Макс Брэнд

Игрок

Глава 1

Мустанг на полной скорости одолел подъем — его длинная шея была вытянута вперед, в то время как короткое тело прямо-таки стлалось по траве. День был тяжкий и утомительный, животное устало, однако делало все, что было в его силах, а если у мустанга остаются силы, он отдает их все без остатка до тех пор, пока наконец не валится с ног.

Итак, мустанг уже несся с горы — хлопья пены отлетали назад, облепляя влажную шкуру, на которой рельефно выделялись каждая жилка и каждый мускул. Всадник, крупный мужчина, казался еще больше и выше, оттого что сидел на такой мелкой лошади; он вел себя так, словно за ним кто-то гнался: то и дело поворачивал голову то вправо, то влево, всматриваясь в те точки, где дорога выходила на вершину очередного холма, прежде чем спуститься в долину.

Всякий раз после осмотра местности он с новой силой принимался погонять своего мустанга ударами арапника. У несчастного мелкорослого животного, обессиленного и полуослепшего, достало, однако, сил для того, чтобы шарахнуться в сторону, когда у него из-под ног выскочил кролик и помчался вверх по дороге. Всадника чуть было не выбросило из седла, однако он сумел удержаться, вцепившись в гриву мустанга и сжав коленями его бока.

К этому моменту он оказался у края густого кустарника, росшего у самой дороги. Всадник торопливо спешился. Лошадь, которая казалась мелкорослой и тогда, когда хозяин ее находился в седле, выглядела совсем крошечной: теперь, когда человек вел ее за собой в глубину зарослей, ее можно было принять за крупную собаку. Заведя лошадь в кустарник, он оставил ее там, даже не привязав, и снова вернулся к дороге. Вскоре он нашел удобное местечко, из которого мог беспрепятственно обозревать окружающую местность, оставаясь невидимым, и тут же из его уст вырвался возглас удовлетворения. Дело в том, что на гребне холма он увидел одинокого всадника, который двигался в западном направлении. Тот, что притаился в кустах, не теряя времени, начал готовиться. Было ужасно жарко, даже в открытых местах, где дул легкий ветерок; но среди кустов с редкой листвой, почти не защищающей от солнца и в то же время не дающей доступа ветру, человек чувствовал себя словно в духовке. К тому же каждый листок, каждая травинка были покрыты толстым слоем пыли, которая поднималась с дороги, когда по ней проезжали фургоны, кареты или всадники, а потом оседала на придорожных кустах. Эта пыль, потревоженная его движениями, взвилась вверх, наполнив воздух словно густым туманом, забивалась в нос, проникала под шейный платок и под рубашку, от нее щипало глаза, а струйки пота, катившиеся по лицу, превращались в темные ручьи.

Он достал грязный синий носовой платок и протер глаза, залитые потом, смешанным с пылью. После этого, не обращая внимания на палящие лучи солнца, которые, проникая сквозь жилет и рубашку, немилосердно жгли его спину, он неторопливо снял с плеча ружье и пристроил его между ветвями так, чтобы держать под прицелом дорогу. Проделав это, он сосредоточил все свое внимание на всаднике.

Последний уже миновал вершину холма, когда тот же самый кролик, которого вспугнул первый всадник, выгнав из норы, снова перебежал через дорогу. Отличный черный конь, на котором ехал второй всадник, не шарахнулся в сторону, но остановился на месте, насторожив уши. Его хозяин никуда не спешил. Он, по-видимому, ничего не имел против того, чтобы передохнуть и спокойно насладиться ветерком, который нес приятную прохладу с востока на вершины гор; помимо этого, с верхушки холма открывался прекрасный вид на широкий полукруг, который начинался от кряжа Санта-Инес на севере и доходил до обширного беспорядочного скопления холмов и остроконечных вершин на северо-востоке, носящих общее название Команчские горы, а затем на юг, уже по ту сторону узкой желтовато-коричневой ленты Мирракуипа-Ривер, несущей свои воды на юго-запад по глубокому каньону, где, словно ровные морские волны, тянутся лысые вершины хребта Диггер. Какое странное сочетание разноязыких названий в одном и том же пейзаже! Но с другой стороны, ведь и испанцы; и индейцы; и американцы — все они оставили в этом краю свой след. Как раз в центре дуги находится Сан-Пабло, белостенные дома которого разбросаны по обойм берегам Мирракуипа-Ривер.

Этот старый испанский город внезапно снова начал расти после двухсотлетней спячки. Вокруг белых стен появилась широкая серая полоса, словно толстая кожура, покрывающая белую внутреннюю оболочку апельсина. Там теснились каркасные дома, наскоро построенные, для того чтобы в них могли разместиться вновь приехавшие люди, вперемежку с палатками из выгоревшей на солнце парусины и лачугами из некрашеных сосновых досок. Ибо Сан-Пабло вторично посетила удача.

В глубине Команчских гор среди хаотического нагромождения хребтов обнаружилось золото; в том же самом месяце в Диггере нашли серебро, так что маленький городок в один и тот же период времени стал средоточием желтого и белого богатства. Золотоискатели и шахтеры постоянно приезжали в Сан-Пабло за самыми разнообразными необходимыми вещами. Все караваны из фургонов непременно шли через городок, делая там остановку. Начиная с пятницы и до понедельника в город приезжали шахтеры, чтобы спустить там свое жалованье, добытые золото и серебро. Между городом и двумя шахтерскими лагерями довольно быстро установилось регулярное сообщение. Даже с большого расстояния путник мог заметить сквозь кристально чистый горный воздух темные цепочки упряжек — от десяти до двенадцати мулов на фургон, — которые поднимались вверх по противоположным склонам, волоча за собой хвосты пыли, А иногда, хотя это казалось невероятным, всадник, обозревающий окрестность с вершины горы, мог заметить, как мелькал солнечный зайчик, когда солнце отражалось в блестящей от пота спине животного.

Всадник оторвал взгляд от города, от дорог, от ближних бурых скал и дальних синих вершин и поднял глаза вверх, к бледно-голубому небу, в котором пылало солнце. Даже в воздухе шла своя жизнь. В небе, описывая широкие круги, парили орлы-стервятники; центром этих кругов была какая-то точка, чуть повыше Сан-Пабло. При взгляде на этих орлов, кружащих вокруг этой, словно фокус, точки, в голове путника возникла странная мысль: видно, в Сан-Пабло далеко не все благополучно, если эти воздушные санитары чуют чью-то близкую смерть.

Путник, однако, не принадлежал к числу людей, которые надолго задумываются над нравственными аспектами жизни. Теперь он заговорил с конем, и благородное животное выгнуло в ответ шею и насторожило уши. Спускаясь вниз по склону горы, всадник достал носовой платок, но не синий и не красный огромный платок, каким обычно предпочитали пользоваться в тех краях. Он был ослепительно бел, словно только что из прачечной, и, прежде чем воспользоваться им, всаднику пришлось встряхнуть его, чтобы расправить складки, после чего он вытер лицо, медленно и тщательно, приподняв шляпу, чтобы промокнуть пот на лбу, затем протер шляпу изнутри, стряхнул пыль с рукавов белого полотняного сюртука, а после из складок брюк для верховой езды и с начищенных до блеска сапог. Дело в том, что он сидел в английском седле и одет был так, как оделся бы любой английский джентльмен в сельской местности в очень жаркую погоду. Но лошадь у него была совсем особая — так сильно она отличалась от мустанга с огромной головой и выгнутой спиной, который нес на себе того, другого человека, затаившегося теперь в пыльном кустарнике. Лошадь, на которой ехал человек в белом сюртуке, была бы вполне на месте где-нибудь в оксфордширском имении, где джентльмены собрались на лужайке, готовые отправиться на первую в сезоне охоту на лис. Она была настоящая красавица, начиная с аккуратной гривы и до подстриженного хвоста, от нервно дрожащих ноздрей и до твердых черных копыт. Рысь у нее была легкая и изящная — как поступь кошки. А в галопе она была подобна птице — такая же изумительная легкость и быстрота движений.

Теперь она шла вниз по склону, помахивая своей аристократической головой, словно позади и не было пятидесяти миль тяжелой дороги, начавшейся на рассвете.

Ехал на ней мужчина с тонким худым лицом; ему было за тридцать — впрочем, никто не мог бы сказать, как давно он преодолел этот рубеж. Так же как и в его лошади, в нем прежде всего чувствовалось совершенное изящество и немалая выносливость, нежели просто физическая сила. Было совершенно очевидно, что седок этот рожден и воспитан не под жгучим солнцем горной пустыни, по которой он ехал теперь. У него было бледное лицо, и эта бледность особенно бросалась в глаза благодаря светлым ресницам и бровям — настолько светлым, что по контрасту с ними его серые глаза казались почти черными. А на щеках палящее солнце вызвало лишь едва заметный румянец. Глядя на его тонкие губы, слегка сжатые, на тонкий, с небольшой горбинкой нос и живые беспокойные глаза, трудно было определить, чего в нем было больше: природного нетерпения или умения постоянно держать себя в узде.

Скорее всего это был человек контрастов. Ибо если его лицо могло показаться лицом завоевателя и тирана, то, с другой стороны, он управлял своей лошадью легко и изящно, чисто по-женски, используя не столько силу своей руки, сколько неуловимое нечто, какой-то сигнал, который настоящий опытный наездник передает с помощью легкого движения пальцев даже не уздечке, а непосредственно самим нервам своего скакуна, и через нервы импульсно — его мозгу.

Всадник подъехал уже почти к самым кустам, когда увидел, как что-то сверкнуло, едва заметно, подобно тому солнечному зайчику, который заиграл на блестящей от пота спине лошади, бредущей в упряжке по склону далекой горы, только этот был несравненно ближе, у самой дороги. Так может блеснуть гладкая поверхность кварца или хорошо отполированная сталь. Подобное явление заставило бы обычного человека просто остановиться и медленно повернуть голову; однако рефлексы нашего всадника были подобны рефлексам дикого животного, который при малейшем шорохе вскакивает от сна и, побуждаемый инстинктом, кидается на врага.

Едва заметным прикосновением шпор и движением поводьев он заставил лошадь отпрыгнуть в сторону на десяток футов, а сам в тот же момент выхватил револьвер и выстрелил наугад в направлении кустов. Ответ последовал быстрее, чем эхо, — громкий резкий звук ружейного выстрела и бормотанье укрывшегося в кустах стрелка. Пуля сбросила шляпу с головы всадника, и, прежде чем она упала на землю, он выстрелил снова, на сей раз уже по определенной цели.

Из кустов, среди облака пыли, взметнувшейся в воздух, поднялся высокий мужчина. Неверными шагами он двинулся по направлению к дороге, протянув вперед руки, словно слепой, и, споткнувшись о камень, упал ничком, уткнувшись в мягкую пыль.

Глава 2

Всадник мгновенно соскочил на землю и, подняв своего врага с пыльной земли, отер сначала его лицо, а потом разорвал на нем рубашку. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что этот человек был почти мертв или, во всяком случае, умрет очень скоро.

Несчастный открыл стекленеющие глаза и с любопытством смотрел в лицо своего противника, словно ребенок, только что пробудившийся после глубокого сна.

— Каким образом ты меня обнаружил, Коркоран? — спросил он.

— Просто повезло, — ответил Коркоран. — Ты лучше скажи, каким образом ты оказался здесь, Бристоль? И что я тебе сделал?

— Вчера вечером в Юджине тебе повезло и ты раздел меня до нитки. Но разве это можно назвать везением? Не везение, а просто ловкость рук, а, Коркоран? Признайся…

— Ты думаешь, я жульничал, когда играл в карты?

— Знаю наверняка. Помоги мне остановить кровь, эта пуля…

— Бесполезно! Ты умрешь, Гарри Бристоль.

Раненый качнулся в руках Коркорана, который его поддерживал; глаза его расширились, рот приоткрылся.

— Это неправда, — произнес он наконец. — Я чувствую, это неправда. Ты лжешь, Коркоран. Ради Бога, дай мне еще один шанс. Помоги мне! Ты не допустишь, чтобы я истек кровью, как какой-нибудь…

— Спокойно! Спокойно! — уговаривал его Коркоран. — Ты уже на девять десятых покойник. Я немного разбираюсь в ранах и знаю, что тебе пришел конец.

Бристоль сглотнул слюну и поднял руку — это стоило ему немалых усилий, и на лице его при этом появилась гримаса боли.

— Мне еще нет и сорока, — стонал Бристоль. — Что я сделал, чтобы заслужить такую…

— Ты достаточно пожил, — отозвался Коркоран. — И твой сегодняшний выстрел исподтишка, твое трусливое нападение — не самый подходящий поступок, который должен завершать человеческую жизнь.

— Тебе бы проповедником быть, Коркоран, а не картежником.

— Может быть, я и стану им, когда мой ум притупится. Но до тех пор, пока у меня достаточно ловкие пальцы, я намерен жить не работая.

— Ага, все-таки признаешься! — воскликнул Бристоль. — Значит, ты вчера плутовал?

— Нет, — ответил Коркоран. — Вчера не плутовал. Для того чтобы обобрать компанию тупоголовых идиотов, подобных тебе, Бристоль, и плутовать не требуется.

Бристоль оскалился, словно злая собака, которую вдруг ударили.

— Ладно, чего уж там, — вдруг решительно сказал он. — Со мною покончено. Я это чувствую. Только дай мне напиться, прежде чем уйдешь. Дай глоток воды!

— Конечно!..

Коркоран прислонил раненого к придорожному камню, заботливо поправив на нем шляпу, чтобы солнце не било в глаза, а затем пошел за своей флягой.

Обе руки у него были заняты, когда он заметил опасность: Бристоль вытащил из-за пояса револьвер. При первом выстреле пуля просвистела около самого виска Коркорана, но прежде чем Бристоль успел выстрелить снова, Коркоран вышиб револьвер у него из руки.

— Ну и подлец же ты! — проговорил он без всякой злобы.

Умирающий пристально смотрел на своего врага.

— У этого револьвера всегда был тугой курок, — сказал он. — Если бы я прицелился в твое правое ухо, у тебя на лбу уже была бы дырка, Коркоран.

— Вполне возможно. Вот тебе вода, Бристоль.

Тот принял флягу, подозрительно взглянув на нее. Сначала подумал, что ее тотчас же отберут назад, а потом решил, что вода в ней может быть отравлена. В конце концов начал пить и осушил флягу до дна.

После этого бросил ее на землю, в пыль, которая немедленно ее поглотила. Коркоран, ни слова не говоря, поднял флягу, отер горлышко от пыли и положил на место.

— Вот и отлично, — сказал он. — А теперь скажи, что я могу для тебя сделать.

— Странный ты парень, — с трудом выговорил второй. — В жизни не видал другого такого, Коркоран!

Его враг сложил руки на груди.

— Выбирай, что тебе больше нравится, — посоветовал он. — Можешь продолжать говорить обо мне, а можешь сказать, что я могу для тебя сделать.

— Что ты можешь для меня сделать? Дай мне паспорт, чтобы меня пустили на Небеса, или научи твоим шулерским штучкам, чтобы я мог унести их с собой в ад!

— Дурак никогда не научится играть в карты, — ответил Коркоран. — Что касается паспорта на небеса, то даже ангел с крыльями не в состоянии был бы пронести тебя через ворота на небо, Бристоль, — негодяя, который стреляет из засады! Да что там говорить, когда ты через несколько минут отправишься в ад, даже черти будут тебя презирать!

Бородатое лицо умирающего скривилось в презрительной гримасе.

— Опять читаешь мораль? — сказал он. — Ну и тип ты, Коркоран! Другого такого еще поискать.

— В последний раз предлагаю, — терпеливо, без всякого раздражения сказал тот, к кому были обращены эти слова. — Скажи, нет ли какого поручения, которое я мог для тебя выполнить?

— Что я, совсем безумный, что ли? Только дурак может надеяться, что ты выполнишь свое обещание.

— Если вспомнишь то немногое, что тебе обо мне известно, то должен знать: никто не упрекнет меня в том, что я не исполнил данного кому-то слова.

— Скажи прямо: почему ты хочешь что-то сделать для меня? Что тебя заставляет? Не потому ли, что обчистил меня до нитки?

