не так, как другие, — заметила Доротея. — Значит, я должна поверить, что вы тут сидите с изнывающим от любви сердцем?

— Нет, не с изнывающим, — усмехнулся Монтана. — Оно сладко замирает, его охватывает холодок радости, словно я воспаряю на крыльях все выше и выше в прозрачную, холодную синеву. Вы понимаете, о чем я?

— Нет, сеньор.

— Боже милостивый! Да любили ли вы когда-нибудь?

— Если это чувство заставляет замирать сердце от холода, то — нет.

— Теперь мне понятно, — вздохнул Монтана, — почему вы так неприступны и спокойны.

Девушка встала, окинула пристальным взглядом Кида, подошла к двери и повернула ключ. Глянув на него через плечо, она произнесла:

— Наверное, вы принимаете меня за наивную дурочку, сеньор. А может, вам вскружил голову успех у мексиканских девушек, очарованных вашим сердцем гринго, который говорит любовные речи, словно настоящий мексиканец, и пытается выдать себя за пылкого испанского любовника? Сколько раз вы пели девушкам о парящем на крыльях сердце, о холодной синеве и о прочей ерунде?

— Да, звучит довольно глупо, — признался Монтана.

— И как же теперь поступить, как вы считаете?

— Не знаю. В вашей прелестной головке умещается сразу несколько чертей, и мне неизвестно, который из них сейчас верховодит.

— А стоило бы догадаться! — Заложив руки за спину, Доротея прислонилась к стене возле двери и с насмешливой улыбкой разглядывала Монтану.

— Мне кажется, я догадываюсь, что мне следовало бы сделать, — сказал он.

— И что же, сеньор?

— Прострелить вам грудь полудюймовым куском свинца, пока вы не бросили меня на растерзание вашим псам.

— Так чего же вы медлите?

— Сами видите, я романтичен, как самый последний дурак.

— Да будет вам! — вдруг насмешливо воскликнула Доротея. — Хватит! Вы всего лишь собака гринго! Сейчас вы прыгнете в окно, в самое пекло…

Тут она рывком распахнула дверь и закричала:

— На помощь! Помогите! Здесь гринго!

Глава 13

Оставленные для охраны Доротеи стражники были самыми надежными ветеранами дона Лерраса. В ответ на крики девушки они издали грозное рычание и, держа по револьверу в каждой руке, ворвались в комнату.

Даже в рядах жандармерии вряд ли можно было сыскать таких бесстрашных бойцов. Тадео когда-то прославился как неуловимый скотокрад. На него долго охотились и в конце концов заарканили лассо, поставив перед выбором: смерть или пожизненная служба у дона Лерраса. Надо отдать должное Тадео — он колебался и чуть было не выбрал смерть, предпочитая ее полной потере свободы. Скотокрад искренне считал, что лучше подохнуть с голоду в горах, чем вырядиться в форму телохранителя. Однако, выбрав службу у дона Лерраса, не пожалел и рьяно служил ему, поскольку здесь можно было убивать значительно чаще, чем в бытность Тадео разбойником,

Матиас, выросший на грязных и темных улицах города, обладал прирожденным искусством обращаться с ножом. Но однажды, перерезав чье-то горло задолго до полуночи, он еще до наступления рассвета оказался в тюрьме. Когда стало известно, что Матиас с десяти шагов попадает из кольта в середину серебряного песо, его тут же завербовали на службу к Леррасу. Это был храбрый вояка, без промаха стрелявший с обеих рук. Вот и сейчас он первым ворвался в распахнутые двери.

И оказался в полутьме, потому что первым выстрелом Кид разнес лампу. Но оставался еще лунный свет, и Матиас на ходу пальнул из обеих револьверов в неясный силуэт у окна. К несчастью, фигура дернулась в сторону. Выглянув из окна, Кид мгновенно оценил обстановку внизу, где все еще было полно вооруженных до зубов охранников. Он не последовал совету Доротеи и не стал бросаться в «пекло», а резко развернулся и устремился к двери, петляя, словно бекас.

Если первая пуля Монтаны сбила лампу на пол, то вторая, попав в лошадиную челюсть Матиаса, прошла сквозь его череп.

Третий выстрел угодил прямо в хищный оскал Тадео. И не успело его тело рухнуть на пол, как Кид уже стоял возле двери.

Прекрасная, как греческая богиня, в своем льющемся белом платье Доротея даже не тронулась с места. В руках у нее ничего не было, но лицо выражало полное отсутствие страха. Мягко хлопнув в ладоши, она воскликнула:

— Браво, тореадор!

Кид, задержавшись на секунду в дверях, осмотрелся. Насколько он мог видеть, коридор был пуст, однако и слева и справа до него доносился бешеный топот бегущих ног.

Поэтому, вернувшись обратно, он запер дверь и выбросил ключ в окно.

В следующее мгновение в нем замаячили две фигуры, пытавшиеся забраться в комнату.

— Я только слегка попугаю их, Доротея, — предупредил Кид и выстрелом с бедра сбил одного из карабкающихся.

Падая, тот издал вопль, которого оказалось достаточно, чтобы его напарник последовал за ним. Теперь ничто не мешало чистому лунному свету литься в окно.

Снова взглянув на девушку, Монтана заметил, как та украдкой подбирается к телу Матиаса.

— Прошу прощения, однако тут так скользко, что вы можете упасть…

С этими словами Кид подхватил руку Доротеи в тот самый момент, когда она наклонилась к выпавшему из рук Матиаса револьверу, поблескивавшему у самого края лунного пятна.

Монтана поднял оружие и привычным жестом сунул под одежду. Оставалось еще три револьвера. Он отыскал их в темноте и забрал себе. Четыре запасных револьвера было уже слишком, однако, попади они в нежные ручки Доротеи, для Монтаны все могло бы закончиться весьма печально.

Вынув из барабана пустые гильзы, он принялся перезаряжать свой любимый шестизарядник.

Прикуривая цигарку от вспыхнувшей голубоватым пламенем спички, Монтана почувствовал в воздухе какой-то едкий запах, от которого у него перехватило горло и сдавило грудь. Это была пороховая гарь, смешанная со сладковатым запахом крови.

Кто-то забарабанил в дверь, и голос самого дона Лерраса позвал:

— Доротея! Доротея! Открой дверь! Ради Бога, что случилось?

После того как Монтана помешал ей завладеть оружием, Доротея так и не сдвинулась с места. Услышав голос отца, она спокойно спросила:

— Мне можно ответить?

— Дорогая, вы можете делать все, что вам заблагорассудится, — отозвался Монтана, всаживая пулю сорок пятого калибра в дверной косяк.

Стук прекратился, однако Леррас продолжал звать дочь.

Доротея молчала.

— Тадео! Матиас! — выкрикивал дон Томас. — Где вы?

— Сеньор, — окликнул его Монтана.

— О Господи! — закричал Леррас. — Это гринго! Доротея? Ты жива? Почему ты не отвечаешь?

Девушка снова промолчала. Кид пристально посмотрел на нее — она стояла неподвижно и, слегка вздернув голову, выжидала, что последует дальше.

Монтана приблизился к двери.

— Я на время завязал Доротее рот, — пояснил он. — Не хочу, чтобы от женского визга мне заложило уши.

Кто-то еще протопал по коридору, и запыхавшийся голос Эмилиано Лопеса воскликнул:

— Сеньор! Сеньор Леррас! Что случилось?

Дон Томас прохрипел в ответ:

— Он убил мою девочку!

Кид повернулся к Доротее, и она позвала:

— Эмилиано! Ты слышишь меня?

— Слышу!.. Ну-ка, все, замолчите! О Доротея!

— Тадео и Матиас убиты, — сообщила она. — Но со мной все в порядке. И если…

Тут Кид поднял палец, и она замолчала.

— Она жива! — простонал Леррас. — Есть еще Господь на небесах! Есть!

— Но ведь она в руках гринго! — воскликнул Лопес.

В дверь постучали три раза.

— Слушаю вас, — откликнулся Монтана.

— Велите прекратить эти вопли на улице, — приказал дон Томас. — Я едва не оглох от них, у меня голова идет кругом… Сеньор, вы можете выслушать меня как нормальный человек? Я хочу предложить вам честные условия.

— Честные? — переспросил Кид и громко рассмеялся.

Доротея опустилась в большое, заваленное чем-то, кресло и теперь сидела в нем с опущенной головой.

— Именно — честные! — повторил дон Томас. — Потому что ваша честь и моя послужат гарантией чистоты имени моей дочери, сеньор.

— Ах да! — произнес Монтана. — Ведь есть еще чистое имя вашей дочери. — И снова рассмеялся.

Доротея подняла голову и стала слушать, не отводя глаз от лица Тадео, которое в лунном свете походило на маску ужаса. Его отброшенная рука лежала поверх спины Матиаса.

— Когда я говорю о чести, — заявил дон Томас, — именно это и имею в виду. Честь каждого из нас. И я намерен предложить вам самые выгодные условия. Все, что вы пожелаете… И в первую очередь возможность беспрепятственно покинуть дом.

— С пустыми руками?

— Нет, — с шумом выдохнул дон Томас. Видимо, теперь, когда он вел переговоры с Монтаной, ему стало легче дышать. — Вы унесете с собой столько, сколько сможете и пожелаете… В комнате моей дочери достаточно драгоценностей, чтобы сделать вас очень богатым человеком. Они ваши.

— Ну конечно, они мои, — отозвался Кид. — А как я могу быть уверен, что, покидая ваш дом, я не получу пулю в спину?

— Клянусь вам Матерью Божьей и священной честью Лерраса!

— Священной честью Лерраса? — переспросил Кид и снова весело рассмеялся.

— Скажите, чем я должен поклясться, и я сделаю это, сеньор. Я прикажу убрать всех из поместья. Вы сами сможете убедиться в этом, выглянув в окно. Путь будет свободен. Эмилиано, немедленно ступай и прикажи всем убираться от дома. Да будут прокляты те слепые псы, которые пропустили его в дом!

Эмилиано поспешил выполнить распоряжение. Приблизившись к двери, Монтана услышал, как поскрипывали сапоги переминавшихся с ноги на ногу людей. Ему даже показалось, что он слышит их дыхание, но все эти звуки перекрывал хрипловатый, дрожащий от напряжения голос дона Томаса:

— Видите, я готов на все, сеньор. Но, ради Бога, прошу вас, покиньте комнату моей дочери как можно скорее…

— Мне нужно немного подумать, — ответил Кид.

— Вы получите все, что пожелаете. В доме есть деньги. Их принесут сюда и подсунут вам под двери. Вы уйдете не с пустыми руками, сеньор.

— Можно сказать, что профессиональный долг не позволяет мне уходить с пустыми руками, — заметил Кид.

— Я все прекрасно понимаю, сеньор. И вижу, что вы настоящий джентльмен. А что касается прошлого… моих резких слов относительно вас… Приношу вам тысячу моих извинений. Я знаю вас теперь лучше.

— Это уж точно! — насмешливо отозвался Кид.

Отвернувшись от двери, он добавил через плечо:

— Немного погодя я дам вам ответ.

— Но что тут думать? Зачем вы тянете время, сеньор? Вы же слышите, что людей уже отводят от дома!

Дон Эмилиано выполнял данное ему приказание самым эффективным способом. Он посадил на коней дюжину охранников, и те плетками быстро разогнали толпу у дома. Что же касается благородных гостей, то их проводили до лошадей и экипажей, и теперь по маленькому мостику беспрерывно громыхали колеса.

Кид приблизился к Доротее, сидевшей с опущенной головой. Положив ладонь ей на лоб, он заставил девушку поднять голову.

— Как вы считаете, мне немедленно уходить или побыть здесь еще, чтобы все обдумать?

Огромные, бездонные глаза Доротеи смотрели на него. Внимательно, черточка за черточкой, они изучали лицо Монтаны.

— Сеньор! Сеньор! — позвал голос дона Томаса..

— Мне требуется время, чтобы кое-что тут посмотреть, — откликнулся Кид. — Например — драгоценности. Оставьте меня на несколько минут в покое, дон Томас. Вы же знаете, будучи знатоком, я не могу брать что попало.

Глава 14

Монтана подошел к столу и открыл шкатулку с драгоценностями. Когда он поднял руку, на ней повисло длинное жемчужное ожерелье. Повернув голову, он внимательно посмотрел на девушку. Она по-прежнему полулежала, откинувшись на спинку кресла, однако успела снять с себя колье, браслет, серьги и кольца; теперь все эти дорогие блестящие безделушки покоились на ее ладони, безвольно вытянутой вдоль мягкого подлокотника.

Кид опустил ожерелье обратно в ларчик, и жемчужины, мягко стукнув друг о друга, улеглись на место.

В коридоре ждали люди, однако единственным звуком, который доносился оттуда, был стук каблуков расхаживающего взад и вперед дона Томаса. Монтана открыл портсигар, извлек из него две цигарки и подошел к креслу. Усевшись на подлокотник, он вставил цигарку в безвольные губы Доротеи.

— Закурите?

Она ничего не ответила. Ее глаза, словно не замечая Монтану, уставились куда-то в терявшийся в темноте потолок. Лунный свет, протягивавший лучи все дальше в комнату, уже добрался до ее серебристых туфелек.

Кид зажег свою цигарку и поднес ее к кончику цигарки девушки. Язычок пламени осветил ее лицо. Если бы Доротея дышала, то цигарка непременно бы зажглась; но нет, она затаила дыхание, и огонек ожег кончики пальцев Монтаны.

Вытащив цигарку изо рта Доротеи, он глубоко втянул в себя дым и снова вставил ее между губ девушки.

Та тоже втянула в себя дым. Губы никак не участвовали в этом процессе, и дым выходил изо рта тонкой, ароматной струйкой.

— Доротея, вы хотите еще подумать? — спросил Кид.

— Да, сеньор.

Окинув взглядом комнату, Монтана наткнулся на мертвое лицо Тадео. Он подошел к кровати и провел рукой по украшенному арабесками тяжелого золотого шитья покрывалу. Сдернув покрывало с кровати, Кид прикрыл этим роскошным саваном оба трупа и лужи крови на полу. Потом вернулся к Доротее и снова устроился на подлокотнике.

— Спасибо, сеньор, — поблагодарила она.

— Доротея! — раздался взволнованный голос дона Томаса.

— Я здесь, отец!

— Сеньор! Сеньор! Ради Бога! — взмолился Леррас.

— Вы мешаете мне, дон Томас, — откликнулся Кид. — Я уже нашел изумруд с трещиной и рубин с пятном.

— Их вам заменят, но, бога ради…

— Когда я занят таким серьезным делом, мне нужен покой, дон Томас.

Ответом ему послужил стон, и по коридору снова застучали сапоги.

— Эти двое убитых на полу, — начал Кид, — они могут тяжким грузом лечь на мою совесть, Доротея.

— Да, сеньор, — не отрывая невидящих глаз от потолка, промолвила она.

— И все из-за вас, Доротея.

— Да, сеньор.

Она приподняла пригоршню драгоценностей, сделав это с таким усилием, будто камни были слишком тяжелы для нее.

Монтана вынул цигарку из ее губ, стряхнул с нее пепел и вложил девушке между пальцев. Она затянулась.

— Остается еще эта старая женщина, — напомнил Монтана. — Где ее держат?

Доротея ничего не ответила. Он поднес руку к ее щеке и, повернув девушку лицом к себе, тихо засмеялся.

Выбрав из пригоршни Доротеи кольцо с большим темным рубином, Монтана взял ее руку и надел кольцо на гладкий, нежный пальчик. Она подняла руку, повернула ее и принялась разглядывать камень, словно ребенок игрушку. Кид защелкнул на ее запястье тяжелый браслет. И на это украшение она посмотрела так, будто видела его впервые. Затем наступила очередь ожерелья, которое Монтана надел ей через голову, трижды обернув вокруг шеи.

— Вы ничего не оставите себе, сеньор? — поинтересовалась она.

— Послушайте, Доротея, даже в стране гринго самый подлый грабитель осмелится взять у женщины лишь то, что она сама пожелает отдать.

С этими словами он водрузил на место еще одно кольцо. Глаза девушки по-прежнему были уставлены в потолок, однако ее пальцы неожиданно нежно пожали руку Кида.

— И где же блуждают наши мысли? — ухмыльнулся он.

Губы Доротеи медленно растянулись в улыбке, но она ничего не ответила.

— И все же, — напомнил Кид, — остается старушка — мать моего друга. Где ее держат?

— А она вам действительно нужна?

Он наклонился поближе к ней. Взгляд ее, оставив потолок, медленно, с каким-то ленивым любопытством переместился на лицо Монтаны.

— Да. Именно за ней я пришел, — сказал Кид.

— Ну тогда…

Кид поднялся с подлокотника и выпустил вверх струйку дыма.

— Ее упрятали в южное крыло старой конюшни, — сообщила Доротея.

— Где это?

— Сами увидите — там над входом есть крест.

— Сколько человек ее охраняют?

— Сущий пустяк для вас, сеньор.

— Вы сможете показать мне безопасный путь туда?

Доротея встала и подошла к окну. Пошарив рукой за гардинами, на что-то нажала, и часть стены бесшумно повернулась.

Кид заглянул в открывшуюся перед ним черную пасть потайного хода.

— Ход ведет в дальнюю часть дома, уходя дальше в землю. Наружу выходит прямо в зарослях ежевики. Его прорыли, когда еще строили дом.

— Да, в те далекие времена дамам был необходим хоть глоток свободы, — заметил Кид.

Девушка улыбнулась:

— Проводить вас к выходу из дома?

— И там без труда можно выбраться наружу?

— Совсем просто, сеньор. Там есть рычаг. Поднимите его, и стена повернется… Я сама провожу вас.

— Но, дорогая, я не хотел бы вас компрометировать…

На лице Доротеи снова появилась улыбка.

— Вот это звучит намного убедительней, чем вся эта чепуха насчет крыльев, лунного света и холодной синевы, сеньор, — заметила она.

— Однако и стоит значительно дороже.

— Еще бы! — согласилась девушка. — Но вы, сеньор, позабыли о ларце с драгоценностями.

— Я ничего не забыл.

— Я могу быть уверена в этом?

— Ну да.

— Я дам вам кое-что на память, сеньор.

Сняв с руки одно из колец, Доротея взяла левую руку Монтаны и надела свой подарок на его мизинец. Когда кольцо оказалось на месте, она прикоснулась к нему губами.

Глава 15

Не успел Монтана шагнуть в проход, как стена за ним закрылась. Холодный страх охватил его, проникнув в самое сердце.

А потом он услышал крик Доротеи:

— Отец, ты слышишь меня?

Кид стиснул зубы. Посветив спичкой, он не обнаружил механизма, который мог бы открыть потайную дверь.

А нежный, высокий голос Доротеи продолжал выкрикивать:

— Потерпи еще немного, отец. Он клянется, что скоро уйдет отсюда.

Кид развернулся и, глубоко вздохнув, размашисто зашагал по проходу, который круто, без всяких ступеней, спускался вниз. Его стены были высечены в монолитной скале, и пламя спички освещало следы от кирок шахтеров-индейцев, прорубавших этот тоннель много лет назад.

Проход оказался довольно длинным и поначалу вел вправо, затем изгибался под прямым углом и, наконец, заканчивался. Чиркнув новой спичкой, Монтана увидел гладкую, сложенную из камня стену с рычагом. Он повернул его вверх, и немного погодя участок стены стал медленно поворачиваться прямо у него под руками.

Перед Монтаной открылся выход, и он шагнул прямо в заросли кустарника, серебрившегося в лунном свете. Сквозь кусты хорошо просматривались широко раскинувшиеся постройки огромного имения Лерраса. Царившая вокруг тишина поразила воображение Кида. По-видимому, страх изгнал из поместья всех. Только возле дальней стены наружного патио виднелось несколько оседланных лошадей, а рядом с ними — небольшая группа людей, передовой пост охраны Лерраса. Но Кид мог пробраться к старой конюшне, не приближаясь к ним. Он пригнулся и, хоронясь за кучами навоза, осторожными перебежками достиг задней стены конюшни, где до него донеслись голоса.

Кто-то звал:

— Эй! Где ты?

Из конюшни ответил хриплый, гортанный голос, лишь отдаленно походивший на женский:

— Я здесь!

— Замолчи! — оборвал его другой голос. — Умолкни, Мария! Если ты будешь так голосить, то накличешь Эль-Кида на наши головы. Сюда, Онате! Какого дьявола тебе надо?

— Я принес тебе новость. Больше не нужно караулить эту старую ведьму. Эль-Кид не явится за этим мешком костей, не беспокойся.

— Значит, его убили?

Послышался смех.

— Ага, убили… и похоронили в спальне сеньориты Доротеи.

— Эй! Что ты несешь? Я знаю, в гневе Леррас способен выпороть всех от мала до велика. Но не сошел же он… Что ты хочешь сказать?

— Ты знаешь Матиаса и Тадео?

— Знаю ли я их, болван? Конечно знаю.

— Они валяются мертвыми в комнате Доротеи. Эль-Кид тоже там, пересчитывает драгоценности из шкатулки, выговаривая Леррасу, что попадаются камни с изъяном.

— Дон Эмилиано просто сойдет с ума!

— Ага! Он уже обгрыз свои усы с одной стороны. А дон Томас мечется по коридору и взывает к небесам. В доме тихо как в могиле. Выходи сюда, сам увидишь, как вокруг тихо.

— Я не могу оставить Марию.

— Эй, Мария Меркадо, ты и в самом деле такая безмозглая дура, чтобы попытаться сбежать?

— Нет, не такая, — откликнулась Мария. — К тому же как я смогу пройти сквозь деревянную стену или же отпереть заднюю дверь стойла?

Прислонившись к этой самой двери, Кид удовлетворенно кивнул.

— Да никуда она не денется.

— Мы знаем, где сейчас Эль-Кид. И он оттуда не уйдет, пока не закончит торговаться с доном Томасом. О Господи! Я готов пожертвовать годом жизни, лишь бы послушать их разговор! Ты только представь — Леррас в собственном доме пытается выкупить свою единственную дочь и наследницу! Что ты на это скажешь, Онате?

Их голоса постепенно удалялись в направлении дальнего крыла конюшни, и Кид повернул ключ в замке задней двери стойла. Тихонько отворив ее, он увидел в лунном свете старушку со сморщившимся, как у обезьянки, лицом. Скрестив ноги, она сидела на охапке соломы в углу стойла, а в другом углу жевал свою жвачку длинноногий испанский мул. Даже в такой полутьме Мария продолжала вязать. И когда подняла на Монтану блестящие круглые глазки, ее пальцы не перестали двигаться, тихонько позвякивая спицами.

Голосов охранников уже почти не было слышно.

— Матушка, — позвал Кид, — ты готова в путь?

— Не ночного воздуха я боюсь, — прошептала она в ответ. — Но тебе лучше убираться подобру-поздорову… пока не поздно.

Монтана присел на корточки рядом с ней:

— А что я скажу Хулио Меркадо, если вернусь без тебя?

— Значит, ты и есть Эль-Кид? — пробормотала старуха. — Господи, какой же рослой стала молодежь!

— Ты пойдешь со мной, матушка? Или мне зажать тебе рот и взвалить себе на спину?

— Тогда я прокушу вам руку до кости, сеньор.

— Послушай, Мария! Я так долго добирался к тебе…

— Тогда так же долго выбирайся обратно.

— Не надо так говорить, Мария.

— Если я заговорю по-другому, меня услышат во дворе.

Ее спицы, позвякивая, продолжали мелькать в лунном свете. Усевшись рядом, Кид закурил цигарку.

— Ты что, собираешься, как дурак, сидеть здесь? — спросила старуха.

— Мария, я буду сидеть здесь, пока ты не согласишься уйти со мной. Вот смотри — мул, а вот и седло на стене.

Монтана встал и, забросив на спину мула седло, затянул подпругу. Потом перекинул уздечку через длинные, поросшие шерстью уши.

— Знаешь, что ты делаешь?

— Седлаю для тебя мула.

— Этот мул принадлежит надсмотрщику, Антонио!.. Ха-ха! Уж он-то посверкает зубами, понося всех на свете, когда узнает об этом!

— Что ты так беспокоишься об Антонио? Или забыла, что у тебя есть сын?

— А разве нужно выбрасывать хорошую монетку, а не гнутую?

— Хулио вовсе не плохой.

— Был, пока не сбежал к бандитам.

— А что, теперь он превратился в дьявола?

— Он круглый дурак, а это еще хуже… Сеньор, вы и впрямь побывали в спальне сеньориты Доротеи?

— Да, матушка.

— Господи, вы только подумайте, что за чудеса!

— Да вы только подумайте, что за спальня! — воскликнул Кид и тихо рассмеялся.

Старуха недоверчиво посмотрела в его блестящие глаза:

— Как можно поверить в такое? И как вы расстались?

— Честь по чести — друзьями.

— Как? Друзьями?

— Вот… видите? — Монтана поднял руку с кольцом, плотно охватившим мизинец.

Спицы прекратили звякать. Мария Меркадо наклонилась, чтобы лучше рассмотреть бриллиант и закивала.

— Так это правда? — прошептала она. — Это правда! Боже, спаси нас грешных! Господи, смилуйся над нами! Это то самое кольцо! Я видела его собственными глазами! Я видела, как оно сверкало на ее руке!

— Вставай, Мария. Пора в путь.

Старуха была настолько ошеломлена, что у нее пропала всякая охота сопротивляться. Она поднялась на ноги, и Кид вывел мула в полоску лунного света. С дальнего конца конюшни доносились еле слышные голоса стражников.

Мария Меркадо позволила Киду подсадить себя на мула, сотрясаясь при этом от беззвучного смеха.

— И эти руки касались самой сеньориты Доротеи! — сквозь смех шептала старуха. — А теперь они прислуживают донье Марии! Когда еще Меркадо удостаивались таких почестей? Да если меня теперь повесят, я буду только рада. Во мне и жизни-то осталось на донышке. Подумать только, у меня в услужении такой герой! Я готова петь от счастья… — И она продолжала смеяться.

Вернувшись в стойло, Монтана забрал большой, завязанный в черную тряпицу узел, который валялся на соломе рядом с Марией Меркадо. Вытащив узел на улицу, он привязал его позади седла, затем взялся за поводья и повел мула вперед, принуждая животное ступать бесшумно и осторожно.

Мария заговорила громче:

— Это правда, что они поймали тебя в моей прежней темнице?

— Да, Мария, я побывал там.

— Дохнул тамошней сырости?

— Да, Мария. От нее и крысу бросило бы в дрожь.

— А вот я не дрожала.

— Ты отважная женщина, Мария, А теперь скажи мне, это правда, что тебя побили как собаку?

— Нет, не как собаку, потому что с меня не содрали одежду. Это большая милость с их стороны. Я благословляла их за это.

— Но тебя все же высекли, Мария?

— Совсем чуть-чуть. Чтобы только припекло спину. Не стоит даже вспоминать.

Они спустились в балку за конюшней.

— Однако, несмотря на побои, ты не возненавидела семейство Лерраса?

— А за что я должна их ненавидеть?

— За что? — оглядываясь через плечо, удивленно переспросил Кид.

— За то, что меня выпороли? Ха! Они порют мой народ уже четыре столетия, так почему я должна считать себя самой несчастной? На этой земле всегда были Леррасы и всегда были Меркадо, пока мой безмозглый сын не вздумал нарушить заведенный порядок.

— А ты знаешь, что он будет иметь? — спросил Кид. — У него будет много денег, самая красивая жена в горах и четырнадцать сыновей. Что ты тогда скажешь, Мария?

— Скажу, что он вор и обманщик, — парировала Мария Меркадо.

— Вовсе нет. Он храбрый мужчина, готовый защищать свое добро.