— Любезный друг, — начал было Коркоран, но потом словно передумал и начал снова: — Не буду пытаться объяснять, почему я это делаю. Скажу лишь одно: когда-нибудь случится так, что я сам буду умирать, так же, как ты сейчас, и надо мной будет стоять другой человек…

— Это ты-то, такой богатый и важный? — проговорил Бристоль, пытаясь засмеяться, однако вместо смеха из его горла вырвался всего лишь жалкий хлюпающий кашель. — Важный богатый господин? Да ты еще доживешь до восьмидесяти лет и будешь раздавать добрые советы своим внукам! Так обстоят дела в этом мире. А вот если человек честный… у него нет никаких шансов. Мир создан только для таких господ, как ты.

— Говорю тебе, — по-прежнему спокойно заметил Коркоран, — что на свете можно жить, даже имея врагов. Но до определенного предела. Я давно перешел эту границу, можно сказать, что украл у самого себя последние пять лет своей жизни. Ну и что же, когда придет мой час — когда кто-то один выстрелит мне в спину или, — горделиво добавил он, — мне придется столкнуться лицом к лицу с целой толпой, надеюсь, что они, по крайней мере, сделают для меня то, что я готов сделать сейчас для тебя.

— Что же именно?

— На каждые двадцать врагов у меня, возможно, найдется один друг. И мне, вероятно, захочется каждому из них, в знак моего расположения, кое-что послать. А кто твой друзья, Бристоль? Что бы ты хотел им передать в знак своего расположения?

— Друзья? — отозвался Бристоль. — Да мои друзья только пожмут плечами, когда узнают, что я отдал концы. Друзья? Что мне было с ними делать? Болтать обо всяких глупостях?

— Значит, у тебя нет друзей? — мягко проговорил Коркоран. — Но ведь есть же, наверное, семья, какие-нибудь родственники?

— Никого. Родители давно померли, жена — через год после того, как мы поженились. Никого у меня нет.

— Ни друзей, ни родных? Никого на свете, кто будет о тебе вспоминать, когда тебя не станет? Господи помилуй, Бристоль, подумай хорошенько, вспомни!

— У моей жены был сын, — проворчал Бристоль. — Живет он сейчас в Сан-Пабло, если только этот рыжий пащенок куда-нибудь оттуда не двинул. Вот он, возможно, и помнит, мне не раз случалось задавать ему хорошую трепку. Можешь найти его и передать, что мне больше никогда не придется его колошматить. — Губы его раздвинулись в широкую гримасу, а потом лицо свела судорога и он схватился за грудь. — Скоро мне конец, — чуть слышно прошептал он.

— Верно, очень скоро, — не стал возражать Коркоран.

— Послушай… — едва выдохнул Бристоль.

— Что?

— Да эти разговоры насчет ада и рая. Ведь такие господа, как ты, наверное, в это не верят? А, приятель?

— А ты сам-то веришь?

— Я плохо вижу, у меня все в тумане. Дай мне руку, сделай милость.

Коркоран встал на колени прямо в пыль и взял в свою руку тонкие сильные пальцы умирающего.

— Как темно, — выдохнул Бристоль, глядя прямо перед собой широко открытыми глазами. — Так вот, об этом деле. Право, не знаю, что и думать. Что, если бабы и детишки говорят правду? И Санта-Клаус есть на свете, и все другое? Ведь если это правда, — сколько мне придется платить, страшно представить! Ты ведь не думаешь, что это правда, а, друг?

Несчастный смотрел на своего собеседника невидящими глазами. Теперь он просил и умолял, словно нищий.

— Если это правда, — отвечал Коркоран, — то не следует терять надежды, Бристоль. Ты же знаешь, что говорят проповедники: их Бог — это Бог милосердия.

— Проповедники? Это те, что указывают, как попасть на небо? Попы, что ли? Им ведь многие верят.

— Совершенно верно.

— Вот если бы… если бы один из них был здесь. Мог ли бы он указать мне путь теперь… после всего, что я творил?

— А ты бы этого хотел?

— Подумать только, что я засну и больше никогда не проснусь! Подумать только! Превратиться в голый скелет, начисто обглоданный стервятниками! Человек, который говорил, думал, помнил, — как он может превратиться в прах, Коркоран? Как это может произойти?

— А может быть, это и не так.

— Если бы попасть в церковь… друг…

— Бристоль, церковь тебе не нужна: говорят, достаточно просто раскаяться.

— Коркоран, это правда! Вот он я! И я раскаиваюсь! Не хочу оставаться во тьме — вместе с лошадьми, собаками, коровами, Коркоран! Дай мне еще одну возможность! Еще одну возможность! Вот если бы попасть в церковь, если бы здесь был поп, проводник на небо!..

— Успокойся, друг! Очень может быть, что Господь все это время смотрит на тебя, хоть ты об этом и не подозреваешь. Может быть, он и сейчас тебя слушает.

— Коркоран, Коркоран! Ты умный человек. Что мне сказать Господу, чтобы он услышал? Что мне ему сказать? — Он вцепился в своего убийцу, с трудом выговаривая слова.

— Я… я не знаю, Бристоль, — в замешательстве пробормотал Коркоран. — Я просто не знаю.

— Он, наверное, захочет, чтобы я помолился. Коркоран, скажи мне какую-нибудь молитву!

— Я, кажется, знаю одну, Бристоль. По крайней мере, почти вею. Повторяй за мной, если хочешь.

— Нет, не так! В церкви становятся на колени. Ради всего святого, помоги мне встать на колени!

И вот, сгибаясь под тяжестью умирающего, Коркоран помог Бристолю встать на колени и поддерживал его слабеющее тело.

— Повторяй за мной: «Отче наш, иже еси на Небеси…»

— «Отче наш, — шептали непослушные губы Бристоля, — иже еси на Небеси».

— «Да светится имя Твое».

— Что это означает, Коркоран? Как может имя светиться?

— У нас нет времени на объяснения. Просто повторяй слова. Если есть на свете Бог, он знает, что твои слова идут от сердца.

— «Да светится имя Твое!» — шептал Бристоль.

— «Да приидет царствие Твое; Да будет воля Твоя на земли и на небеси».

— «Да приидет царствие Твое», — выдохнул Бристоль. — Боже всемогущий! Дай мне еще только один шанс! Не такой уж я подонок! «Да будет воля Твоя на земли и… «

Тяжелое тело Бристоля выскользнуло из рук Коркорана и легло на дорогу. Гарри Бристоль испустил дух. Коркоран поднялся на ноги, отряхнул пыль с колен и внимательно посмотрел на умершего.

— Очень странно, — сказал себе Коркоран. — Если мне придется еще раз участвовать в подобном деле… я, возможно…

Он поднял голову и увидел, как по голубому куполу неба пролетело легкое белое облачко и скрылось из глаз.

Глава 3

Обычным местопребыванием шерифа округа Сан-Пабло был город Юджин, где обосновалась вся администрация округа. Другие шерифы в подобных обстоятельствах предпочли бы находиться подальше от линии криминального фронта, который все больше набирал силу в Сан-Пабло. Но вот Майк Нолан чисто по-детски имел обыкновение относиться к любому делу серьезно. Данную проблему он обдумал со своей обычной обстоятельностью. На это у него ушла целая неделя, после чего он велел своей жене собирать вещи. Вместе со всем своим имуществом он двинулся в Сан-Пабло, и в один прекрасный день его упряжка показалась на главной улице города, окруженная зловещим облаком молчания.

Сан-Пабло не выслал ему навстречу приветственную делегацию. Прямо говоря, в Сан-Пабло он был никому не нужен. У города были свои дела, которые занимали все его время. В числе этих дел, к примеру, было и такое: он освобождал от лишних денег легкомысленных и доверчивых шахтеров, попадающих в город, чтобы провести время весело и с шиком. Сан-Пабло предоставлял им и веселье и шик. Постоянный обильный поток золота и серебра притекал в город, оседая в карманах горожан, и они не хотели, чтобы им в этом кто-то мешал.

Вот почему они сразу взялись за дело и в первый же день послали к шерифу Олли Хейнса, чтобы тот с ним поговорил. Олли начал с обычным для него красноречием, держа в каждой руке по кольту, однако ему не удалось высказать все, что он собирался сообщить. Шериф высказался первым, и для Олли «наступило вечное молчание».

Сан-Пабло, однако, не унывал. Он осмотрелся и подтянул свои резервы. В числе этих резервов нашлись два человека, известные не только как рыцари ножа и пули, но и как люди, начисто лишенные щепетильности, когда дело касалось нападения исподтишка. Это были Крис Ньюсон, за которым числилось немало краж скота и дюжина убийств, и Хенк Лоренс, прославившийся скорее как убийца, нежели как вор.

Эти двое нанесли визит шерифу довольно неожиданно, как раз в тот момент, когда он расседлывал лошадь в сарайчике, служившем конюшней для его упряжки. Шериф получил небольшую рану в левую руку. Крис Ньюсон скончался на месте; Хенку Лоренсу ночью удалось уползти, и он умер в поле. Его нашли на следующее утро.

Поскольку город не взял на себя ответственность за это подлое трусливое нападение, то есть никто не взялся хоронить негодяев и вообще никто не обратил на случившееся никакого внимания, шериф погрузил их тела на свою тележку и нанял трех мексиканцев, чтобы они вырыли могилу. На похоронах, которые состоялись без участия священника, присутствовал почти весь город. Речь над могилой произнес шериф. Она была коротка, однако, по мнению обитателей Сан-Пабло, достаточно красноречива.

Вот что сказал шериф:

— Джентльмены, нет никакого сомнения в том, что вы можете со мной расправиться. Целый город, конечно, сильнее, чем один человек. Но пока вы будете этим заниматься, вполне возможно, пострадает кто-нибудь из вас. Кроме того, если вы меня убьете перед вами встанет более серьезная проблема. Как только со мной что-нибудь случится, губернатор вызовет войска, и к вам прибудут парни из милиции штата. Уж они сумеют с вами справиться. Итак, друзья, подумайте и решите, что вам делать. Все. Засыпайте могилу, ребята.

И он отбыл, в то время как мексиканцы засыпали землей грубо сколоченные гробы.

Сан-Пабло удалился для размышления, поливая свои мозги контрабандным виски, и пришел к заключению, что лучше пока оставить все как есть, как бы скверно ни было это «пока». На шерифа больше никто не покушался, ему было дозволено жить и действовать. Когда он совершал аресты, ему никто не препятствовал, при условии, что этих арестов будет не слишком много, и он постарался, чтобы их действительно было немного.

Он писал губернатору:

«Наводить порядок в Сан-Пабло рано, время еще не пришло. Город „гуляет“. Для того чтобы усмирить буянов, понадобилось бы не менее тридцати разборок, во время которых погибнет много хороших людей. Примерно через месяц наступит похмелье, и когда у них начнет как следует болеть голова, я начну сажать, кого нужно, за решетку и наведу порядок с такой быстротой, что у этих смутьянов просто закружится голова. Именно это я собираюсь сделать, о чем и сообщаю.

А сейчас, как мне кажется, лучше всего повременить и дать им возможность повариться в собственном соку. Сейчас у меня две, а то и три тысячи парней, которые любят поиграться оружием, непрерывно пьют и, дай им только повод, тут же превратятся в разъяренную толпу и с удовольствием линчуют своего шерифа.

Дайте мне время, позвольте поступать, как я считаю нужным. Я нечасто произвожу аресты, зато сажаю самых опасных, в основном настоящих убийц. Мелкая рыбешка пока гуляет на свободе. Они палят друг в друга, избавляя штат от расходов на пулю или веревку, а также на бесплатное содержание в тюрьме».

Таково было мнение шерифа, которое разделял и губернатор. Ему было известно, что корреспонденты газет были счастливы, что имеют возможность писать о таком прелестном и примитивном местечке, как Сан-Пабло. Пройдет еще немало недель, прежде чем они обрушатся на власти штата за попустительство.

Таково было положение вещей. Шерифу же с каждым днем становилось все страшнее. И с каждым днем жители города все больше убеждались, что стоит им расправиться с шерифом, как они тут же окажутся лицом к лицу со стоглавым чудовищем — законом. Кроме того, шериф понимал, что за его спиной стоит законопослушное население Сан-Пабло, не слишком многочисленное, но всегда готовое оказать ему поддержку. И даже головорезы-одиночки, промышляющие с помощью оружия вокруг границы, начинали инстинктивно понимать, что они бессильны против организованных действий большой массы людей, которые решили безоговорочно подчиниться руководству властей, — совершенно так же, как дикари, дивясь дисциплинированному войску, одновременно презирают его и боятся.

Именно в этот период карьеры шерифа Майка Нолана к нему в контору явился незнакомец чуть выше среднего роста; однако он был так хорошо сложен и все его поведение было исполнено такого достоинства, что он производил впечатление человека рослого, пока рядом с ним не становился кто-то по-настоящему высокий. У него были выразительные серые глаза, очень светлые брови и ресницы.

Шериф посмотрел на него с удивлением, которое было вызвано не внешностью незнакомца, а тем фактом, что ему вообще удалось оказаться в Сан-Пабло и благополучно проехать по его шумным улицам, где шатались буйные толпы пьяных гуляк. Шериф просто не мог понять, как это могло произойти. Его привело в изумление и то, что с десяток хулиганов, которые постоянно отирались вокруг его дома и офиса, не воспользовались возможностью отпустить в адрес незнакомца пару-другую язвительных замечаний. Ибо даже сам шериф, манеры которого были безукоризненны с точки зрения кодекса Запада, чувствовал, что его губы невольно складываются в улыбку.

Улыбка, однако, так и не появилась. В облике вошедшего человека было что-то такое, что этому помешало. Свой хлыст он держал в руках так, словно это был не хлыст, а скипетр. Голову он нес так высоко и горделиво, словно был хозяином всего городка Сан-Пабло и словно весь дом шерифа со всем, что в нем находилось, тоже принадлежал ему. Вот так вошел этот незнакомец к шерифу Майку Нолану.

Стоя в дверях, незнакомец снял белый шелковый платок, который был повязан вокруг шеи, встряхнул его, аккуратно сложил и спрятал в карман. Затем снял шляпу, вытер лоб другим платком, несколькими ловкими округлыми движениями отряхнул пыль со своего платья и только тогда предстал перед шерифом Ноланом.

Шериф с изумлением увидел перед собой человека, по виду которого никак нельзя было сказать, что он долгие часы провел под палящим солнцем. Все в нем говорило об изяществе, а сапоги были начищены и зеркально блестели до такой степени, что, глядя в них, можно было бриться. Самым же удивительным оказалось то, что, когда он снял шляпу, волосы его не были спутаны и растрепаны и не мокры от пота после долгого пребывания в седле, а, напротив, аккуратно причесаны и разделены безукоризненным пробором. И в то же время лошадь у коновязи, на которой приехал этот странный человек, вся была покрыта красной пылью Юджина и серой грязью остальных миль долгого пути. Эти детали, на описание которых ушло столько времени, шериф заметил, бросив лишь один взгляд, на который не потребовалось и секунды. После этого он указал пришедшему на стул.

— Меня зовут Томас Нейсби Коркоран, — представился незнакомец.

Шериф порылся в памяти. Где-то в самой ее глубине шевельнулось это имя» Оно маячило далеко, на самом горизонте. Точно сказать он не мог. Тем временем с удивлением про себя отметил, что отчетливо выговоренное незнакомцем имя отнюдь не казалось неуместным. И шериф решил, что в его краях, к западу от Миссисипи, ни один человек, кроме этого, не смог бы представиться полным именем, состоящим из семи слогов, — его немедленно подняли бы на смех. И в то же время он понял, что к этому человеку никак нельзя было обратиться, назвав его Том Коркоран. Его нельзя было назвать и Томасом Коркораном. Обращаясь к нему, нужно было назвать его полное имя, произнося его ясно и отчетливо, — Томас Нейсби Коркоран.

— А я Майк Нолан, — представился шериф и протянул руку.

Рука его сразу же упала вниз, а челюсть выдвинулась вперед. Что ни говори, а шериф был ирландцем, и в нем мгновенно вскипела кровь: дело в том, что незнакомец не сделал ни малейшей попытки пожать протянутую Ноланом руку.

— Прежде чем мы станем друзьями, — проговорил Коркоран, — мне кажется, вам следует кое-что обо мне узнать, шериф, например, чем я занимаюсь, каков мой бизнес.

— Бизнес свой можете оставить при себе, — раздраженно отозвался шериф. — Я не собираюсь ни о чем вас расспрашивать.

— Мой бизнес, — сказал тем не менее Коркоран, — карты.

Голубые, близко посаженные глаза шерифа, словно у бультерьера, при этих словах широко раскрылись. Они никак не отвечали первому впечатлению, которое у него сложилось об этом человеке. Нолан готов был поспорить на крупную сумму, что незнакомец — один из новых шахтовладельцев, тех самых дельцов с Востока, которые скупили крупные пакеты акций рудников и приисков в Команчских горах. Он кивнул Коркорану, не очень себе представляя, что делать дальше, смущенный из-за допущенной ошибки и все еще не остывший от нанесенного оскорбления; теперь, однако, он начал понимать, почему Коркоран поступил именно так.

— Играть, полагаю, собираетесь честно? — спросил шериф, не скрывая насмешки.

— Я самый бессовестный шулер, — ответил Коркоран, — когда играю с шулерами. Но уверен, что я самый честный игрок, когда играю с честными людьми. И тем не менее, — продолжал он, прямо глядя в глаза шерифу, — прежде чем открыть свое дело в Сан-Пабло, я решил, что следует зайти к вам и познакомиться.

Глава 4

Шериф удивился, и в то же время все это показалось ему весьма забавным.

— Похоже, что-то новенькое, — признался он. — Провалиться мне на этом месте, я никогда не слышал, чтобы человек говорил о своем бизнесе так, как это делаете вы. Может быть, вы хотите предложить мне стать вашим партнером, Томас Нейсби Коркоран?

— Если бы вы согласились, — отозвался этот удивительный Коркоран, — мы бы стали богатыми людьми уже через полгода.

— Это почему же? — спросил шериф.

— Потому, — ответил Коркоран, — что у вас репутация честного человека, а у меня — мозги шулера. Если соединить то и другое вместе, получится нечто вроде философского камня.

— Интересно, что это за камень такой? — поинтересовался шериф.

— Прошу прощения, хочу сказать, что если бы мы работали вместе, то могли бы превращать камень в золото. Но забудем об этом. Я не такой идиот, чтобы пытаться вас купить, шериф.

Нолан оценил этот тонкий комплимент, и ему стало приятно. Одно дело, когда тебя хвалят за честность другие честные люди, и совсем другое, когда даже воры признают за тобой это качество. На душе шерифа окончательно потеплело. Ему пришлось прикусить губу, чтобы не улыбнуться.

— Ну хорошо, Коркоран, — сказал он значительно мягче. — Вы, конечно, человек сомнительный. Однако, надо отдать вам должное, действуете вы прямо. Итак, вы приехали в Сан-Пабло, чтобы здесь работать, верно?

— Такова моя основная цель.

— Ну хорошо, а почему вы пришли ко мне?

— Потому что мне удивительно везет в карты. Понимаете? Я подозреваю, что пройдет совсем немного времени, и до вас начнут доходить разные слухи. Обо мне будут говорить, что я жулик, мошенник и прочие неприятные вещи. Но когда эти слухи дойдут до ваших ушей, шериф, я хочу, чтобы вы подумали дважды и не сразу безоговорочно им поверили.

Шериф еще раз внимательно на него посмотрел. Затем сбросил с исцарапанного стола ноги в сапогах со шпорами и с грохотом поставил их на пол, наклонившись вперед, к собеседнику:

— Скажите мне одно, Коркоран: вы готовы вступить в драку с нашими крутыми парнями?

— Не понимаю, что вы имеете в виду, шериф.

— Все очень просто, приятель. Вполне возможно, что раньше вам приходилось играть в мирных условиях и вам не грозила опасность. А вот в Сан-Пабло придется встретиться с весьма серьезными джентльменами, Коркоран. Они не остановятся перед тем, чтобы выхватить револьвер. В этом городе люди частенько предпочитают разговаривать с помощью кольта. Чтобы подсчитать количество разборок и перестрелок, понадобилась бы счетная машинка.

— Благодарю вас, — склонил в поклоне голову Коркоран. — Рад был услышать эту информацию относительно вашего города. — Он смотрел на шерифа так спокойно и невинно, что у того снова потеплело на душе, на этот раз от жалости.

— Коркоран, — сказал он, хлопнув себя по колену. — Сдается мне, ты хороший парень.

— Это очень любезно с вашей стороны, шериф.

— И мой тебе совет: садись на свою лошадь, как бы она ни устала, и уноси ноги из Сан-Пабло. Уезжай отсюда, а не то тебе будет очень плохо.

Коркоран хмуро смотрел в пол.

— Если же останешься здесь, — серьезно продолжал шериф, — даю тебе три часа, дольше твоя жизнь в Сан-Пабло не продлится.

— Что вы имеете против меня, шериф?

— Решительно ничего, если не считать покроя твоих штанов. Тебя подстрелят уже за одно то, что твои карманы набиты носовыми платками.

При этих словах Коркоран вздохнул и покачал головой.

— Думаю, вы совершенно правы, шериф, — согласился он. — Но какая жалость, что в мире столько грубых и жестоких людей.

— Я приберу их к рукам, если только повезет, — отозвался честный шериф. — У меня своя игра, Коркоран. В один прекрасный день эти негодяи дождутся, что я их всех арестую, и почувствуют, как я положу им руку на плечо. А покуда уезжай из Сан-Пабло, пережди, пока здесь станет поспокойнее.

— Есть затруднение…

— Какое же?

— Прежде чем я отсюда уеду, я должен выполнить одно поручение.

— Может быть, я могу сделать это за тебя, приятель, а?

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Коркоран, — но дело, видите ли, в том, что поручение это исходило от умирающего человека.

— Правда? А могу я поинтересоваться, от кого именно?

— Я должен найти пасынка Гарри Бристоля.

— Этого рыжего чертенка? Ты имеешь в виду сына Джулии Керн?

— Должно быть, вы правы, — улыбнулся Коркоран. — Именно этого мальчика я и должен отыскать.

— Сдохнуть мне на этом месте, ему бы больше пристало быть сыном, чем пасынком Гарри Бристоля, уж больно он похож на этого старого черта. В жизни не встречал такого мальчишки. Дай ему только подрасти, и он станет грозой всей округи.

— А может быть, он исправится, когда немного повзрослеет? — заметил Коркоран.

— Это он-то? — фыркнул шериф. — В его натуре нет никаких задатков, которые помогли бы ему исправиться. Ничего хорошего, ни капли! Он мучит кошек ради того, чтобы послушать, как они вопят от боли; избивает ребятишек чуть не до смерти, пока они не запросят пощады. Сущий волчонок, иначе его и не назовешь.

— Правда? Меня очень интересует такая порода, — заметил Коркоран. — Кроме того, я уже говорил, что у меня поручение к этому мальчику от его отчима.

— Ты, кажется, говорил, что Гарри Бристоль умирает?

— Уже умер.

Шериф свернул самокрутку и медленно прикурил.

— С чего начинается, тем и кончается. Этот Бристоль только и делал, что нарывался на неприятности. Вот и допрыгался. Скажи, а как это случилось? Напился и ввязался в драку?

— Нет, он затеял драку, если можно так сказать, совершенно трезвым. Просто залег в засаде, поджидая человека, который ехал в Сан-Пабло.

— Вот подонок! Ну и что, промахнулся?

— Путешественнику посчастливилось, он заметил, как сверкнуло солнце на стволе его ружья, он и убил Гарри Бристоля.

— Вот дьявол! Но Бристоль, Коркоран, был отличным стрелком, рука у него была чертовски…

— Совершенно верно, — перебил его Коркоран, — но даже у лучшего из стрелков бывают неудачные дни. Вы не могли бы мне подсказать, где я могу найти юного Керна?

— Этого чертенка? Не знаю, где он может быть. Ищи, где какая драка или свара, там найдешь и рыжего Вилли; он непременно окажется заводилой.

Коркоран направился к двери.

— А пока, — сказал он, — тысячу раз вас благодарю, шериф.

— Одну минутку, Коркоран. Ты, случайно, не знаешь имени этого джентльмена, который убил Гарри Бристоля, избавив полицию от необходимости его повесить?

— Знаю, — сказал Коркоран. — Это сделал я.

С этими словами он вышел на улицу.

Шериф некоторое время сидел неподвижно, глядя на дверь, словно все еще видел перед собой фигуру этого человека. В Сан-Пабло царила тишина. Время от времени слышалось журчание суетливой речонки Мирракуипы, и взгляд шерифа медленно скользнул по скалистым вершинам хребта Диггер.

— Сдохнуть мне на этом самом месте, — проговорил наконец шериф, — если я не вел себя как последний дурак.

Он вышел из офиса и стоял на веранде, наблюдая за тем, как Коркоран едет по улице на своем черном скакуне, который деликатно перебирал ногами, словно танцуя, — как будто бы перед ним шел военный оркестр, Всадник свернул в боковую улицу и скрылся из глаз, а шериф перешел на другую сторону, присоединившись к кучке зевак и бездельников, которые собрались возле лавки Куинела. Они поздоровались с ним без всякого энтузиазма, и он обратил внимание на их непривычное молчание.

— Что новенького, ребята? — спросил шериф.

— Новостей особых нет, — отозвался парень, что стоял ближе всех. — Старик Кертис продал свой участок в Команчах.

— Вы видели этого господина, который явился сегодня в город?

— Видели, — раздались в ответ два или три неуверенных голоса.

Шериф понял, что за этим что-то кроется.

— Я было подумал, что этот тип покажется вам интересным и вам захочется позабавиться.

— Верно говорите, интересный тип, вот только Джефу Туми не удалось особо позабавиться.

Шериф внимательно вглядывался в окружающие его лица. Туми был главным смутьяном и забиякой в Сан-Пабло, постоянно заводил здесь ссоры и драки.

— Что же сделал Туми? — спросил наконец шериф.

— А ему не понравилось, как выглядит незнакомец. Мы все видели, как это произошло. Туми ехал по улице и вдруг видит, навстречу ему едет этот тип — одет как-то по-чудному и жеребец у него не такой, как наши лошадки. Вот Большой Джеф и остановил его.

— Похоже, он хотел ему что-то сказать — и указывал на шмотки, которые на нем надеты. А от Джессопа вышли другие ребята, чтобы поглазеть. Может, вы слышали, как они над ним хохотали?

— Слышал какие-то звуки, напоминающие смех, — подтвердил шериф. — Но слух у меня уже не тот, что раньше.

— Ну так вот, незнакомец послушал-послушал, что говорил ему Туми, а потом ответил, сказал что-то такое, что Туми не понравилось. Мы видели, как Джеф размахнулся, чтобы двинуть как следует этого типа, а тот просто пригнулся, так что здоровенный кулак Туми пролетел мимо, и чуть пришпорил своего конягу. Мы так и не поняли, как незнакомец это сделал, но только он развернул Туми, положил этак руку ему на задницу и просто вынул его из седла. Потом довез до Джессопа и швырнул на землю под навесом. Там Туми и остался лежать на земле, корчась от боли и хватаясь за правое плечо. Видно, сломал ему плечо этот незнакомец, а сам поехал себе дальше по улице, словно ничего не произошло.

Шериф испустил длинный глубокий вздох. Теперь он понял, почему город хранил глубокое молчание, когда. Коркоран ехал по улице.

Глава 5

Они собрались возле громадного дуба — довольно большая компания. Некоторые сидели, удобно облокотившись на толстый ствол; кое-кто пристроился на нижних ветвях, которые торчали над самой землей. Другие стояли просто так или о чем-то тихо переговаривались. Но было ясно одно: вся компания охвачена какой-то одной общей идеей.

Коркоран прикинул, кто там был: должно быть, не менее тридцати мальчиков разного цвета — и гордые испанцы с оливковой кожей, которые держались кучкой, сторонясь других, — несмотря на юный возраст, они весьма ценили то обстоятельство, что в их жилах течет кастильская кровь; и мексиканские парнишки — на локтях и ладонях их темно-коричневая кожа побурела, а на пухлых щеках покрылась розовым загаром. Два-три негритянских подростка сияли белозубыми улыбками. И самая малочисленная группка состояла из настоящих, неподдельных американцев.

Этих последних сразу можно было отличить по глазам, в которых таилось что-то неприятное, и по дерзости, с которой они себя держали. На их лицах особенно была заметна работа мысли, а привычка вечно строить разные козни и махинации создавала иллюзию недетской мудрости.

Все они, за исключением испанцев, родители которых, по-видимому, издавна владели обширными угодьями в этом пустынном крае, все эти ребятишки были одеты кое-как — старые, истрепанные штаны с пузырями на коленях, босые загорелые ноги, рубашки — скорее всего перешедшие по наследству от других членов семьи, — у которых рукава были обрезаны чуть ли не у самых подмышек, а ворот свободно болтался вокруг худой тонкой шеи.

Коркоран остановил своего жеребца возле дуба и спокойно смотрел на собравшихся.

Прошло не менее пяти минут, пока волнение и шум, вызванные его появлением, наконец успокоились. Ребята не видели стычки между Коркораном и Джефом Туми — этот подвиг снискал Коркорану расположение и почет среди жителей Сан-Пабло. В то время как старшие представители населения города наблюдали за поучительным зрелищем, эти юные дикари были заняты поисками сокровища более драгоценного, чем золото, — им нужно было развлечься и, следовательно, подстроить какую-нибудь очередную каверзу. Глядя на незнакомца, они не испытывали ни страха, ни благоговения: при его появлении они попросту разразились хохотом.

Их словно захватила волна веселья. На него указывали пальцем, его шляпа, сюртук, седло, его сапоги — все подверглось осмеянию. Не было такого предмета, который не был бы достоин насмешек, они снова и снова показывали пальцами, прыгали в восторге и приплясывали от избытка энергии, стараясь между тем выбрать такое местечко среди ветвей, чтобы при случае можно было дать стрекача, если незнакомцу вздумается вдруг погнаться за кем-нибудь из них.

Коркоран, однако, просто махнул в их сторону хлыстом. Потом достал портсигар, длинный, тонкий, из чистого золота, с затейливой монограммой, и открыл его, тщательно выбрав сигарету и закурив под новый взрыв смеха.

Дело в том, что юные бандиты уже курили, но они довольствовались самокрутками, и фабричные сигареты рассматривали как показатель слабости, достойной всяческого презрения, каковое они и выказали Коркорану посредством пронзительных криков и улюлюканья. Тот же по-прежнему спокойно смотрел на эту орущую толпу, а потом махнул рукой и улыбнулся.

Крики стихли. В полном соответствии с полученным воспитанием ребята Ожидали, что он вот-вот набросится на них с хлыстом; они были готовы к тому, что он накинет на кого-то веревку и стащит с дерева. Капитуляция незнакомца, его кроткий отказ от борьбы нанесли сокрушительный удар: мальчишки с удивлением посматривали друг на друга, и смех мало-помалу утих. Когда они увидели, что незнакомец не ругается и не грозит им страшными карами, что в ответ на их насмешки он только улыбается, их настроение начало меняться.

Больше всего на свете мальчишкам импонирует что-то новенькое, — не считая, разумеется, того, что вызывает их искреннее уважение, и того, чем они могут безусловно восхищаться. В Сан-Пабло они ни с чем подобным еще не встречались. Это было непредвиденное явление, к тому же еще и весьма удивительное. Ибо перед ними оказался человек, которого ни его одежда, ни необычное седло, ни даже фабричные сигареты не сделали смешным.

И тут Коркоран обратился к собравшимся мальчишкам:

— Хотел бы я знать, не может ли кто-нибудь из вас дать мне кое-какую информацию?

— Чтоб я сдох, он разговаривает, как училка! — высказался один из ребят.

— Заткнись! — остановил другой. — Тебе что, не нравится, что он такой вежливый?

— Конечно можем, мистер, — ответил третий. — Говорите, что вы хотите узнать.

— Я ищу одного молодого человека, насколько я понимаю, он находится в Сан-Пабло.

Наступило напряженное молчание.

— У меня для него хорошие новости, — продолжал Коркоран. — Если вы поможете мне его найти, я буду вам бесконечно обязан.

— А как его зовут?

— Вилли Керн.

По рядам парнишек прокатился стон. Один из них, постарше других приятелей, выступил вперед. Это был неуклюже большерукий и большеногий подросток; он встал перед Коркораном, засунув большой палец за подтяжки, поддерживающие на нем штаны.

— Незнакомец, — с достоинством проговорил он, — не кажется ли вам, что вы над нами подшучиваете?