— Да что у него было своего-то? Он ходил по земле Лерраса. Дом, в котором жил, принадлежал Леррасу. Леррас отдал меня в жены его отцу. На деньги Лерраса я одевала и кормила моего Хулио. А теперь он убежал от них к разбойникам.

— Но разве его нужно было бить как собаку?

— Если Леррасу угодно сделать из человека собаку, то так тому и быть. Но потом, если он будет послушным, его могут снова приласкать.

— Что-то не то ты говоришь, матушка. Неужели в тебе не осталось ни капли старой, доброй индейской крови?

— Я и сама не знаю, какая кровь течет в моих жилах, — произнесла старуха. — Поговаривают, что к ней когда-то давно примешалась капля крови самого Лерраса — для улучшения породы. Однако одни всегда рождались, чтобы владеть, а другие — чтобы ими владели. Такова воля Господня.

— А пороть людей до смерти?

— Когда человек ступает на скользкий путь, он может разбить себе голову. И потом, моего Хулио пороли не до смерти. Ему только хотели вправить мозги.

— Я видел, как кровь с его спины сочилась на землю, а он продолжал петь «Песнь Хлыста»…

— Тогда его нужно было пороть до тех пор, пока мясо не отошло бы от его костей. Но у дона Эмилиано слишком доброе сердце. Он не Леррас. Вот почему в мире столько беспорядка. Вот почему так много людей становятся подобны взбесившимся псам, рычащим на хозяев. Им не хватает таких, как Леррас… А скажи мне, сеньорита Доротея сама отдала тебе это кольцо или ты просто взял его?

— Она сама надела его мне на палец, матушка.

— О Матерь Божья Гваделупская! Вы только подумайте! Вот почему ты вышагиваешь так гордо, так легко. Если сеньорита из семейства Леррас коснется мужчины, то тот навсегда станет другим… Эгей! Дом-то пробудился! Ты слышишь крики? Зачем я, старая дура, позволила увезти себя из владений Лерраса? Сюда! Сюда! Ко мне, друзья! Эль-Кид здесь!

Глава 16

Со стороны усадьбы Лерраса вдруг послышался отдаленный гул голосов. Монтане было видно, как из ворот патио выбегали маленькие фигурки людей и бросались к поджидавшим их лошадям. В этот момент крик Марии Меркадо словно нож прорезал ночную темноту. Кид не мешкая вскочил на мула позади седла. Он заткнул Марии рот капюшоном, схватил поводья и, пришпорив мула, пустил бежать его резвым галопом. Видимо, в жилах полукровки бежала кровь скакуна, потому что он вихрем понесся вперед. Увидев, что преследователи уже в седлах, Кид тихо выругался.

За то время, пока мул, поднимая брызги, добирался до другого берега ручья, Кид живо представил, что произошло в доме Лерраса после его бегства. Доротея сдержала слово, предоставив ему достаточно времени на освобождение Марии Меркадо, и лишь потом отперла дверь отцу и дону Эмилиано. Затем поднялась суматоха и все бросились на его поиски. Хотя чего их теперь искать, когда вопль старой карги выдал местонахождение беглецов не хуже горящего факела.

Когда мул взбирался на противоположный берег, Монтана оглянулся и увидел, что охранники Лерраса неслись, как в настоящей кавалерийской атаке, — самые лучшие всадники на самых отборных конях. Он яростно взгрел мула, погнав его к тому месту, где недавно оставил своего Эль-Капитана. И вот над кустарниками показалась голова жеребца. Мгновение — и Монтана, соскочив с мула, взлетел на спину своего рослого коня.

Мария Меркадо так и осталась сидеть на муле, вцепившись обеими руками в поводья и со смехом восклицая:

— Если я удостоилась чести быть украденной, то должна оказать честь самому вору! Скачите, скачите, сеньор! А я последую в горы с той скоростью, на какую только способен этот мул. Раз они гонятся за Эль-Кидом, им будет не до меня.

Не обращая внимания на ее слова, Монтана ухватил поводья мула, но, вскинув голову, скрипнул зубами с досады. Вниз по склону холма, прямо на них, неслась лавина свирепых всадников, низко припавших к шеям своих мустангов.

Теперь путь к отступлению был отрезан.

Бросив поводья, Монтана выхватил сразу два револьвера. Но тут послышался громкий, раскатистый зов:

— Эль-Кид! Эль-Кид!

Он сразу узнал бычий рев Рубриса, звонкий тенор Тонио и хриплый голос Меркадо, а нежный, певучий голос, прорывавшийся сквозь мужской хор, исходил из уст Розиты.

Издав в ответ радостный клич, Монтана послал своего жеребца вперед. Следом резвым галопом последовал мул.

Их окружил вихрь разбойников. Монтана видел, как Хулио Меркадо едва не вывалился из седла, когда наклонился обняться с матерью. А Мария не переставала кричать:

— Дайте мне нож, я тоже буду драться! Эгей! Я чувствую, как во мне просыпается сердце мужчины! Ружье мне! Ружье! Хулио, дай мне оружие, и мы вместе пойдем в бой!

Молодцы Рубриса на полном скаку бросились вверх по склону холма. Чтобы облегчить подъем, они взяли немного наискосок. А на другом берегу реки, яростно пришпоривая коней, появились люди Лерраса. Они открыли огонь по беглецам, и Тонио с Рубрисом на ходу отвечали им выстрелами из карабинов. Под одним из преследователей споткнулся конь, всадник перелетел через его голову, и бедное животное рухнуло замертво, на что Мария Меркадо издала ликующий индейский вопль.

Восход солнца застал беглецов высоко в горах. Здесь были Хулио Меркадо с матерью, которая всю ночь протряслась на муле, Розита с Кидом, а также Тонио и худой, вытянутый в длину, как лезвие ножа, которым он владел с непревзойденным искусством, Вильяхен.

Еще ночью эта часть разбойников, отделившись от основного отряда, затерялась среди горных гряд и узких расселин. Теперь они остановились лагерем на поросшем низкорослыми соснами высокогорном плато, где с обрыва высокой скалы низвергался источник. Выше всех, на самой вершине скалы, устроился знаменитый Ороско, некогда умыкнувший лошадей у самого президента, а сейчас выполняющий обязанности часового. Ороско зорко всматривался в линию горизонта. Ниже расположился бивуак. Расседлав лошадей, разбойники разлеглись на сосновых иголках, покуривая, пока проворная фигурка Марии носилась по всему лагерю, разводя огонь и готовя на завтрак горячий шоколад. Пастух, снабдивший их козьим молоком, сидел неподалеку, опираясь на посох и постоянно улыбаясь. Его широкая, смуглая физиономия сама походила на козлиную. Он был счастлив видеть этих вольных, бесстрашных людей, глубоко презиравших закон.

На востоке вспыхнула широкая полоса восхода, однако юного Дика Лэвери одного не радовало наступление нового дня. Он сидел, опершись подбородком на кулаки, уставившись в землю, и пытался изгнать из мыслей прекрасный образ Розиты. Но это ему не удавалось — стоило закрыть глаза, как в мозгу снова вспыхивал ее яркий образ, И не было для него иного света, кроме сияния глаз Розиты; он не слышал пения ручья, ловя лишь звуки ее нежного голоса.

А она сидела рядом с Кидом, привалившимся спиной к сосне. Глядя на необъятную ширину его плеч, Тонио яростно сжимал зубы и переводил взгляд на свою умелую, проворную руку с изящными пальцами.

Кид жевал вяленое козье мясо, которое принес ему Хулио Меркадо, не забывший Также и о фляге с холодной водой из горного ручья, в которую добавил изрядную долю бренди. Сейчас Меркадо сидел на корточках, покуривая настоящую мексиканскую козью ножку. С его чумазой физиономии не сходила такая блаженная улыбка, что можно было подумать, будто вид поглощавшего мясо Кида насыщает его самого. Что же касается его матери, то после первых объятий он почти не обращал на нее внимания. Оно было всецело обращено на Кида.

Однако сияющее лицо пеона вызывало у Тонио отвращение.

Он мог бы еще смириться с этим, но выносить оживленную болтовню Розиты и односложные ответы Кида было свыше его сил.

— Радость моя! Наконец-то мы дождались рассвета! Мы смыли ночь словно дорожную пыль… Поцелуй меня, милый!

Кид перестал есть и показал пальцем на людей вокруг. Наблюдавший эту сцену Ороско рассмеялся. Он встал, потянулся и, обращаясь ко всем остальным, сказал:

— Эй, ребята! Давайте-ка соорудим комнатку для Эль-Кида и Розиты. Все отвернулись! И ты, Тонио, тоже отвернись.

Тонио отвернулся, но разве мог он избавиться от голоса Розиты, извлекавшего из струн его сердца печальную музыку?

— Я танцевала. Я кружилась, смеялась и пела, словно глупая лягушка, когда вдруг послышался крик, который разогнал всю эту благородную публику, будто ветер сухие листья: «Эль-Кид!» О Боже мой! Как только мое бедное сердце не выскочило из груди! Я попыталась крикнуть, но мое горло словно что-то сдавило. Какой-то глупец схватил меня за Руку, уверяя, что защитит меня. Я чуть не расхохоталась ему в лицо. Защитит меня от Эль-Кида! Мне хотелось сказать: «Идиот, он мне вовсе не опасен. Пусть приходит быстрей. Пусть упадет ко мне, словно звезда с неба!» Вот что я хотела сказать. Ведь это правда, милый?

— Да, — с набитым мясом ртом кивнул Кид.

— Попей, прочисти горло, а потом поговори со мной, — попросила она.

Он покачал головой, отказываясь от поднесенной к губам фляжки.

— Вот как? — вскрикнула танцовщица. — Неужели мясо для тебя желанней Розиты?

— Угу, — отозвался Кид.

— Эй! Это правда?

Мучимый душевной болью Тонио искоса посмотрел на них и заметил, как Розита с разгневанным лицом ухватилась за палец Монтаны.

— Да, — ответил Кид.

— А что это у тебя на пальце?

Покончив с едой, он долго пил из фляжки, потом подозвал Меркадо, чтобы тот допил остальное.

Меркадо поблагодарил Монтану, а Розита свернула цигарку, чтобы ее повелитель мог закурить после еды. Она зажгла спичку и с улыбкой смотрела, как Монтана делает первую глубокую затяжку.

— Скажи, что это за кольцо, милый? Где ты его взял? Я никогда его у тебя не видела. Дай мне посмотреть…

— Отстань, Розита. Я хочу спать.

— Вот упрямый дьявол! — воскликнула она и, схватив Монтану за руку, принялась разглядывать кольцо. — Эй, значит, это правда?

— Да, — признал Кид.

— Я еще ничего не спросила, а ты уже отвечаешь «да». Значит, это правда? Ты и в самом деле укрывался в спальне Доротеи?

— Да.

Закрыв глаза, Кид продолжал курить, глубоко затягиваясь. Все его тело расслабилось. Лицо выглядело умиротворенным. Наконец зевнул. Тонио передернуло от неприязни.

Девушка тревожно вглядывалась в лицо полусонного Монтаны. Однако она сделала над собой усилие, чтобы ее голос прозвучал игриво:

— А эта Доротея, она — красавица!

— Да, — подтвердил Кид.

— Мне еще не приходилось встречать столь прекрасного лица, — продолжала Розита.

— Угу, — промычал Кид.

Танцовщица взмахнула кулачком перед самым носом размякшего от еды Монтаны:

— Кроме того, она добрая. Подумать только, Леррас — и вдруг добрая!

— Угу, — пробормотал Кид.

— И такая щедрая, — изменившимся голосом продолжала Розита, — что подарила тебе собственное кольцо с печаткой. — Девушку всю затрясло; ее серьги, вздрагивая, сверкали в лучах света.

Монтана поднял руку, растопырил пальцы и с сонным безразличием посмотрел на кольцо:

— Это так, — и снова закрыл глаза.

Рот Тонио скривился в усмешке. При виде гневного лица Розиты в его душе возникло чувство злобного удовлетворения. Но прежде чем девушка снова обрела дар речи, с вершины скалы, на которой сидел Ороско, донесся тонкий, похожий на клекот ястреба крик. Это Ороско подавал сигнал, размахивая руками по направлению к северу.

Неужели снова люди Лерраса?

Однако если они вздумают карабкаться вверх среди скалистых расщелин, то разбойники окажут им достойный прием.

Поднявшись на ноги, Тонио увидел далеко внизу торопливо поднимавшегося в гору всадника. Неожиданно всадник сорвал с головы сомбреро и замахал им.

— Кажется, это Роблес, — определил Вильяхен. — Но почему один? А где остальные? Где Рубрис?

— Наверное, отправились куда-нибудь в другое место и ждут нас, — предположил Тонио. — Наш Рубрис растолстел и теперь не любит взбираться в гору.

— Думаешь, если ты меньше его размерами, то уже резвее горного козла? — резко оборвал его Вильяхен.

Тонио еле сдержался. Он долго отсутствовал в банде, и здесь, видимо, забыли, каков у него характер. Что ж, придется напомнить и проучить этого Вильяхена.

На край плато, погоняя коня, выбрался Роблес. Снятое с головы сомбреро выпало из его рук и покатилось по земле, но он не обратил на него никакого внимания.

Это выглядело странным, поскольку мексиканцы дорожат своим сомбреро гораздо сильнее, чем древнегреческие воины своими щитами. Однако Роблес продолжал приближаться, держась обеими руками за луку седла.

И тут Тонио заметил, что весь бок у Роблеса залит кровью. Вильяхен бросился к раненому, помог спуститься на землю.

В напряженной тишине все столпились вокруг, один лишь Кид, почти заснув, так и остался лежать под деревом. Наконец Роблес прохрипел:

— Погибли! Все погибли! И Рубрис тоже! Он мертв…

Глава 17

Имя Рубриса проникло сквозь пелену сна, заставив Монтану очнуться и протереть глаза. Розита, пытаясь успокоить его, принялась приговаривать, словно маленькому:

— Тут уже ничего не поделаешь, милый. Ничего… Бедный Матео! Он должен был когда-нибудь погибнуть…

Не обращая на нее внимания, Монтана одним прыжком вскочил на ноги.

Роблес сидел на камне, зажав рукой рану на груди и качая головой; по тыльной стороне его ладони продолжала медленно сочиться кровь. Кид, взяв парня за длинные волосы, заставил его поднять голову и посмотреть на себя.

— Что ты сказал про Рубриса?

— Он убит! — пробормотал мексиканец. — Убит….

— Ты лжешь! — воскликнул Кид. — Ты бросил Рубриса и бежал, как трусливый койот, но он все равно прорвался. Все Леррасы в мире вместе со своими наемниками не смогут убить его. Роблес, скажи правду! Ты же не видел, как Матео убили?

Роблес, все еще покачивая головой, отсутствующим взглядом блуждал по лицу Монтаны, словно никогда раньше не видел этого красивого, загорелого человека.

— Он мертв, — повторил разбойник. — Мертв, сеньор. И больше никогда не поведет нас в бой!

Монтана выпрямился. Затем сдернул с головы сомбреро, однако не в знак скорби по убитому, а просто в замешательстве. Свежий утренний ветерок холодил ему лицо. Мексиканцы с любопытством следили за ним. Гибель Рубриса была для них невосполнимой утратой, но этот высокий гринго — его близкий друг. В горах и по сей день слагали легенды о долгом соперничестве Монтаны и Рубриса, закончившемся дружбой; забравшись на высокогорное плато, можно было услышать, как овечьи пастухи распевают о ней баллады, в которых говорилось, что, несмотря ни на что, каждый из них готов был отдать жизнь ради другого.

И вот теперь разбойники наблюдали, как побледнел Монтана, как крепко он стиснул челюсти, будто готовился к удару. Но только и всего.

— Сними рубаху, Роблес, — велел Кид.

— Не стоит, сеньор. Я умираю. Вместе с кровью из меня вытекает сама жизнь.

Не слушая его, Монтана взялся за ворот его рубашки и, сильно дернув, стянул ее с парня, руки раненого вывалились из рукавов словно безжизненные плети. Теперь он сидел обнаженным до пояса. Пастух подошел поближе и, пожав плечами, перекрестился. Теперь он своими глазами увидел, чего стоит свобода, которой он так восхищался.

Монтана приподнял раненого и положил на спину, затем, скрестив ноги, уселся рядом. Пуля задела грудь Роблеса, срикошетив в сторону; она прошла поверх ребер, оставив за собой длинный рваный след, из которого сочилась кровь.

— Мария! — позвал Кид.

Старуха подошла и осмотрела рану.

— Тут нужен священник, а не я, — сказала она.

— Достань из своего мешка нитки и иголку, — велел ей Кид, — и сшей края раны как можно крепче, чтобы он не истек кровью… Принесите мне бренди и подложите ему под голову седло и попону… Ты слышишь меня, Роблес? Твоя рана оказалась обыкновенной царапиной.

— Но она зацепила меня за самое сердце, — возразил Роблес.

— Вовсе нет. Если в тебе осталось хоть немного мужества, то ты еще поживешь. На, хлебни-ка бренди. Ты готова, Мария? Тогда начинай. Втыкай иголку поглубже… стягивай края раны. Вот так. Хлебни еще, Роблес. Ага, в тебе еще есть порох!

Роблес крепко стискивал зубы, когда игла снова и снова пронзала его плоть. Лицо разбойника посерело от боли. Несмотря на утреннюю прохладу, на нем выступили крупные капли пота.

— Думай о чем-нибудь другом, — посоветовал Монтана. — А то, если будешь сжимать зубы с такой силой, потеряешь сознание. Давай немного поговорим. Расскажи мне о Рубрисе.

— В темноте… — начал Роблес. — Мы ехали в темноте… Где-то светила луна… но там, где мы находились, было темно. В ущелье… Выл ветер… Лошади прижимались к скале, и эхо разносило стук их копыт. Как мы могли забыть о том, другом каньоне, с запада? Топот конских копыт заглушал все остальное; от него заложило наши уши… А потом я увидел, как они вылетели из западного ущелья и хлынули на нас лавиной. На мгновение луна осветила их. Во главе всадников я успел разглядеть жандарма, Бенито Халиску, а рядом с ним — красавчика дона Эмилиано. И тут ураганом засвистели пули… О Господи! У них были многозарядные ружья. Для прицельной стрельбы было слишком темно, но они палили не переставая. Их было двадцать против нас четверых… Первым залпом они смели нас. Меня в грудь словно мул лягнул. Я свалился с этого проклятого мустанга. Потом поднялся, голова моя шла кругом. Я видел, как Рубрис соскочил с убитого жеребца; слышал его голос, гремящий как водопад… Ох-хо, как тяжело вспоминать! Но тут Рубрис опять упал… Я видел, как на него наехал Халиска, и как только тот снова поднялся, сбил его с ног.

— Халиска сбил его с ног? — весь подавшись вперед, словно впитывая в себя каждое слово, повторил Монтана. — Продолжай, дружище!

— Мимо меня пробежала лошадь. Сбоку у нее болтались поводья, я ухватился за них. Меня рывком сдернуло с места и потащило. Оказавшись в тени больших валунов, лошадь остановилась. Я вскарабкался в седло. Удаляясь, слышал, как вдогонку палили ружья, но потом перестали. Они все посходили с ума от радости, требуя смерти Рубриса.

— Словно стервятники! — подсказал Монтана.

— Да… да… стервятники! — прохрипел Роблес.

— Вильяхен! — позвал Кид.

Тонкий словно лезвие ножа разбойник, сразу же возник перед ним. Опустившись на колени, посмотрел на Роблеса, потом на Кида.

— Куда ты теперь направишься, Вильяхен? — спросил Монтана.

— Как можно дальше отсюда. В Мексике хватает мест, куда можно податься. Мы потеряли нашего вожака, сеньор. А когда нет наседки, то ястреб очень скоро добирается и до цыплят.

— У вас есть я, — возразил Кид.

— Вы! — воскликнул Вильяхен. — И вы согласны стать во главе банды, сеньор?

— Ты последуешь за мной, Вильяхен?

— До самых врат ада и даже дальше, сеньор!

— Паредон, а ты?

— Не такой я дурак, чтобы отказываться от службы под вашим началом.

— Передайте всем остальным, кого сможете найти. Пусть собираются здесь, на этом месте. Теперь насчет Роблеса. Вильяхен, ты будешь ухаживать за ним. Ты, Мария, и ты, Розита, все трое. Пошли ребят, Ороско, сообщить всем людям Рубриса, чтобы собирались здесь.

— А ты куда? — полюбопытствовала Розита.

Кид посмотрел на нее невидящими глазами:

— Мне нужно еще кое-что сделать.

— Я знаю, что у тебя на уме, — заявила она. — Ты собираешься преследовать Халиску; тебе просто не терпится сунуть голову в петлю. Какой же ты глупец, милый! Думаешь, Халиска не ждет тебя? Если он едва не перехитрил тебя при освобождении старой Марии, то неужели не догадается, что ты не замедлишь явиться ради Матео Рубриса? Да он уже сидит и облизывается, предвкушая встречу с тобой!

— Хулио, приведи моего коня, — приказал Кид.

Меркадо не мешкая подвел к нему рослого, узкогрудого и легконогого Эль-Капитана.

— Если ты едешь, я с тобой! — воскликнула Розита, бросаясь к своей невысокой буланой кобыле.

— Вильяхен, задержи ее, — велел Кид.

Тот, словно гончая, кинулся наперерез. Розита выхватила нож и в ярости бросилась на него, но Вильяхен успел перехватить ее руки. Нож упал на землю.

— Прошу прощения, сеньорита, — ухмыльнулся он, — но я лишь выполняю приказ.

— Ах ты, стервятник, питающийся падалью! Паршивый сын слепого койота! — разразилась бранью Розита. — Отпусти меня сейчас же, слышишь?

— Ради Бога, сеньорита! Вы же слышали, что он приказал.

— Милый! Он хочет убить меня. Он ломает мне руки! — запричитала девушка.

Кид отряхнул сомбреро и быстрым движением разгладил смявшиеся поля. Надев его на голову, поправил бахрому роскошного пояса:

— Потерпи, Розита! День-другой — и я вернусь к тебе. Не спускай с нее глаз, Вильяхен! Если она убежит из лагеря, не жди от меня ничего хорошего… Прощайте все… Прощай, Розита!

Танцовщица в ярости закричала и попыталась укусить Вильяхена за руку. Тот стал браниться, и между ними снова завязалась борьба.

Бежавший рядом с конем Монтаны Меркадо кричал:

— Позвольте мне с вами, сеньор! Возьмите меня с собой, а то я изведусь от беспокойства!

— Если сумеешь догнать меня, то давай, — бросил Кид. — Если не отстанешь от Эль-Капитана, то — за мной!

И Монтана послал длинноногого жеребца галопом вниз, в ущелье.

Глава 18

Дон Эмилиано торжествовал. Правда, его помолвка — дело почти столь же серьезное, как и сама женитьба, — не состоялась, да и дон Томас был более чем раздосадован визитом Эль-Кида, который к тому же ушел безнаказанным, но даже несмотря на это, Лопес считал, что день выдался необыкновенно удачным. Еще бы! Ведь ему удалось захватить разбойника, который мог оказаться не кем иным, как самим Матео Рубрисом.

И хотя операция по преследованию бандитов была возглавлена Халиской, он, Эмилиано Лопес, тоже участвовал в ней, командуя всадниками Лерраса, так что теперь никто не мог бы умалить заслуженной им славы. Сердце дона Эмилиано трепетало от радости. Глядя на серебристые струи фонтана, взмывавшие вверх из темноты патио и веером рассыпавшиеся в лунном свете, он воображал, будто фонтан олицетворяет его душу, которая возносилась к небесам на крыльях радости. Хотя тихое журчание воды мало походило на победное звучание фанфар.

Отведя взгляд в сторону, дон Эмилиано увидел в полутьме неясный силуэт Доротеи, одетой во все белое. В патио было душно. Звуки фонтана навевали мысли о прохладе, однако вечер от этого не становился свежее. Фонари, подвешенные под арками окаймлявшей патио колоннады, горели неярким светом. Откуда-то издалека доносилась незамысловатая мелодия, наигрываемая на струнах нескольких гитар, которым вторили удивительно красивые голоса. Однако это пение звучало не громче журчания фонтана. Из дома не было слышно ни звука. Когда господа отдыхали в патио, то какой-нибудь неуклюжий слуга мог запросто поплатиться собственной шкурой лишь за то, что уронил медный котел на кухне или по неосторожности громко хлопнул дверью. Для чуткого слуха домочадцев Лерраса даже отдаленное жалобное блеяние скота казалось оскорбительно громким, нарушавшим покой владельца имения.

Глаза дона Эмилиано не упускали ничего: ни звезд на небе, ни прекрасной Доротеи, ни расхаживающего по дворику возбужденного дона Томаса, который то и дело восклицал:

— Просто чудеса!.. Гринго, разбойник… И вдруг не взял никаких драгоценностей! Ты меня слушаешь, Доротея?

— Слушаю, отец.

— Тогда почему молчишь? Там были ожерелья, кольца, браслеты, серьги… Только то, что было на тебе, сделало бы его богачом.

— Я своими руками отдавала ему эти побрякушки.

— Не хватало только, чтобы это животное принялось срывать их с тебя! И потом…

Но тут Доротея тихонько засмеялась.

Задиристо выставив вперед острую бороденку, дон Томас остановился как вкопанный.

— Что было потом? — повысив голос, полюбопытствовал он.

— А потом он надел все на место — кольца на пальцы, серьги в уши.

— Доротея! — воскликнул дон Эмилиано, все самодовольство которого словно сдуло ветром.

— Он действовал очень деликатно, — продолжала девушка. — Надел мне браслет на запястье так, как это сделал бы, ну, скажем, ювелир! Когда надевал мне на шею ожерелье, то сначала убедился, что самый большой камень находится посередине, на своем месте. Вряд ли кто еще мог быть таким галантным.

— Что еще? — потребовал дон Томас.

— Что еще? Ну, прикурил мне цигарку.

— Проклятие! — взорвался дон Томас. — Доротея!

Девушка встала.

— Куда ты собралась? — остановил ее отец.

— К себе.

— Я желаю, чтобы ты оставалась здесь.

— Но это невозможно, ты так несдержан.

— А что прикажешь мне делать? Как я должен все это понимать?

— Да, — подавшись вперед, подхватил дон Эмилиано, — как мы должны все это понимать?

— А так, что Эль-Кид не произнес ни одного бранного слова. А только изысканные испанские выражения, самые поэтические выражения, Эмилиано.

— Надо же, ушел и не взял ничего!.. — повторил дон Томас. — Ты что, хочешь свести меня с ума, Доротея?

— А как он мог еще поступить? — отозвалась девушка. — Ведь он пришел за Марией Меркадо и, как видишь, увел ее.

— Тысяча чертей! — взревел Леррас. — При чем тут Мария Меркадо? Какое отношение она имеет к драгоценностям?

— Он не мог одновременно получить и то и другое. Ему пришлось заключить со мной сделку, а мне — показать ему подземный ход.

— Но что помешало этому грубому животному заткнуть тебе рот и забрать весь ларец?

— Что помешало? — переспросила девушка. — Ты, наверное, забыл песню, которую знают даже пеоны, — слово Эль-Кида дороже золота. К тому же он вовсе не грубое животное.

Дон Эмилиано натянуто хохотнул.

— Мне кажется, ты слегка влюблена в него, Доротея, — хихикнул он.

— Эмилиано! — вмешался дон Томас. — Временами ты говоришь на редкость глупые вещи.

— Прошу прощения, дон Томас.

— Ну ладно! Что случилось, то случилось. Но как бы там ни было, он скрылся вместе со старухой. Когда я подумаю, чем он мог набить себе карманы и что выбрал взамен… Мула, груженного старой каргой! — пробормотал дон Томас.

— Вот на что он способен ради друга, — договорила Доротея.

— Какого еще друга?

— Хулио Меркадо.

— Какой он ему друг? Ничтожный пеон.

— Ну, тогда он освободил Марию Меркадо из-за любви!

— Вот еще! — фыркнул дон Томас.

— Если не для собственного удовольствия, то тогда чтобы порадовать Хулио Меркадо, — продолжала девушка. — Или Эль-Кид из тех, кто способен рисковать собой просто так?

— Он гринго и собака, а у гринго один бог — деньги! — заявил дон Томас.

Под арками колоннады послышались шаги и голос Бенито Халиски известил:

— Сеньор Леррас, этот человек пришел в себя.

— Какой еще человек? — переспросил владелец поместья.

— Рубрис, сеньор.

— Рубрис? А вы уверены, что это Рубрис?

— Почти уверен, сеньор.

— Он может идти сам?

— Он настолько оправился, что вполне способен удрать в горы. Вот еще почему я полагаю, что это и есть тот самый Рубрис.

— Тогда давайте его сюда.

Поклонившись, Халиска исчез.

— Теперь можешь отправляться к себе, Доротея, — заявил Леррас.

— Но я хочу остаться и посмотреть на него, — возразила она.

— Зачем? Это же настоящий зверь, разбойник.

— Он герой, которого пеоны воспевают в своих песнях.

— В каких еще песнях?

— Во всяких. А самая известная из них — о Рубрисе и Эль-Киде.

— Есть даже такая?

— Ее поют пеоны и пастухи в горах. Может, ты слышал? Там есть такие строки:

Будь начеку, о Рубрис! Не спи, хозяин гор!

Он идет на тебя; он — как горный лев:

Его поступь не слышно в ночи,

А глаза светят желтым огнем…

Кто там рядом с тобой? Этот сокол — твой сын?

Оглянись, то Эль-Кид за спиною!

Он возник из ночи и опять в ней исчез,

Уводя за собою и сына…

Кони мчат, кони мчат, кони мчат все быстрей,

Словно вихрем несутся на север.

Рубрис, Рубрис, что ж пули твои не берут беглеца?

Или впрямь они любят Эль-Кида?

Неужель его любят за глаз синеву?

Иль быть может, за крепкие плечи?

Или ловкие сильные руки?

Иль бесстрашное сердце героя?

— Ну все, достаточно! — оборвал дочь дон Томас. — И где ты только наслушалась всякой ерунды о бандитах и гринго?

— Если ты откроешь уши, то сам услышишь эти песни где угодно.

— Стану я слушать, что там бормочут эти презренные пеоны. Однако, насколько мне известно, Эль-Кид и Рубрис — кровные братья?

— Да, но они побратались уже потом, после долгого соперничества. Сначала оба убедились, что в жилах каждого течет настоящая кровь — красная, а не голубая, отец.

— Что ты хочешь этим сказать, Доротея? О чем ты?

— Да так, ни о чем. Просто пересказываю тебе слова песни. Вот еще, например:

Это Эль-Кид идет! Эль-Кид идет!

Я видела его там, на горе.

Ветер ночной прошептал мне о нем;

Койот затаился в норе;

Волки воют в долинах;

И сердце мое взвилось

Как конь на дыбы

И от счастья поет, потому что…

— Все, хватит! — снова оборвал Доротею отец. — Я запрещаю тебе слушать эти дурацкие песенки, такие же низкие и грязные, как пыль под ногами…

— Тогда мне придется затыкать уши! — капризно огрызнулась девушка.

— А вот и он! — воскликнул дон Эмилиано, вскакивая с кресла.

Первыми в патио вошли с полдюжины самых отборных телохранителей Лерраса, вооруженные до зубов. Их грудь дважды перекрещивали патронташи, в руках, как у солдат, были ружья, а на поясе у каждого висело по револьверу. Вся эта сдвоенная шеренга прошла внутрь патио, за нею появились еще двое стражников, которые подталкивали вперед мужчину. Этот был невысокий приземистый человек с плечами атлета, неуклюже, по-медвежьи ступавший на косолапых ногах. От всего его облика веяло какой-то нечеловеческой силой.

Кисти пленного сковывала двойная цепь; за собой он волочил тяжелый свинцовый шар, также прикованный к ноге цепью. За ним следовали еще с полдюжины стражников, среди которых находился и Бенито Халиска.

— Ну вот, ты и увидела это чудовище, — сказал дон Эмилиано. — А теперь тебе лучше уйти. По-моему, приятнее лицезреть тарантула, чем это грубое животное.

— Скажи, Эмилиано, разве может быть друг Эль-Кида чудовищем или грубым животным? — задала вопрос Доротея.

— Значит, ты хочешь остаться? — понял тот.

— Непременно! — заявила она.

Глава 19

Дон Томас восседал в кресле, будто на троне. Он не сразу нашелся, что сказать, потому что этот пленник с плечами великана неожиданно бросился перед ним на колени. Леррас некоторое время наслаждался зрелищем. Он сразу же обратил внимание на то, что голова разбойника забинтована, а обнаженные сильные руки сплошь покрыты синяками и ссадинами. Бандит был бос, его голые ступни казались такими огромными, что вполне могли бы выдержать вес двоих нормальных людей.

— Ты Рубрис, парень? — спросил наконец дон Томас.

— Я из его банды, сеньор, да простит меня Господь и ваше превосходительство, — не поднимая головы, отвечал пленник.

— Я слышал, что Рубрис не склоняет голову даже пред самим дьяволом, — нахмурившись, сообщил Халиске дон Томас.

— Он притворяется, сеньор, — отозвался жандарм. — Этот негодяй хитер как лисица. Думает, что чем покорнее будет себя вести, тем легче проведет нас. Все это сплошное притворство, больше ничего.

— По-моему, вы правы, — согласился Леррас. — Но с чего вы взяли, что это Рубрис?

— Посмотрите на него. Найти второго такого будет не так-то просто.

— А вы когда-нибудь видели его лицо?

— Нет, сеньор, — только издали.

— Однако сильный зверь, — заметил дон Томас.

— Таков и есть Рубрис, — подтвердил жандарм.

— Как вам удалось его схватить?

— Мы напали на них и открыли огонь. Пуля оцарапала Рубрису череп и выбила из седла. Он тут же вскочил на ноги, но я сбил его конем, и он рухнул словно подкошенный, однако мгновение спустя снова был на ногах, и пока я уложил его снова, мне пришлось разбить в щепы приклад моего ружья.

— И его голова осталась цела?

— Сеньор, не прошло и нескольких секунд, как он снова начал сопротивляться. Понадобилось не меньше десятка наших ребят, чтобы его связать.

— Но почему вы не прикончили его на месте и тем самым не положили конец всяким сомнениям?

— Сеньор, если это Рубрис, то ему о многом известно. Я надеюсь добиться от него кое-каких признаний.

— Каких именно?

— Можно я скажу вам на ухо?

— Да, если хотите, — согласился дон Томас. Но, когда Халиска принялся шептать, он слегка отклонился от губ жандарма.

— Вы же сами видели, сеньор, что Эль-Кид не побоялся броситься в лапы смерти всего лишь ради какой-то старухи, матери пеона.

— И что из этого? — не понял Леррас.

— Как вы думаете, на что он способен ради Рубриса, своего кровного брата?

— Ну, Халиска, неужели у него нет ни капли здравого смысла? — возразил дон Томас. — Даже такой отчаянный разбойник, как Эль-Кид, не осмелится спуститься с гор и снова проникнуть в мой дом, откуда он только что чудом унес ноги.

— Прошу вас, сеньор, поверьте мне. Я уже говорил вам, что знал его раньше, — Эль-Кид ничуть не изменился с тех пор.

— Значит, он придет?

— Если это действительно Рубрис, то обязательно.

— Но как вы намерены доказать, что этот человек — Рубрис?

— Тут есть один старый пеон, которого доставили из деревни. Однажды банда Рубриса уводила его с собой, поэтому он должен знать их главаря в лицо. Эй, приведите пеона!

Дон Эмилиано встал рядом с креслом Доротеи:

— Ну вот, сейчас мы все и узнаем. Но я готов поклясться, что это Рубрис.

— Откуда такая уверенность, Эмилиано? — полюбопытствовала девушка.

— А откуда рыбак узнает, что клюнула крупная рыба? Да потому, как туго натянулась леска! Поэтому я и уверен, что это Рубрис. Видишь, он стоит на коленях, а его рот дергается и кривится в усмешке? Смотри, как он передергивает своими плечищами. Сейчас стоит с опущенной головой, однако, судя по всему, сил у него не меньше, чем у Атланта, который держит на своих плечах небо, разве нет?

— А знаешь, Эмилиано, таким человеком нам, мексиканцам, следовало бы гордиться.

— Гордиться? В своем ли ты уме, Доротея? Хотя ты права. Мы же гордимся сильным необъезженным жеребцом.

— Нет, Эмилиано, — возразила она, — гордиться так, как поется в песне.

Бросив на нее быстрый взгляд, Лопес увидел, что она смеется.

В конце концов, представитель рода Леррасов — даже если это женщина — имеет право быть не таким, как все. И на этот раз он промолчал.

Привели маленького старичка, ссохшегося и скрюченного от времени. Обычно с возрастом мексиканцы становятся прямыми, как высохшее дерево, но на этот раз дерево оказалось кривым и корявым.

Старика подвели прямо к пленнику.

— Посмотри на этого человека, — велел ему Бенито Халиска. — Узнаешь его, отец?

Старик внимательно посмотрел на Рубриса.

— Это очень сильный человек, — произнес он.

— Я и без тебя это знаю, — буркнул Халиска. — Но Рубрис ли это?

— Этот? — переспросил старик. — Рубрис? Нет, сеньор, нет. Это не Рубрис. Какой же это Рубрис? Это точно не он!

— Да у этого старого хрыча давно высохли последние мозги! — разозлился жандарм. — Или он уже тронулся умом! А может, просто боится опознать этого разбойника из разбойников!

— Боится? — переспросил дон Томас. — Подойди ко мне, старик. Ты знаешь, что я для вас всех как отец родной?

— Да, сеньор, — поклонился старик.

— И что до тех пор, пока вы находитесь под моей защитой, вам нечего бояться?

— Да, сеньор.

— Ну а теперь открой глаза и скажи мне как на духу — не этот ли разбойник когда-то давно уводил тебя с собой?

— Нет, сеньор, я никогда не встречал этого человека.

— Довольно! — воскликнул дон Томас.

Взмахом руки он отпустил старика, которому Халиска на прощанье дал пинка.

— Вот видите, вы ошиблись, — сказал жандарму дон Томас. — Было бы чем гордиться даже для Лерраса, если бы нам удалось поймать столь прославленного разбойника и тем самым положить конец его бесчинствам. Но на этот раз вы попусту отнимаете наше время.

Жандарм приблизился к дону Томасу.

— Позвольте мне сделать еще одну попытку, сеньор, — прошептал он. — Этот чертов старик просто боится. Он ведь даже не глянул выше его ног. Но если этот силач, который лишь притворяется перепуганным, поймет, что ему пришел конец, то непременно поведет себя по-другому. Сами увидите. Если смерть явится к нему в виде залпа из наших ружей, то он плюнет ей в глаза.

— Значит, нужно сделать вид, будто мы собираемся расстрелять его? — уточнил дон Томас.

— Именно это я и имею в виду. Позвольте мне дать команду к расстрелу. Я шепну ребятам, чтобы стреляли поверх его головы. Вы сами увидите, как гордость заставит его выпрямиться и достойно встретить свой конец.

Повернув голову, дон Томас несколько секунд с уважением смотрел на жандарма.

— А вы хорошо соображаете! — похвалил он его. — Вполне возможно, что я мог бы подыскать вам неплохое местечко среди моих слуг. Вы пойдете ко мне, Халиска?

— Сеньор, я буду счастлив пойти к вам в услужение. Я знаю, что вы всех делаете богатыми. Но моя жизнь, подобно стремящейся к морю реке, следует за Эль-Кидом, сеньор. И не знать мне покоя, пока его не повесят или не изрешетят пулями.

— Ну, как хотите, — равнодушно произнес дон Томас, — тогда посмотрим, что у вас получится. — Повысив голос, он небрежно приказал: — Довольно разговоров, Халиска! Рубрис это или нет, его поймали вместе с разбойниками, поэтому он должен умереть. И нечего тянуть с этим. Поставьте его к стенке и расстреляйте.

У Халиски от радости перехватило дух. Повернувшись, он выкрикнул слова команды, и тут же несколько человек схватили пленника, подвели к дальней стене патио.

Бандит громко завопил:

— Сеньор, неужели вы не пощадите меня? Позвольте мне хотя бы исповедаться! Не отправляйте меня в ад с тяжким грузом грехов! Будьте милосердны! Позовите священника! Священника!

— Кто ты такой, чтобы поминать о милосердии, ты, бандит и убийца! — оборвал его крики Халиска. — Становись к стене! Да поживей! Лицом ко мне.

Но тут раздался звонкий голос Доротеи:

— Друг, если у тебя есть последнее желание, скажи его мне!

Изумленный пленник обернулся, а дон Томас издал гневное восклицание.

Тогда разбойник громко взмолился:

— Сеньорита, если вы пообещаете хотя бы раз попросить за мою пропащую душу перед своей святой, то это послужит для меня большим утешением, нежели бы сам священник отпустил мне грехи!

— Обещаю, — вымолвила девушка.

— Готовься! — скомандовал Халиска.

Шестеро охранников взяли ружья на изготовку.

— Целься!

Ружья поднялись к плечам и замерли.

— Огонь! — крикнул Халиска.

Но не успело это слово сорваться с его губ, как пленник бросился на землю и стал в отчаянии выть, царапая ее пальцами.

Прогремел залп. Пули, ударившись в белую стену, подняли облако каменной пыли.

Халиска рявкнул, как рассвирепевший пес, и, подскочив к разбойнику, пнул его ногой под ребра:

— Вставай, собака!

— Ах, сеньор! — заявил пленник. — Я уже убит! Пули попали мне сюда… сюда… и вот сюда!

Последовал еще один пинок — на этот раз изо всей силы, — который заставил пленника подняться на ноги. Теперь он стоял слегка пошатываясь.

— И снова ты промахнулся, Халиска, — сухо заметил дон Томас.

— Возможно, — признал жандарм, — но все же меня не покидает чувство, что это всего лишь притворство. Сеньор, позвольте мне немного подержать его в тюрьме. Потом сами увидите, что за этим последует.

— Пусть ему дадут отведать кнута, — предложил дон Эмилиано, — а затем уберут отсюда. Я прав, дон Томас?

— Да, да, кнута! — оживился Леррас. — Для таких негодяев, как он, это весьма полезно.

Двое стражников подхватили пленника под руки, а третий разорвал на его плечах рубаху. Отступив назад, он, перед тем как ударить, пропустил сквозь пальцы длинный хлыст.

Каждый раз, опуская кнут на спину, он поддергивал его, и кожа под ним лопалась, словно рассеченная ножом. Рубцы черными мазками ложились рядом друг с другом, не пересекаясь и не сливаясь. Затем потекла кровь и все смешалось; теперь уже не было видно той ровной шеренги следов.

— Вот это мастерство! — восхитилась Доротея. — Что за умелец! Какая у него рука! Да он просто настоящий мастер!

От восторга она захлопала в ладоши. Дон Эмилиано одобрительно посмотрел на нее.

— Однако мне доводилось встречать дам, которые при виде подобного зрелища падали в обморок, — заметил он.

— Но они же не были Леррас, — парировала Доротея.

Пленник, после первого же удара начавший стонать, теперь выл во весь голос. Он так бился в агонии, что двоих стражников не хватало, чтобы удерживать его на месте, и они дергались по сторонам, как тряпичные куклы в могучих руках истязаемого. Еще двое, упершись каблуками в землю, принялись помогать им, но и этого оказалось недостаточно. Все охранники, под громкие вопли пленного о пощаде, сгрудились вокруг него беспорядочной кучей.

Дон Томас принялся хохотать.

— Довольно! Довольно! — воскликнул он. — Мои люди уже достаточно попотели, пытаясь удерживать этого горного медведя. Да и ему довольно ударов, чтобы помнить их до конца жизни. Халиска, уведите его и прикажите усиленно охранять. А за день до казни напомните о нем.

— Будет исполнено, сеньор, — отозвался жандарм. Похоже, он пребывал в некотором замешательстве.

Чтобы подбодрить его, дон Томас слукавил:

— В конце концов, он настолько силен, что вполне может оказаться Рубрисом!

— Так оно и есть! — рявкнул Халиска. — Это и есть Рубрис! Несмотря на все его вопли и стоны, я готов поклясться, что это он. Я немедленно отпишу начальнику одной из тюрем и попрошу его прибыть сюда для опознания Рубриса. Вы позволите до утра подержать его в вашем доме, сеньор?

— Пожалуйста, пожалуйста, Халиска, — согласился дон Томас. — А от себя я бы посоветовал вам втереть ему в раны соли и уксуса, чтобы он простонал до рассвета.

Час спустя Доротея Леррас покинула спальню и отправилась на конюшню, где держали пленника.

Она нашла его лежащим ничком, с заложенными за голову руками, на которые были надеты кандалы. От них шла цепь к вбитому в землю крепкому колу. Пленника охраняли двое стражников и сам Халиска.

— Вот как? Вас только трое? — удивилась девушка. — А если на вас нападет Эль-Кид? Ведь это может случиться в любую минуту! И вы надеетесь, что у вас хватит сил обороняться и одновременно охранять пленника?

Поклонившись ей, Халиска сказал:

— Упаси меня Господь от хвастовства, сеньорита, но я жду не дождусь того дня, когда встречусь с Эль-Кидом один на один! Я, Бенито Халиска, был бы счастлив такому случаю!

— О, да вы отважный человек! — восхитилась Доротея, приближалась к пленнику. — Я должна хоть что-то сделать для этого несчастного. Понимаете, в этом месяце я еще не совершала добрых дел. Вы же знаете, что священники уверяют, будто наши добрые поступки откроют нам путь на небеса.

Сказав это, она тихонько засмеялась, а жандарм вместе с охранниками принялись громко хохотать, по достоинству оценив истинно мексиканский юмор сеньориты Леррас.

И вот она, знатная дама, опустилась на колени рядом с избитым бандитом. На это и в самом деле стоило посмотреть. Свет от керосиновой лампы освещал рубцы, оставленные хлыстом, еще не засохшая кровь поблескивала в нем свежим лаком.

Халиска поднял руку, знаком велев товарищам отойти в дальний конец стойла.

А Доротея принялась осторожно втирать в раны пленника целебную мазь.

— Рубрис, — шепнула она, — скажите, как мне помочь вам бежать?

— Никак, — не переставая стонать, ответил тот. — Разве что перепилите цепи своим дыханием.

— Помогает вам мазь?

— Моей плоти стало легче. Но кто вы?

— Я друг Эль-Кида.

— Он еще придет, чтобы отомстить этим собакам! Будьте уверены, он раздавит их всех… А вы служите в доме Лерраса?

— Я дочь хозяина, Рубрис.

Судорога пробежала по всему телу бандита.

— Неужели? — пробормотал он. — Нет, этого не может быть! Неужели вы сеньорита Доротея?

Девушка продолжала смазывать его раны, потом взяла мягкого корпия и приложила к ним.

— Так лучше, Рубрис? — тихо спросила она.

— Вознагради вас Господь! Но как вы узнали мое имя?

— Я видела, как вы посмотрели на моего отца перед тем, как упали на колени, и все поняла. Я все поняла, Рубрис!

— Да благословит вас Господь, сеньорита! Если я выживу, то пусть он удержит мою руку от убийства. Пусть Господь поможет мне забыть, как я причитал и умолял о пощаде, а потом валялся как свинья в грязи и вопил, словно побитая собака!

— Что он там бормочет? — полюбопытствовал Халиска, слегка повышая голос.

— Говорит, что скоро умрет, и просит позвать священника. Говорит, что он не Рубрис, и умоляет, чтобы его больше не мучили. Он уже готов умереть. — Доротея встала и звонко рассмеялась. — Какой позор, что Господь дозволяет подобным трусливым тварям дышать одним воздухом с отважными мексиканцами вроде вас!

Глава 20

Телеграмма, полученная полковником Кайасом, была краткой, емкой и предельно ясной; в ней говорилось: «Кажется, я схватил Рубриса. Не могли бы вы приехать для опознания? Везти его к вам опасно, поскольку не исключена возможность его освобождения товарищами. Здесь его держать надежней».

Полковник Кайас вспомнил, что давно уже нуждался в небольшом отдыхе, и отбил ответ, что прибудет так скоро, как только позволит железнодорожное сообщение.

Ему действительно давно пора было отдохнуть, поскольку он слишком уж рьяно относился к своим обязанностям. Звание полковника было получено им не путем интриг или благодаря знатному происхождению, а исключительно вследствие безупречной репутации неутомимого вояки. И когда полковнику предложили награду, то вместо положенного генеральского чина Кайас попросил пост, о котором давно мечтал, — должность начальника тюрьмы.

Он стремился занять это место, потому что сам когда-то побывал в заключении. После этого многие годы выбеленные солнцем тюремные стены казались ему символом власти над другими, и он жаждал подчинить их себе.

К тому же Кайас знал многое из того, о чем ни сном ни духом не ведало тюремное начальство. Ему была известна система связи, с помощью которой заключенные передавали друг другу послания, замышляли побеги или просто ободряли добрым словом одиноких, павших духом узников.

А еще он умел добиваться наилучшего результата, применяя порку кнутом. Когда заключенного приговаривали к наказанию дюжиной ударов, то он считал, что лучше не отпускать ему их все разом, потому что сильный духом человек мог собрать в кулак всю свою волю к назначенному сроку и стойко перенести порку. Но если его вытаскивали из камеры утром, затем среди дня, а потом еще и в полночь — в зависимости от прихоти начальника тюрьмы, — то страх начинал одерживать над ним верх, не оставляя ни днем ни ночью, пробирая до самых костей.

А то, что страх — самый жестокий палач, полковник Кайас знал лучше других.

Довольно скоро полковник пришел к выводу, что глупо тратить на питание заключенных все деньги, выделяемые правительством. Чтобы они не передохли с голоду, вполне хватит бобов с черствым хлебом, и незачем баловать их разносолами.

Сбереженные таким образом деньги Кайас преспокойно клал в свой карман. Так он купил себе дом. Он доказал, что недаром занимает свое место и является достойным представителем своей профессии.

После того как Кайас занял пост начальника тюрьмы, из нее никто больше не пытался бежать. Мертвая тишина ядовитым туманом окутывала все его владения; даже охрана старалась ступать как можно осторожнее. Доносчики и провокаторы из кожи вон лезли, стараясь раздобыть информацию о злоумышленниках, но вскоре выяснилось, что им тут нечего делать. Люди не доверяли друг другу. Даже друзья, просидевшие вместе за решеткой не один год, смотрели друг на друга с подозрением. Всем казалось, что начальник тюрьмы не кто иной, как сам дьявол, умеющий читать чужие мысли.

Теперь над тюремными стенами царила тишина, нарушаемая разве что дикими воплями тронувшегося умом узника из какой-нибудь одиночки. Такое случалось обычно под утро, часа в три, когда тело и дух слабеют и повсюду властвует дьявол.

Возможно, именно по этой причине полковник имел обыкновение совершать обход на рассвете. Когда начиналась эта безумная музыка, он останавливался, скалил в улыбке зубы и, затаив дыхание, слушал. Он не раз говорил, что эти вопли напоминают ему вой дрессированных волков.

Итак, полковник Кайас являлся владыкой высоченных тюремных стен, обладал завидным капиталом и был полноправным хозяином каждого, кто попадал под его начало. Государство им было довольно. Публика с восхищением взирала на его жесткое лицо с горящими орлиными глазами, а его репутация незаменимого служаки росла с каждым годом.

Однако в глубине души у Кайаса по-прежнему лежал тяжкий камень, не дававший затихнуть его служебному рвению. За столько лет полковник так и не смог забыть, что когда-то давно побывал в плену у знаменитого злодея Рубриса, откуда благополучно бежал без посторонней помощи.

История эта случилась очень давно, однако люди до сих пор помнили о ней. И вот теперь выходило так, что из-за этого самого Рубриса полковник устроил себе краткосрочный отпуск.

Прихватив двоих адъютантов, он сел в поезд.

Состав состоял всего из трех вагонов. Полковник велел очистить один из них от пассажиров и занял его целиком. Так он мог, не стесняя себя ничем, расположиться со всеми удобствами и наслаждаться своим превосходством. Сам Кайас происходил из простых пеонов, но ему удалось выбиться в люди — потому что, как он считал, Господь выделяет умных людей и возвышает их над прочими смертными. Полковник не уставал твердить себе это каждое утро, облачаясь в китель, увешанный тяжелыми медалями. Он и сейчас повторил про себя эти слова, положив руку на эфес сабли.

Словом, полковник совершал вояж с полным комфортом и в самом безмятежном расположении духа, пока поезд, приближаясь к станции назначения, не сбавил ход на крутом подъеме и не раздался крик одного из охранников. Оказалось, какой-то оборванец догнал состав и вскочил в него. О происшествии было немедленно доложено Кайасу.

Усмехнувшись, он велел привести наглеца.

Им оказался высокий мужчина с длинными, черными волосами, загорелым лицом и ярко-синими глазами, что в Мексике встречается довольно редко.

Одежда бродяги состояла из сплошных лохмотьев, ноги были босы. Когда полковник принялся внимательно разглядывать его, тот низко поклонился ему, затем указал на свои босые ноги:

— Жаль, что мои ноги не столь бесчувственны к щебенке, как железные колеса поезда, полковник!

Полковник не засмеялся. Он смеялся редко, однако его губы тронуло некое подобие улыбки.

— Ты знаешь, кто я?

— Полковник Кайас. Об этом известно даже слепому.

— И как же слепой может его узнать? — удивился полковник. Тень улыбки сошла с его лица.

— Слепец ощущает силу духа полковника, — польстил оборванец.

Едва уловимая улыбка снова зазмеилась на губах Кайаса.

— А у этого парня есть чувство юмора, — объявил он адъютантам и жестом подозвал охранника. — Как тебе удалось поймать этого проходимца?

— Совершенно случайно, — пояснил тот. — Даже сбавив ход, поезд двигался что конь на полном скаку. Я видел, как этот бродяга выскочил из оврага и помчался будто пантера; прямо смешно. Я был уверен, что он не сможет ухватиться за поручни вагона, а если и ухватится, то не удержится и секунды, у него просто не хватит сил, свалится под колеса. Но ничего подобного! Он прыгнул как пума! И на лету ухватился за поручень. Секунду повисел на нем будто куча лохмотьев и вскочил на площадку вагона. Я был так поражен, что едва успел достать револьвер и сунуть ему под нос. И вот он перед вами!.. Поверьте, полковник, это не простой человек, хотя и прикидывается таким!

— Неужели? Кто же ты тогда, приятель? — поинтересовался Кайас.

— Я, сеньор, всего лишь бедный жонглер.

— Тогда покажи мне, что ты умеешь.

— Дайте мне какие-нибудь предметы, сеньор, и я позабавлю вас своим скромным искусством.

— Леон, дай ему нож. А ты дай револьвер. Посмотрим, на что он способен.

Оборванец выпрямился как кнутовище, обнажив в улыбке ослепительно белые зубы; его глаза блеснули стальной синевой. Сначала он подбросил в воздух револьвер, за ним — нож. Не задерживаясь ни на миг, они один за другим взлетали, опускались, переворачиваясь и сверкая на лету. Потом незнакомец принялся за второй нож и широкополое сомбреро. Шляпа тоже выделывала настоящие чудеса: словно на собственных крыльях она поднималась высоко в воздух, затем, описав дугу, опускалась на голову, будто ее нарочно притягивали, чтобы через мгновение снова взмыть вверх.