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать, уважаемый друг, — искренне удивился Коркоран. — Я спрашиваю о Вилли Керне, а вы говорите, что я над вами смеюсь. Нет, я нисколько не шучу, мне действительно нужно его найти.

— Послушайте-ка, — сказал давешний оратор, — я не богатый человек, но отдам перочинный нож, у которого есть одно хорошее лезвие, и свою рогатку — замечательная вещь, — с удовольствием отдам тому человеку, который покажет мне, где находится Вилли Керн, чтобы… — Остаток его речи потонул в гуле возмущенных голосов его товарищей.

— А вы что, тоже его ищете? — спросил Коркоран.

В ответ раздался хор пронзительных выкриков, напоминавших лай своры собак, но стало ясно, что каждый выражал желание сдохнуть, только бы разделаться с этим Вилли Керном.

— Сколько же времени вы его ищете? — спросил Коркоран.

— Сколько времени? Да наверное, в общей сложности уже года полтора.

— Полтора года! Неужели его невозможно застать в школе?

— Разве мы не старались, мистер? Мы испробовали абсолютно все. Если подстерегаем его утром, он является последним, а училка ничего ему не делает, потому что знает, почему он опаздывает.

— Как тебя зовут?

— Ральф Кромарти.

— А меня — Коркоран. Рад с тобой познакомиться, Ральф.

— Мне тоже очень приятно познакомиться с вами, мистер Коркоран.

— Значит, насколько я понимаю, учительница держит сторону Вилли Керна?

— Не знаю, в чем тут дело, — проговорил Ральф Кромарти, снимая шапку и покачав косматой головой, — только папаша мой говорит, что бабы всегда связываются с самыми никчемными.

— Святая истина, прав твой папаша. А перемены? Вы что, не можете его поймать на перемене?

— А он не выходит играть. Он сидит в классе и любезничает с мисс Мерран.

— Это, наверное, и есть учительница?

— Точно. Просто сидит в классе и рассказывает ей разные сказки. А папаша мой говорит, что бабам сказки только и подавай, им правда вовсе не нужна.

— Твой папаша, по-видимому, настоящий философ, Ральф. А после школы? Неужели вы не можете его поймать после уроков?

— Понимаете, мистер Коркоран, он всегда первым убегает. Шмыг в дверь — и нет его, а то и в окно выпрыгнет. Мисс Мерран все ему позволяет. На него и внимания не обращает, а за нами следит в оба, мы должны выходить спокойно, не торопясь и соблюдать порядок.

— А когда вы вышли из школы, когда свободны, все равно не можете его поймать?

Ральф Кромарти беспомощно огляделся, пытаясь найти какой-нибудь предмет, с помощью которого он мог бы объяснить свою мысль.

— Посмотрите-ка вон туда, мистер Коркоран.

— Я вижу точку в небе.

— Это ястреб, сэр.

— Ну и что?

— Вы можете его поймать?

— Нет, конечно.

— Ну вот, и мы не можем поймать Вилли. Мой папаша говорит, что у труса быстрые ноги. Я вот, например, бежать не собираюсь. Совсем не хочу, чтобы мне пришлось убегать.

— Очень достойная мысль, — серьезно заметил Коркоран. — Но что сделал этот Вилли, что вы все его так ненавидите?

Для Ральфа Кромарти это было слишком. Трижды пытался он заговорить, и всякий раз слова застревали у него в горле — мысли обгоняли одна другую, а слов было так много, что они просто душили его. В конце концов он обернулся к товарищам и, широко раскинув руки, обратился к ним за помощью.

— Ребята, — сказал он. — Этот джентльмен хочет знать, что нам сделал Вилли!

В ответ раздался всеобщий вопль негодования.

— Подойди сюда, Томми, — позвал Ральф Кромарти. — Смотрите!

К ним медленно подошел паренек, немного ниже ростом, чем Ральф; вокруг глаза у него красовался здоровенный лиловый синяк.

— Посмотрите, мистер, что он сделал моему братишке.

— Неужели? — удивился Коркоран. — Как же это произошло?

— Поймал его, когда брат был один, и напал сзади. Он всегда так действует, этот Вилли Керн, чтоб ему провалиться!

— Я считаю, что в это дело должен вмешаться шериф, — решил Коркоран.

— Папаша ходил к шерифу, а шериф ему сказал, пусть сами поймают Вилли и отколотят его. Вот мы и хотим это сделать. Мы и до того охотились за ним года полтора, а когда шериф это сказал, папаша посоветовал нам собраться и всем вместе на него охотиться. Вот это самое мы и делаем уже целый месяц. Но пока нам не везет.

— Вот что я вам посоветую. Вы должны рассредоточиться, не нужно сбиваться в кучу. Сколько потребуется человек, чтобы сладить с Вилли?

— Если бы он вышел и стал драться по-честному, один на один, тогда любой мог бы его победить. А он действует так, что почти каждому из нас от него досталось. Кроме меня, — гордо добавил он, — на меня он боится нападать, даже исподтишка.

— А вы попробуйте, ради безопасности, разделиться на пятерки. У вас получится примерно шесть групп. Подумайте только, ведь тогда вы сможете искать его в самых разных местах! А в каждой группе будет шестеро, это все равно что тридцать. Разве не верно я говорю?

— Верно! — воскликнул Ральф.

Было ясно, что в этой армии Ральф был генералом. Он свистом собрал мальчишек вокруг себя и тут же принялся делить свое войско на отряды. В компании подростков таланты каждого известны всем. У взрослых могут возникнуть сомнения как в самих себе, так и в других людях. Банкир, к примеру, может презирать кузнеца или же, напротив, испытывать к нему уважение, подозревая в нем неведомые достоинства. А вот среди ребят никаких таких тайн не существует. Один быстро бегает, другой хорошо соображает, у третьего несомненные заслуги по части кулачного боя, а есть и несколько гигантов, подобных Ральфу Кромарти, которые могу похвастать как умом, так и силой.

Таким образом, он мог сразу же и без колебаний назвать своих лейтенантов, причем так удачно, что ни одна кандидатура не вызвала возражений. Каждый из них был достойным и доблестным лидером, которому не стыдно было повиноваться. Главный начальник назначил каждому свой участок для поисков. Сам же Ральф останется на центральном обзорном пункте, чтобы получать донесения. А для этого не было лучшего места, чем огромный старый дуб, возле которого Коркоран и обнаружил всю компанию.

— Я дам пять долларов тому мальчику, который первым его найдет, — крикнул Коркоран. — И еще пять тому, кто его приведет ко мне.

Это царственное предложение было встречено восторженными криками, и в то же мгновение мальчишки разбежались.

Глава 6

Коркоран спешился и занял место возле генерала и его сподвижника — здоровенного широкоплечего парня с толстой шеей, сильного как буйвол. Однако одного взгляда на его узкий лоб было достаточно, чтобы понять, в чем заключается его слабость: это был всего лишь преданный пес, верный почитатель величия Ральфа Кромарти. Он буквально пожирал глазами своего достославного командира. Малейшее желание великого человека мгновенно угадывалось и исполнялось, насколько это было в силах верного почитателя.

С того места, которое выбрал Кромарти, юный Крошка Сондерс поспешно разбросал ногами валявшиеся там ветки и сучья, а сам уселся рядом, выбрав такое место, с которого ему все время было видно лицо Ральфа.

Закончив переговоры, они некоторое время спокойно сидели молча. Их разгоряченные лица овевал легкий ветерок; осушив пот, вызванный обсуждением стратегии поисков, он снова стал знойным. Они сидели в пятнистой тени могучего дерева. Время от времени на землю с тихим шорохом падал лист. Высоко в ветвях тараторила белка.

Внизу под ними лежал Сан-Пабло, его белые стены сверкали в лучах заходящего солнца, а сам город окружала широкая серая полоса лачуг и палаток; из города и в город тянулись фургоны. Если хорошенько напрячь слух, можно было расслышать стук колес по мосту через Мирракуипу, соединяющему обе части Сан-Пабло.

— Что вы будете делать, когда поймаете Вилли? — спросил Коркоран.

В ответ послышался глубокий продолжительный вздох. Так мог бы, наверное, вздохнуть пилигрим, который увидел наконец сказочные купола Мекки, возвышающиеся на фоне голубого вечернего неба.

— Когда мы его поймаем?

— Да, когда поймаете… Что вы с ним сделаете?

— Мистер Коркоран, чего мы только с ним не сделаем! Я, например, придумал, что я с ним сделаю. Не знаю, как остальные. Думаю, у каждого есть свои идеи на этот счет.

— Ну а ты, Крошка?

Крошка повернул в сторону Коркорана свою устрашающую физиономию и улыбнулся, сощурив глаза, так что они почти закрылись.

— Я знаю, что сделаю.

— Тебе тоже от него доставалось, Крошка?

— Один раз я купался, — медленно начал Крошка. — Он подобрал камешек и, хорошенько прицелившись, метнул его в самую середину лежавшего в отдалении сучка. Я купался в заводи, вокруг никого не было. Я нырнул. Только собирался вынырнуть, как вдруг вижу: у меня над головой появилось в воде что-то белое и блестящее, а потом две руки схватили меня за горло. Представляете, как он меня подловил! Я в воде, у меня — никаких шансов. Я уже начал задыхаться, ей-богу. Отбиваюсь, работаю руками, ногами, а он все держит меня за горло, и я ничего не могу поделать. Скоро в глазах у меня потемнело, и тогда этот тип вытащил меня из воды и бросил на берегу; я долго потом кашлял и плевался, мне было ужасно плохо.

— И это сделал Вилли Керн?

— Конечно Вилли, — подтвердил мальчик.

— Ты же его не видел, как ты можешь утверждать?

Мальчики обменялись красноречивыми взглядами.

— Это был Вилли, — сказал Ральф Кромарти. — Дело не в том, что именно он сделал с Крошкой, дело в том, как он это сделал. Никто из наших на это бы не решился, побоялся бы, что Крошка утонет, умрет, если пробудет под водой слишком долго. А Вилли — он всегда знает, как далеко можно зайти. Верно вам говорю, мистер Коркоран, плохой он человек.

— Ну что же, — сказал Коркоран, — скоро мы положим конец этим неприятностям с Вилли Керном. Теперь, когда мы назначили за его поимку награду в десять долларов и разделили всех на шесть отдельных отрядов, мы непременно найдем, где он прячется, и вытащим его оттуда.

— Черт! — выругался Ральф Кромарти: маленький сучок, который плохо держался на ветке, свалился ему чуть не за шиворот.

Заведя руку за спину, насколько возможно, чтобы достать сучок, Ральф невольно взглянул наверх.

От того, что он там увидел, на лице его появилось выражение ужаса и полного недоумения. Коркоран, метнув взгляд в том же направлении, увидел мальчишку, который висел на вытянутых руках прямо над начальником своего войска. Как он мог туда попасть, оставалось только догадываться. В тишине, которая царила вокруг, казалось просто невероятным, что можно было спуститься вниз по стволу или передвигаться вдоль ветвей старого дуба, не привлекая внимания. Даже легконогая белка, которая шныряла вверх-вниз по дереву, и та, царапая своими коготками по коре, создавала достаточно шума, который могли уловить их чуткие уши. И тем не менее мальчишка был здесь, он, должно быть, ухитрился спуститься с самой верхушки дерева. Всего лишь несколько минут назад на этой самой ветке сидели члены шайки Ральфа Кромарти. А теперь ту же удобную позицию занимал этот похожий на кошку мальчишка.

Разумеется, эти соображения пронеслись в мозгу Коркорана со скоростью света. Его быстрый взгляд моментально зафиксировал юное гибкое тело, стальные мускулы, которые выступали тонкими нитями на загорелых руках, пару блестящих синих глаз, копну волос цвета рыжего пламени, а также выражение хитрости и злокозненности на лице парнишки.

Для того чтобы произвести этот осмотр, в распоряжении Коркорана была всего лишь доля секунды, пока он смотрел вверх. А потом руки мальчишки разжались, и он спрыгнул вниз, на землю. Бедняга Ральф Кромарти не успел и шевельнуться. Словно цепкие задние лапы обезьяны, ноги атакующего противника обвились вокруг тела Ральфа, в то время как сила удара падающего тела пригвоздила его к земле, вышибив из него весь воздух до последней капли. Рыжая обезьянка, соскочившая с дерева, сидела на нем верхом, приготовив крепкий кулак, для того чтобы нанести последний сокрушающий удар. Увидев, однако, что его враг абсолютно беспомощен и безопасен, он вскочил на ноги, чтобы приготовиться к нападению на доблестного Крошку Сондерса.

Этот юный герой, ошеломленный неожиданным явлением, а также падением своего идола, тоже вскочил наконец на ноги и бросился в атаку, наклонив вперед голову и защищая ее кулаками, похожими на рога. Своего противника он встретил раньше, чем ожидал.

Даже быстрый взгляд Коркорана не смог уследить за тем, как все произошло. Он только увидел, как внезапно появившийся мальчишка кошачьим движением подскочил в воздух и в тот же момент оказался верхом на Крошке, обвив его ногами и молотя кулаками. Сцепившись, оба покатились по земле. На мгновение мелькнуло искаженное болью лицо Крошки, на котором был написан ужас. Они снова вскочили на ноги, однако в сердце Крошки Сондерса скорее всего уже не осталось боевого духа: он бежал с поля боя, бежал с отчаянными воплями, оставив своего командира продолжать битву самостоятельно, в одиночестве.

Ральф Кромарти оказался в этот день на высоте, не посрамив своей репутации. Он поднялся на ноги, судорожно глотая воздух — к нему все еще не вернулось нормальное дыхание и в голове слегка мешалось от перенесенного шока. И тем не менее, окинув мутным взором фигуру своего противника, он встал в боевую позицию, стиснул зубы и приготовился к худшему с терпением, достойным настоящего мужчины.

Однако этот рыжий хулиган отнюдь не выказывал намерения покончить дело одним ударом. Пританцовывая вокруг Ральфа, он ударил его по лицу открытой ладонью. От мощного ответного удара он ловко увернулся, ретировавшись в более безопасное место.

— Отдышись сначала, Ральф, — посоветовал он. — Я не собираюсь с тобой драться, пока у тебя нет никаких шансов. Когда будешь готов, скажи. Вот мы наконец и встретились один на один, и я не я буду, если мы не выясним с тобой, что к чему.

Кромарти кивнул. Держась одной рукой за дерево, он долго стоял, наклонив голову и пытаясь восстановить дыхание. Пока это длилось, юный незнакомец ожидал, сложив руки на груди. Ум его, однако, не бездействовал. Коркоран видел, как его быстрые глаза скользили по земле, словно снимая карту местности для будущего боя, не упуская ни единой детали, — видели все, кроме самого Коркорана. Этого взрослого маленький истребитель просто не замечал, словно его там и не было.

И вот Ральф Кромарти сделал последний глубокий вдох. Противники стояли друг перед другом, бросая друг другу вызов, — быстроногий Ахилл и гигант Гектор, укротитель коней.

— Ну что, готов ты получить от меня трепку? — спросил рыжий, засучивая рваные рукава на сильных загорелых руках.

— Сын мой, — снисходительно ответствовал Ральф, — дай мне только с тобой разделаться, и ты превратишься в дохлую собаку.

Было похоже на то, что Кромарти действительно в силах осуществить свою угрозу, будучи выше, шире в плечах и тяжелее своего противника; к тому же имел и возрастное преимущество — был на год или два старше. Этому можно было противопоставить разве только необычайную подвижность рыжего героя и неукротимый огонь, горевший в его синих глазах. Коркорану казалось, что младшего из бойцов можно свалить одним ударом. Но казалось до того момента, как начался бой.

— Начинай, — скомандовал рыжий. — Не могу дождаться, пока ты станешь размахивать кулаками, словно ветряная мельница.

— Дай только мне с тобой расправиться, и ты у меня не так запоешь! — не остался в долгу Кромарти.

— Ты, со мной? — поддразнивал рыжий и востроглазый. — Да я каждое утро для зарядки перед завтраком бью пару таких, как ты.

— Ну ты, сопливый недоносок! — издевался Ральф.

— Сын мой, за это ты у меня получишь еще и в нос! — отозвался второй и тут же привел свою угрозу в исполнение.