Полковник растаял от удовольствия.

Подавшись вперед, он улыбался, показывая из-под усов пожелтевшие зубы.

А жонглер теперь демонстрировал трюки с ножами: вращаясь, они перелетали через плечо и возвращались к руке; затем, словно по собственной прихоти, снова устремлялись вверх — казалось, что он даже не прикасается к ним.

— Вот это здорово! Просто великолепно! — воскликнул полковник.

Жонглер поймал на лету все предметы, затем поклонился и, положив шляпу на место, вернул ножи адъютантам.

— И часто ты пользуешься ловкостью своих пальцев, чтобы красть? — задал вопрос полковник.

— Сеньор, — предупредил один из адъютантов, — мы подъезжаем.

— Ну так ступайте вперед и расчистите для меня место на платформе, — велел Кайас.

Адъютанты поспешно вскочили и, покачиваясь вместе с вагоном, направились к дверям.

— И как часто, мой ловкий друг, ты засовывал свои искусные руки в чужие карманы? — продолжал настаивать полковник.

Синеглазый бродяга улыбнулся:

— Эх, сеньор! Когда у вас две руки и каждая настолько проворна, разве можно уследить, что они вытворяют днем или тем паче ночью?

Полковник едва не рассмеялся.

— Ну ладно, верни револьвер, — велел он.

— А может, позволим ему выступить с сольным номером? — спросил долговязый бродяга.

— Что за чертовщину ты несешь? — разозлился Кайас.

— Сеньор, ведь вы же бравый полковник Кайас, у которого под рукой есть еще один револьвер. А я тот, с кем вы так давно жаждали встречи. Я — Эль-Кид.

Полковник машинально вскочил; ноги Кайаса действовали помимо его воли.

— Вы почти покойник, — продолжал Кид. — Так что, может, попробуете спасти свою жизнь и начнете первым?

Приближаясь к станции, поезд сбавлял ход. Неожиданно громко завизжали тормоза, от последовавшего за этим толчка Кид потерял равновесие.

Полковник, воспользовавшись моментом, молниеносным движением выхватил револьвер. Но когда он взводил курок, то увидел, как блеснула сталь оружия противника, успевшего вернуть равновесие; полоска стали была направлена прямо на него. Узкая вспышка пламени словно разрядом молнии пронзила мозг полковника. Он упал лицом вперед. Его тело наткнулось на ручку противоположного сиденья. Затем оно сползло на пол и осталось лежать в таком положении, лицом вверх.

Звук выстрела заставил обоих адъютантов, уже добравшихся до конца вагона, круто развернуться и броситься обратно. Один из них успел выстрелить по метнувшейся к противоположному выходу долговязой фигуре.

Но пуля прошла мимо. К несчастью, некому было задержать дерзкого преступника: полковник лично позаботился, чтобы в вагоне не оставалось никого, кроме его собственной персоны и адъютантов.

Теперь все складывалось более чем неудачно. Всего лишь прыжок отделял заднюю часть последнего вагона от сложенного возле путей штабеля известковых плит, за которыми начинался кустарник.

Адъютанты с криком бросились в погоню. Их красивые длинные сабли то и дело цеплялись им за ноги. Началась паника. А полковник Кайас лежал неподвижно, с широко открытыми глазами, которые заливала густая кровь из раны во лбу.

Тем же вечером газеты сообщили о гибели полковника, расписав на все лады нападение на поезд неслыханной дерзости. В связи с этим упоминалось и имя Эль-Кида. И в самом деле, кто же еще мог отважиться на подобный поступок? Кому еще удалось бы застрелить такого человека, как полковник Кайас, из его собственного револьвера?

Глава 21

Пленного вытащили на солнце, положили на спину и связали. В таком положении он и пролежал целых десять часов, не в состоянии даже повернуть голову, а жгучее солнце безжалостно палило прямо ему в лицо. И хотя кожа его давно была под стать дубленой, под нижней губой и на веках она обгорела, вздулась безобразными волдырями.

Все это время двое стражников, сменяя друг друга, требовали от него одно и то же:

— Ты Матео Рубрис? Ведь ты Рубрис? Почему не сознаешься? Признайся, и твои мучения на этом закончатся. Иначе будешь лежать здесь, пока не сознаешься!

Но пленник ни в чем не хотел сознаваться. Он кричал, вопил, выл, стонал, дергался, пытаясь разорвать путы, но не признавался.

Тогда его убрали с солнцепека и опустили в яму с водой, доходившей ему в стоячем положении до самого подбородка. Стоило коленям пленника начать подгибаться от слабости, как вода тут же заливала ему рот и нос. Все четыре часа невыносимых мучений он был вынужден стоять едва ли не на цыпочках.

Бенито Халиска, наблюдавший однажды, как эту пытку применяют в центральной тюрьме, решил воспользоваться ею, чтобы развязать язык разбойнику. Он хотел убедиться, кто это такой, до того, как отправить упрямца в тюрьму, последним начальником которой был знаменитый — ныне покойный — полковник Кайас.

А пока Халиска, усевшись на краю ямы, сам лично наблюдал за страданиями пленника. Раз за разом его голова уходила под воду, однако, повинуясь инстинкту самосохранения, снова выныривала на поверхность. Но жандарму так и не удалось добиться, чтобы большой толстогубый рот разбойника выдал столь желаемое признание.

Можно было опробовать кое-что еще — Халиска славился своей изобретательностью. На этот раз он велел привязать пленника ко вбитым в землю колышкам неподалеку от входа в обнаруженный поблизости муравейник, в котором обитали здоровенные рыжие муравьи с блестящими на солнце панцирями. Стоило потревожить муравейник каким-либо предметом, как они мгновенно выкатывались из него кишащими красными волнами.

Халиска отправился посмотреть на них, прихватив с собой горсть мелких камешков. Он бросил их прямо на логово муравьев. И тут же из него хлынул красный поток. Камешки немедленно были убраны, причем каждый огромный по сравнению с самим насекомым кусочек щебня тащил, зажав в челюстях, всего один муравей. Кишащая масса докатилась волной до того места, где Халиска вбил в землю колышек, к которому привязал живую мышь.

Волна муравьев накрыла бедное животное, издавшее истошный писк. Халиска наклонился и, приложив ладонь к уху, стал прислушиваться к приглушенному мышиному писку.

Вскоре писк затих, но муравьи все еще продолжали копошиться вокруг. Склонившись над местом экзекуции, Халиска с завидным терпением ждал, пока муравьи не закончат свое дело и не уберутся к себе. После них на земле остались одни лишь обглоданные белые косточки хрупкого скелетика, который совсем недавно был мышью.

Будучи в душе поэтом, Халиска не мог не восхититься этим творением, похожим на тонкую резьбу из слоновой кости. Положив скелетик на ладонь, он отнес его к остальным и со смехом показал косточки. На них не осталось ни крохи плоти.

Теперь наступил черед пленника, которого так крепко пришпилили к земле, что он был не в состоянии даже шевельнуться. Ему оставалось разве что дышать — да и то с трудом, поскольку грудь его стягивала целая сеть веревок. Затем Халиска взял палочку и, обмакнув ее в черную патоку, прочертил ею дорожку от муравейника до самой головы пленника. Лицо его он также обмазал сладкой массой.

Встав рядом, Халиска сказал:

— Они уже близко. Это рыжие муравьи. Только что я скормил им мышку, чем здорово раздразнил их аппетит. Ты бы только глянул, как они двигаются — словно жирный след по бумаге от толстенного красного пера. Так выглядят со стороны, но намерения у них далеко не столь мирные. Они облепят твое лицо. Начнут пожирать сначала мягкие ткани — муравьи в этом знают толк. А самое мягкое — это губы и глаза… Но еще не поздно, их можно остановить, стоит только выкрикнуть правду. Прокричи, что ты и есть Матео Рубрис, и мы позаботимся, чтобы ты умер достойной смертью.

В следующий момент полчища муравьев добрались до лица разбойника и рыжая масса закишела на нем.

Возбужденный Халиска с наслаждением наблюдал, как широко открылся рот истязаемого. Но не успел он выкрикнуть хотя бы слово, как муравьи тут же ринулись внутрь. Несчастный принялся выплевывать их вместе с собственной кровью. Теперь он был не в состоянии даже кричать! Его лицо превратилось в живую красную маску.

Халиска разочарованно облил лицо пленника уксусом, и насекомые расползлись в стороны. Потом он перерезал веревки, и пленника увели обратно в камеру.

А Халиска так и остался стоять в задумчивости на месте экзекуции. Положим, он подождал бы еще немного… Пока муравьи не выели бы глаза…

Жандарм передернул плечами.

Внезапно он почувствовал нечто вроде укола в тыльную сторону ладони. Удивленно опустив глаза, Халиска увидел большого рыжего муравья, которому удалось взобраться по его мундиру. Вместо того чтобы сбить насекомое щелчком на землю, жандарм поднял руку к лицу, чтобы рассмотреть атаковавшего его смельчака. Крохотное создание глубоко вцепилось в плоть ужасающего вида челюстями. Боль напоминала укус шершня, только бесконечно долгий. На коже выступила капелька крови.

Жандарм взял насекомое за спинку и попытался отодрать его от себя. Но оно так крепко вцепилось челюстями в кожу, что вместе с извивающимся муравьем едва не вырвался маленький клочок плоти.

Халиска смотрел, как по его руке тонкой струйкой стекает кровь. Потом рассмеялся.

Вместо того чтобы раздавить муравья, он отнес его к гнезду и осторожно опустил прямо на муравейник.

Перед тем как уйти, потопал ногами, пытаясь стряхнуть с себя мелких зловредных насекомых, которые могли остаться на его обуви. Жандарм все еще посмеивался, не переставая удивляться загадкам матушки-природы.

Когда он вернулся в тюрьму, ему доложили, что в город прибыл сам благочестивый епископ Эмилиано в сопровождении монаха-великана, брата Паскуаля. Халиска поспешил в город и нашел епископа не в церкви или одном из богатых домов, а в хижине пеона, где тот причащал прикованную к постели старуху.

Жандарм решил дождаться, когда святой отец покинет темное и убогое жилище, окруженное толпой любопытных и жадных до всяких чудес пеонов, мужчин, женщин и детей. Наконец епископ вышел на солнце, осветившее его бескровное лицо, исполненное боли и сострадания. Он устал. Тело его так износилось и обветшало от времени, что казалось, плоть сама собой вот-вот отпадет от костей, однако этот человек еще находил в себе силы улыбаться. Здоровенный монах, брат Паскуаль, раскинув огромные ручищи, осторожно отодвинул от него толпу.

Халиска приблизился к епископу и склонил колено. Получив благословение, сказал:

— Ваше святейшество, у меня в тюрьме находится человек, который — я почти уверен — является Матео Рубрисом. Я знаю, что вам приходилось встречаться с ним. Не могли бы вы взглянуть на него?

— Что он собой представляет? — поинтересовался святой отец.

— Приземистый, плечи как у атлета, некрасивое и грубое лицо, медвежья походка. На вид посильнее вас.

— Брат Паскуаль ближе меня знаком с Матео Рубрисом, — немного помолчав, произнес епископ. — Поставьте вашего подозреваемого в один ряд с другими людьми и посмотрите, опознает ли его монах.

Халиска поспешил обратно в тюрьму, а брат Паскуаль так и остался стоять на месте с безвольно опущенными руками, беспомощно взирая на епископа.

— Что я должен делать? — растерянно спросил он.

— Делай то, что велит тебе долг перед Отцом Небесным.

И епископ пошел прочь, оставив монаха все так же растерянно смотреть вслед его удаляющейся мантии, словно он надеялся получить от ее развевающихся складок ответ.

Постояв несколько минут в замешательстве, брат Паскуаль маленькими, семенящими шажками направился в тюрьму. Однако его шаг постепенно становился все шире и шире, пока наконец он не зашагал своей обычной размашистой походкой, с силой вонзая в землю посох.

Прибыв на тюремный двор, монах обнаружил, что там выстроили в шеренгу не меньше дюжины мужчин самого разного роста и телосложения. Среди них он увидел одного, с могучей, приземистой фигурой. Лицо пленника покрывали красные пятна, губы страшно распухли, а глаза, странно перекошенные, постоянно моргали.

Монах прошелся вдоль шеренги. Потом, отступив немного назад, снова стал приглядываться к стоявшим.

— Ну, что, — нетерпеливо спросил Халиска, — вы его опознали? Есть среди них Рубрис?

Словно призывая небеса в свидетели, монах воздел загорелые ручищи вверх и, повернувшись, зашагал к выходу из тюремного двора.

Халиска последовал за ним. Прислонившись к створке ворот, он скрутил цигарку.

— Ну что ж, брат, — заявил он, — выходит, мне не повезло. Я был совершенно уверен, что поймал Рубриса… А оказалось, это всего лишь один из его бандитов. Ну да ладно, мы расстреляем его завтра на рассвете. Тут и конец моим мечтам прославиться на всю Мексику!

— Расстреляете? — оторопело выговорил монах. — На рассвете?

Опустив голову, он медленно побрел прочь, волоча ноги и поднимая за собой облако пыли.

Глава 22

Первым о новостях узнал сапожник.

Во рту он держал несколько мелких гвоздей, которые брал по одному и частыми ударами молотка загонял на место. По мере того как он слушал, удары все чаще сбивались с ритма, становясь все менее четкими.

Когда человек, принесший новости, покинул мастерскую, сапожник выплюнул изо рта оставшиеся гвозди, не обращая внимания на то, что они рассыпались по всему полу. Потом сдернул с себя истертый кожаный фартук, встал, запер дверь мастерской и, выбежав через черный ход, оседлал стоявшего на заднем дворе старого мула.

Он колотил пятками по бокам бедное животное, пока то не припустило сначала рысью, затем галопом. Так они и скакали, удаляясь от деревни, к одному из самых отдаленных уголков владений Лерраса, где, размахивая тяжелой мотыгой, трудился пеон. Поблизости не было ни души; тем не менее сапожник наклонился с мула и зашептал пеону прямо в ухо.

Тот издал стон, испуганно огляделся по сторонам и бросился бежать сломя голову к холму, а через него — дальше…

Очутившись в низине за холмом, он подбежал к другому пеону, шедшему за двумя тощими лошаденками, осторожно тянувшими плуг между посадками молодого виноградника. Выслушав гонца, тот возмущенно воскликнул, затем не мешкая распряг одну из своих лошадей.

Оставив запыхавшегося гонца рядом с плугом, пахарь вскочил на распряженную лошадь и припустил яростным галопом в долину.

Вскоре он добрался до загородки из колючей проволоки. Его лошадь не смогла бы взять преграду, а до ближайших ворот было еще не близко. Поэтому он подобрал камень побольше и несколькими ударами сбил проволоку с двух соседних столбов. Когда проволока обвисла, перешагнул через нее сам, потом осторожно перевел лошадь.

Бывали случаи, когда за порчу изгороди Леррас вешал людей, если не совершал над ними кое-что похуже. Однако нарушитель как ни в чем не бывало снова взобрался на лошадь и поскакал дальше. Наконец добрался до владений свободного фермера, которому принадлежал небольшой, засаженный маисом клочок земли, несколько полосок выпасов, бахча и непочатый край работы для его вольных рук.

Кроме всего прочего, у фермера был прекрасный мустанг-четырехлеток, которым он очень гордился. Мустанг всегда находился поблизости от него. Вот и сейчас он пасся рядом с хозяином, заботливо отгонявшим с его шелковистой шкуры жадных до крови слепней.

Ему-то и поведал всадник новость. Не сказав ни слова, фермер натянул поглубже соломенное сомбреро и бросился в хижину за седлом. Цыплята, рывшиеся в земляном полу в тщетной попытке отыскать какого-нибудь червячка, с писком разлетелись в разные стороны. А его жена, раскатывающая на плоском камне тесто для тортильи, подняла на мужа глаза и что-то крикнула вдогонку. Но тот ничего не ответил, закинул седло на спину мустанга и, ни разу не обернувшись, птицей метнулся в сторону гор.

Высоко в горах, на запутанных тропах, пригодных разве что для горных коз и неудобных даже привычным к каменистым дорогам лошадям, весь этот день не прекращалось движение.

С разных сторон то и дело появлялись какие-то люди, несомненно стремившиеся в одно и то же место.

Почти все они были одеты в немыслимые лохмотья, и почти у каждого имелся предмет туалета, свидетельствовавший о том, что их хозяин знавал лучшие времена: например, роскошное сомбреро, или изящные, щегольские ботинки, или штаны, половина серебристой бахромы с которых уже напрочь оторвалась.

Некоторые из них передвигались на быстроногих горных мулах; у некоторых были злые, как ягуары, приученные к горам мустанги; временами попадались всадники и на породистых жеребцах, правда, в страшно потрепанных седлах.

Но у каждого из них был одинаковый для всех джентльменский набор: превосходное ружье, пара добрых револьверов и охотничий нож из закаленной стали. К тому же, несмотря на извилистость горных троп, все они уверенно двигались в одном направлении.

Их петляние по горным дорогам походило на парение стервятников в небе, когда те начинают падение, устремляясь к невидимой ни для чьего, кроме птичьего, глаза добыче.

Случалось, что кто-нибудь сталкивался среди скал нос к носу с другим таким же путником. Тогда они подолгу внимательно изучали друг друга блестящими, словно агатовыми глазами. И почти всегда один из них, разразившись смехом, говорил другому:

— Ну что, братец, опять ты взялся за старое?

Затем оба, заливаясь смехом, пожимали друг другу руки.

Из того, что эти люди сообщали друг другу по дороге, вышло бы множество всяких рассказов — длинных и по большей части совершенно невероятных. Но, кроме ветра да не слишком внимательных ушей товарищей, некому было слушать их байки. Наконец, они добирались до места. Этим местом оказывался небольшой лагерь, где Монтана весь день приветствовал искателей приключений, а потом до полуночи пел песни Розите, подыгрывая себе на старенькой гитаре.

За довольно короткое время к нему стянулось около сорока человек. И каждый из прибывших задавал один и тот же вопрос:

— Кто нас позвал? Рубрис?

На что получал неожиданный ответ:

— Эль-Кид!

— Вот как! — отвечал разбойник. — По мне, это одно и то же!

Такая реплика служила самой лучшей похвалой, какой когда-либо удостаивался гринго южнее Рио-Гранде.

В тот день, в полдень, когда Монтана настраивал гитару, Розита обратилась к нему:

— Ты видишь, в каком настроении Тонио? Видишь, как он понурил голову?

— Эй, Тонио! — окликнул Лэвери Кид.

— Не трогай его, не зови! Я хочу поговорить с тобой о нем. Видишь, как он ушел в свои мысли, что даже не слышит тебя?

— Я развеселю его. Он, наверное, мечтает о доме. Его одолела тоска, Розита.

— Не о доме он думает, а обо мне, — выпрямившись, возразила девушка.

— О тебе думают все, — усмехнулся Монтана. — Разве ты этого не знаешь? — И, неожиданно ударив по струнам, запел старую песню, любимую всеми мексиканскими пастухами:

На голубых просторах Божьи стада пасутся;

На зеленых холмах мои овцы бродят.

Мои мысли к тебе уносит ветер;

Ты ведь слышишь, как кружат они над тобой?

Но Розита даже не улыбнулась.

— Мне нужно поговорить с тобой о Тонио, — настаивала она.

Но тут раздался топот копыт, гулким эхом отозвавшийся от стен ущелья, и в лагерь на полном скаку влетел всадник. Грудь и шею его коня покрывали клочья пены. Бросив поводья, гонец соскочил на землю.

— Ты слышишь меня? — не отставала Розита.

— Помолчи! — поднимаясь на ноги, оборвал ее Кид. — Этот парень ищет меня.

— Ну и что? — разозлилась Розита. — Неужели я значу для тебя меньше, чем все остальные?

— Сейчас для меня нет ничего важнее свежих новостей, — объяснил ей Кид и стал спускаться вниз.

Еще издали он услышал, как прибывший всадник, задыхаясь, выкрикивал:

— Рубрис! Он у них в тюрьме. Его уже перестали пытать. Он умрет утром, на рассвете! Рубриса… защитника всех бедных… его расстреляют на рассвете!

Кид приблизился к возбужденной толпе слушателей.

— Здесь, в лагере, ты найдешь печеный маис и вяленое мясо, — сказал он гонцу. — Мария Меркадо накормит всех. А потом все седлайте коней.

Посланец обессиленно опустился на камень и покачал головой:

— Бесполезно, сеньор. Тюрьму надежно охраняют. Там ждут вас, сеньор. Вас и всех тех, кто готов сложить голову ради Рубриса. Они окружили тюрьму несколькими рядами солдат, ярко осветили местность вокруг. Мы бессильны что-либо сделать, сеньор.

— Неужели? — откликнулся Кид. — А по мне, не обязательно разбивать бутылку, чтобы выпить вина. Мы не станем нападать на тюрьму, но Рубриса вызволим. Все по коням!

В лагере поднялся шум.

Взобравшись по склону, Монтана подошел к понурой фигуре Ричарда Лэвери.

— Вставай, Тонио!

Юный Дик с мрачной физиономией поднялся на ноги.

— Ты едешь домой, Тонио. Тебе больше нечего делать в Мексике.

— Ты затеваешь войну из-за Рубриса, а он многие годы был для меня вместо родного отца, — возразил парень.

— Для драки ты нам не нужен, — заявил Кид. — Все, что я собираюсь сделать, так это сыграть роль Рубриса и совершить налет на владения Лерраса. Я не Монтана, если мне не удастся устроить там ад кромешный, чтобы все поверили, будто Рубрис жив и невредим. Кроме того, намереваюсь захватить нескольких заложников из домочадцев Лерраса. Буду держать их в плену до тех пор, пока из тюрьмы не выпустят всех заключенных. Понимаешь? Это будет очень похоже на действия самого Рубриса, поэтому должно получиться. Но ты должен ехать домой. Я не хочу, чтобы ты лез в драку вместе со всеми. Не забывай, для тебя в Мексике заготовлено достаточно веревок и найдется немало желающих примерить их к твоей шее. Так что прощай!.. Еще увидимся, Тонио. Передавай привет отцу. Пока!

И Монтана направился к своему рослому узкогрудому скакуну, Эль-Капитану.

А Тонио, немного понаблюдав за суматохой, где почти каждый пел, кричал или смеялся, поднялся вверх по склону к тому дереву, под которым осталась Розита. Опустив руки, она не отрываясь смотрела на сцену внизу.

Не замеченный девушкой, Тонио с минуту молча постоял рядом, потом обратился к ней:

— Розита, я хочу поговорить с тобой. Эль-Кид не берет меня с собой. Он отправляет меня домой. Хочу спросить у тебя: ты поедешь со мной?

— Я? — Девушка по-прежнему не глядела на говорящего, поскольку все ее внимание занимали сборы.

— Ты пойдешь за меня замуж, Розита? — настаивал Тонио.

— Нужно спросить у Эль-Кида.

Не успела она пошевельнуться, как Тонио схватил ее за руку:

— Это он велел тебе оскорблять меня?

Розита повернулась к нему и рассмеялась. Но потом ее смех замолк. Толпа вооруженных людей понеслась вниз по склону, оставив их стоять и смотреть друг на друга.

Глава 23

Конный отряд из сорока всадников на горячих конях не в состоянии двигаться столь же быстро, как одиночный наездник на муле: количество всегда сказывается на скорости движения. К тому же Тонио срезал путь, двигаясь по самым опасным тропам, поэтому ему удалось на несколько миль обогнать кавалькаду и добраться до владений Лерраса задолго до Эль-Кида и парней Рубриса.

Он летел словно одержимый, едва осознавая, что делает, и только последние слова Розиты острым жалом жгли сердце юноши.

«Я ни за что не выйду замуж за полукровку», — заявила она.

Всю дорогу до поместья Тонио не переставал повторять про себя эту обидную фразу. Он уже выбрался на прямую дорогу к имению, когда из-за купы деревьев выскочил всадник, скрывавшийся там под сенью вечерних теней.

— Кто едет? — окликнул он Лэвери.

— Друг! — ответил Тонио.

— И кто же ты такой, друг? — держа ружье наготове, поинтересовался охранник.

— Друг, который прибыл спасти вас от беды! — крикнул Тонио. — Поезжайте в поместье и передайте, что Эль-Кид с сорока всадниками Рубриса во весь опор движется на имение. Они едут со стороны каньона Грегорио. Заблокируйте вход в каньон вооруженными людьми. У вас еще есть на это время. Но поторопитесь, поторопитесь!

— Скажи мне еще одну вещь, — прокричал охранник, — у нас в тюрьме сидит сам Рубрис или…

Однако Тонио уже развернул коня и последние слова стражника заглушил топот копыт. Стражник посмотрел вслед удалявшемуся всаднику, сплюнул на землю, натянул поглубже сомбреро и что есть духу припустил в сторону усадьбы.

Услышав новости, дон Томас загорелся желанием самолично возглавить своих людей и повести их в бой, однако дону Эмилиано удалось убедить его остаться дома.

— Даже если мы уничтожим сорок бандитов Рубриса, разве этим можно возместить потерю хотя бы одного представителя из рода Лерраса, сраженного шальной пулей? — высказался дон Лопес.

Дону Томасу пришлось признать довод веским. Он полагал, что вряд ли переоценивает значимость собственной персоны, поскольку считал себя человеком, который знает цену деньгам и людям. Поэтому в конце концов остался дома. Верхом на лошади Леррас остановился у ворот патио и радостно приветствовал своих бойцов, благословляя их на ратный подвиг.

Смотр сил прошел быстро.

Ядро их составляли самые отборные, вышколенные и высокооплачиваемые охранники. За ними следовало раза в три больше местных сорвиголов, каждый из которых обращался с ножом и оружием не хуже первых. Остальную часть отряда составляли ловкие пеоны, в любой момент готовые вскочить на мустангов и с воплями броситься в бой; эти удальцы попадали в бегущего кролика с первого выстрела, поскольку привыкли экономить патроны.

Этот контингент и составил небольшую армию, числом значительно перевалившим за сотню. Дон Томас полагал, что по праву может называть их отборным войском. Он не сомневался, что, даже столкнувшись нос к носу с головорезами Рубриса в теснинах каньона Грегорио, они без труда разбросают их в разные стороны и размажут по скалам.

Сеньорита Доротея стояла в оконном проеме своей спальни и наблюдала, как поток всадников движется из ворот патио. Она явно едва сдерживала нетерпение. Наконец, когда топот конских копыт затих вдали, окликнула находившегося в патио отца:

— Отец, скажи мне одну вещь.

— Что ты хочешь узнать, Доротея? — отозвался он. — Спрашивай.

— Интересно, трудно ли душе гринго попасть в рай?

Несомненно, дон Томас был истинным кабальеро, потому что сдержался от ругани. Только сплюнул в сердцах, словно прочищая горло от ненавистного слова.

— Душе гринго? Если эти негодяи всю жизнь роются в грязи и отбросах, то разве их паршивые душонки смогут подняться выше вершины ада?

Неожиданно Леррас удивленно поднял глаза на дочь. Внимательно вглядываясь в далекую ночную мглу, девушка тихонько смеялась.

Дон Эмилиано, выпрямившись в седле и ощущая себя воином еще в большей степени, чем это могло показаться со стороны, ехал во главе своих людей — отчасти из-за того, что здесь и было его место, а отчасти потому, что под ним шла самая лучшая лошадь. Въехав в устье каньона, он не стал останавливаться, а последовал дальше, до самых теснин. Здесь ущелье сужалось сразу с обеих сторон, но главное направление каньона Грегорио с гигантскими валунами у самых стен просматривалось как на ладони.