Его коричневый кулак мелькнул со скоростью пули, с хрустом опустившись на нос Кромарти, из которого тут же хлынула кровь, стекая по подбородку и шее. Кромарти немедленно ответил, причем бил он с такой злостью, что даже закрыл глаза. Рыжий отскочил в сторону, и мощный кулак его противника пролетел мимо, в какой-то микроскопической доле дюйма от цели. Коркоран даже слегка приподнялся, чтобы лучше все видеть.

— С твоим младшим братом я, похоже, ошибся, — сообщил рыжий. — Подбил ему только один глаз. С тобой такой ошибки не случится, ты у меня получишь по фингалу с обеих сторон, а не то придется тебе ходить кривым.

Ральф Кромарти бросился на противника, наткнувшись на два неумолимо разящих кулака, нацеленных в оба его глаза, и отступил назад, почти ослепнув. Он снова бросился в атаку, и снова его встретили эти ловкие загорелые кулаки, попадающие в цель, подобно игроку в крикет, который точно бьет по мячу.

— Перестань скакать, стой спокойно и дерись! — крикнул Кромарти, бросаясь на противника и встречая только пустоту, из которой на него обрушивался град ударов. — Я дам тебе двадцать пять центов, если ты будешь стоять на месте!

— Да так я и возьму у тебя этот четвертак! — презрительно ответил рыжий, яростно набрасываясь на врага.

Два молодых тела, сплетясь в единый комок, катились по земле, яростно молотя друг друга. В конце концов Ральф Кромарти оказался прижатым к земле; лицо его было измазано кровью, а малыш сидел верхом на его груди, держа над ним кулак.

— Сдаешься? — спрашивал он.

— Пошел ты к черту! — простонал Ральф.

Кулак с силой опустился вниз.

— Сдаешься?

— Я тебя убью! — завизжал несчастный Ральф.

Кулак зловеще поднялся снова.

— Подожди-ка минутку, друг! — раздался в этот момент голос Коркорана.

Рыжий обернулся. В первый раз его голубые глаза посмотрели прямо на этого человека.

— Вы что, хотите поучаствовать?

— Мне кажется, — сказал Коркоран, — ты кое-что забыл.

— Может, его левый глаз?.. — задумчиво проговорил рыжий.

— В тех краях, где я живу, лежачего не бьют.

Мальчишка покраснел как рак и тут же вскочил на ноги.

— Кромарти, — крикнул он, сверкая глазами, — если я поступил с тобой нечестно, можешь меня стукнуть.

Кромарти с трудом поднялся на ноги.

— Не знаю, — едва выговорил он. — Я плохо тебя вижу, не знаю, куда бить.

— Тогда отправляйся к остальным и скажи, что ты меня нашел, — Сказал победитель. — Ты только начало. Мне сегодня хочется размяться.

Глава 7

Даже враг может иногда дать хороший совет. Бедному Ральфу ничего не оставалось делать, как только повернуться и, шатаясь, отправиться вниз с холма. Слава покинула его. Он больше не был непобедимым. Возможно, завтра ему придется начинать все с начала, то есть снова превратиться в рядового и кулаками пробивать себе путь наверх, чтобы стать лидером. О, какая горькая штука жизнь!

Победитель повернулся к Коркорану:

— Похоже, вы должны мне десять долларов.

— Десять долларов?

— За то, что вы встретились с Вилли Керном, и за то, что его к вам привели.

— Ты, конечно, и есть Вилли?

— Он самый.

Не говоря ни слова, Коркоран достал две пятидолларовые бумажки и протянул их парнишке, однако Вилли снова отчаянно покраснел и даже не пошевельнулся, чтобы взять деньги.

— Послушайте, мистер, — сказал он. — Я вспомнил об этом только потому, что был уверен, что вы мне их не дадите.

— Почему же, сынок? Возьми их, они твои.

Вилли немного отступил и выпрямился. Он действительно был дик и бесстрашен, как ястреб, с которым его сравнил Кромарти.

— Я не нищий, — ответил он. — Ни у кого не прошу того, что мне не принадлежит.

Коркоран хорошо знал, когда не следует настаивать. Он положил деньги назад в карман.

— Ну ладно, Вилли, — сказал он. — Ты заработал их, они твои, можешь получить, когда захочешь. Кстати, между нами говоря, у тебя, насколько я понимаю, никого нет. О тебе кто-нибудь заботится?

— Обо мне? Да мне никто и не нужен, на кой черт, чтобы обо мне заботились?

Он говорил отвернувшись, так, чтобы держать в поле зрения всю окрестность.

— Значит, живешь самостоятельно?

— Конечно.

— А как зарабатываешь на жизнь?

— Работаю, чаще всего за харч и койку, где можно переспать, — ответил мальчик.

— Что же это за работа?

— Да разная. Я мог бы, например, бросать лассо, если бы у меня была лошадь. Спорим, я могу заарканить любую дикую конягу, но лошади мне не дают. Вы бы знали, какие дубы работают у нас на пастбищах — смотреть тошно. А мне не дают возможности показать, на что я способен. Заставляют доить коров да делать разную ерунду, с которой может справиться и женщина. А я могу заарканить любую лошадь.

— Ты зарабатываешь достаточно, чтобы и в школу ходить?

Мальчик покраснел, словно его уличили в чем-то постыдном.

— Надо же человеку тратить на что-то свободное время, — сказал он. — Да еще эта мисс Мерран. Провалиться мне на этом месте, она может заставить человека делать все, что угодно… Зачем вы хотели меня видеть? — резко переменил он вдруг тему.

— У меня к тебе поручение от Гарри Бристоля.

— От этого!.. — фыркнул Вилли. На лице его появилось злобное выражение и отвращение. — Какие у вас с ним дела?

— Он думал, тебе будет интересно узнать, что, когда я с ним расстался, он был мертв.

Лицо мальчишки прояснилось.

— Умер! — повторил он. — Хороший был ковбой, здорово умел объезжать диких лошадей. Ездил без узды даже на самых злых и непокорных. Теперь им придется отстреливать таких коней: никто, кроме Гарри, с ними не справится. Как это вам удалось загнать его в угол? Сколько понадобилось человек, чтобы с ним справиться?

— Только один.

— Быть этого не может! — Мальчик стоял, глубоко засунув руки в карманы своих штанов и широко расставив ноги; он внимательно смотрел на собеседника, задумчиво ковыряя пальцами босых ног землю.

— Для того чтобы справиться с Бристолем, понадобился всего один человек и немножко везения, — вынужден был признаться Коркоран. — Он подумал, что тебе, очевидно, будет приятно узнать, что больше некому будет тебя пороть.

Мальчик снова покраснел.

— Это было давно, я тогда был маленьким, — сказал он. — Попробовал бы он тронуть меня сейчас! Лучше ему было поджечь свой собственный дом!

— Охотно верю, — сказал Коркоран.

— Послушайте, мистер Коркоран, кто же его подстрелил? Или, может быть, там был нож?

— Дело решил револьвер. А стрелял из него я, Вилли.

Мальчик моргнул, глядя на Коркорана, а затем присвистнул.

— Понимаю, — сказал он наконец. — Вы из тех, кто кричать не кричит, а сразу стреляет. Мне бы раньше догадаться. — Он смотрел на Коркорана другими глазами. — Как это было? — почтительно спросил он.

— Я увидел, как в кустах сверкнуло солнце на дуле револьвера.

— А он сидел в засаде и дожидался, тогда как вы ни о чем не подозревали?

— Приблизительно так.

— Подумать только, — сказал Вилли Керн, — что этот тип был когда-то мужем моей матери. Провалиться мне на месте, сэр, меня просто тошнит от этого.

— Посмотри-ка туда, Вилли. Твои друзья возвращаются, однако я не вижу между ними Ральфа Кромарти.

— Я задал ему перцу, он получил свое, и теперь по крайней мере десяток из наших ребят могут его поколотить. А до сегодняшнего дня таких не было. Такова уж натура. Если человека один раз как следует вздуть, у него пропадает боевой дух. Что ж до остальных, я их заметил уже с полминуты назад.

— Можешь не беспокоиться, партнер, я их остановлю.

— Ха! — ворчливо отозвался мальчишка. — Я в помощи не нуждаюсь.

— Ты не позволишь мне тебе помочь?

— Очень вам благодарны, но на своем коне я езжу сам.

— Но они тебя окружают, смотри!

— Значит, я разорву окружение пополам, — заявил бесстрашный боец, спокойно наблюдая за бегущими с разных сторон подростками.

В следующую минуту обе приближающиеся на полной скорости партии соединились. Круг замкнулся, и теперь преследователи двигались к центру, сужая этот круг, в середине которого стоял одинокий дуб на вершине холма.

— Что ты теперь будешь делать?

— Залезу на дерево, — зевая, ответил мальчик с нарочитой небрежностью. — Они же не умеют играть по-честному и закидают меня камнями, заставив спуститься вниз. Единственное, что остается, это прорываться.

— Что они с тобой сделают, если поймают?

— Изобьют до полусмерти, — ответил Вилли, словно примирившись с такой участью, — Это особенно интересно. Мне придется мотать из Сан-Пабло, но какая жалость, что я не увижу синяков на их рожах.

Он усмехнулся про себя, но глаза у него горели, как у кошки, которая смотрит на беззащитную канарейку, запертую в клетке.

— Так ты не разрешаешь мне помочь тебе?

— Вы собираетесь обосноваться в Сан-Пабло, партнер?

— Пока не знаю, но вполне возможно.

— Тогда не советую водить со мной дружбу. Никто вас за это не похвалит. Очень был рад с вами познакомиться, мистер Коркоран. Мы еще увидимся.

В следующее мгновение он снялся с места и помчался вниз по склону, направляясь отнюдь не к самой слабой и малочисленной группе мальчишек, бегущих к дереву на холме, а, напротив, к самой тесной и сплоченной; они даже остановились, приготовившись встретить свою жертву. Со всех сторон круга преследователей раздавались ободряющие крики, обращенные к центру атаки, призывая бойцов стоять крепко, ибо все, как один, готовы были прийти на помощь. В то же мгновение атакующие стали поспешно стягиваться к самой ответственной точке. И очень скоро в непрерывной до этого линии стали появляться бреши.

Мудрая тактика Вилли стала очевидной. В то самое мгновение, когда он, казалось, готов был врезаться в плотную массу ожидающих его подростков, он вдруг резко свернул направо, подобно соколу, который, подчиняясь ветру, неожиданно падает на крыло и снова взмывает вверх, изменив направление. Так сделал и Вилли, бросившись к ближайшей бреши в линии облавы.

Двое или трое преследователей, издавая тревожные крики, кинулись к нему, пытаясь преградить дорогу. Но это были всего лишь былинки на пути всепожирающего пламени! Один из преследователей, нагнув голову, сунулся было к Вилли, но тот подпрыгнул в воздух, согнулся пополам, словно перочинный нож, и перескочил через него. Его сжатое в комок тело врезалось в следующего врага, они покатились по земле, но Вилли мгновенно подскочил, словно резиновый мяч. Перед ним оказалось еще двое. Его коричневые кулаки замелькали на солнце; оба противника отступили, и Вилли вырвался на свободу.

На бегу он повернул голову, и его пронзительный насмешливый крик несся назад, вверх по холму, к Коркорану. Этому бегуну даже не нужно было использовать максимальную скорость. Он передвигался не спеша по выжженной солнцем траве, поскольку банда, бросившаяся поначалу следом за ним, довольно скоро оставила надежду его догнать. Вместо этого они стали швырять в него камни и комья земли, надеясь подбить каким-нибудь особо метким снарядом. К великому их раздражению, Вилли не обратил на это ни малейшего внимания, даже не повернул головы. Не увеличил он и скорости бега, просто проделал несколько зигзагов и вскоре скрылся из глаз за вершиной следующего холма, оставив с носом незадачливых преследователей.

Погоня таким образом окончилась, и Коркоран, чувствуя себя так, словно ему пришлось наблюдать сцену из новой Одиссеи, снова вскочил на своего вороного коня.

Мальчики стояли на холме небольшими группками, тяжело дыша после долгого бега; тут и там раздавались пронзительные ребячьи голоса лидеров, объясняющие, что именно было сделано не так, и обвиняющие в ошибках тех, кто их совершил.

— Поймаете его когда-нибудь, ребята? — спросил он, проезжая мимо них.

— А то нет! Спорим, что поймаем.

— Десять долларов, — сказал Коркоран, — тому, кто первым поставит ему синяк.

И он, смеясь, направился назад в Сан-Пабло.

Глава 8

К городу он подъезжал в тот момент, когда его заливало золотом предвечернее солнце. Солнце вскоре спряталось за южное плечо Команчских гор, и вся западная часть неба была в ярких клубах желтого света, словно извергающегося из плавильной печи; клубы эти громоздились один на другой, делаясь все выше и выше, а потом вдруг растеклись, опоясав горизонт сверкающим кольцом, на фоне которого вздымались огромные черные вершины гор. По дороге он обогнал группу крепких, кряжистых золотоискателей — их было человек десять, — которые шагали по направлению к Сан-Пабло. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы дать им точную оценку. Беспощадное солнце высушило их лица. Щеки были красны, носы блестели, а песня, под которую они шагали, обычно распевалась во время попоек на студенческих вечеринках. Они сюда явились во время каникул, чтобы посмотреть, что такое настоящая жизнь, а может быть — кто знает? — и найти свое счастье. Но что бы они там ни нашли, они будут вознаграждены за свое долгое путешествие пешком.

Проезжая мимо них по направлению к городу, Коркоран вдруг почувствовал себя совсем не молодым. Он не собирался долго оставаться в этом месте. Сан-Пабло был всего-навсего одним из этапов его путешествия на Юг и Восток, однако теперь у него появились другие идеи. Вполне возможно, что репутация, которую он себе создал в Юджине — слишком быстро, для того чтобы чувствовать себя спокойно, — последует за ним и настигнет его, словно наступающая волна, едва он появится в Сан-Пабло. Но пока это не случится, там можно будет провести несколько приятных дней. Ведь Сан-Пабло такое место, где вполне достаточно темных личностей. На их фоне он не будет особенно выделяться.

Эти мысли заставили его задуматься, и он пришел к выводу, что даже широкие просторы Запада могут оказаться тесными для него. Он направился в отель и спросил себе комнату.

— У нас все переполнено, мест нет, — самодовольно сказал хозяин.

— Посмотрите в ваши книги повнимательнее, — сказал Коркоран, протягивая через конторку бумажку желтого цвета.

Хозяин, прищурившись, посмотрел на него поверх очков. Затем стал перелистывать регистрационную книгу.

— Скажите пожалуйста, — с удивлением проговорил он, — чтоб мне пропасть, оказывается, есть у меня одна койка, в номере…

— Посмотрите еще раз, — продолжал настаивать Коркоран, протягивая еще одну бумажку. — Посмотрите, не собирается ли кто-нибудь оттуда выехать. Я уверен, вы можете предоставить мне отдельный номер.

Хозяин снова посмотрел на Коркорана. В те времена палатка в Сан-Пабло стоила дороже, чем двойной номер с ванной в самом роскошном отеле Манхэттена. Отдельный номер! Коркоран видел, как слово «миллионер» мгновенно нарисовалось в глазах хозяина.

— Отдельный номер? — повторил хозяин. — Ну что же, очевидно, это можно устроить. Только это будет недешево, мистер.

— Ничего, я выдержу, — сказал Коркоран. — Пошлите мальчика, чтобы он отвел мою лошадь в конюшню.

— А как мальчик определит, какая лошадь ваша?

— Скажите ему, пусть отведет туда самую лучшую лошадь, которую увидит, — сказал Коркоран и не спеша направился вверх по лестнице вслед за тучным задыхающимся хозяином.

Иногда он позволял себе продемонстрировать свое высокомерие. Когда ему показали комнату, выяснилось, что ему все не нравится, все было не по нему. Там недостаточно чисто; вторую кровать нужно немедленно вынести; вода в кувшине несвежая, ее необходимо сменить. Хозяин не знал, что и подумать.

— Я видел, что в городе у вас есть сад. Распорядитесь, чтобы в комнате были цветы.

— Прошу прощения, мистер Коркоран, — сказал хозяин. — Если будет еще и супруга, то цена двойная.