Разместив среди уступов с полсотни стрелков, дон Эмилиано поставил в засаду семьдесят отборных всадников, велев им спешиться и укрыться за валунами по обе стороны ущелья. Потом приказал всем соблюдать полную тишину, и мексиканцы, которым врожденный инстинкт подсказывал, как нужно вести себя в ночной засаде, беспрекословно подчинились. В небе сияла прекрасная луна; ее света вполне должно было хватить для прицельного огня. Сердца мексиканцев замерли в ожидании. И вот наконец до них донесся отдаленный, едва уловимый топот копыт. Усмехаясь, они терпеливо ждали, поглаживая ружья и оставаясь безмолвными, как укрывавшие их скалы.

Вот эту картину и увидела Розита, гнавшая мустанга по высокому гребню каньона. Глянув вниз, она не поверила своим глазам. Люди застыли неподвижно, словно статуи, но поблескивающие в лунном свете стволы ружей выдавали их.

Песок, покрывавший гребень каньона, заглушал топот копыт мустанга танцовщицы. Она понеслась во весь опор и так торопилась, выбрав самый короткий путь, что намного опередила отряд Эль-Кида, следовавший более удобной дорогой из-за своей многочисленности. В этом месте Розита как раз собиралась спуститься в каньон Грегорио и, пропустив вперед отряд Кида, последовать за ним.

Не нужно было обладать особой интуицией, чтобы, увидев внизу такое количество вооруженных людей, не догадаться о засаде. Розита круто развернула мустанга и понеслась навстречу конскому топоту, который, подобно отдаленному реву могучей реки, надвигался на нее в ночи.

Сорок всадников Эль-Кида она заметила еще издалека и, заставив мустанга присесть на задние ноги, стремительно съехала на дно каньона, будто ястреб с небес, оставляя за собой тучу пыли и мелких камешков.

Розита сразу же узнала в высокой фигуре на длинноногом жеребце Эль-Кида. Заслышав крик девушки, он подъехал к ней и, натянув поводья, взял за руку.

— Тебе известно, — едва сдерживая смех, начал он, — что сорокам не положено летать по ночам? Что случилось?

— Ниже по ущелью вас поджидает две сотни вооруженных людей! — воскликнула девушка. — Боже милостивый! Их точно не меньше двух сотен! Это целая армия! Возвращайтесь назад! Возвращайтесь!

Все сорок разбойников Рубриса, осадив дымящихся от пота коней, сгрудились вокруг вожака.

— Наш начальный план провалился, — констатировал Вильяхен, виртуозно владеющий ножом. — Как нам действовать теперь, сеньор?

— Они поджидают нас верхом на конях? — поинтересовался Эль-Кид.

— Нет. Но готовы по первому же сигналу вскочить в седла. Они притаились за теми большими валунами, где…

— Я знаю это место.

И Кид начал потихоньку петь индейскую песенку:

Когда ты целовала меня, когда я слышал твое дыхание,

Над моим ухом пропела стрела,

Крылатая стрела, выпущенная в небо из лука;

И теперь моему сердцу суждено кровоточить вовек.

Все сорок головорезов Рубриса, не проронив ни слова, слушали, пока Кид не пропел последнюю фразу.

— Можно попробовать перебраться через гребень и спуститься в соседнее ущелье, — наконец вымолвил он.

На что Ороско, прославившийся умением уводить коней, возразил:

— Дно соседнего ущелья занесено песком — мы будем ползти по нему не быстрее улиток.

— К тому же они уже слышали топот ваших копыт! — воскликнула Розита. — Не остается ничего другого, как повернуть назад…

Но Эль-Кид снова повторил:

— Можно перевалить через гребень и тихонько спуститься в другой каньон.

— Тогда люди Лерраса окажутся у нас за спиной, — засомневался Ороско.

— Не забывай, что он соединен с каньоном Грегорио, — напомнил Кид. — Они сообщаются узким разломом. Розита, люди Лерраса караулят нас по эту сторону разлома?

— Они там, — ответила девушка. — Но послушай… О, я знаю, что за дьявол вселился в тебя! Вижу это по блеску твоих глаз! Но ради Бога, не забывай, что…

— Вильяхен, возьми еще пятерых ребят, и гоняйте коней взад-вперед. Да по тому месту, где побольше камней. Шумите как можно громче, можете пальнуть пару раз. Главное — побольше шума и топота. Остальное за мной! И не отпускайте от себя Розиту.

Перевалив через гребень, отряд Кида спустился в соседнее узкое ущелье, дно которого действительно покрывал глубокий слой песка; он заглушал топот конских копыт надежнее, чем если бы их обернули мягким бархатом. Лишь изредка слышалось поскрипывание седла, негромкое звяканье шпор или легкий шлепок проседавшего под копытами песка.

Так Кид и его отряд добрались до узкого ущелья, ведущего в каньон Грегорио.

Монтана, спешившись, пошел первым, ведя за собой жеребца, который осторожно ступал за ним с грацией вышедшего на охоту ягуара. Наконец он достиг узкого пролома и осторожно выглянул из-за скрывавшей его каменной стены.

Вся засада, освещенная лунным светом, открылась перед ним как на ладони. Он увидел стражников Лерраса, застывших в ожидании возле своих коней; увидел рассеянных по скалам стрелков. А издалека, из глубины каньона по-прежнему доносился топот копыт, который то приближался, то снова откатывался назад. Пожалуй, люди Лерраса уже начали задаваться вопросом — почему отряд не приближается к ним? Однако каждому, кто бывал в горах, хорошо известно, какое ненадежное занятие определять по звуку расстояние.

Вернувшись к ребятам, Кид сообщил:

— Они сразу же за поворотом, но смотрят в противоположную сторону. Стреляйте в воздух. В драку не лезть. Наша задача — только заставить их побежать.

И в следующее мгновение вся лава из тридцати с лишним всадников сорвалась с места, сквозь узкую брешь влетела на свободное пространство каньона Грегорио и с дикими воплями и беспорядочной пальбой налетела на скученных между камнями людей Лерраса.

Глава 24

Нельзя сказать, что отвага является привилегией какой-либо одной нации. Американцы такие же храбрецы, как и любые другие люди, однако и им случалось удирать без оглядки в битве на Бизоньей Тропе.

При соответствующих обстоятельствах мексиканцы будут сражаться как одержимые, до последнего человека. Но они привыкли нападать, а не обороняться. Как и любая другая кавалерия в мире, воины Лерраса могли отважно броситься в атаку, но также и дать деру. Однако, когда враг, которого они ожидали с фронта, обрушился на них с тыла, оказались в полной растерянности.

Пока люди Лерраса сидели в засаде и, напрягая слух, прислушивались к далекому конскому топоту, доносившемуся откуда-то выше по каньону Грегорио, коварный враг налетел на них сзади.

Это было против всех правил.

К тому же мексиканец верхом на коне стоит десяти пеших мексиканцев. Но сейчас весь отряд, превосходящий врага численностью почти в шесть раз, находился не в седлах, а на собственных ногах, и при ярком лунном свете его было видно как на ладони.

Между тем даже при таких обстоятельствах, если бы нашелся герой, который, не испугавшись вражеских пуль, бросился бы в атаку, то и остальные повернулись бы лицом к неприятелю и приняли бой. И тогда многим товарищам Рубриса пришлось бы несладко. К тому же на самом деле пули летели мимо. Отовсюду слышался усиленный эхом грохот выстрелов, бешено стучали копыта, некоторые из спешившихся стрелков Лерраса безуспешно пытались вскочить в седла.

Те, кому это удалось, попадали в плотное кольцо мустангов, которые, оказавшись без наездников, бестолково кружились и топтались на месте, теснимые вражеской кавалерией.

Тогда они снова соскакивали на землю, пытаясь выбраться из смертельно опасного водоворота перепутаыных животных. И, удирая во все лопатки, обнаруживали, что все их товарищи заняты тем же самым.

Кто-то крикнул:

— Измена! Нас предали! Измена!

И тут началось! Эти слова, словно трубный глас, пробудили дремлющий в глубине каждого человеческого существа страх.

— Нас предали! Измена! — в один голос завопили воины Лерраса и дружно бросились наутек.

Но бежать по каменистой почве, волоча за собой тяжелые длинные ружья, было не так-то просто, поэтому первыми из амуниции побросали ружья.

Потом оказалось, что шестизарядный кольт тоже немало весит, и револьверы последовали вслед за ружьями. Не переставая вопить, беглецы на ходу сбрасывали куртки, теряли сомбреро.

Некоторые из них, словно обезумевшие от страха ягуары, пытались вскарабкаться на почти отвесные стены каньона.

Кое-кто, совершенно потеряв голову, бежал прямо в долину.

Остальные — а таких оказалось большинство — бросились налево в первое же ответвление, уводившее в сторону от каньона Грегорио.

Их никто не преследовал. Полностью деморализованные, они теперь представляли собой легкую добычу для вооруженных до зубов бандитов. Товарищам Рубриса было не до погони. К тому же Эль-Кид запретил догонять бежавших. Совершенно обессилевшие от внезапно охватившего их веселья, бандиты размахивали руками, раскачивались в седлах как пьяные и хохотали словно полоумные.

С большим трудом преодолев смех, они подобрали брошенное вояками Лерраса оружие, богато украшенные мундиры и сомбреро и, связав эти трофеи в узлы, прикрепили к седлам захваченных ими лошадей.

Вся атака длилась минуты две. Никто из людей Рубриса не получил ни единой царапины, а в результате тридцать с небольшим человек завладели ста двадцатью отличнейшими лошадьми, не говоря уже об огромном количестве прекрасной амуниции, оружии и прочих пожитках, оставшихся в седельных сумках беглецов.

Когда веселье немного стихло, Кид поторопил своих людей со сбором трофеев.

Вскоре, под громовой салют ружейных залпов, появился Вильяхен в сопровождении пятерых товарищей, а с ними и Розита, которую, как свою спасительницу, громким ликованием приветствовала вся банда. С не меньшим восторгом была оценена и находчивость Эль-Кида.

— Рубрис брал пулями, а Эль-Кид убивает противника смехом! — говорили между собой бандиты, не переставая хохотать так, что едва не валились из седел.

Отряд следовал за Эль-Кидом по направлению к владениям Лерраса. Ехавший рядом с Розитой Кид напевал одну из старинных мексиканских песенок о любви, добрая часть которой в переводе на наш тяжеловесный язык звучит достаточно наивно и начинается примерно так:

Желтые, красные, синие ветры,

Вы все летаете под облаками,

В небесной купаетесь синеве.

Скажите, не встречали ли вы мою любовь?

Если ветер, нежнее апреля,

Дунет сквозь тепло ее темных волос,

Если золотящаяся в ночном небе луна

Глянет на нее, она распознает в ней мою любовь.

Одетая как индеанка в одежду из белой оленьей шкуры, отливающую в лунном свете серебром, Розита даже не улыбнулась. Она задумчиво наблюдала, как Эль-Кид, слегка задрав голову, поет песню.

Кавалькада еще не достигла тех мест, откуда были видны строения усадьбы Лерраса, когда навстречу им вылетел всадник. С полдюжины бандитов послали своих коней вперед, окружая его широкой дугой, но тот и не думал сворачивать. Несколько минут спустя они вернулись вместе с ним, выкрикивая:

— Тонио! Это Тонио!

Тогда Розита, дернув Кида за рукав, спросила:

— Как ты думаешь, откуда Леррас пронюхал, что вы выступили против него? Откуда он мог узнать, что вы движетесь по каньону Грегорио? Скажи мне, мой милый. Как они смогли узнать обо всем этом, если бы их не предупредил кто-то из наших? И… И я тебе вот что скажу: не успели вы отъехать, как Тонио вскочил на коня и поскакал словно бешеный. Не мог он…

— Нет! — отрезал Кид. — Не мог. Послушай, Розита, когда человек начинает сомневаться в самых преданных своих друзьях, которые не жалели для него собственной крови, то лучше ему погибнуть от их предательства, чем продолжать жить, мучаясь сомнениями в их честности. Что бы ни сделал Тонио, он не мог поступить так подло.

И Монтана приветствовал Тонио радостным восклицанием, крепким рукопожатием:

— Поедем с нами, Тонио. Теперь осталось всего пару пустяков. К тому же это по пути к Рио-Гранде… А почему ты вернулся?

— Я услышал стрельбу, вот и вернулся. Ты быстро со всем управился, Монтана.

— Мне помогла Розита. Да и удача оказалась на нашей стороне. Эй, Розита, спой мне эту песенку, про «Козодоя и волка», а?

— Устала я от всех этих песен! — не сводя глаз с Тонио, отмахнулась девушка.

Наконец впереди показались строения усадьбы Лерраса, и по команде Кида вся масса всадников, пришпорив коней, бешеным галопом понеслась вперед.

Кид на длинноногом жеребце летел впереди всех; отставая от него всего на полкорпуса, мчался Тонио.

Розита держалась немного в стороне от всей лавы всадников и поднимаемой ими пыли. Тяжелые мысли не оставляли ее.

Глава 25

Однако не все всадники из отряда Лерраса остались без коней. Среди них оказался и Эмилиано Лопес, поскольку к моменту атаки противника он находился в седле, чтобы удобнее было отдавать команды.

С поля боя дон Эмилиано бежал последним. Он даже выпустил все патроны из своего револьвера, целясь нетвердой рукой в атакующего врага. Затем, обнаружив, что остается один, а со всех сторон раздается леденящий кровь крик: «Рубрис! Рубрис!» — он развернул коня и, скрипнув зубами в бессильной ярости, поскакал домой.

Еще несколько всадников, нахлестывая мустангов, устремились за своим командиром, стараясь не отставать от него. С этим эскортом дон Эмилиано и подлетел к усадьбе Лерраса, полный гнева и отчаяния.

Едва достигнув двора усадьбы, его товарищи принялись кричать о полном провале.

Все было кончено! Все!

В эту ночь, ожидая новостей о попавшем в ловушку Эль-Киде, в доме Лерраса никто не ложился спать. А теперь вся усадьба гудела, словно потревоженный улей: хлопали двери, слышался топот бегущих по коридору ног, и вся челядь — мужчины и женщины — вопили как сумасшедшие.

Правда, старый дон Томас пытался внести в эту суматоху хоть какое-то подобие порядка.

Встретив в патио дона Эмилиано, он протянул ему руку.

— Не можем же мы все время побеждать! — выставив вперед клинышек бородки и крепко пожимая управляющему руку, заявил Леррас.

Дон Томас старался сохранять величие при любых обстоятельствах, и у него это получалось. Последняя фраза была позаимствована им у Луи XIV, который когда-то сказал нечто подобное своему побежденному маршалу.

Потом, повысив голос, дон Томас велел всем домочадцам собраться в патио; мужчинам было приказано привести и оседлать лошадей и мулов, а женщинам — собрать все ценные вещи, которые можно без труда захватить с собой.

Но как быть со всеми остальными ценностями? Куда девать великолепное убранство дома: мебель, огромные старинные гобелены, роскошные гардины и содержимое винных погребов? Как оставить фургоны на кованных железом колесах, пасущиеся стада коров и овец, накопленное по огромным кладовым добро?

От этих мыслей сердце дона Томаса разрывалось на части. Но, наблюдая, как женщины вытаскивают из дома громадные тюки с добром, он слегка успокоился. К тому же Леррас тешил себя планами о возмездии.

Однако он никак не мог смириться со случившимся. Все началось с того, что выпороли какого-то ничтожного пеона, Хулио Меркадо, — и пошло-поехало. Появился Эль-Кид, одна за другой посыпались неприятности. И вот теперь Леррас был вынужден бежать из собственного дома — самого любимого из всех его замков.

Он терял всего лишь часть богатства; оставалось значительно больше, но и этого было вполне достаточно, чтобы скрипеть зубами и тяжело вздыхать.

— Эмилиано, присмотри за Доротеей! — велел дон Томас.

Лопес тут же бросился в дом и через несколько секунд уже стоял в дверях ее спальни. Он нашел девушку совершенно спокойной, расхаживающей по комнате в белом развевающемся платье с дымящейся цигаркой в руке.

— Доротея! Доротея! — окликнул ее дон Эмилиано. — О чем ты думаешь! Разве ты не знаешь, что случилось? Нам надо спасаться! Почему ты в этом платье? Как ты сядешь на лошадь в таком…

— Дорогой мой Эмилиано, — постаралась успокоить его девушка. — Разве дело в том, как я одета? Мои служанки собирают самое ценное из моих вещей, и я вскоре спущусь вместе с ними в патио. Беги к отцу и скажи, что я сейчас буду.

После всех событий этой ужасной ночи Лопес соображал с трудом, тем не менее послушался Доротеи.

А немного погодя на взмыленном муле к дому подскакал пеон.

— Они приближаются! Они уже близко! Это Рубрис и Эль-Кид! — выкрикивал он.

В ответ по усадьбе пронеслась волна встревоженных воплей, и вся эта беспорядочная масса людей и животных, груженных добром Лерраса, поспешно хлынула со двора и направилась в сторону города.

Где-то далеко позади них слышался топот копыт, а впереди холодными звездами маячили огни города. К этой земле обетованной и устремился торопливый людской поток.

Они проехали уже целую милю, когда дон Томас окликнул Эмилиано:

— Почему Доротеи нет рядом с тобой?

— Она где-то здесь! — отчаянно вертя головой по сторонам, воскликнул Лопес. — Она где-то…

— Где? — проревел Леррас. — Во имя всего святого, Эмилиано, где она?

Ответа он не получил.

Действительно, Доротеи, наследницы богатства Лерраса, среди беглецов не было.

У дона Томаса помутился рассудок. Повернув коня, он направился обратно к усадьбе. Пришлось отнять у него поводья и силой везти к городу. Так он и ехал — без поводьев, в Отчаянии закрывая лицо руками.

Ночной воздух позади них сотрясал воинственный клич: «Рубрис! Рубрис! Рубрис!»

— Псы смердящие! Набитые дураки! — в сердцах ругался дон Томас. Как им только в голову пришло, что они могли схватить Рубриса? Кто, кроме него, способен на подобный разбой?

За спинами беглецов нарастал бешеный конский топот. Теперь им пришлось изо всех сил пришпорить лошадей и мулов, а вопли и гиканье приближавшейся погони становились все громче и громче.

Однако и до города оставалось рукой подать. Толпа беженцев из поместья уже влилась в его главную улицу. Встревоженные жители высыпали на улицу и увидели, как лошадь знатного дома Томаса, великого Лерраса, ведут в поводу, словно лошадь слепца, а за ним тянется длинная процессия из груженных добром животных, погоняемых насмерть перепуганными людьми.

Такого здесь еще не видали. Это походило если не на конец света, то на настоящую катастрофу. И тем не менее многие из пеонов были не в силах спрятать улыбку.

Процессия беженцев добралась до самого вместительного городского здания — тюрьмы; широко распахнувшиеся тюремные ворота пропустили ее на центральный двор.

Конечно же дона Томаса и дона Эмилиано поспешили отвести в самые лучшие апартаменты. Сам начальник тюрьмы вместе со знаменитым жандармом Бенито Халиской приветствовали их.

Бульдожье лицо Халиски заметно побледнело. Он стоял в углу и, уставившись мрачным взглядом прямо перед собой, молча слушал Лерраса.

— Тот, кого вы принимали за Рубриса, оказался обыкновенным бандитом. Настоящий Рубрис, черт бы его побрал, собрал раз в пять больше самых отъявленных мерзавцев, чем у него было до этого; и теперь они жгут и грабят мое поместье! Чтобы вас черт побрал, как и всю вашу проклятую жандармерию! Эх, Мексика, Мексика! Неужели на твоей земле перевелись умные люди? Я лишился дома, а моя дочь попала в руки самих дьяволов!

Глава 26

Все сорок разбойников Рубриса, словно сорок голодных волков, алчущих наживы, ворвались в дом Лерраса. По-волчьи воя, они принялись рыскать повсюду. Когда они подлетели к воротам усадьбы, то оказалось, что там еще хватает народу. Конечно, большая часть прислуги бежала, однако многие остались; к тому же вокруг дома собралась большая толпа пеонов, работавших на ближайших землях. Несколькими рядами они окружили господский дом — не приближаясь к нему вплотную, но и не отходя слишком далеко.

Пеоны пришли сюда целыми семьями: мужчины, женщины и дети. Женщины сидели на земле, скрестив ноги, и держали на руках детей. Мужчины расхаживали взад и вперед, переговариваясь друг с другом, или молча следили за происходящим жадными глазами.

Им хорошо было видно, что творилось вокруг. Один из шаривших вокруг дома бандитов Рубриса по неосторожности поджег дровяной сарай, и теперь вздымавшиеся к небу языки пламени освещали танцующим багряным светом всю панораму вокруг.

Бандитов пеоны совершенно не боялись. Наблюдая, как те тащат из дома ковры, огромные гобелены, связанные лицом друг к другу картины, золоченые кресла, в которых представители рода Леррасов восседали на протяжении многих веков будто короли, они показывали на них пальцами и, посмеиваясь, переглядывались между собой. Кое-кто из пеонов подходил поближе, чтобы разглядеть сваленное в кучу добро, они трогали его руками и восхищенно показывали друг другу.

Бандиты не обращали на пеонов ни малейшего внимания, лишь время от времени перекидывались с ними своеобразными шутками, носившими грубоватый характер черного юмора.

— И давно ты, братец, в рабстве? — спрашивал Ороско пахаря-пеона.

— Да побольше, чем ты режешь глотки, дружок.

— По мне, так лучше резать глотки, чем пахать на этих проклятых Леррасов, — парировал Ороско.

— Может, оно и так. Только однажды, когда я буду вести мою борозду, я забороню в нее вместо удобрений твои останки. А потом на этом самом месте выращу виноград, который будет питаться соками из костей самого знаменитого Ороски, — насмешливо продолжил пеон.

— Если чертов Леррас отравится вином из этого винограда, я буду полностью удовлетворен! — нашелся Ороско.

Все вокруг весело рассмеялись.

Однако нельзя было сказать, чтобы пеоны особенно завидовали бандитам, даже когда те вытаскивали из дома роскошные вещи и тут же напяливали их на себя.

Один из разбойников обернул вокруг талии кружевную скатерть на манер кушака. Другой украсил седло своего мустанга серебряным ремнем. Третий напялил на себя форму дона Эмилиано с бриллиантовыми пуговицами, богато расшитую галунами. Дело в том, что Лопес провел несколько лет в армии, где, пользуясь влиятельными связями Лерраса, стремительно продвинулся по служебной лестнице. Постепенно бандиты все более и более распалялись.

Первым делом они отыскали погреба и, выкатив в патио бочонки белого и красного вина, тут же принялись за него. Они выносили из погребов сотни бутылок с выдержанными винами, отбивали им горлышки и сразу же вливали в себя их содержимое. Приглашали и пеонов присоединиться к этой вакханалии, но те не стали бы пить, даже если бы умирали от жажды.

Показывая на бандитов пальцами, женщины говорили детям:

— Вы видите этого человека? Неужели вам хочется стать таким же, как он? Рано или поздно ему накинут на шею петлю. Сеньор Вильяхен, скажите, ведь это правда, что вас ожидает виселица?

— Разумеется, сеньора. И я надеюсь, что, когда меня будут вешать, вы и ваши дети придете полюбоваться, как я пройдусь ногами по воздуху. Я собираюсь изобразить для вас восхитительный танец, а пока что разучиваю фигуры.

Кид опередил тех бандитов, которые первыми ворвались в дом. С револьвером в руке, он поспешил к комнате Доротеи Леррас. Дверь в нее оказалась открытой. Горящая лампа освещала царящий беспорядок: в одном месте валялась шляпа с перьями, в другом — расшитые золотом домашние туфли, небрежно брошенное на спинку стула шелковое платье с меховой отделкой элегантными складками легло подолом на пол. Комната выглядела так, будто в ней уже побывали грабители, которых интересовали одни только драгоценности, а на остальные вещи, почти столь же ценные, даже не глянули.

В кресле у окна, такого памятного для Кида, сидела Доротея Леррас. Ее светлые волосы в лунном свете казались серебряными. Она спокойно наблюдала за тонкой струйкой дыма, поднимавшейся от ее цигарки.

Перед тем как войти, Кид снял шляпу. Затем, затворив за собой дверь, запер ее на ключ.

И тут же в дверь со всего маху ударили плечом. Чей-то голос проревел:

— Откройте! Откройте!

— Что тебе тут нужно, Роблес? — откликнулся Кид.

— Ах, это вы, сеньор? Тысячу извинений! — поспешил ретироваться Роблес. — Я было подумал… — Топот его сапог, сопровождаемых звоном шпор, удалился по коридору.

Крики и улюлюканье наполнили весь дом. А со всех сторон к нему, словно притягиваемые магнитом, потянулись пеоны, которым не терпелось поглазеть на разгром поместья.

Кид снял с шеи платок, отер с лица пот и пыль.

— Я рада, что вы оказались первым, — произнесла Доротея. — Больше всего я боялась, что им окажется кто-то другой.

— Еще бы, вы могли бы сорвать криком голос!

— Я бы не стала кричать, — возразила девушка и открыла стоящий рядом с ней ларец с драгоценностями.

На сверкающих камнях тускло поблескивал маленький пистолет с перламутровой рукояткой. Он был старинного образца и походил скорее на изящную дорогую игрушку, чем на боевое оружие.

Монтана подошел ближе и взял пистолетик. Доротея, как бы желая помешать ему, приподняла руку, но тут же безвольно уронила ее на подлокотник кресла. Молчаливо любуясь чудесной игрушкой, Кид повертел ее в руках, затем положил обратно поверх драгоценностей.

— Что тут произошло? — Монтана вопросительным жестом указал на царивший в комнате беспорядок.

— Служанки укладывали мои вещи, когда услышали приближающийся топот ваших лошадей, — объяснила Доротея.

— И вы остались из-за ваших платьев? — насмешливо поинтересовался Кид.

Вместо ответа Доротея вытянула губы и выпустила в кольцо лунного света тоненькую струйку дыма.

— Расскажите мне о Рубрисе, — неожиданно потребовала она.

Где-то над ними раздался страшный грохот, послышались крики и треск ломающегося дерева. Однако Доротея и бровью не повела. А Кид продолжал следить за нею взглядом голодного ягуара.

— Какое вам дело до Рубриса? — удивился он. — Ведь Матео — душегуб и грабитель, и вам это хорошо известно.

— Поэтому вы стали его другом, а сегодня ночью возглавили его банду?

— Он сам вел свой отряд, — солгал Кид.

Губы девушки тронула улыбка. Нагнувшись, Кид вынул из ее пальцев почти догоревшую цигарку и выбросил окурок в окно.

— Я видела его здесь, в нашем патио, — сообщила Доротея. — Видела, как он притворялся смертельно испуганным, когда на него направили дула ружей. Видела, как он заставлял себя кричать и корчиться от боли под ударами хлыста. И ему удалось провести остальных; они поверили, что он не может быть тем самым злодеем Рубрисом. Но я-то поняла, что он может быть еще ужаснее, чем это можно себе представить.

— Да о ком вы говорите? — прикинулся непонимающим Кид.

— Вот это да! — воскликнула Доротея. — А вы, оказывается, отлично умеете лгать! Хотите сказать, что ничего не знаете об этой громадной горилле, которую захватили в плен? Ну конечно! Чего вам о нем беспокоиться! Если бандиты грабят дом моего отца с криками «Рубрис!», то это должно доказывать, что ими командует именно он?

— А кто же еще?