Коркоран пошел прогуляться по городу и обнаружил, что там есть все, что нужно, и даже более того. В городе еще сохранился старинный богатый испанский дух. На главной улице было шумно и оживленно, толпами бродили ковбои, золотоискатели и авантюристы самых разнообразных мастей. Все дни они проводили в погоне за золотом, а ночи — в погоне за развлечениями. Но когда он свернул в одну из боковых улиц, чтобы уйти от шума и суеты, то обнаружил там тишину и спокойствие. Посередине улицы в пыли играли Дети; в домах через открытые двери можно было увидеть приветливый огонек в очаге, освещающий чисто выметенный земляной пол. Пять минут назад он находился в бурлящей сердцевине города золотоискателей, теперь же перед ним оказалась старая сонная Мексика!

Узкие слепые переулки вились в густой тьме, лишь кое-где над дверью или воротами тускло светился фонарь. Навстречу попадались люди, вышедшие прогуляться по вечерней прохладе, — сеньориты в своих белых или же черных мантильях, солидные пожилые господа со своими женами; все они гуляли, поглядывая время от времени на небо, чтобы полюбоваться яркими звездами. Иногда до его слуха долетало журчание воды, которая струилась из вертушек на зеленые лужайки. Порой его ноздри улавливали чуть пикантный аромат из розария. Даже сам рокот главной улицы, доносившийся издалека, как бы сливался с тишиной, делая ее более ощутимой. Все это действовало на Коркорана успокаивающе. Он говорил себе то, что нередко повторял и раньше: он только сорвет свой куш и сразу же удалится на покой, подальше от жизненной суеты. Довольно ему плавать в бурных стремительных потоках, пора бы найти тихую заводь.

Он вернулся в отель. Комната его преобразилась. На столике возле окна стоял букет — целая копна желтых и красных цветов, наполняющих коричневую глиняную вазу. Он сел возле, вдыхая их аромат и глядя сквозь открытое окно на улицу. Большая керосиновая лампа перед отелем отбрасывала широкий круг света, захватывая фасад стоящего напротив дома, так что его белые стены как бы смотрели прямо на отель. В этом кругу вилась пыль, поднимаемая колесами экипажей, которые сновали взад-вперед по улице, или вздымавшаяся из-под копыт проносящихся мимо скакунов. А тротуар заполнила настоящая европейская толпа людей, спешивших сквозь густую пыль по своим делам.

Все они были здесь. Лица, которые он так часто встречал: болтливые субъекты со скошенными подбородками; свиноподобные толстяки, что буквально роют рылом землю в погоне за деньгами; нервные худосочные юноши, которым просто на роду написано гоняться за радугой в расчете на то, что на ней можно найти мешки золота; там слонялись негодяи с наглым взглядом, которые явились в город в поисках, во-первых, развлечений, а во-вторых — золота; важные мужи с квадратными подбородками, которые мало говорят и делают большие дела; благодушные добряки, которые постоянно улыбаются, как при удаче, так и тогда, когда им не везет. Коркоран рассматривал их, словно листая увлекательнейшую книгу. Он забыл благоразумное решение, которое принял в тихих переулках; он снова находился на главной улице. Теперь это снова был. ястреб, парящий над своей жертвой. Кто-то станет этой жертвой, кого он изберет и когда это случится?

Он раскрыл свой складной дорожный чемодан, который так удобно возить за седлом. В нем лежало гораздо больше необходимых предметов, чем обычный мужчина и даже женщина могут уложить в большой вместительный сундук. Актеру, который постоянно перелетает с места на место по всей земле, неплохо было бы сесть рядом и поучиться укладывать вещи у этого мастера. Даже бывалый путешественник, который мог бы чуть ли не обставить дом с помощью содержимого своего саквояжа, и то подивился бы разнообразию и завершенности всего, что лежало в его чемодане. Там было не только все необходимое, но и драгоценные безделушки. На его примере можно было бы поучиться, как уложить в уголок чемодана целый костюм, а прочие необходимые вещи разместить так компактно, чтобы осталось место и для стопки писчей бумаги, головной щетки с золотым верхом, бритвенного прибора и даже миниатюрного маникюрного набора!

Был ли в Сан-Пабло еще хоть один человек, который думал о красе ногтей? Но Коркоран любил повторять: «Тысяча мелочей делают из человека Человека; оставьте без внимания хоть одну, и Человека нет». Коркоран сам придумал этот девиз; мало того, он жил, воплощая его на деле.

Ему понадобилось на сей раз не менее пятидесяти минут напряженной работы, хотя двигался он с молниеносной быстротой. Но в конце концов был удовлетворен ее результатами. Стоя перед зеркалом и причесываясь — волосы он зачесывал назад, — он знал, что сегодня вечером все будет хорошо. Затем, надев наконец сюртук, добавил последний штрих: вынул из вазы бутон желтой розы и вдел в петлицу. Взглянув последний раз в зеркало — кто может перед ним устоять? — осмотрел себя с ног до головы, начиная с кончиков ярко начищенных блестящих сапог. Затем расправил плечи, как это делают все мужчины, и двинулся вперед, навстречу любопытным и восхищенным взглядам.

Это было главное в его жизни. Его должны были заметить. Если, когда он войдет в комнату, все взоры не обратятся на его странное лицо со светлыми, почти бесцветными волосами и бровями, то найдется кое-что другое, достойное внимания. Скажем, эта роза, ее будет достаточно. А если и этого окажется мало, то взгляд скользнет вниз, по хорошо отглаженному костюму и еще ниже и остановится на легких серых гетрах, которые надеты на нем!

Гетры в Сан-Пабло!.. Он улыбнулся сам себе. И когда сошел вниз, в вестибюль, где толпились небритые громогласные мужчины, он был вознагражден. Наступило молчание, а потом по толпе пробежал шепоток: он добился того, чего хотел. Все взоры были прикованы к нему. Все — и молодые и старые, не скрываясь, пялились на него. Некоторые презрительно усмехались, другие смотрели, раскрыв от удивления рот. Это было все, что нужно.

В вестибюле он на минуту задержался, а потом медленно направился к выходу. Как трудно сохранить непринужденную походку, когда на тебя устремлено столько глаз! Какими большими и неловкими делаются ноги, как беспомощно висят руки! Если пройти весь Бродвей от самого его начала и до конца и зайти в каждый из множества расположенных там театров, сколько можно насчитать из многих сотен играющих там хорошо обученных артистов и артисток таких, что способны выйти на сцену свободной непринужденной походкой? А покинуть сцену изящно и грациозно? Мало, очень мало кто из них обладает таким даром. Кто-то вышагивает, кто-то семенит, другие лениво волочат ноги, третьи суетятся, четвертые громко топают, пятые скользят, словно раскатываясь на коньках, — но кто из них уходит спокойно, не теряя уверенности в себе?.. Мало, мало на свете настоящих великих актеров! А вот Коркоран вполне мог бы играть на Бродвее. Он был бы вполне этого достоин.

Ибо знал себя и свою силу и, как настоящий актер, задержался в центре сцены, позволяя зрителям полюбоваться собой. Он огляделся — кое-кто уже раскрыл рот и готов был отпустить язвительное замечание, но снова где-то в углу кто-то что-то сказал, и по толпе вновь пробежал беспокойный шепоток; улыбки исчезли, язвительные замечания были проглочены, так и не родившись. Что же произошло?

И вот, уже приближаясь к выходу на улицу, он услышал ответ — кто-то сказал достаточно громко: «Это ведь тот самый, который разделался с Джефом Туми!»

Вот и отлично! Быстро же разнеслась слава его скромного подвига! Он еще помедлил на краю веранды, задержавшись там достаточно долго, чтобы, спускаясь на темную улицу, услышать еще один возглас: «Да это же Коркоран, карточный шулер!»

Глава 9

Такой шепоток ему приходилось слышать и раньше. Он следовал за ним по пятам всюду, куда бы он ни заехал. Иногда удавалось избавиться от него на неделю, даже на месяц. А потом он слышал его снова — не больше чем шепот, но сколько в нем было подозрительности, презрения, а подчас и смертельной ненависти. Ведь кого с такой силой ненавидит законопослушный человек? Только преступника, слишком ловкого для того, чтобы его можно было засадить за решетку.

Именно так обстояло дело с Коркораном. Они его ненавидели из-за слухов, которые следовали за ним по свету, и они верили этим слухам из-за его тонкого жестокого лица, его твердого голоса, из-за того, как смотрели на собеседника его серые глаза.

Обычно ему даже доставляла удовольствие эта бешеная ненависть. Она придавала жизни известную пикантность. Для Коркорана купаться в злобе было все равно что погружаться в удовольствия. Он постоянно расхаживал посреди обнаженных мечей и наслаждался. Однако сегодня все было иначе. Неизвестно по какой причине, но только этот неожиданный взрыв отвращения и злобы лег на сердце тяжелым камнем. Он обнаружил, что медленно и слепо бредет по деревянному тротуару, глубоко вдыхая ночной воздух, но тем не менее не в силах выдохнуть яд, наполняющий грудь.

Шерифа Майка Нолана он встретил на углу. Почтенный шериф стоял, лениво привалившись к столбу у ворот, и жевал черенок своей коротенькой трубки, большая часть которого была уже изжевана, так что пышные густые усы стража закона каждую минуту готовы были очутиться в пламени трубки и сгореть там навеки. Шериф, казалось, внимательно смотрел на звезды — мерцающие светила темной холодной ночи, что простерлась над Сан-Пабло.

Возле шерифа остановился молодой мексиканец, очень пьяный и страшно шумливый. Очевидно, он сорвал крупный куш в игорном доме по соседству и бурно веселился, не жалея ни себя, ни выигранных денег. Этакий безобидный человечек, легкая добыча.

Коркоран не мог разобрать, что говорил этот юнец, хотя ему был прекрасно слышен его высокий пронзительный голос. Результаты этой речи, однако, он видел достаточно ясно. Шериф протянул руку в сторону молодого человека. Тот отскочил, и у него в руке блеснуло лезвие ножа. В тот же момент рука шерифа, сжавшись в кулак, качнулась вперед. Молодой мексиканец сразу же сел на землю.

Коркоран ожидал увидеть, что тут же на руках мексиканца защелкнутся наручники, но вместо этого странный шериф поднял парня с земли, подобрал его шляпу и надел ему на голову.

Коркоран, подойдя ближе, услышал его слова:

— Знаю тебя, парень. Имя твое мне неизвестно, но все равно я тебя знаю. Знаю, что в тебе говорит хмель, громко говорит, заглушает твой собственный голос. Ну что ж, сынок, я не собираюсь проявлять строгость и наказывать тебя. Может, и следовало бы тебя посадить, чтобы ты немного очухался, да только я думаю, ступай-ка ты и постарайся протрезветь, как тебе самому захочется. Иди гуляй, парень. Трать поскорее свои деньги. Покупай себе еще, сколько хочешь, этой отравы. Прошу тебя только об одном: дай-ка мне посмотреть на твой ножичек.

С этими словами шериф вытащил его из ножен, висящих на поясе у мексиканца.

— Вот так-то лучше. Этим украшением тебе лучше особо не хвалиться. Ведь ты, когда с кем поспоришь, любишь использовать его в качестве аргумента. Иди гуляй, парень. Но если я еще раз поймаю тебя здесь у нас с ножом, то задам тебе такую трепку, что ты вспомнишь своего папочку и подумаешь, будто это он сам вспомнил, что тебя требуется вздуть.

— Шериф Нолан, — заикаясь, пробормотал мексиканец, который, очевидно, достаточно протрезвел, разглядев, что перед ним находится страж закона. — Я не знал, что это вы. Я больше не буду.

— Ладно, иди, — сказал шериф. — Мальчишки они и есть мальчишки, что с ними поделаешь. Только эти ножички, дьявол их побери! Много от них неприятностей.

— Вот человек, — констатировал Коркоран, — который будет спокойно себя вести по крайней мере неделю. Вы, я вижу, принадлежите к новой школе, считаете, что лучше предотвратить преступление, чем за него наказывать.

Майк Нолан обернулся к подошедшему, невесело посмеиваясь. Первый раз в жизни к нему обратились с комплиментом — его метод работы получил одобрение. Но когда он увидел, с кем разговаривает, усмешка исчезла с его лица и он только с удивлением посмотрел на своего собеседника. Дело в том, что главная улица Сан-Пабло была достаточно хорошо освещена — из открытых окон и из дверей лились потоки света. При ярком освещении шериф отлично рассмотрел элегантную внешность заговорившего с ним человека. Последним, коронным штрихом, вызвавшим полное изумление шерифа, была тросточка, завершающая костюм незнакомца, — тонкая изящная тросточка черного дерева, так гладко отполированная, что казалось, она висела в его руке словно блестящая яркая полоска.

— А-а, — пробормотал наконец шериф, вглядываясь в лицо этого человека и отмечая про себя знакомые светлые брови над темными глазами. — Вы Коркоран?

— Совершенно верно.

Шериф шагнул вперед. Он поднял руку, словно собираясь положить ее на плечо незнакомца, но раздумал. Возможно, он просто побоялся, что его запачканная пылью рука оставит след на отлично вычищенном сюртуке.

— Коркоран, — сказал шериф, — я кое-что о вас слышал.

— Полагаю, — отозвался Коркоран, — что кое-кто из моих друзей последовали за мной в Сан-Пабло. Наверное, они и распускают разные слухи?

— Можно сказать и так. Они о вас рассказывают.

— Ну, надеюсь, они не слишком меня расхваливают? — непринужденно заметил Коркоран. — Вы ведь знаете, что такое друзья. Далеко не всегда можно верить тому, что они говорят.

— Разговоры разговорам рознь, — сказал на это шериф, — но то, что я слышал, уж больно точно подтверждается датами и именами.

— Меня все больше и больше интересует то, что вы говорите.

— И меня это тоже интересует, причем тем больше, чем больше я слышу, — я ведь не из тех, кто подглядывают в замочную скважину или подслушивают из-за угла, для того чтобы что-нибудь узнать.

— Вполне допускаю, что это не так, — сказал Коркоран, легким поклоном подчеркивая значительность комплимента. — Какие же имена и даты, касающиеся моей особы, вам стали известны, шериф?

— Вполне возможно, — сухо заметил шериф, — что во всем том, что я услышал, нет ни слова правды.

— Как бы там ни было, я готов выслушать.

— Итак, — начал шериф, сложив на груди руки и глядя прямо в глаза Коркорана, — рассказывают историю об одном джентльмене из Бэтт-Сити. Это случилось три года назад. Он был отчаянный забияка, драчун, каких не сыскать. В Бэтт-Сити о нем до сих пор ходят легенды. Бешеный, словно необъезженный жеребец, и в то же время добродушный, как влюбленная девица. Вот каков был Чес Олифант. Может быть, вам приходилось слышать это имя, Коркоран?

— Мне кажется, — сказал Коркоран, — я его слышал. Что-то подобное сохранилось у меня в памяти.

— Ну конечно, — кивнул шериф, — в вашей встрече с Чесом не было ничего особенного. Повстречались в Бэтт-Сити, о чем-то поспорили. А потом вы просто взяли и убили Чеса. Вполне возможно, что и забыли об этой мелочи. Времени ведь с тех пор прошло немало.

— Вы, разумеется, просто повторяете сплетни, — сказал шулер. — А сами им не верите.

— Конечно, — согласился шериф. — Я не судья и не присяжный. И не могу арестовать человека, пока не получу ордера на арест. Но есть еще и другие истории. Примерно через год после того, как, судя по рассказам, вы прикончили Олифанта, вы поселились в Фениксе. Вам понравилось в Аризоне, там было теплее — намерзлись верно, в горах Монтаны, слишком долго там задержались. Завели рудничное дело, раздули проект до небес. Беда только в том, что руды там не было ни крошки. Ни самой малой крупиночки! К вам пришел Лефти Гинее и сказал вам это в лицо. Ему не удалось сообщить о своих подозрениях никому другому, он до этого не дожил. Лефти был настоящий парень, не боялся ни Бога ни черта, готов был сидеть на бочке с порохом и посмеиваться — вот каков был Лефти. Но вы убили Гинеса и прекратили этим самым всякие разговоры, пока не продали…

— Шериф, — сказал шулер, — в этой несчастной истории с рудником я сам получил ложную информацию, потому что считалось, что я сумею продать…

— Естественно, — согласился шериф. — Они были уверены, что вы сможете продать эту самую информацию. Будь я проклят, это были умные, хладнокровные и жестокие мошенники, им ведь удалось заполучить и использовать такого джентльмена, как вы. С места мне не сойти, я уверен, что вы после Феникса ни одной ночи не спали спокойно.

Лоб игрока оставался гладким как мрамор. Яростные взоры, которые бросал на него шериф, не нарушили его невозмутимости. Сунув тросточку под мышку, он достал тонкий продолговатый золотой портсигар и со щелчком открыл его. Шериф отказался от предложенной сигареты и смотрел как завороженный на то, как Коркоран закурил и снова положил портсигар в карман.

— В прошлом году лучшим стрелком в Мористоне считался Хэнк Карри. Хэнк сел играть в карты с человеком, который носил ваше имя, Коркоран. Вы, наверное, и не помните, как все произошло.

— Отлично помню, — сказал Коркоран. — Этот идиот обвинил меня в том, что я жульничаю. Я был вынужден ответить ему, что он дурак. И позаботился о том, чтобы тело было должным образом похоронено. Большего я сделать не мог, не правда ли, шериф Нолан?

В ответ страж закона что-то сердито проворчал.

— То, что я вам рассказал, — продолжал он, — лишь малая часть из того, что мне стало известно. Люди еще много чего мне выложили. Но я хочу вам сказать, Коркоран, вот что: правда или нет то, что я услышал, я должен кое-что шепнуть вам на ушко, и, надеюсь, вы это запомните.

— Что бы вы ни сказали, я запомню это так же крепко, как если бы прочел это в Библии.

Шериф снова нахмурился:

— Вот послушайте: у нас в Сан-Пабло достаточно своих забот. Я не могу за всем уследить. Но главных заводил я все время держу в поле зрения. И если вам случится кого-нибудь подстрелить в этом городе, Коркоран, вы от меня не уйдете. Ни у кого не спрошу, сам поймаю и засажу за решетку. Понятно? Коротко, ясно и запомнить нетрудно.

— Разумеется, — сказал Коркоран. — Но я хочу, чтобы и вы имели в виду, что я человек мирный. Вы меня понимаете?

— Конечно, — проворчал шериф и повернулся, чтобы идти.

Что касается Коркорана, то едва он снова двинулся вдоль по улице, продолжая свою прогулку, как заметил прямо перед собой знакомую фигурку — в свете, струящемся из окон, мимо которых он проходил, на его непокрытой голове ярким пламенем пылали рыжие волосы. Это был Вилли Керн.

Глава 10

Быстроногий Вилли крался вдоль фасадов домов, ныряя в тень подъездов и незаметно выныривая оттуда, ловко пробираясь сквозь толпу. Если бы не рыжая шевелюра, которая время от времени мелькала в лучах света, Коркорану вряд ли удалось бы идти следом за мальчишкой.

Вскоре он выяснил, что сам Вилли тоже за кем-то следит. И едва предмет его наблюдений останавливался, Вилли замирал на месте; когда тот снова начинал двигаться вперед, Вилли опять шел следом. То была молодая женщина. Коркоран понял это по изящной фигурке и быстрому шагу. Держалась она весьма независимо и уверенно, это было сразу видно, иначе она бы не отважилась показаться на улицах Сан-Пабло, где по вечерам полно хулиганья и прочей буйной публики. Однако ее характер, по-видимому, можно было определить по ее лицу, поскольку ни один пьяница из тех, кто слонялся в этот час по улицам, не смел к ней привязаться. Они лишь молча смотрели на нее, и она проходила сквозь пыльную шумную суетливую толпу словно легкий эльф, защищенный волшебным талисманом. Тесные компании мужчин расступались, чтобы дать ей дорогу. Кто-то приподнимал шляпу, другие бросали ей два-три приветственных слова, а она, помахав в ответ рукой, легкой поступью шла своей дорогой.

Коркоран сразу подумал о том, что это, должно быть, единственный человек в Сан-Пабло, который не боится выказать свою симпатию к Вилли Керну. Значит, это мисс Китти Мерран. Коркоран ускорил шаги, чтобы не отстать от Вилли.

Теперь девушка свернула с главной улицы в переулок. Следуя за Вилли, который, в свою очередь, шел за ней, Коркоран увидел, как она свернула еще раз, оказавшись на улице, параллельной главной, которая вела на слабо освещенную дорогу. Вилли теперь находился примерно на середине между ней и Коркораном; проходя мимо открытой двери, из которой на улицу падал свет, он вдруг увидел, как что-то темное, похожее на змею, взвилось в воздух, просвистело, а потом опустилось на голову мальчика. Он упал, и в тот же момент к простертой на земле жертве с разных сторон кинулась с победоносным воплем по крайней мере дюжина мальчишек.

Коркоран подбежал к месту падения Вилли. На его приказ остановиться никто не реагировал. Множество кулаков исправно молотили жертву, пронзительные детские голоса выкрикивали насмешки и оскорбления; а Вилли Керн все это время лежал там, где его свалили, и, видя, что сопротивление бесполезно, только мрачно поглядывал на своих мучителей.

Гибкая черная трость дважды просвистела в воздухе, и дважды в ответ раздались крики боли. Коркоран встал над поверженным Вилли.

— Ставлю десять против одного, — сказал он, — что это нечестно, ребята.

Они столпились вокруг, бросая на него яростные взгляды, дрожа от злости и желания вновь вцепиться в свою жертву, словно стая молодых собак, у которых волк отобрал добычу.

— Это шулер! Это Коркоран! — взвизгнул один из парнишек, который все еще пританцовывал от боли после удара тростью. — Давайте проучим и его, ребята!

Они были вполне способны сделать это. Мускулистые спортивные подростки лет по четырнадцать, они были почти такие же сильные, как взрослые ковбои, но гораздо подвижнее. Коркоран почувствовал себя прижатым к стенке. Ему нужна была помощь, а помощник, который был ему так необходим, лежал на земле у его ног. Нагнувшись, он быстро освободил Вилли двумя-тремя ударами ножа, и тот вскочил на ноги рядом со своим спасителем.

— Вперед, Крошка! — крикнул один из нападающих. — Ты только начни, а уж мы тебя поддержим и вполне справимся с обоими!

— Давай, — сказал Вилли. — Начинай, начинай, Крошка! В прошлый раз ты слишком быстро убежал, так что я не мог тебя поколотить. Начинай же, Крошка! Долго нам еще тебя ждать?

В стае собравшихся мальчишек пронесся рокот ярости. Вилли обернулся к Коркорану.

— Ну что, вздуть его, этого Крошку? — спокойно спросил он.

— Оставь его в покое, — приказал Коркоран. — Встань за мной, Вилли. А вы, ребята, слушайте меня, — продолжал он, вертя в воздухе трость с такой скоростью, что та превратилась в плотный блестящий диск. — Если будете дурить, я переловлю вас всех до одного, спущу с вас шкуры и продам их на седла. А ну разойдись, детишки!

Они мгновенно расступились. В сердце своем каждый знал, что вполне может справиться с этими двумя, ведь вместе они были достаточно сильны для этого; и в то же время непоколебимое спокойствие Коркорана внушало им непреодолимый страх. Они его боялись, сами не зная почему. До их ушей дошли кое-какие слухи, касающиеся его репутации, но больше, чем слухи, на них производила впечатление хладнокровная неустрашимость этого щуплого картежника. А он тем временем уже шел вперед, невозмутимо и не торопясь. И в тот момент, когда обернулся к ним спиной, они набросились бы на него всей разъяренной грудой своих гибких сильных тел, если бы за ним не следовал их самый главный враг — Вилли. Пытаться застать Вилли врасплох было все равно что неожиданно напасть на дикого волка. Один раз им посчастливилось его захватить, но второй раз в один и тот же день они вряд ли могли рассчитывать на успех.

Итак, они дали этой паре уйти, и те спокойно пошли по переулку. Коркоран понял, что опасность миновала, когда Вилли оказался рядом с ним.

— Черт побери, мистер Коркоран! — воскликнул Вилли. — Я уж подумал, нам конец!

— Честно говоря, я тоже.

— Я знаю, — признался мальчик. — Но они-то не знали, что вы испугались, вот и не решились на нас напасть. Разве не так?

— Возможно.

— Мистер Коркоран, сдохнуть мне на месте, это было здорово, что вы мне помогли. Я этого не забуду. И… эй, смотрите! Вон она идет.

— Кто? — спросил Коркоран.

По переулку, направляясь прямо к ним, быстрыми шагами шла стройная девушка, которую они оба совсем недавно преследовали по пятам.

— Это она! — задыхаясь, проговорил Вилли и повернулся, чтобы пуститься наутек.

Тонкая сильная рука Коркорана протянулась к мальчику и остановила его.

— Кто это «она»? — спросил он.

— Мисс Мерран. И лучше не разговаривайте с ней. Она вам так всыплет, что не обрадуетесь. Как начнет говорить… припечатает сильнее любой трепки.

Мисс Мерран быстро вышла из тени, но Коркоран продолжал крепко держать брыкающегося пленника. Скупой луч света упал на девушку, когда она подходила, дав возможность рассмотреть ее прелестное смуглое личико. Он, без сомнения, встречал немало красивых девушек, но в ее красоте было что-то особенно волнующее. То, как она держала голову, как прядь волнистых, коротко остриженных волос выбилась из-под шляпки, как нежная округлая шея делала ее похожей на мальчика… И в то же время в ней чувствовалась особая женская прелесть.

Увидев их, она ускорила шаг; чуть ли не подбежав, выхватила Вилли из рук Коркорана и прижала к себе. Мальчик испуганно вскрикнул.

— Вилли! Вилли! — воскликнула мисс Мерран. — Как тебе не стыдно так ужасно себя вести, скверный мальчишка? Я же тебе сказала: не смей ходить за мной следом, когда я в городе. Они тебя обидели, бедненький ты мой? Ужасно, наверное, избили, да? Подлые трусы! Просто какие-то дикари!

Она отодвинула Вилли от себя, чтобы его осмотреть. Глядя на них, Коркоран подумал: все равно что газель, которая заботливо пестует свирепого молодого волка.

— Ей-богу, мисс Мерран, — уверял ее мальчик, — со мной ничего не случилось. Они мне ничего не сделали. Мистер Коркоран вовремя подоспел и помешал им.

Одной рукой она обняла голову Вилли, прижимая ее к своей груди, а другую протянула Коркорану.

— Нам, наверное, следует познакомиться? — сказала она.

Коркоран склонился над ее рукой, осторожно держа ее своими узкими чуткими пальцами. Теми самыми пальцами, которые, по выражению одного из его соперников-завистников, «способны были чувствовать, что находится в середине колоды». А теперь, в этой густой тьме они рассказывали ему о руке девушки — какая она изящная и нежная и какая в ней, несмотря на это, ощущается сила. Какая у женщины рука, такая и сама женщина — это был один из старых афоризмов Коркорана. И вот, подержав в своей руке руку девушки в течение всего нескольких секунд в темноте, он узнал о ее владелице больше, чем если бы много раз встречался с ней при дневном свете. А ведь он видел только смутные очертания ее лица и блеск ее глаз. Он страстно пожалел о том, что она видит его в первый раз в темноте и не может по достоинству оценить его элегантность. Ему казалось, что без красивой одежды он не человек, а всего только полчеловека. Таково было безмерное тщеславие Коркорана!

— Вилли, — говорила она, — ты можешь дойти до дому, не ввязавшись снова в какую-нибудь историю?

— А вы не пойдете снова к этому Дорну? — спросил Вилли, которому удалось наконец вырваться из ее рук.

— Откуда ты знаешь, что я вообще когда-нибудь бывала в этом месте? — спросила она.

— Не знаю, я просто…

— Вилли, ты уже не в первый раз идешь за мною?

— Понимаете, мисс Мерран…

— Немедленно отправляйся домой, Вилли! И я слышала, что ты опять дрался. — Она не договорила, однако в тоне ее слышалась явная угроза.

— Могу я поговорить с мистером Коркораном?

— Конечно. Спокойной ночи, мистер Коркоран. О, Вилли, я тебя очень прошу, будь хорошим мальчиком!

Она удалилась по переулку, а Вилли схватил за руку своего собеседника.

— Вот видите? — спросил он. — Никогда нельзя представить, что она будет делать в следующую минуту. Я думал, она будет меня жутко ругать. А вместо этого она обнимается. Черт знает что!

— Она действительно странная, — согласился Коркоран.

— Делает все, что хочет, словно, кроме нее, никого на свете нет. И вечно суется во все дырки, старается помочь всем на свете, а потому вляпывается в разные истории. Вот эти Дорны, например. Скверная публика, верно вам говорю. Вы не могли бы последить за ней немножко, а? Сам я после сегодняшнего боюсь. Она, если меня поймает, так разозлится, что просто ужас!

— А ты сделаешь то, что она тебе велела?

— Ну знаете, никому ведь не повредит, если я повстречаюсь кое с кем по дороге домой. Просто скажу пару слов, и все, мистер Коркоран.

— Ладно уж, иди, юный обманщик, — рассмеялся Коркоран. — Но пошевеливайся, они наверняка уже снова за тобой следят.

Банда врагов Вилли отнюдь не разбежалась после нападения на него, которое закончилось неудачей из-за вмешательства Коркорана. Держась на безопасном расстоянии, они преследовали своего противника, подбираясь к нему все ближе и ближе, прячась за домами и стараясь не выходить из тени.

Что до Вилли, то он осторожно озирался по сторонам; его острый глаз без труда замечал фигурки врагов, затаившихся во тьме, и губы его раздвигались в презрительной улыбке. Если бы он был взрослым мужчиной, его манеру поведения можно было бы назвать высокомерной и не терпящей возражений; теперь же ее отличала известная гордость и независимость.

Этот мальчишка забавлял Коркорана, и в то же время он за него беспокоился.

— Что, если они снова тебя поймают? — спросил он Вилли.

Вместо ответа мальчик сунул руку в свой широкий глубокий карман и вытащил оттуда длинный тяжелый нож. Он нажал на пружину, и наружу выскочило четырехдюймовое лезвие. Стоя на одной ноге и продолжая осматриваться по сторонам, чтобы не терять из виду своих врагов, он ловко поточил нож о загрубелую подошву босой ноги. А потом, опять нажав пружину, сунул нож в карман.

— Если они снова нападут на меня всем скопом, я знаю, что мне делать, они меня попомнят, мистер Коркоран.

Так и просилось желание дать мальчику добрый совет, однако Коркоран проглотил слова, лишь пожал плечами. И только сказал:

— Есть много способов оказаться на виселице. Ты уверен, что тебе не нужна помощь, чтобы убежать? Ты же видишь, они загнали тебя в мышеловку, отрезали тебе все пути!

— Скажите пожалуйста! — фыркнул Вилли. — Что я, калека какой, что ли?

С этими словами он подбежал к ближайшему дому и, высоко подпрыгнув, оказался на подоконнике; потом уцепился за карниз и в момент, карабкаясь, как обезьяна, оказался уже на крыше. Там он на секунду задержался, чтобы насмешливо помахать рукой своим преследователям, которые столпились внизу возле дома, издавая яростные крики, а потом быстро пошел прочь по плоской крыше и вскоре скрылся из виду.

Глава 11

Коркоран побежал вслед за девушкой и вскоре нагнал ее уже на другой улице. Она приостановилась, когда он приблизился к ней, и дальше они пошли рядом.

— Я поняла, что это вы, — сказала она, — когда услышала за спиной быстрые легкие шаги. Это как-то связано с Вилли?

— Он мне поручил присмотреть за вами, — сообщил Коркоран. — А Вилли, как вы понимаете, ослушаться нельзя, разве не так?

Это заставило ее рассмеяться; в ее смехе, так же как и в голосе, слышалась очаровательная хрипотца, которая завораживала Коркорана, словно вкус неведомого экзотического фрукта. Они подошли к какому-то дому, возле открытых дверей которого сидел на корточках хозяин-мексиканец, в то время как его жена все еще трудилась на кухне прямо за его спиной. Мисс Мерран воспользовалась возможностью рассмотреть как следует своего спутника, и Коркоран заметил, что она окинула его внимательным взглядом. Он стал помахивать тросточкой и засвистел какую-то мелодию.

Внимательно следя за ней уголком глаза, он заметил, что в ней уже нет того дружелюбия, с которым она разговаривала с ним совсем недавно. Теперь она держалась гораздо более холодно.

«Она принимает меня за хлыща», — сказал себе Коркоран. Эта мысль заставила его беззвучно рассмеяться.

— Вам сейчас хорошо? — спросила девушка.

— Конечно!