— Не важно. Важно лишь то, что настоящего Рубриса на рассвете поставят к стенке и расстреляют.

— А вам-то что за дело, Доротея? Даже если вы и правы, то какое это отношение имеет к вам?

— Гринго этого не понять.

Мгновение Кид пристально смотрел на изящный изгиб ее губ. Внезапно он резко наклонился к ним. Но не успели его губы коснуться ее, как он отстранился и сделал шаг назад.

— Ну хорошо! Предположим, вы правы. Предположим даже, что Рубрис в тюрьме. Что вам до этого?

— Во многих богатых мексиканских семьях детям брали в няньки только англичанок или француженок. А моя нянька была из пеонов. Бывало, в детстве она любила рассказывать мне страшные истории о бандите Рубрисе. И хотя это было давно, я до сих пор их помню. Вы когда-нибудь слышали историю о Рубрисе и сеньоре Лльяно?

— Да, доводилось. Он подвесил беднягу за ноги и держал над медленным огнем, пока тот не зажарился. Вам, должно быть, было очень интересно слушать об этом.

— А еще Рубрис забрал все расходные книги Лльяно, в которых значилось, кто из пеонов и сколько был ему должен. Эти книги он тоже сжег. История о Лльяно была одной из первых, которую я услышала от няньки.

Доротея отвела взгляд от Кида и посмотрела в окно. Там полыхал дровяной сарай, пламя пожара подкрашивало освещенные лунным светом места пляшущим красным цветом.

— И она вам понравилась? — полюбопытствовал Монтана.

— Я никак не могла взять в толк, для чего понадобилось сжигать эти книги, и приставала к няньке с вопросами. Самому Рубрису они были ни к чему, однако сотни пеонов, находившиеся на положении рабов, оказались избавленными от изнурительного труда, потому что теперь им не нужно было отрабатывать долги.

— Но вы же Леррас, в конце-то концов!

— В конце концов, я мексиканка.

— Поэтому любой мексиканец дороже вам кого бы то ни было? В особенности гринго из Страны доллара?

— А вы сами кем считаете Рубриса? — неожиданно задала вопрос Доротея.

— Полагаю, он похож на чудовищный гибрид медведя с лисицей. Но, кроме всего прочего, он мой друг.

— А дружба для вас свята, сеньор, не так ли?

Кид присел на корточки у кресла девушки:

— Но не настолько, насколько любовь.

— Тогда вы, наверное, влюблялись множество раз.

— По-настоящему — только один.

Доротея лишь тихонько рассмеялась. Монтана улыбнулся в ответ и встал:

— И все же, черт побери, чего вы хотите?

— Хочу заплатить за жизнь вашего Рубриса, — ответила девушка.

— Вы?

— Видите ли, Леррасы всегда до смешного высоко ценили своих женщин, — пояснила она. — Они без колебаний согласились бы обменять Рубриса на Доротею, если бы вы надумали торговаться с ними… К тому же все эти драгоценности достанутся товарищам Рубриса.

Монтана в растерянности смотрел на Доротею. Ему казалось, будто все его прежние представления о женщинах рушатся окончательно.

Глава 27

Розита не заметила, как начала высказывать мысли вслух! Находившийся рядом Тонио жадно слушал ее.

— Что все это значит? — восклицала девушка. — Где это видано, чтобы Эль-Кид так стелился перед женщиной? Боже милостивый! Что это на него нашло?

Ее слова потонули в гомоне пеонов и истошных выкриках бандитов Рубриса, наблюдавших за тем, как сеньориту Доротею вывели из дома в патио, где Монтана помог ей взобраться в седло великолепной лошади.

— Ты же видишь собственными глазами, что происходит, Розита, — нашептывал Тонио на ухо прекрасной танцовщице. — Посмотри, как он весь расплылся в улыбке перед ней. Гринго нравятся светлые волосы и голубые глаза, как у нее, не так ли? К тому же у нее целый воз драгоценностей и прочего добра. Так чего еще желать Эль-Киду?

Горящими глазами Розита посмотрела на Тонио. Она не произнесла ни слова, но он видел, как часто вздымается грудь девушки. Страдания Розиты вызывали в нем чувство злорадного удовлетворения.

Кид тем временем произнес речь. Оседлав рослого, узкогрудого словно острие ножа Эль-Капитана, он потребовал тишины. Все разом замолкли, стало так тихо, что было слышно, как огромные языки пламени, охватившего сарай, взлетали высоко в небо, будто крылья гигантской огненной птицы.

— Послушайте меня, друзья! — начал Кид. — Вспомните, доводилось ли вам хоть раз приветствовать кого-либо из Леррасов, кроме как под угрозой оружия или хлыста?

В ответ раздался дружный рев.

— Но вот перед вами сеньорита Леррас, — продолжал Монтана, — которая могла бы сбежать вместе с остальными, однако осталась, чтобы предложить себя в качестве выкупа за жизнь самого преданного друга пеонов, за народного героя, того самого бандита Рубриса, которого утром должны расстрелять как собаку у тюремной стены. Так, может, вы не пожалеете своих глоток и дружно поприветствуете ее?

Восседавшая на длинноногой кобыле Доротея с неподвижным лицом наблюдала за толпой. Сорвав с головы сомбреро, бандиты, издавая восторженные крики, махали ими в воздухе. Некоторые наиболее галантные кавалеры, вскочили на коней и закружили в бешеной скачке вокруг Доротеи, размахивая длинными цветастыми шарфами, которыми они обычно подвязывались, как кушаками. Однако, принимая почести, каких до сих пор не удостаивался никто из рода Леррасов, Доротея даже не улыбнулась.

Не дожидаясь, пока возбуждение толпы уляжется, Монтана стал отдавать приказания.

Из четырех десятков имевшихся в его распоряжении всадников больше половины уже изрядно накачались вином. Кид отрядил их сопровождать награбленное добро, а также перегонять огромные стада скота и нескончаемые табуны лошадей в горы, где все это потом будет строго оценено и распределено по скупщикам краденого в качестве контрабандного товара. При себе он оставил самых надежных, отчаянных сорвиголов, таких, как Вильяхен, Ороско, и этого выносливого пеона с грустным лицом, Хулио Меркадо. А поскольку такой благородной даме, как сеньорита Леррас, не пристало ехать в столь поздний час в мужской компании, по городским улицам ее должна была сопровождать Розита, если, конечно, обе стороны смогут договориться. Таким образом, вместе с Кидом в отряд набралось человек восемь, включая и юного Тонио Лэвери.

Маленькая кавалькада тронулась с места и, выехав из ворот главного патио, уже направилась к далеким ночным огням города, когда Кид услышал выкрики:

— Это он! Я его видел! Я узнал его!

Несколько пеонов пытались удержать своего разошедшегося товарища, но он вырвался из их рук и бросился к Монтане:

— Эль-Кид! Эль-Кид!

Кид натянул поводья и слегка повернул коня:

— В чем дело, братец?

— Опасайся удара в спину! — подбегая к нему, выпалил пеон.

Машинально схватившись за револьвер, Монтана круто развернулся в седле. Но позади был только Тонио, и он снова успокоился.

— Это он! Это тот самый человек! Он предатель! — не умолкал пеон. — Я видел его здесь, в аллее… Я видел и слышал, что он говорил!

Монтана заметил, как рука Тонио дернулась к ружью, и этот жест был равносилен признанию. Однако он громко сказал:

— Все в порядке, друг. Он был здесь по моему приказу. А как бы мы смогли захватить птичек врасплох, если бы не подсыпали приманку?

— Ах ты Господи! — воскликнул пеон. — Истинная правда! Выходит, что я круглый дурак, но я подумал…

— Спасибо тебе за заботу, — поблагодарил пеона Монтана. — Знаешь, если бы все были такими зоркими и бдительными, то мы бы знали обо всем, что творится даже в самых глухих уголках Мексики. Еще раз спасибо! Счастливо оставаться! — И, развернув коня, Кид поскакал вперед.

Среди его товарищей послышался легкий ропот. Их головы в тревоге повернулись к Тонио, в темноте сверкнули зубы и белки глаз — даже по намекам пеона они догадались, о чем тут шла речь.

Но Монтана не выказал ни малейшего признака беспокойства, и они успокоились. Да и кто бы осмелился судить победителя? Недовольный ропот стал стихать. Перешептываясь, бандиты превозносили находчивость Эль-Кида. Теперь все стало ясно как Божий день. Если сам Кид приказал Тонио скакать к Леррасу, то его предупреждение о наступлении отряда Рубриса выманило все вооруженное войско дона Томаса из поместья в каньон Григорио, где оно и попало в ловушку.

Вильяхен, виртуозно владевший ножом, принялся тихонько посмеиваться, приговаривая в такт хода своего мустанга:

— Вот это голова! Вот это атаман! Ну что за голова!

А Кид, по своему обыкновению, затянул песню. Когда он закончил, Розита прижалась своей кобылой к боку его жеребца.

— Но ведь это неправда! — прошептала она. — Ты ему ничего не приказывал… Он предатель! Он нас предал, и тебе это известно не хуже меня! Он и до этого предавал нас. Он дважды нас предал! Да будь у этой собаки десять жизней, я бы нашла, как отнять их у него одну за другой, да так, чтобы он не переставал выть ни на минуту!

На что Кид отреагировал так:

— Не понимаю, Розита, о чем ты? Но послушай, что я тебе скажу: прежде чем перестать верить другу, проверь его трижды.

— Да что ты такое говоришь? — удивилась девушка. — Хочешь, имея глаза, оставаться слепцом?

Вместо ответа, Кид снова затянул песню. Это была старинная мексиканская песня, которую необходимо подхватывать хором и сопровождать присвистом. И пелось в ней примерно следующее:

Скользит как тень по воде каноэ,

И лишь звездам слышен его плеск.

Свет костров на воде играет,

Кровавый отблеск костров на берегу.

От песен врага мое сердце холоднее озерной воды,

Но не от страха, мой друг,

Потому что к тебе я иду.

И ножи, что приставлены к твоему горлу,

Отправят на небеса две души вместо одной…

Две души, мой друг, ведь мы с тобою одно!

По мере того как хор набирал силу, заставляя каждого всадника напрягать голосовые связки, три последние строчки громом звучали в ночи:

И ножи, что приставлены к твоему горлу,

Отправят на небеса две души вместо одной…

Две души, мой друг, ведь мы с тобою одно!

Кавалькада незаметно перешла на размашистый галоп по открытой равнине. Единым махом она взлетела на гребень цепи холмов Эль-Сиркуло, называемых так потому, что они располагались в форме почти правильной окружности, походившей на край кратера древнего вулкана. Раскинувшаяся внутри кольца неглубокая лощина со всех сторон густо заросла кустарником. Спустившись в нее, отряд Эль-Кида ощутил на себе последние остатки тепла давно угасшего дня. А когда он выбрался на противоположный гребень, то оказалось, что городские огни уже совсем близко, прямо внизу под ним. Тут всадники осадили лошадей.

— Итак, кто пойдет в город и поведет переговоры? — спросил Кид. — Я бы пошел сам, ребята, но вы же знаете, что в этом городе меня знает каждая собака. Хотя при сложившихся обстоятельствах, кем бы ни оказался наш парламентер, ему будет оказан теплый прием. Старый дон Томас, наверно, с ума сходит от беспокойства за вас, Доротея. Он, пожалуй, согласен отдать все золото мира, лишь бы освободить вас. А уж как он обрадуется, узнав, что ему это обойдется всего лишь в одного-единственного пленника! Но не следует забывать о жандармах. Если они узнают кого-нибудь из людей Рубриса, то вместо переговоров начнут палить по нему из ружей, и тогда ничего не выйдет. Говорите, друзья. Кто пойдет?

— Я! — немедленно вызвался Вильяхен. — Я пойду, сеньор.

— Да твоя длинная физиономия знакома им похлеще вкуса жгучего перца! Они и глазом не моргнув тут же пристрелят тебя и оставят валяться, словно продырявленное решето, — возразил Кид.

— Тогда пойду я, сеньор, — выступил вперед Меркадо. — Если это опасно, то моя жизнь стоит недорого. Она принадлежит вам, сеньор.

— Хулио, — остановил его Кид, — ты полагаешь, дон Томас снизойдет до переговоров с тобой, даже если речь идет о спасении чести и жизни его единственной дочери? Нет и еще раз нет! Видимо, придется мне снова вымазать лицо и идти самому, иначе…

— Нет! — раздался вдруг сдавленный голос. — Это сделаю я.

— Вот змея! — прошептала Розита, наклоняясь к Киду. — Ну конечно, он пойдет. И на этот раз уж не просчитается, разделается с тобой. Он несет смерть всем этим парням! Да каким! Посмотри! Посмотри! Где еще во всей Мексике можно найти таких соколов?

Луна уже погасла, но Монтана видел лица обступивших его товарищей. Глядя на них, он почувствовал, как у него перехватило дыхание. Розита была права. Таких преданных людей не сыскать не только в Мексике, но и на всем свете. Словно отлитые из закаленной стали, быстрые, как отточенные клинки, неутомимые, как стервятники, и безжалостные, как волки, они были верны друг другу и в жизни, и в смерти.

Затем взгляд Монтаны упал на Тонио. Сын Ричарда Лэвери оставался в седле поодаль от других. Не мигая, он смотрел прямо на Кида; никто бы не смог сказать, был ли он тронут оказанным ему этой ночью великодушием.

Может быть, поэтому Кид принялся тихонько петь индейскую боевую песню:

Семь душ на острие ножа, семь бедных душ на острой грани…

Но тут же оборвал себя.

— Ну что ж, Тонио, поезжай! Нет в мире человека, которому я доверял бы больше, чем тебе.

Глава 28

Первым его заметил Бенито Халиска.

Это не предвещало ничего хорошего. Кто угодно другой, только бы не этот бульдог в обличье жандарма. Несколько мгновений Халиска, хлопая глазами, смотрел на всадника, который, поднимая за собой шлейф лениво оседавшей пыли, приближался с дальнего конца улицы. Потом он издал звериный рык: «Тонио Рубрис!» — припал, на одно колено и, положив правую руку с револьвером на предплечье левой, прицелился.

Но и Тонио успел сделать ход. Этому быстрому, почти незаметному взмаху руки его научил Кид в те далекие времена, когда они вместе забавлялись на ранчо — в давние, давно забытые дни, когда Монтана едва не стал членом семейства Лэвери. С тех пор утекло много воды, но уроки такого учителя, как Кид, не забылись. И вот Тонио, гордо вскинув красивую голову, был готов в следующий момент выпустить поток свинца в Халиску.

Но тут он вспомнил, что его ждут более важные дела, чем перестрелка. Поэтому скользнул рукой мимо револьвера; обе его руки потянулись вверх, пока не оказались поднятыми над головой.

Первая пуля Бенито Халиски обожгла щеку юноши. Возможно, что вторая продырявила бы ему череп, но Тонио, словно белые флаги перемирия, по-прежнему держал руки поднятыми вверх.

Его конь остановился.

Второго выстрела из кольта Бенито Халиски так и не последовало. Вместо этого он медленно и осторожно, стараясь не сбить прицела, поднялся на ноги и направился к Тонио. На ходу несколько раз громко крикнул, и из маленькой кофейни за углом на его зов высыпали жандармы. Они торопились изо всех сил, их яркие мундиры пестрели в проникавшем сквозь окна и дверные проемы свете. Уже в следующий момент жандармы окружили Тонио плотным кольцом. Даже находясь в таком численном преимуществе, они действовали так, словно он был начинен динамитом и мог в любую секунду взорваться.

Сержант Халиска отдавал приказания:

— Возьми его лошадь под уздцы, Паскуаль! Когда он спешится, хватайте его за руки… Хуан, стань у него за спиной, и если он хотя бы пошевелится, стреляй не раздумывая. Отправь его в ад, где ему самое место! Боже милостивый, ну кто мог подумать, что Тонио Рубрис попадется таким вот образом?! Какой же ты идиот, Тонио, раз надумал отправиться на юг от Рио-Гранде! Тебе следовало схоронить твою поганую душонку где-нибудь на земле гринго. Но теперь ты ответишь за все свои преступления! Господи ты Боже мой! Я уже вижу, как залп расстрельной команды размажет по стене твою смазливую физиономию! Я и сам стану с ними. Уж постараюсь, чтобы моя пуля попала прямо в твой наглый рот!

Тонио покорно соскользнул с седла. Его тут же схватили и проворно связали руки за спиной.

Лишь тогда он заговорил:

— Неужели ты думаешь, Халиска, что я появился бы здесь, если бы моей жизни хоть что-нибудь угрожало? Неужели ты считаешь меня таким дураком? Ты здорово заблуждаешься, полагая, что сможешь, как собака, перегрызть мои кости и лизать из них мозг… Вместо этого ты доставишь меня к сеньору Леррасу. Причем немедленно, дружище Бенито. Я здесь для того, чтобы предложить ему его дочь, живую и невредимую, в обмен на одного из пленников вашей тюрьмы.

— Вот оно что! — воскликнул Халиска. — Значит, Рубрис у нас в тюрьме! Несмотря на все его притворство, это все-таки Рубрис! Клянусь кровью Господней, он все это время был у нас в руках, и если бы мы его уже пустили в расход, то ни о каких чертовых переговорах не шло бы и речи.

— Мы опередим вас, — сказал один из жандармов, — и прикончим Рубриса еще до того, как Тонио предстанет перед доном Томасом…

— Ты рассуждаешь как настоящий идиот, — взорвался Тонио. — Ты что, забыл на что способен Леррас? Да если ты хотя бы пошевелишься, чтобы помешать ему вернуть его дочь, он кнутом сдерет со всех вас мундир вместе с кожей. А потом отправит лет на двадцать гнить по тюрьмам.

Бенито Халиска вскинул руку с револьвером, намереваясь ударить Тонио рукояткой прямо по лицу, однако здравый смысл взял верх, и он медленно опустил руку.

Тогда один из жандармов заметил:

— Умному человеку не стыдно поучиться даже у бандита. Тонио говорит дело. Нам нужно немедленно отвести его к дону Томасу.

И они повели пленника к Леррасу.

Весть о пленнике быстро облетела весь город, и жители высыпали на улицу, чтобы взглянуть на юного бандита, который в прежние времена был правой рукой знаменитого злодея Рубриса. Горожане начали собираться вокруг большого дома, который дон Томас милостиво согласился занять под временное убежище, благосклонно позволив владельцу вместе с женой, детьми, челядью и пожитками покинуть его, чтобы предоставить пострадавшему богачу подобающее жилище.

Устроившись на новом месте, дон Томас тут же отправился в постель — не спать, а лежать, уставившись невидящим взглядом во тьму, чувствуя полное опустошение в сердце оттого, что теперь у него нет дочери и его дом навеки останется пуст. Ему стало казаться, что Эль-Кид вторгся в его жизнь и разрушил ее по воле какого-то злого рока.

И вот теперь появился первый лучик надежды!

Леррас вскочил с постели, сунул ноги в ночные туфли и, подобрав полы льняной ночной рубашки, поспешил в патио. Там он увидел пленника в сопровождении жандармов. А за воротами патио гудела взволнованная людская толпа, заполнившая всю улицу.

Дон Томас присмотрелся к юноше. Никогда еще ему не доводилось видеть столь красивое лицо, такую горделивую осанку и столь легкую, пружинистую походку.

— Сеньор Леррас, — начал сержант Халиска, — перед вами приемный сын знаменитого Рубриса. Это Тонио Рубрис, который в стране гринго взял себе новое имя. Он прибыл к нам от Эль-Кида с предложением обменять вашу дочь на одного из заключенных. Сеньор, согласно закону этот заключенный полностью находится в моей власти, а не в вашей. Однако, учитывая ваше высокое положение…. Им нужен Рубрис. Матео Рубрис. Сеньор, вы согласны обменять его на вашу…

Бенито Халиска поперхнулся, потому что исход сделки стал для него совершенно очевидным.

Дона Томаса трясло от возбуждения.

— С ней все в порядке? — нетерпеливо спросил он. — Вы видели ее? Вы можете поклясться, что ей не причинили никакого вреда?

— Она точно такая же, какой вы ее оставили, когда так спешно бежали, — успокоил его Тонио.

Дон Томас сжал зубы, уловив в словах пленника насмешку. Однако, кроме собственной чести, ему было о чем беспокоиться. Поэтому произнес:

— Случившегося не воротить. Выходит, злодей, угодивший к нам в тюрьму, и есть тот самый Рубрис? Слава Богу, что его не успели расстрелять! О, всех сокровищ Мексики не хватило бы на то, чтобы откупиться от мести Эль-Кида за жизнь этого чертового Рубриса! Вы понимаете, Халиска, чем бы все обернулось?

— Эль-Кид! — с перекошенным лицом пробурчал Халиска. — Эль-Кид! Куда ни сунься, везде этот дьявол! Даже когда я окажусь у врат ада, то услышу, как черти будут распевать: «Эль-Кид! Эль-Кид!» Он и там, как всегда, будет раньше меня… Однако, сеньор, вы согласны отпустить на волю Рубриса? Вы берете на себя такую ответственность? Вы даете мне письменный приказ об его освобождении?

— Ну разумеется, — заявил дон Томас. — Скажите мне, юный сеньор, как чувствует себя моя дочь? Она сильно потрясена? Не случилась ли с ней истерика?

— Сеньор, когда я видел ее в последний раз, она вместе с Эль-Кидом распевала одну очень веселую песенку.

Один из жандармов, не сдержавшись, громко захохотал. Обернувшись, Халиска ожег его таким взглядом, что тот сразу осекся. А дон Томас смотрел на Тонио словно лунатик. Наконец на ум ему пришло достойное объяснение.

— Вот что значит истинный дух Леррасов! — выставив вперед бородку, воскликнул он. — Петь даже перед лицом самой смерти, среди подлых разбойников! Ах, моя отважная девочка!

Затем они принялись обсуждать детали. Теперь Тонио сидел с развязанными руками, а дон Томас писал тот самый приказ, о котором просил его огорченный Халиска.

Правда, перед этим жандарм, используя все свое красноречие, попытался еще раз уговорить Лерраса:

— Синьор, если мы еще немного подержим Рубриса в тюрьме, то вскоре заполучим и Эль-Кида к нему в придачу. Вы же видите, на что способен этот человек? Он мог бы получить от вас выкуп в миллионы песо за вашу дочь, но он жертвует ими ради Матео Рубриса. Однако Эль-Кид способен пожертвовать и большим! Не пожалеет для него даже своей крови! Он умрет здесь вместе с Рубрисом, если не сможет спасти его. Вот что значит для них кровное братство, сеньор. Его ничем не нарушить. Дайте мне еще немного времени и…

— А Доротея Леррас, что станет с ней? Может, мне оставить ее в руках этих злодеев? У вас есть что-нибудь в голове или вы и в самом деле такой дурак, каким кажетесь с виду?

Халиска прикрыл глаза, чтобы не дать себе броситься с ножом, нацеленным в горло Лерраса, прямо под торчащей клинышком бородкой. Затем, повернувшись, поспешно покинул комнату.

Наблюдая за происходящим, Тонио едва заметно улыбался. Затем, оставшись с доном Томасом наедине, принялись обсуждать детали.

Самому ему надлежало вернуться к Эль-Киду за Доротеей Леррас. Потом он должен будет сопровождать ее к нему. Когда они приблизятся к нему, навстречу им жандармы выведут Рубриса. Обе процессии проедут мимо друг друга. К тому времени, когда Доротея Леррас прибудет в город, Рубрис окажется за его пределами, и там, в присутствии людей Эль-Кида, его отпустят на волю. На этом обмен и закончится. Дон Томас пообещал, что все сопровождающие Доротею этой же ночью беспрепятственно покинут город.

Когда все подробности были оговорены, Тонио встал и, подняв правую руку, произнес:

— Сеньор, именем и честью кабальеро клянусь, что приложу все усилия и выполню все пункты нашего договора.

— Очень хорошо, — одобрил дон Томас. — Я на вас полагаюсь. — На этом он собирался закончить, однако пристальный, испытующий взгляд Тонио заставил дона Томаса в свою очередь поднять руку и произнести: — Клянусь честью кабальеро, что буду неукоснительно соблюдать все условия нашего соглашения.

После чего Тонио, никем не задерживаемый, покинул дом и, протиснувшись сквозь взволнованную толпу на улице, вскочил в седло.

Наблюдая за тем, как он галопом удаляется прочь, Бенито Халиска набычился и заскрипел зубами в бессильной ярости.

Глава 29

Красноватый край луны уже совсем сошел с небес. На нем остались одни лишь звезды, которые без ночного светила, казалось, стали ярче и ближе. В этот самый час Монтана Кид передал Тонио Лэвери Доротею Леррас, чтобы тот доставил ее в город. С ними, в качестве так называемой дуэньи, ехала и Розита.

— Я не знаю, как вас благодарить, Доротея, — заявил Кид. — Когда-нибудь люди сложат об этом песни. А песни в Мексике не забываются. Прощайте! — Он взял Доротею за руку.

— Но быть может, однажды вы приедете, чтобы спеть мне одну из них? — спросила она.

— Даже через океан, если понадобится, — улыбнулся Кид.

Он резко остановил Эль-Капитана, наблюдая, как вся троица двинулась к городу. Радостным улюлюканьем бандиты Рубриса пожелали им счастливого пути. Всадники продолжали удаляться. Они спустились в лощину, где их неясные силуэты вырисовывались на фоне звезд, и наконец совсем пропали из виду.

— Похоже на перестрелку вслепую, — мрачно заметил Вильяхен. — Будем надеяться, что наш выстрел попадет в цель.

Кид ничего не ответил, просто продолжал всматриваться вслед уехавшим.

Уже подъезжая к городской окраине, они столкнулись со встречной процессией из нескольких всадников, двигавшейся со стороны города.

— Кто едет? — громко окликнул Тонио.

Ему ответил знакомый, раскатистый бас Рубриса:

— Эгей! Тонио! Ты ли это?

— Я! — отозвался тот. — Минут через двадцать я вернусь и мы с тобой встретимся!

Радостный рев Рубриса послужил Тонио ответом, и обе группы всадников разъехались. А несколькими минутами позже Тонио уже скакал по полутемным улицам города, направляясь к главной, где находилась временная резиденция Лерраса и где их встретила молчаливая толпа горожан. Увидав Доротею, они принялись радостно кричать. Этот крик не смолкал, пока маленький отряд не скрылся за воротами патио, где их поджидал сам дон Томас.

К тому времени он уже полностью оделся и теперь возбужденно мерил шагами двор, Увидев дочь, дон Томас бросился к ней навстречу, но, вспомнив, что Леррасы никогда не показывали своих чувств на людях, остановился. Однако Доротея, соскользнув с седла, кинулась через двор в объятия отца. Люди с понурыми лицами заполняли патио. Это были позорно бежавшие из каньона Грегорио охранники Лерраса. Испытывая жгучий стыд, они ждали первого удобного случая, чтобы оправдаться в глазах хозяина. И сейчас радостным криком приветствовали воссоединение дочери с отцом. Среди всего этого шума с десяток стражников, повинуясь жесту Лерраса, будто бы невзначай приблизились к тому месту, где стояли Тонио и Розита.

И почти тотчас же раздался бешеный топот копыт, сопровождаемый диким индейским кличем. Леррас поднял руку, призывая собравшихся в патио к тишине. Все замолкли, и стало слышно, как где-то далеко за городом раздается глухой треск, будто горит огромное сухое дерево. Это звучали выстрелы, целый ураган ружейных залпов.

Тонио резко развернул коня в сторону ворот патио, но его остановил выкрик Лерраса:

— Задержать его! Снимите его с коня!

Жаждущие мщения вояки Лерраса проворно стянули Тонио на землю. Он отбивался как ягуар, но они быстро скрутили ему руки.

Доротея, схватив отца за руку, пыталась бурно протестовать. Но он не обращал на нее внимания.

— Вы слышите шум на улице? — выкрикивал он. — Это жандармы привезли назад Рубриса. Он снова в тюрьме, где ему самое место. А это его приемный сынок, которого давно дожидается виселица… Уведите его и бросьте в одну камеру с Рубрисом. Пускай они там поплачутся друг другу. Ни на минуту не спускайте с них глаз. Усильте охрану. Мы подождем до утра, а потом они получат по заслугам. — От переполнявшей его радости дон Томас начал громко смеяться. — Ты слышишь эти звуки, Доротея? Слышишь, как палят ружья? И все на одном месте. Это значит, что Эль-Кид угодил в западню, теперь его окружают с полсотни жандармов. Пока он еще сопротивляется, но бежать ему некуда. Ты понимаешь, что это значит?

Закрыв глаза, Доротея откинула голову. Наконец рассмеялась в ответ.

Леррас был доволен. Он повел дочь в дом, приговаривая:

— Так всегда бывает. Койотам позволено беспокоить льва до поры до времени — пока ему это не надоест и он не разорвет их в клочья. Вот видишь, все поменялось местами. Мы потерпели поражение, были унижены, и этот юный собака гринго мог смеяться нам прямо в лицо. Но теперь ты только послушай, как гремят залпы! Может, он уже ранен, а то и убит! Прихватите и девушку тоже! — вспомнив о Розите, крикнул Леррас через плечо. — Отведите ее в камеру. Она опасна не меньше, чем остальные… Ах, Бенито Халиска, чем я смогу отплатить тебе за смекалку?

— Послушай, отец, — сказала Доротея. — Я подружилась с Розитой. Если бы не она, я осталась бы наедине с этими… с этими…

— Она была добра к тебе?

— Как родная сестра.

— Сестра? — неожиданно разозлился Леррас, но потом так же неожиданно успокоился и пожал плечами. Он упивался триумфом, поэтому не желал портить себе настроение по пустякам. — Ну, тогда забирай ее с собой… Эгей, там! Приведите танцовщицу сюда! Если ты сумеешь укротить ее, Доротея, то сможешь дрессировать даже змей. Пусть она будет при тебе, раз тебе этого хочется. Эге! Смотри-ка, в ее глазах так и скачут черти! Будь осторожна, Доротея!

Сквозь толпу за воротами патио пробился всадник. Размахивая руками, он кричал:

— Сеньор! Сеньор Леррас!

— Я здесь! — откликнулся тот. — Что случилось?

— Мы зажали Эль-Кида в лощине Эль-Сиркуло. По всем холмам вокруг расставлены наши люди. Он залег со своими людьми в кустарнике, но с наступлением рассвета с ними будет покончено!

Долгий, пронзительный крик молнией пронзил мозг дона Томаса. Он увидел, как танцовщица едва не вырвалась из рук стражников; затем ее тело безжизненно обвисло в их руках.

Сквозь галдящую толпу Доротея Леррас поспешила к ней. Охранники Лерраса шумели громче остальных. Словно трусливые зайцы, они всего пару часов назад бежали от того самого Эль-Кида, чье поражение теперь вызывало у них столь бурное ликование.

Однако Доротея, поддерживая голову Розиты, приказала им замолчать и как можно бережнее нести в дом бесчувственное тело девушки.

Глава 30

Вильяхен сомневался всегда и во всем. Он вместе с конокрадом Ороско, хладнокровным убийцей Колоньясом да еще непревзойденным стрелком Роблесом и были те четверо, кто остался с Эль-Кидом дожидаться Рубриса.

Вильяхен недовольно бурчал:

— Зачем вы отпустили ее? Зачем позволили уехать этой девице Леррас до того, как они вернули нам Рубриса, сеньор?

— Разве ты не понимаешь, Вильяхен, — отвечал Кид, — что если бы мы выказали им свое недоверие, то они не поверили бы нам.

— Да бросьте вы, сеньор! Они бы вам поверили. Ведь всей Мексике известно, что слово Эль-Кида дороже золота.

— Ты же слышал, как Тонио говорил, что сам Леррас клялся честью кабальеро?

— Не забывайте, сеньор, он клялся перед преступниками.

Тут в их разговор вмешался Ороско:

— Слышите? Что это за шум слева от нас?

Теперь уже всем было слышно легкое поскрипывание седел и глухой топот копыт.

— Наверное, это погонщики мулов направляются в горы, — заметил Кид. — Они зачастую выезжают еще до рассвета.

— Кажется, скачут со стороны города, — прислушался Роблес. — Нет, остановились! Неужели повернули назад? Точно, повернули! Что бы это значило?

— А теперь шум справа, — встрепенулся Ороско. — Тихо! И это тоже погонщики мулов, сеньор?

— Справа и слева от нас, — вслушиваясь в звуки, произнес Роблес. — Не нравится мне это. А что, если они нас обходят? Тогда мы как пить дать попадем в ловушку! Но где же Рубрис? Девица-то уже точно добралась до города, а Рубриса все нет!

— Тонио не повезет ее в город, пока не увидит Рубриса и не услышит его голос, — возразил Кид. Однако и он тревожился, конь под ним нетерпеливо перебирал ногами. Пристально вглядываясь в темноту, Кид неожиданно услышал окрик:

— Сеньор Эль-Кид! Это вы? Вы здесь?

— Здесь! — откликнулся Кид. — Рубрис, это ты?

— Тут тебя дожидается кое-кто получше Рубриса, — прозвучало в ответ. — Получай-ка, Эль-Кид! — И в тот же момент ночь разорвал грохот ружейного залпа.

Он визга пуль Кид пришел в ярость; пришпорив коня, он послал его вперед, прямо на многочисленные вспышки выстрелов, выдававших местонахождение противника.

Ухватив Эль-Капитана за поводья, Роблес завернул его назад.

— Давайте сюда! — крикнул он. — Они нас пока еще не поймали!

И он бросился вниз в лощину Эль-Сиркуло. За ним последовали остальные. Слева и справа по ним палили жандармы, но если бы им удалось на полном скаку взобраться на противоположный гребень холмов и, положившись на своих коней, пробить брешь в цепи неприятеля, то они были бы спасены.

Прорвавшись сквозь цепкий кустарник на дне лощины, они взлетели почти на самый гребень, с которого было рукой подать до безопасного места, когда услышали, как кто-то спокойно распевает прямо впереди них. Кид сразу узнал голос Бенито Халиски.

И вслед за этим вершины холмов озарились вспышками выстрелов. Беглецы остановились, словно перед ними возникла скала. Кид увидел, как двое его всадников упали с коней. Эль-Капитан, не дожидаясь приказаний, круто развернулся и поскакал назад, в лощину. Оказавшись внизу, Кид бросился на землю и потянул жеребца за собой. Теперь они лежали на самом дне лощины, где наметенные вокруг песчаные барханы создавали небольшое укрытие. Туда же скатились и двое оставшихся в живых товарищей Кида.

Надежды на спасение не оставалось. Эль-Кид и его спутники оказались в огненном котле ружейных залпов. Куда ни кинь, везде по гребням холмов мелькали вспышки выстрелов; в непрерывной линии огня не было ни единого просвета.

— Ороско, это ты? — окликнул Кид.

— Я, сеньор.

— И ты здесь, Вильяхен?

— Да, сеньор.

— А Роблес с Колоньясом уже, наверно, в аду, — заметил Ороско. — Ну ничего, они ненамного опередили нас. Пока ребята отыщут дорогу, мы их догоним… Сеньор, у вас есть бренди?

— Есть, ты что, ранен?

— Так… плечо царапнуло. Пустяки.

Кид достал полную фляжку и отвинтил колпачок, Ороско не спеша поднял ее и сделал несколько глотков; на металлических боках фляжки тускло отражались звезды. И тут же с десяток пуль, взметнув фонтанчики пыли, зарылись в песок. Но броско, не обращая на них взимания, спокойно закончил пить.

Тем временем Кид достал из седельной кобуры винчестер и принялся целиться в пляшущие огоньки выстрелов. Позади себя он услышал тяжелый хруст удара, словно кто-то стукнул топором по сырой древесине.

— Что это? — встрепенулся Монтана.

— Это мой конь. Ему угодило в голову, — спокойно ответил Вильяхен. — Так что теперь, Ороско, тебе придется украсть для меня другого коня — получше.

— Когда наступит рассвет, у нас будет кое-что почище коней — крылья, чтобы отправиться на небеса, — отозвался Ороско. — Боже милостивый! Что же они так бестолково расходуют патроны!

Кид нажал на спусковой крючок. И тут же, перекрывая грохот ружей, раздался пронзительный вскрик, прервавшийся на высокой ноте.

Монтана не мешкая послал вторую пулю по мигающему огоньку, в ответ снова послышался громкий вопль.

Кид засмеялся.

— Эти идиоты палят с колена, а то и стоя в полный рост, — заметил он. — Теперь им придется залечь и дать нам немного передохнуть. А то эти псы хотят, чтобы мы не спали в нашу последнюю ночь!

— Дайте мне тоже бренди, — попросил Вильяхен. — Ух ты! Обожаю, когда мне жжет горло! Если у человека есть хорошее бренди, ружье и по кому целиться, то зачем ему беспокоиться, когда он умрет?

— Надеюсь, что одного-то вы уложили наверняка, сеньор, — проговорил Ороско. — Не то утром, когда мы отправимся в наше последнее путешествие, нам будет скучно без приятной компании. И если…

Ороско внезапно замолчал. Послышался звук, будто он хлопнул в ладоши, но Кид знал, что это такое, — ему не раз доводилось слышать, как входит в тело пуля.

Ороско поднялся.

— Сядь сейчас же! — велел ему Кид. — Куда тебя ранило?

— В живот, — прошептал он. — Прощайте, друзья!

— Тогда прощай! — отозвался Кид.

И Ороско пошел вперед, волоча за собой ружье. Вскоре они потеряли из виду его силуэт, медленно поднимавшийся вверх по склону.

Потом, где-то на середине холма, послышалась стрельба.

— Он почувствовал, что умирает, и открыл огонь, — сказал Вильяхен. — Он герой, наш Ороско!

Внезапно ружейные залпы загромыхали с новой силой. Пули больше не летели туда, где прятались Эль-Кид и Вильяхен, потому что жандармы сосредоточили весь свой огонь на середине холма, в той его части, где сейчас находился Ороско.

Затем огонь Ороско переместился выше, значительно ближе к вершине.

— Смотрите! — воскликнул Вильяхен. — Он ползет все выше и не перестает стрелять. В нем теперь не меньше дюжины пуль… Все, он замолк… Он больше не двигается… О Господи! Господи! Какого человека убили!

Кид ничего не сказал. Слизнув с губ пыль, он прицелился в направлении очередной вспышки, нажал на спуск. И снова в ответ закричали от боли. Стрелявший в противоположную сторону Вильяхен спросил:

— Сеньор, как вам удается попадать в этих чертовых жандармов?

— А я как кошка, — пояснил Кид, — вижу в темноте. Ты целься пониже… Еще ниже, Вильяхен. Пуля пройдет сквозь песок.

— С них достаточно, — заметил Вильяхен. — Они прекратили стрельбу, будут дожидаться утра. Ну что ж, до утра мы подберем себе еще парочку партнеров для танца, верно, сеньор?

— Точно, мы заставим кое-кого из них поплясать!

— Слава Богу, что перед тем, как отправиться в мир иной, Ороско успел промочить горло, — произнес Вильяхен.

Однако жандармы прекратили огонь не только из-за метких выстрелов Кида. Возникла еще одна немаловажная причина — занятых стрельбой людей Халиски оторвали от дела довольно необычным образом. Из темноты, словно из ниоткуда, возникла огромная фигура в развевающемся, похожем на женское платье одеянии. Человек этот приближался широким, размашистым шагом, опираясь на тяжеленный посох, который крепко сжимал в руке.

— Кто идет? — окликнул странную фигуру один из жандармов.

— Брат Паскуаль, — ответил великан.

— Ну, брат, вы же видите, что сюда нет пути. Шли бы стороной, чтобы ненароком не угодить под пули.

— А кто там так громко стонет? — поинтересовался монах.

— Да тут один раненый, Гисберт. Пуля угодила ему ниже ключицы и пробила легкое.

— Бедолага! Он умирает?

— Да, брат.

— Может, мне поговорить с ним?

— Если хотите. Эй, Гисберт! Тут пришел брат Паскуаль!

Монах подошел к умирающему, опустился на колени и сел на песок, опершись задом на пятки.

— Гисберт, ты хочешь, чтобы я поговорил с тобой?

— Не надо, брат Паскуаль. Лучше возьмите меня за руку. Моя жизнь на исходе… Что поделаешь… Вот так лучше. О Господи! Как все-таки странно, что такая безделица, как маленькая пулька, может отнять у человека самое дорогое — жизнь!

— Да, это странно, Гисберт!

— Сдается мне, что мы заманили Эль-Кида в ловушку обманом. И вот Господь разгневался на нас, теперь кое-кому из ребят придется расплачиваться за это жизнью.

— Конечно, вы обманули его. Однако позволь мне помолиться за тебя, Гисберт.

— Потом, брат. Ох, как больно! Брат Паскуаль, если будете молиться за меня, не забудьте упомянуть мое имя перед всеми святыми. А то сегодня погибнет столько героев, что несчастного Гисберта и не заметят. Да и кто станет обращать внимание на меня, когда этот бренный мир оставит душа самого Эль-Кида? Но вы, брат мой, если будете повторять мое имя… повторять… мое имя…

У несчастного началась агония.

Тогда монах громовым голосом воскликнул:

— Покайся, Гисберт! Доверься Отцу Небесному! Покайся! Верь и надейся!

Охваченный душевными муками, не менее жестокими, чем страдания умирающего, брат Паскуаль подхватил его на руки и высоко поднял.

Гисберт замолк. Словно ребенок, он покоился в огромных ручищах монаха.

— Ну вот! — прошептал. — Я уже среди звезд. Кто бы мог подумать, что бедняга Гисберт удостоится подобной чести? Кто мог ожидать…

Голова жандарма откинулась назад, и монах опустил тело на землю.

— Он умер? — спросил другой жандарм.

— Да, — не вставая с колен, ответил монах.

— Нам никак не обойтись без жертв, — сказал жандарм. — От этого никуда не деться. Но тем, кто останется в живых, будет что вспомнить. Ведь нам посчастливится увидеть мертвым самого Эль-Кида… А такое не забывается, верно?

На что монах заявил:

— Я собираюсь спуститься в лощину, если вы пропустите меня.

— Но как вы можете идти туда, брат? Остаток ночи мы будем постреливать время от времени, чтобы не дать им расслабиться.

— И все же я должен выполнить волю моего Отца Небесного, — настаивал брат Паскуаль. — Поэтому должен спуститься в лощину… Со мной хочет пойти еще один человек.

— Кто это?

— Хулио Меркадо.

— Он что, сошел с ума? Неужто ему не терпится по собственной воле погибнуть собачьей смертью?

— Он хочет умереть рядом со своим господином.

— Подумать только! — воскликнул жандарм. — А где Халиска? Халиска! Эй, сержант!

Подошел Бенито Халиска. Ему передали необычную просьбу монаха и Хулио Меркадо. Стрельба к тому времени совсем стихла.

— Если Меркадо спустится в лощину, то обратно живым ему уже не выбраться, — заключил Халиска. — Он знает об этом?

— Да, знает, — кивнул монах.

— И вы сказали ему, что одобряете его намерение? — поинтересовался сержант.

— Я усердно молил Господа. Но не получил от него точных указаний на этот счет. Однако, когда спросил, следует ли человеку умирать рядом с другом, мне показалось, что небеса шепнули: «Да». Поэтому я не стал отговаривать Меркадо.

— Ну что же, нам меньше забот, — отмахнулся Халиска. — По мне, так пусть все преступники Мексики соберутся в эту ловушку. С первыми лучами солнца мы ее захлопнем. Однако вы, брат Паскуаль, можете вернуться обратно в любой момент. Мы не станем стрелять до самого утра — а до него осталось не так уж много времени. Только постарайтесь выйти оттуда, покуда не взойдет солнце.

— Хулио! Хулио Меркадо! — громовым голосом позвал монах.

Из темноты к ним медленно приблизился одинокий всадник.

— Так это ты Меркадо? — обратился к нему Халиска. — Ты знаешь, что если сейчас спустишься в лощину, то живым не вернешься?

— Сеньор, — отозвался пеон, — я делаю то, что велит мне сердце. И если погибну, на то воля Господа.

— Да ты говоришь как настоящий священник, а не как беглый пеон и презренный преступник, — удивился сержант. — Ладно, убирайтесь с моих глаз долой, оба. Идите на все четыре стороны. Однако готов поклясться, что Эль-Кид околдовал своих друзей, раз они готовы с радостью умереть за него.

Глава 31

Дон Томас чувствовал себя настолько счастливым, что был не в состоянии усидеть на месте. То и дело вскакивая, он принимался мерить шагами комнату.

Его мало расстраивало то, что в эту ночь из поместья увели огромный гурт скота, стоимостью не в одну тысячу песо. Точно так же он не горевал по поводу разграбленных драгоценностей дочери. Единственное, что имело для него теперь значение, так это то, что Доротея, целая и невредимая, снова была с ним, а все трое ненавистных ему врагов находились на волосок от смерти.

Не в силах сдерживаться, он обратился к дону Эмилиано:

— Вот видишь, Эмилиано, фортуна в конце концов всегда поворачивается лицом к Леррасам. Да, я, конечно, кое-что потерял. Но что из этого? Что значат деньги по сравнению со славой?

— Славой? — выкатив удивленно глаза и расстегивая воротничок сорочки, переспросил дон Эмилиано. — Вы сказали, славой, дон Томас?

— Ну да! — воскликнул Леррас. — А как вы еще назовете это? Столкнуться лицом к лицу с двумя самыми отъявленными в Мексике головорезами и лишь благодаря собственному уму и твердости остановить их и уничтожить? Разве это не славное деяние, друг мой? Не показывает ли это всему городу, что даже у пожилых представителей рода Леррасов кровь в жилах горячей и благородней, чем у простых смертных?

Дон Эмилиано смущенно кивнул.

— Даже самый последний из оборванцев на улице, — продолжал дон Томас, — да чего там говорить! — каждая голодная собака в городе должны знать, что Леррасы стали еще сильнее духом и плотью, чем были прежде.

— Люди говорят, — осторожно подбирая слова, начал Лопес, — что идти против Лерраса смертельно опасно.

— И не без основания, — подтвердил дон Томас. — Весь мир должен знать об этом.

— Однако идет молва, будто бы вы сначала дали обещание, а потом нарушили свое слово, сеньор.

— Обещание! Обещание? — воскликнул дон Томас. — О Господи! Неужели кто-то может всерьез полагать, что кабальеро из старого кастильского рода должен держать слово, данное бандиту-гринго, человеку без рода и племени? Неужели я настолько глуп, чтобы выполнить такое обещание?

— Совершенно согласен с вами, сеньор, — задумчиво потирая подбородок, кивнул дон Эмилиано. — У простолюдинов всегда не хватало мозгов.

— Да у них их и вовсе нет! Что они там болтают?

— Что если Эль-Кид погибнет, его смерть ляжет позорным пятном на имя Леррас, сеньор.

— Господи помилуй, Эмилиано! Мне кажется, ты думаешь так же, как эти грязные пеоны!

— Я, сеньор? Нет, конечно нет! Как я могу сомневаться в мудрости ваших поступков? И если вам нет дела до этих кривотолков, то к чему мне беспокоиться?

— Действительно, к чему? — повторил дон Томас. — Передай Доротее, что она может спуститься ко мне. Я готов выслушать ее злоключения.

Вошла Доротея и, улыбнувшись отцу, оперлась кончиками пальцев о стол.

— Ну что ж, доченька, — обратился к ней Леррас, — поведай мне обо всем.

— Лучше утром, отец, когда я вымоюсь раза три, чтобы почувствовать себя снова чистой.

— Вот собаки! Неужели посмели прикоснуться к тебе?

— Нет. По крайней мере, не руками.

— Ну что ж, можно подождать и до утра. Ты устала?

— Смертельно! Прямо засыпаю на ходу!

— Бедное мое дитя! Однако помни, что теперь они за все заплатят. Утром ты увидишь, как умрут Тонио и Рубрис. А с первыми лучами света падет и Эль-Кид… В чем дело, Доротея?

— Ни в чем. Просто зеваю, — отозвалась девушка. — Я слишком устала для разговоров, отец.

— Пошлю слуг, чтобы они занялись танцовщицей…

— Не надо. Она скоро уйдет отсюда. Она нам не опасна. Думаю, Розита собирается присоединиться к празднеству. Ты слышишь, как они веселятся?

Казалось, весь город высыпал на улицы, стремясь во что бы то ни стало превратить ночь в день. На улицах звучала музыка, люди танцевали, ночной воздух сотрясали аккорды гитар и более нежные звуки, извлекаемые из мандолин.

— Это народ празднует очередную победу Лерраса, — самодовольно произнес дон Томас.

— Победу? — переспросила девушка. — Ах да, конечно. А Эль-Кид? Ты уверен, что его еще не убили?

— Произошло нечто странное. Один монах, по имени брат Паскуаль — эдакий великан, настоящая гора мяса без всяких мозгов, — спустился в лощину Эль-Сиркуло, чтобы переговорить с Эль-Кидом, а за ним увязался… Кто бы, ты думала?

— Откуда же мне знать? Кто-нибудь из друзей?

— Тот самый ничтожный пеон, с которого и начались вся эти неприятности. Тот самый предатель Хулио Меркадо.

— Ах… я помню.

— Так вот, он пожелал погибнуть вместе с Эль-Кидом. Какое безумие самому лезть в ловушку, из которой ему уже не выйти живым! Несчастное, безмозглое создание!

— Или своего рода герой, — возразила девушка.

— Герой? — в негодовании воскликнул дон Томас. — Пеон — и герой? Да как ты можешь ставить рядом два этих слова?

— Извини, я пошутила.

Доротея пожелала отцу спокойной ночи и вернулась в отведенную ей комнату.

Там она застала Розиту, лежащую ничком на постели. Волосы танцовщицы разметались, крепко сцепленные руки не шевелились.

Доротея подошла к ней, взяла со стола стакан воды и завернутый в тонкую бумагу порошок.

— Выпей это, Розита. После него ты будешь хорошо спать.

— Не трогайте меня, — попросила та. — Прикосновение любого из рода Леррасов несет в себе проклятие.

Доротея спокойно отступила назад:

— Тебе нужно поспать, Розита. Знаешь, когда надвигаются несчастья, то лучше их встретить со свежими силами…

— Но он мертв! — воскликнула танцовщица. — О Господи! Мне кажется, что эти пули вонзились в мое тело!

— Нет, он еще жив, — успокоила ее Доротея. — К нему в лощину спустились брат Паскуаль и Хулио Меркадо.

Розита проворно вскочила с постели:

— Это правда? Оба? Благослови их Господь за их мужество!

— Вот видишь, пока ничего не должно случиться, и ты можешь спокойно поспать… Это очень сильный порошок. Через пять минут уже не сможешь раскрыть глаз. Я видела, как он действует.

— Зачем вы пытаетесь меня усыпить? — полюбопытствовала Розита. — Ведь не пройдет и пяти минут после восхода солнца, как и его не будет в живых!

— Странная вещь, — проговорила Доротея, — как в минуту опасности уличную танцовщицу подводит ее низкое происхождение!

Оскорбленная этим замечанием, Розита взвилась, будто от удара кнута. Даже скорбь не могла помешать ее гневу.

Доротея спокойно наблюдала за ней.

— А мне казалось, что раз мы любим одного человека, то должны быть сделаны из одного теста.

Наконец весь смысл сказанного дошел до Розиты. Гнев в ее глазах потух, теперь в них читалось удивление и испуг.

— Неужели, Доротея? Неужели и вы? — пробормотала она. — Мне казалось, вы просто забавлялись…

Доротея Леррас улыбнулась:

— Ну да, мы соперницы и должны ненавидеть друг друга. Но это потом. А сейчас мы должны попытаться ему помочь.

— Помочь? — переспросила Розита. — Помочь ему? Вы и я? Мы вместе? Даже Рубрис и Тонио не смогли бы помочь ему сейчас. К тому же они в тюрьме! Что же можем сделать мы с вами?

— Ну, — протянула Доротея, — я и сама пока не знаю. Возможно, последовать примеру брата Паскуаля и Хулио Меркадо.

Доротея говорила так спокойно, что Розита удивленно посмотрела на нее. В этот самый момент дон Томас постучал в дверь и распахнул ее:

— Доротея, ты еще не легла? Можно нам войти? Я хочу, чтобы ты сама услышала последние новости от нашего отважного друга, славного Бенито Халиски. Он поведает тебе, как идет осада этого негодяя, который осмелился похитить тебя. Послушай, что ждет Эль-Кида через пару часов.

— Сволочь… Кровосос, — прошептала Розита.

Но тут Доротея воскликнула:

— Ну конечно, пусть войдет! Я горю от нетерпения послушать его!

В дверном проеме появился сержант Бенито Халиска; слегка согнув колени, он трижды быстро поклонился. Затем вошел в комнату, потупив взор, чтобы было не так заметно, как он сияет от удовольствия быть принятым в покое дамы из великого рода Леррасов.

Сержант походил на пьяного. Глаза налились кровью, лицо было каким-то помятым и осунувшимся, он тяжело дышал, а его голос совсем осип. Но не вино вскружило ему голову, а эйфория предвкушения близкой победы.

— Отважный сержант Халиска, — начала Доротея, выходя в центр комнаты, в то время как застывшая от ужаса Розита замерла на месте. — Вы сейчас совершаете подвиг, который навсегда покроет вас славой. Истинное удовольствие видеть вас, сеньор! Возьмите стул и садитесь. Вот сюда. Вы весь в дорожной пыли, вам просто необходимо промочить горло. Я принесу вам вина.

— Молодец Доротея, очень хорошо! — похвалил ее отец. — Каждый из рода Леррасов должен знать, как чествовать отвагу. Не важно чью…

Доротея подошла к столику, на котором в чаше с водой охлаждалась фляга вина. Наливая его в большой фужер, приговаривала через плечо:

— Но сержант Халиска не просто отважен. Вы только подумайте, что он совершил! Подумайте, как он умен, — притворился, что готов отпустить Рубриса, а сам захватил его обратно и тем самым освободил меня без всякого выкупа! Думаю, я никогда не слыхала о более хитроумном поступке!

Халиска громко засмеялся. Он и в самом деле был пьян от радости. Подумать только, его отметил сам великий Леррас! Ему улыбалась, ему говорила лестные слова женщина из рода Леррасов!

— Каждый старается в меру своих способностей… Ну и удача, конечно, — хрипло выдохнул он. — Но теперь Эль-Кид в ловушке… А я пью за вас, сеньорита… Пью до дна!

Дон Томас стоял рядом с героем, как бы осеняя его своим величием. Улыбка Доротеи становилась все обворожительней, ее голубые глаза сияли небесной голубизной.

— А рано утром, — заявил сержант, — я поставлю Рубриса и Тонио к тюремной стене и сам возьму в руки ружье. Это, сеньорита, для начала. Видите, вот они, ключи от тюрьмы, всегда со мной. Все надежно заперто. А утром эти двое умрут. Если хотите, можете присутствовать.

— Вы настоящий герой, сержант Халиска! — снова воскликнула Доротея. — Конечно же я хочу видеть, как умрут эти мерзавцы. А вас произведут в капитаны. Нет, сразу в полковники!

— Ну что вы, что вы, сеньорита, — смущенно забормотал сержант. — Это уж слишком.

— Вам нужно выпить еще вина, — заявила Доротея.

— Я уже достаточно выпил, сеньорита.

— Нет, нет, еще пару глотков. Какой же вы полковник, если вам достаточно одного-единственного бокала? Так не пойдет, полковник Халиска.

Доротея снова наполнила вином бокал, но на этот раз ухитрилась подсыпать в него пару маленьких пакетиков. Тонкий порошок моментально растворился, не оставив ни малейшего следа, разве что в вине появилось чуть больше пузырьков.

— Итак, полковник, — продолжала щебетать девушка, — выпейте еще. За смерть Эль-Кида! Сколько новых песен будет сложено о ваших подвигах! Как народ будет воспевать полковника Халиску! А потом вы станете генералом! Вы будете командовать целой армией!

Закатив глаза от неземного блаженства, Халиска осушил второй бокал.

— На самом деле, — объяснил дон Томас дочери, — у Эль-Кида не осталось ни малейшего шанса. Можно считать, что с ним покончено. Лишь только рассветет…

— Кажется, я засыпаю, — вдруг зевнул Халиска. — Прошу прощения, сеньор, нельзя ли мне прилечь на…

— Мой храбрый Халиска! — воскликнул дон Томас. — Как раз напротив есть свободная комната. Идемте, мой друг. Ах, подумать только — за одну ночь всех троих… всех троих — одним разом! И не думайте, что я смогу забыть такое. И сам не забуду, и своим друзьям в столице не дам позабыть о вас. Вас непременно ждет повышение! Сюда, полковник!

И дон Томас вывел Халиску в коридор.

Глава 32

Осторожно ступая, Розита подошла к Доротее:

— Кажется, теперь я знаю, с чего начать.

Откинувшись на кресле, Доротея смотрела в пространство перед собой широко открытыми голубыми глазами и задумчиво улыбалась; необычайная сосредоточенность в ее взгляде говорила о том, что ее мысли странствуют где-то далеко-далеко.

— Для начала нам нужно забрать у него ключи, — откликнулась она. — Такой здоровенный медведь вряд ли проспит более двух часов. Но этого вполне достаточно, чтобы успеть кое-что сделать. Господи, как эти песни и кастаньеты на улице мешают думать!

Постучав в дверь, на пороге снова появился Леррас.

— Отважный, честный служака, — засмеявшись, произнес он. — Моментально отключился и уже храпит. Все складывается как нельзя лучше. Мне кажется, я прямо-таки помолодел и готов петь от счастья! Спокойной ночи, дорогая!

И дверь опять закрылась.

— Сначала заберем ключи, — повторила Доротея, — а там придумаем, что делать.

— Да, сначала ключи, — согласилась Розита.

Они открыли дверь и осторожно прошмыгнули через коридор к комнате напротив. Издалека доносились голоса, пьяные и ликующие. Открыв дверь, девушки вошли внутрь. Комната тускло освещалась лампой с прикрученным фитилем. Бенито Халиска лежал на большой кровати, свесив одну ногу на пол и широко разбросав руки. В последний момент, чтобы легче было дышать, он расстегнул ворот мундира и рубашки, теперь из-под одежды выбивались густые черные волосы, покрывавшие грудь жандарма. Когда Доротея наклонилась над ним, в нос ей ударил сильный запах пота; от одежды Халиски разило, как от конюшни.

Почувствовав легкую тошноту, она отпрянула назад. Но Розита решительно шагнула вперед.

— Ну надо же, какая глотка! Так и хочется перерезать! И голова, как нарочно, откинута назад — прямо под нож! — прошептала она. — Но нет, он не мой. Боюсь, Эль-Кид ни за что не простил бы мне, если бы я прикончила эту скотину; он принадлежит ему. Вот они… Да какие здоровые! Ими можно щелкать вместо кастаньет!

Она выудила из оттопыренного кармана тяжелую связку ключей. А мгновение спустя девушки уже вернулись обратно в свою комнату.

Розита повесила ключи на крюк в гардеробе, заполненном мужской одеждой, которая принадлежала младшему сыну хозяина дома, чью комнату теперь занимала дочь Лерраса.

Потом она подошла к креслу Доротеи и присела на подлокотник.

— Предположим, нам удастся прокрасться в тюрьму с черного хода… — прошептала та.

— Там нет черного хода, — уточнила Розита. — Там всего три двери и все выходят на центральный тюремный двор.

— Тогда пойдем во двор…

— Сейчас на улице веселится толпа горожан, и никто из них не упустит случая поглазеть на сеньориту Доротею, — возразила Розита.

— Поглазеть на меня? Да, наверное. Они все ненавидят Лерраса и уставятся на меня, как голодные псы на мясо. Однако, Розита, что у нас за люди! Все они без ума от Рубриса и Эль-Кида. Боготворят их обоих, а тем не менее поют и танцуют накануне их гибели…

— Но это же такое событие, — попыталась оправдать горожан Розита. — Как же его не отпраздновать? Но вам в любом случае нельзя ввязываться в это дело, Доротея. Стоит вас кому-нибудь увидеть, и все пропало. Это все равно что осветить нас факелом.

— Потому что у меня светлые волосы? Тогда с ними придется расстаться, — решительно заявила Доротея.

Рывком выдвинув ящик стола, она достала ножницы и, приподняв тяжелые, отливающие золотом пряди, принялась срезать их. Розита, открыв рот от изумления, молча смотрела на нее, не в силах поверить своим глазам. Да, Леррасы были не такие, как все. В них жила какая-то необыкновенная, сверхчеловеческая сила. А Доротея, на голове которой теперь осталась лишь короткая стрижка, не обращая внимания на Розиту, уже сбрасывала с себя одежду.

— Посмотри, там, в углу, кажется, есть коричневая вакса для обуви. Быстрей, Розита! — торопила Доротея. — Это она? Хорошо! Помоги мне намазаться. Я должна стать такой же чумазой, как пеоны, чтобы меня приняли за свою. Так… здесь… и здесь. Теперь наденем вот это…

Коричневая вакса была втерта в кожу за несколько секунд, и Розита прямо охнула, когда увидела блестящую, ставшую смуглой от гуталина кожу Доротеи.

Из одежды девушка выбрала себе только белые штаны и такую же белую длинную рубаху; черный шелковый шарф скрыл то, что осталось от роскошных волос.

— Посмотри, — попросила она. — Могу я в таком виде спокойно разгуливать по улицам? Посмотри на меня, Розита! Вот смотри, как я иду… немного сутулюсь… останавливаюсь и сворачиваю цигарку… Она прилипает к моей нижней губе… А когда я говорю, то она подпрыгивает у меня во рту. Вот я прислоняюсь к стене и опираюсь на одну ногу…

— Здорово! — воскликнула Розита. — Но стоит вам поднять на кого-нибудь ваши голубые глаза…

— А я и не собираюсь их поднимать. Ведь я же всего-навсего воришка, чумазый оборванец, который не смотрит людям прямо в глаза, а только искоса. Вот так!

— Сейчас получилось очень похоже, — одобрила Розита. — Если только кто-нибудь не толкнет вас или не прижмется слишком сильно. У мальчишек нет таких мягких округлостей, Доротея.

— Я стану жестче кожи, из которой плетут кнуты, — пообещала Доротея. — Ты готова?

— Вы уже придумали, как мы будем действовать?

— Идем прямо к тюрьме. Ты отвлечешь от меня внимание толпы. Они не отрываясь будут смотреть на тебя, потому что ты будешь петь и танцевать, а я тем временем отопру дверь и прошмыгну внутрь. У нас же есть ключи! Ты поняла меня, Розита?

— Ох, Доротея! Как я люблю вас! Как вы умны! Какая вы бесстрашная! Увы, я наверняка потеряю Эль-Кида. Однако идемте!

По тюремному двору, обычно служившему строевым плацем, расхаживало не менее двух десятков стражников, а за воротами собралась многочисленная толпа, которая стекалась сюда со всех концов города. Повсюду хватало музыкантов и танцоров; прямо у самых ворот тюрьмы под щелканье кастаньет отплясывали две девушки.

Розита тут же присоединилась к ним. Вихрем закружившись в танце, она неожиданно сделала несколько медленных фигур и запела. Первые же звуки ее чистого, звонкого голоса вызвали крики в толпе:

— Это Розита! Она вернулась! Розита!

Сгрудившиеся в воротах солдаты тоже приветствовали ее.

— А можно мы войдем и станцуем для вас? — спросила девушка. — Здесь пыли по колено, а у вас там утоптанная земля. Давайте мы потанцуем на вашем плацу?

— Нет, Розита, тебе сюда нельзя. Нас за это могут выпороть.

— Выпороть? В такую-то ночь? Да бросьте вы! Эй, девочки, идемте со мной! Они не станут держать вас на улице. К тому же тут намного светлее. Пусть посмотрят, как мы танцуем!

Девушки-танцовщицы, немного смущаясь, последовали за Розитой, а та, положив руки на плечи двоих жандармов, которые от сознания собственной значимости выпятили грудь колесом, шутливо оттолкнула их. Жандармы со смехом пропустили ее.

Засмеялась и вся толпа, после чего произошла небольшая давка.

К моменту, когда солдаты опомнились и догадались скрестить перед наседавшей толпой ружья, десятка полтора зевак успело-таки просочиться на тюремный двор. Среди них затесался и смуглый паренек с низко опущенной головой и прилипшей к нижней губе цигаркой.

Воспользовавшись моментом, когда солдаты вместе с прорвавшимися во двор горожанами образовали круг и стали глазеть на танцовщиц и поющую красавицу Розиту, паренек метнулся вдоль края двора к первой двери.

Повертев ручку, он обнаружил, что дверь, как ей и полагалось, заперта. Тогда мальчишка прислонился к ней спиной и той рукой, что осталась у него за спиной, принялся пробовать один за другим самые большие ключи из связки.

Наконец один из них подошел, замок открылся, и бродяжка быстро проскользнул внутрь.

Осторожно притворив за собой дверь, Доротея — а это, разумеется, была она — обнаружила, что попала в огромную комнату, тускло освещенную подвешенными к потолку керосиновыми лампами. Свет от них падал на частокол решеток, которые разделяли помещение на маленькие камеры.

Притаившаяся в углу Доротея разглядела, что в каждой камере находится по одной или нескольку одетых в белое фигур. Затхлый вонючий воздух вызвал у нее приступ удушья, от духоты на лице выступили капли пота. Она брезгливо поморщилась. Но вот в глубине помещения девушка заметила звериную физиономию Рубриса, освещенную двумя керосиновыми лампами, которые были подвешены прямо у его камеры, а рядом с ним — красивое лицо юного Тонио Лэвери, ожидавшего скорой расплаты за все свои прегрешения. Но вместе с тем увидела, что вокруг камеры расположились с полдюжины вооруженных до зубов солдат. Они и не думали дремать, напротив, двое стражников прохаживались туда-сюда, четко отбивая шаг перед камерой.

Выходит, она напрасно проделала весь этот опасный путь, который мог стоить ей жизни? Вот, уже здесь, а ничего не может поделать!

Вдруг где-то рядом послышался шепот:

— Друг, ради Бога и всех его святых, не найдется ли у тебя цигарки?

Достав из кармана кисет и бумагу, Доротея просунула их сквозь прутья. Когда все это было схвачено двумя заключенными, она бросила вдогонку коробку спичек.

— Да наградит тебя Господь за твою доброту, мальчик! — услышала она благодарный шепот.

Свирепые физиономии — почти такие же, как у Рубриса. Из-под нависших суровых бровей дико сверкают глаза. Но ведь это мужчины, а мужские руки способны значительно на большее, чем ее…

Приблизившись к камере, Доротея принялась подбирать ключ. Наконец с седьмой попытки ей попался тот самый ключ, который легко отпер дверь.

Распахнув ее, девушка произнесла:

— Спокойнее! Тише, тише! Дверь, что ведет во двор, открыта. Но там человек двадцать жандармов. А здесь вас перестреляет охрана Рубриса, стоит вам только шевельнуться. Так что оставайтесь на месте, пока я не освобожу остальных!

Из темноты камеры послышался шепот согласия.

А Доротея двинулась вперед, открывая слева и справа от себя двери камер.

Тюрьма была набита битком, поскольку предупрежденные о появлении Рубриса и Эль-Кида жандармы арестовали всех подозрительных лиц. Занимаясь своим делом, Доротея слышала, как в дальнем конце помещения охранник перекидывается словами с Рубрисом, который отвечает ему похожим на звериное рычание голосом.

Наконец девушка выпрямилась и полюбовалась на свою работу. Оба ряда камер стояли с распахнутыми дверьми, а целая толпа заключенных замерла в ожидании сигнала.

В следующий момент белая фигура выскользнула из камеры. За ней последовала другая. Затем и остальные. Все заключенные были босы, поэтому двигались почти бесшумно, как большая стая белых кошек или скорее пантер.

— Что это? Какого черта? — вдруг воскликнул один из охранников.

И тут началось!

Все происходило совершенно бесшумно, без единого слова. Заключенные действовали с такой ловкостью и проворством, на которое способны лишь обреченные люди.

Несколько жандармов одновременно издали легкий вскрик, прогремел эхом отозвавшийся от тюремных стен выстрел; за ним залпом — еще три. Потом послышались звуки ударов, неразборчивое торопливое бормотание. Приблизившись к камере Рубриса, Доротея увидела на полу лежащего ничком жандарма с размозженной головой. А освобожденные заключенные волной катили к наружным дверям.

Девушка присела у двери камеры Рубриса, который вцепился ручищами в прутья решетки, словно здоровенная горилла. Рядом с ним находился Тонио.

Опустившись на корточки и стараясь внушить себе, что разбрызганная по сторонам кровь жандарма похожа на краску — случайно разлитую красную краску, Доротея принялась отпирать замок камеры Рубриса.

Голова ее слегка кружилась. Она крепко стиснула зубы, чтобы не дать себе раскиснуть.

— Кто ты, паренек? — окликнул ее из-за решетки Рубрис, но не получил ответа. Выскочив за дверь и крепко обняв ее одной рукой, он сказал: — Идем, мальчик, с нами… — И тут же удивленно воскликнул:

— Эй, Тонио! Да это же девушка! Клянусь всеми святыми!

Уже на бегу к выходу Доротея услышала голос Тонио:

— Или я сошел с ума, или это Доротея Леррас!

— Ну тогда ты точно сошел с ума! — ответил ему Рубрис. — Однако отложим этот вопрос до завтра…

Вслед за остальными заключенными они выбежали во двор.

Здесь уже началась настоящая паника. До отвлеченных пением и пляской Розиты жандармов донеслись звуки выстрелов внутри тюрьмы. Повернув головы, они с удивлением уставились на двери, которые — в этом каждый из них мог бы поклясться — были надежно заперты, а теперь оказались распахнутыми настежь, и из них выкатывалась толпа грязных, небритых людей с дико горящими глазами.

Не прозвучало и полдюжины выстрелов, потому что ошеломленные жандармы разбежались от одного вида этой неожиданной атаки. Кое-кто из них бросился к длинному ряду привязанных под аркадой двора лошадей, однако заключенные стремительно перерезали им путь и сами завладели ими. Весь поток заключенных — теперь уже вооруженных — рванул к воротам тюремного двора и рассеялся по улицам.

И лишь группа из четверых всадников продолжала держаться рядом, без оглядки мчась по аллеям, сворачивая на широкие улицы, пока неожиданно не оказалась на открытом пространстве, освещенном холодным мерцанием звезд.

Доротее Леррас казалось, что она преодолевает нечто большее, чем пространство; само время бешеным потоком текло под копытами ее лошади. Она словно перемещалась на столетия назад, когда могучий дух Леррасов заставил ее предков покинуть родные горы Кастилии и бросил на поиски счастья в неведомых землях.

Вскоре всадники приблизились к вздымавшейся над равниной цепи холмов, внутри которых был зажат Эль-Кид и остававшиеся с ним друзья.

Зеленовато-серый горизонт начал уже понемногу светлеть, предвещая близкий восход солнца. Оставалось совсем немного времени до того, как шквальный ружейный огонь с холмов сметет все живое внизу.

Вокруг, по гребням холмов собралось целое войско: одни — чтобы принимать участие, другие — просто поглазеть, поскольку то, что должно было вскоре произойти здесь, больше походило на публичную казнь, чем на сражение!

По наружным склонам холмов, то тут, то там, были разложены небольшие костры, которые озаряли темные силуэты суетившихся вокруг людей. Присев на корточки, они готовили себе пищу. Еще ниже по склону находились сотни лошадей, принадлежавших этим воякам. Собранные в несколько табунов, они охранялись лишь несколькими солдатами.

— Вот мы и добрались, — произнес Рубрис. — И видим, что дверь захлопнулась у нас перед самым носом.

— И все же надо что-то придумать, — спокойно заметил Тонио, — или, по крайней мере, погибнуть с честью… Однако Доротее нужно вернуться домой, пока мы еще в безопасности.

Глава 33

Рубрис был не слишком чувствителен по отношению к женщинам. Глянув на девушку, он пробурчал:

— Пусть едет или остается — это ее дело. Мне-то что до этого? Лучше, Тонио, одолжи мне немного мозгов и подскажи, что тут можно сделать.

— Чтобы прорваться сквозь линии стрелков, нам нужно собрать целую армию, — решил тот.

— А тут только табун лошадей, — пробормотал Рубрис.

— Вот если бы нам удалось направить этих мустангов прямо на… — неуверенно предложила Розита.

— Ишь ты! Оказывается, и женщины умеют думать! — воскликнул Рубрис. — Ну, Тонио, нам надо благословлять тот день, который привел к нам Розиту. От нее мужчинам одни неприятности, но только до тех пор, пока они не попадут в беду. Это как со святыми, которых зовут на помощь только тогда, когда жареный петух… Однако сколько человек охраняет этот табун у деревьев, как ты думаешь?

— А вот мы сейчас и проверим, — ответил Тонио. — Прощай, Розита!

— Прощай, Тонио! — Она подошла к нему и крепко обняла за шею. — Милый мой, разве ты не поцелуешь меня на прощанье?

— Я же тебе безразличен.

— Я люблю тебя потому, что сейчас ты очень похож на него. Поцелуй меня!

И юноша коснулся губами лба Розиты.

— Так целуются только гринго! — воскликнула девушка. — Ну что ж, прощай! Счастливо, Матео! Тебе следовало бы поцеловать сеньориту Доротею. Ведь это она освободила тебя из тюрьмы.

— Да хоть тысячу раз! Даже несмотря на ее благородное происхождение и запах этой чертовой ваксы, — отозвался Рубрис. — Однако хватит разводить нежности. Ты готов, Тонио?

С этими словами они спешились и направились к ближайшему скоплению лошадей.

— У вас хватит сил, чтобы еще скакать? — спросила Розита Доротею.

— Да.

— Но я говорю не о том, чтобы проехаться на спокойной породистой лошадке. Сможете ли вы удержаться на полудиком мустанге?

— Постараюсь.

— Тогда последуем за ними; им может понадобиться наша помощь. Ведь их всего двое, а лошадей… И у каждой в копытах сидит по черту.

Доротея взмахнула рукой и направилась вдогонку за Тонио и Рубрисом.

Их неясные фигуры мелькали на темном фоне склона, когда они осторожно подбирались к табуну. Но вот Доротея услышала окрик часового:

— Кто идет? Кто…

И тут же раздался глухой звук удара. Затем она смутно разглядела мощную фигуру Рубриса, схватившегося с более тонкой фигурой жандарма. Послышался приглушенный, жуткий хруст ломаемых костей, и все стихло.

Жандарм, в его красивой, поблескивающей в звездном свете форме, упал на землю. Он больше не двигался.

Доротея Леррас осторожно обошла мертвое тело и очутилась среди низкорослых мустангов, злых и опасных, которые ни минуты не стояли на месте. Она слышала легкий свист ножей, перерезавших путы на передних ногах. Затем табун начал понемногу разбредаться в разные стороны. Где-то поодаль темная фигура оседлала спину одного из мустангов. Это был Тонио Лэвери. А рядом, чуть правее, приземистая огромная фигура обезьяны, которая могла принадлежать только Матео Рубрису, мгновенно вскочила в седло.

Розита тоже оседлала мустанга. Доротея не мешкая последовала ее примеру. Дикая лошадка от неожиданности поднялась на дыбы, едва не скинув с себя седока. Норовистое животное принялось ржать и фыркать, выделывая всевозможные кренделя.

Вдруг, сотрясая воздух, раздался громкий рык Рубриса. Заслышав его, весь табун как одержимый понесся по склону холма; Рубрис и Тонио направляли его с обеих сторон, а девушки — сзади.

Ни одна кавалерийская атака не смогла бы сравниться с этой дикой лавиной коней. Выставленные по всему периметру холма часовые подняли испуганный крик. Послышались беспорядочные выстрелы, затем охрана рассыпалась в разные стороны.

Но что там мелькнуло впереди? Кто там бросился наперерез бешено несущейся лаве мустангов? Чье это тело осталось лежать неподвижно, растоптанное конскими копытами? Все это Доротея видела лишь мельком, стремительно летя вперед на быстроногом мустанге.

Она стиснула зубы. Мужская одежда была теперь как нельзя кстати — она могла сжать седло коленями, а руками крепко держаться за луку седла. Краем глаза девушка видела откинувшуюся в седле Розиту, которая неслась легко и свободно, словно пена на гребне волны. Руки танцовщицы оставались свободными, она направо и налево охаживала плеткой бегущих рядом мустангов.

Глядя на нее, Доротея почувствовала острую зависть и была рада, что Эль-Кид не видит Розиту в этот момент.

Проскочив в облаке пыли гребень холма, она обнаружила, что вместе со всем табуном несется прямо в лощину. Теперь со всех сторон раздавались ружейные выстрелы, а занимавшийся над холмами рассвет окрашивал кусты и траву ярко-зеленым цветом. Однако в самой лощине по-прежнему было темно, будто в омуте.

И они нырнули в этот омут.

Вдруг в самом центре лощины послышались крики, вспыхнули огоньки выстрелов. Табун разделился пополам. Доротея увидела, что в самой низине люди арканят мустангов и вскакивают им на спины. А высокий всадник на рослом жеребце, который выкрикивал команды, был не кто иной, как Эль-Кид!

Обезумевший табун летел вперед, укрывая и увлекая за собой всадников на взмыленных мустангах — сначала одного, потом еще четверых. Низко пригнувшись к конским гривам, они неслись с дикими воплями словно демоны.

Повсюду стоял такой крик и грохот пальбы, что казалось, будто сами небеса извергают громы и молнии. А всадники уже приближались к противоположному гребню Эль-Сиркуло, окруженные массой дико храпящих мустангов. Их гривы развевались по ветру, налитые кровью глаза блестели фосфорическим светом.

При виде этого зрелища Доротею охватил истерический смех.

Слева и справа от нее вспыхивали огоньки выстрелов, а грохот лошадиных копыт катился все дальше.

Доротея оглянулась. Десятка два всадников пустились в погоню, но попали под ружейные залпы своих же товарищей. Основная часть табуна понеслась на запад, а небольшой отряд свернул в уходящий на север каньон.

Светало. Немного погодя беглецы услышали топот погони, которая устремилась по ложному следу за табуном на запад.

Миновав каньон, беглецы остановились на пригорке перед небольшим, струящимся с отвесного утеса водопадом.

В молчании все смотрели друг на друга. У Хулио Меркадо голова была замотана окровавленной тряпкой, так как в эту ночь тревожного ожидания его зацепило пулей; Вильяхен, целый и невредимый, по-прежнему был готов к бою, как и любой из его ножей; лицо Тонио просветлело, губы тронула улыбка; Розита тихо смеялась от радости, а брат Паскуаль вертел шеей, с удивлением оглядываясь по сторонам. Кид и Рубрис принялись расхаживать взад и вперед, пока Доротея смывала под водопадом с лица и рук уродливые бурые подтеки, так портившие ее. Потом она сняла с головы шарф, и солнце снова заиграло на золоте ее волос.

Положив мощную руку на плечо Эль-Кида, Рубрис восторженно прогромыхал:

— Господи Боже, дружище! Как здорово, что в этом маленьком мире могут жить сразу два таких человека, как ты и я. Да будь между нами столетия, это было бы не менее удивительно… Но чтобы они оказались здесь, на одной земле и в одно время! Такое достойно попасть в книгу. Даже в саму Библию!

Брат Паскуаль снова вскарабкался на спину мустанга; бедное животное даже захрапело под его огромной тяжестью.

— Сеньор Эль-Кид! — позвал он. — Не могли бы вы отъехать со мной немного вперед? Мне нужно вам кое-что показать.

— С вами, брат, хоть на край света, — отозвался Монтана.

Оставив Рубриса, он последовал за монахом за плато и дальше, по короткому извилистому каньону. Доехав до его конца, брат Паскуаль остановился, указывая рукой на видневшуюся вдали бурую полоску реки:

— Что там, друг?

— Рио-Гранде, — удивленно ответил Кид.

— А что за страна начинается за рекой?

— Конечно, Америка.

— Это ваша страна?

— Да, брат Паскуаль, это моя страна.

— Так что ж вы делаете здесь, так далеко на юге?

Кид повернул голову и удивленно посмотрел на монаха.

— Вы должны ехать туда, — сказал он. — И не возвращаться.

Монтана молчал.

— Стоило вам оказаться на юге, — продолжал брат Паскуаль, — как сразу начались неприятности. Посудите сами… Выпороли пеона, и вы, решив, что это ужасно, рискуя жизнью, переправились через реку, чтобы ему помочь… А скажите, сколько людей погибло с того самого момента, как высекли этого несчастного пеона?

Монтана был не в силах произнести ни слова.

— Тонио покинул ранчо отца; юной танцовщице пришлось под пулями скакать на мустанге, — продолжал монах, — сеньорита из знатнейшего семейства запятнала свое имя, и, кто знает, как сильно? Богатейшее поместье разграблено; пеон превратился в бандита; любой жандарм в Мексике теперь свирепей дикого зверя; преступник попался и снова ушел от расплаты, а бедный несчастный монах, забыв о пастве, пустился в странствия и, боюсь, глубоко увяз в грехе… И все потому, что Эль-Кид приехал на юг! Потому, что он услышал «Песнь Хлыста»!

Кид обернулся и посмотрел назад, в чернеющий провал каньона.

— А что до остальных, то они и сами могут позаботиться о себе, если с ними не будет Эль-Кида. Да, кстати, какие глаза вы бы выбрали — черные или голубые?

Кид потер лоб и вздохнул:

— Мне нужно подумать.

— Не торопитесь, — посоветовал монах. — А пока скажите, что вы приобрели в результате всех ваших подвигов?

— Только коня, на котором сижу, да испорченную одежду.

— Ну так подумайте!

Монтана склонил голову. Почувствовав, что узда ослабла, его конь потянулся губами к пучку сверкающей на солнце бриллиантово-зеленой травы. Общипав его, принялся за другой, переходя по склону от одного зеленого островка к другому. Кид вскинул голову. Эль-Капитан продолжал бродить по склону, но он не оборачивался.

Увидев, что Эль-Кид смотрит прямо на север, монах глубоко вздохнул.

Когда он снова поднял глаза, Монтана уже припустил рысью в сторону бурой полоски Рио-Гранде.

Примечания

1

Пеон — в Латинской Америке батрак, поденщик, крепостной.

2

Мескаль — мексиканская кактусовая водка.

3

Патио — внутренний дворик.

4

Пульке — мексиканский хмельной напиток из агавы.

5

Тортилья — плоская маисовая лепешка.

6

Гуарачи — обувь из сыромятной кожи.

Content

Макс Брэнд
Песнь хлыста

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Примечания