— Сейчас действительно приятно, — сказала она. — Днем иногда бывает так жарко, душно, солнце печет невыносимо. Зато ночью хорошо. Вот если бы можно было спать днем, а жить ночью — как было бы замечательно, не правда ли, мистер Коркоран?

— Я обычно так и делаю, — отозвался он.

— Ах так? — пробормотала она, бросив на него в темноте вопросительный взгляд.

Он закусил губу. Однако сказать что-нибудь в объяснение своих слов было нечего, его мозг словно отказывался ему служить.

— Вилли очень за вас волнуется, — сказал он. — Его беспокоит, что вы принимаете такое участие в судьбе этих Дорнов.

— Я знаю, — ответила она. — Миссис Дорн — несчастная одинокая женщина. Ее покойный муж был очень богатым человеком, и теперь она в полной растерянности. Вы же понимаете, нервы и все прочее. Но у нее замечательный сын.

— Хм-м, — заметил Коркоран без особого энтузиазма.

— Он действительно прекрасный человек, — продолжала девушка, запрокинув голову и улыбаясь небу и звездам. — Какое сердце, какая Душа! А сколько нежности и терпения проявляет он в обращении с матерью. Читает ей вслух, ухаживает за ней, как нянька. Смотреть на них одно удовольствие!

— А что он делает, каким образом зарабатывает на жизнь?

— На жизнь? Как вам сказать… Он художник. Кроме того, он пишет. Его рассказы все равно что сам Габриэль Дорн — странные прекрасные вещи, похожие на сновидения.

— Правда? А что он делает как художник? Какие темы выбирает для своих работ?

— В основном пейзажи. Он влюблен в пустыню и горы, они — источник его вдохновения.

Резким ударом трости Коркоран срезал высокий пучок сухой травы, проросшей в щели между плитами тротуара.

— Зарабатывает, полагаю, достаточно, чтобы содержать свою матушку? — поинтересовался он.

— Ну, вроде того, — ответила Китти Мерран. — Я хочу сказать, он делает все, что в состоянии сделать. Вы же понимаете, разве может человек сделать больше?

— У него, должно быть, есть друзья, которые ему помогают?

— Возможно, — проговорила девушка, несколько смутившись. — Я, право, не знаю.

Коркоран, однако, понял ответ достаточно хорошо. Будет очень странно, если окажется, что она не помогает этому художнику из своих скромных заработков.

— Вот этот дом, — сказала она, когда они вышли на окраину Сан-Пабло и оказались перед жалким домишком из сырцового кирпича.

— Можно мне зайти вместе с вами? — спросил Коркоран.

Она слегка смутилась:

— Мне кажется, лучше не нужно. Они… У них не совсем подходящая обстановка, чтобы принимать гостей, а бедная миссис Дорн…

— Я понимаю, — сказал Коркоран.

— Долго вы пробудете в Сан-Пабло?

— Не знаю, возможно, некоторое время.

— Ах, как я рада! — воскликнула она. — Понимаете, это из-за Вилли. Он считает, что вы самый великий человек на свете, мистер Коркоран. И я надеюсь, что мы с вами еще увидимся. Доброй ночи.

Она вошла через калитку и там замешкалась, пытаясь снова закрыть крючок, который никак не хотел попадать в петлю. Завернув за угол, Коркоран сразу же оказался вне поля ее зрения и тут же, воспользовавшись этим обстоятельством, перескочил через забор и подошел к дому.

В нем была только одна комната, так что, заглянув в окно, он сразу увидел все жилище. Оно напоминало лавку старьевщика. В одном углу стояла плита, над которой висели кастрюли и сковородки, и на огне что-то варилось. В другом — большой мольберт с неоконченной картиной — нечто грандиозное в стиле ультрамодерн: густые широкие мазки, изображающие ландшафт пустыни: пламенеющий закат, и на его фоне задравший голову вверх койот воет на луну, изображенную в виде серебряного облачка, плывущего по закатному небу. Идея далеко не новая. А вот новое исполнение, и к тому же весьма скверное — Коркорану это бросилось в глаза с первого взгляда.

Две койки в противоположном углу можно было назвать спальней, а за столом, стоявшим в центре апартаментов, сидели мать и сын, занятые игрой в крибедж; для поддержания духа при неудаче, а также при удаче они по очереди прикладывались к высокой темной бутылке, стоявшей на краешке доски для крибеджа. С точки зрения чисто внешней, они представляли собой полную противоположность: она — расплывшаяся рыхлая блондинка с весьма пышными формами, одетая в какой-то бесформенный халат; у нее было круглое бледное лицо с двойным подбородком; жирные пряди волос, спускаясь на лицо, прилипали к потным щекам. Что до художника, то это был худощавый человек, смуглый, с большими черными глазами; пальцы у него были длинные и крючковатые, похожие на когти хищной птицы.

Услышав стук в дверь и голос учительницы, которая сказала что-то из-за двери, они посмотрели друг на друга с хитрой усмешкой и проворно принялись за дело. Миссис Дорн с трудом вылезла из кресла и направилась к постели, в которую и улеглась, набросив одеяло на свое расплывшееся тело, слегка взбила волосы, а потом схватила в руки книгу и торопливо зажгла лампу с закопченным стеклом, стоявшую -на прикроватном столике.

Сын проявил еще большую активность. Молниеносным движением он убрал с глаз долой игральную доску и бутылку виски. Затем натянул измазанный в краске передник, затянув завязки вокруг тощего тела, взъерошил волосы, изображая художественный беспорядок, так что они чуть ли не встали дыбом, и схватился за кисть.

Таким он и явился перед вошедшей Китти Мерран, открывая ей дверь и с почтительным поклоном предлагая войти в комнату. Она одарила его улыбкой, от которой у Коркорана екнуло сердце. Затем направилась прямо к постели миссис Дорн. Эта добрая женщина встретила ее печальной, исполненной терпения улыбкой, улыбкой страдалицы, готовой и дальше сносить все, что выпадет на ее долю. Жестом, выражающим покорность судьбе, как человек, которому так плохо, что помочь ему уже никто ничем не может, она протянула руку, указывая на сына, который стоял, широко расставив ноги, перед своей картиной, деловито вырисовывая на самой середине неба облако, оттененное по нижнему краю золотом.

Итак, Китти Мерран подошла к живописцу. Коркоран увидел, как она прижала к груди руки, и услышал возглас восхищения. Художник реагировал на ее похвалу досадливым жестом человека, потревоженного в момент вдохновенного внутреннего созерцания. Тем не менее он несколько отступил назад, приложил ладонь ко лбу и быстрыми мазками стал наносить результаты своего вдохновения на холст.

Коркоран больше не мог этого выносить. Все, что он видел, было настолько бездарно и безвкусно, столь смехотворно, что он стиснул зубы и пошел прочь от этого дома. Перепрыгнув через забор, он зашагал по дорожке, то и дело останавливаясь со стоном стыда и отвращения по поводу того, что только что увидел. А потом шел дальше, уже не помахивая своей щегольской тросточкой, а крепко сжимая ее в руке и решительно выставив вперед подбородок.

Вернувшись на главную улицу, он спросил, где можно найти шерифа. Ему немедленно указали, где находится этот почтенный страж закона. Было ясно, что город Сан-Пабло постоянно держит честного Майка Нолана в поле своего зрения, так же как Майк Нолан не спускает глаз с Сан-Пабло.

— Снова вернулись? — поинтересовался шериф. — А почему такой задумчивый вид?

— Я хорошенько подумал над тем, что вы мне давеча сказали, шериф. И решил на время задержаться в Сан-Пабло.

— Вы смелый человек, Коркоран, — сказал шериф. -Я очень надеюсь, что, пока вы будете жить в нашем городе, у вас не возникнет никаких неприятностей. И у меня тоже.

— Дело в том, — продолжал Коркоран, — что я решил сделать свое пребывание здесь вполне безопасным для нас обоих.

— Я человек старый, и со мной можно ладить, но, будь я проклят, вы заставляете меня вновь почувствовать себя молодым и глупым. Как вы собираетесь этого достичь, Коркоран?

— Я вам скажу, шериф. Это можно сделать следующим образом: у меня не будет при себе револьвера. Как вы думаете, это обеспечит нам спокойствие и безопасность?

Шериф в ответ лишь мигал.

— Партнер, — сказал он наконец, — сдается мне, вы говорите только для того, чтобы слушать самого себя.

Коркоран вытащил револьвер. Как легко, как удобно он скользнул в его руку!

— Возьмите, — протянул он его шерифу.

Шериф своей загорелой коричневой лапищей взял револьвер с такой осторожностью, словно принимал в руку склянку с нитроглицерином. Он держал его перед собой чуть ли не на вытянутой руке.

— А что вам мешает иметь два револьвера? — спросил он наконец.

— Можете меня обыскать, если хотите.

— Ладно уж, поверю на слово, сын мой. Коркоран, что на вас нашло? Что за шутки?

— Это не шутки, я говорю серьезно, шериф.

— В городе есть по крайней мере сорок человек, которые не испытывают к вам особой любви, Коркоран.

— Придется мне научиться улыбаться, — отозвался игрок.

— Ладно, Коркоран. Выкладывайте, что с вами приключилось.

— Я решил исправиться, — ответил тот. — Потому что не могу жить в одном городе с вами, сохраняя старые привычки. Пока, шериф.

«Слишком уж он умен и изворотлив, не разберешь, что у него на уме, — сказал себе шериф, задумчиво провожая глазами стройную фигуру игрока, пока тот не скрылся из глаз. — Однако на этот раз он говорит правду. С ним могло случиться только одно из двух. Так что же именно? Религия или женщина? Вот бедняга!»

Скорбь и сочувствие шерифа нашли свое выражение в глубоком вздохе, который вырвался из самой глубины его души.

Глава 12

Тот, кто боится сгореть, должен, разумеется, держаться подальше от огня, и Томас Нейсби Коркоран принял твердое решение избегать посещения игорных домов во время своего пребывания в Сан-Пабло. Он свел на нет всякую возможность возникновения опасности, отдав шерифу свой револьвер. Если человек чувствует в себе силу, он не остановится перед тем, чтобы ее применить, это Коркоран знал очень хорошо. И теперь, бесцельно бредя по улице, он думал о том, что в его жизни открывается новая страница. Но в ту самую минуту, когда это решение окончательно созрело в его душе, он поравнялся с вывеской, освещенной двумя мощными керосиновыми лампами. Она гласила:

«ЗАВЕДЕНИЕ РЕНКИНА

ДЛЯ НАГ ПРЕДЕЛ — ТОЛЬКО НЕБО»

Он смотрел на вывеску горящими глазами. Потом кончиками нервных пальцев коснулся кармана своего сюртука, с удовольствием нащупав там толстый бумажник, набитый банкнотами.

Дом Теда Ренкина можно было сравнить с римским храмом, украшенным куполом и дорическим портиком. Строго говоря, первоначально это здание представляло собой невысокое испанское строение из кирпича-сырца, в котором в течение нескольких поколений царствовала Богиня Удачи, пока оно не попало в руки честолюбивого Теодора Ренкина. Не успел он завладеть этим зданием, как благосостояние города Сан-Пабло стало стремительно расти благодаря золоту, обнаруженному в Команчских горах, и вскоре увеличилось в десять раз. Мистер Ренкин был не такой человек, чтобы упустить благоприятную возможность; напротив, он вцепился в нее со всей силой своих цепких толстых пальцев. Не теряя времени, он разрушил заднюю стену здания и добавил к нему огромный белый шатер, который превратился в купол, венчающий кирпичный фасад. Под этим куполом он разместил разнообразные развлекательные заведения. Так, например, там поместился танцевальный зал с оркестром, который славился главным образом своими духовыми инструментами; он завел и ресторан, который вскоре сделался лучшим в городе с соответственно вдвое возросшими ценами. Но какой же шахтер или старатель, у которого карманы набиты золотом, обращает внимание на цены? Если человек побывал в Сан-Пабло и не пообедал у Ренкина, значит, он прожил день напрасно. А каждый уважающий себя житель Запада обычно строго придерживается обычаев.

Это истина, которую порой иные недооценивают. Но ковбойские традиции чрезвычайно тверды; они нерушимы и крепки как сталь, независимо от того, касаются ли они одежды, манеры поведения или разговора. К западу от Скалистых гор человек скорее согласится отрезать себе руку, чем наденет на себя что-нибудь неподходящее или вдруг заговорит на правильном английском языке. Человек мужественный не должен соблюдать грамматические правила — так гласил канон хорошего тона, принятый в горных пустынях. То, что Коркоран нарушал все правила, свидетельствовало о его недюжинной силе.

Итак, заведение Теда Ренкина сделалось местной достопримечательностью, и это стало залогом его успеха и процветания. В городе были и другие игорные дома, однако «У Ренкина» считалось самым главным. На доллар, проигранный в других домах, приходилось четыре, которые были проиграны под куполом у Ренкина. Мелодии, исполняемые его оркестром, можно было услышать в городе. А если не было ветра, то звуки музыки доносились до самых отдаленных уголков Сан-Пабло.

Коркоран не был осведомлен обо всех этих вещах, но едва он переступил порог игорного заведения и пробыл там не более минуты, как сразу же все понял. Он моментально определил завсегдатаев этого места по бесшабашно-самоуверенному виду счастливчиков и мрачной решительности неудачников, которые уверены, что сегодня-то им непременно посчастливится. Заметил он и новичков, которые нервно и в то же время весело заходили внутрь этого дома, подозрительно оглядываясь по сторонам. Коркоран все это заметил, включая и то обстоятельство, что входило в дом гораздо больше людей, чем выходило. Там были деньги. Очень много денег. Это место было гораздо богаче, чем золотоносные шахты Команчских гор, но держали это драгоценное золото крепко, соглашаясь расстаться разве что с самой его малостью!

Коркоран взял себя в руки, помахал тросточкой и ленивой поступью пошел дальше. Какой-то полупьяный веселый ковбой насмешливо показал своему товарищу на вошедшего — глянь-ка на этого хлыща! — и двинул его плечом, прежде чем тот успел сделать несколько шагов, за что и получил хороший удар по физиономии гибкой черной тросточкой. Парень отпрыгнул в сторону, ослепнув от удара, и потянулся за револьвером, но на него тут же набросились приятели и остановили его:

— Болван! Это же Коркоран!

Какой приятной, какой сладкой музыкой прозвучали эти слова для нашего героя!

Следующие полсотни шагов он прошел совершенно счастливым, с музыкой в душе. Затем что-то его остановило. Он пытался побороть свое желание войти. Но разве что-нибудь случится, если он снова заглянет внутрь или просто посмотрит, как туда входят люди. Он все-таки вернулся и встал, наблюдая за публикой. Какая трусость! Неужели он так неуверен в себе, что не способен посмотреть в глаза искушению? И он снова вошел внутрь.

Из танцевального зала неслись громкие звуки музыки. Новой волной ковбоев его словно пушинку внесло в просторное помещение с парусиновой крышей и стенами из грубо оструганных некрашеных сосновых досок. Даже эти доски стоили целого состояния! Все было весьма примитивно. Прямо в землю были вкопаны целые сосновые стволы, на которых еще блестели белые пятна от срубленных ветвей; они служили опорой для навеса из парусины, и в то же время на них были повешены многие десятки ламп с чисто вымытыми стеклами. Было настолько светло, что можно было читать даже в тех местах, куда падали узкие полоски тени. Что до пола, то не было нужды заботиться о том, чтобы заглушить топот множества ног: он был земляной, и его три раза в день поливали водой, чтобы земля не превратилась в пыль. В центре зала находилась рулетка и другие приспособления, с помощью которых можно было проигрывать деньги. Однако Коркоран не обратил на них внимания. Они предназначались для тех, кто слепо надеялся победить жестокую Богиню Удачи; у него не было такого намерения. Он слишком хорошо знал эту даму, чтобы питать такие легкомысленные и несерьезные надежды. Его взоры были прикованы к маленьким столикам, разбросанным по углам и сторонам огромного зала.

Рев оркестра смолк в связи с окончанием танцев, и из танцевального зала доносились веселый смех девушек и гулкие мужские голоса. Но в игорном зале было тихо, там переговаривались вполголоса. Ставки делались молча, а когда надо было спросить карту, это делалось чуть ли не шепотом, словно играющие боялись, как бы громкой голос не спугнул удачу.

— Клянусь небом, это Коркоран! — раздался возле него гнусавый голос.

Обернувшись, Коркоран увидел тощую физиономию Скинни Монтегю, этого бедуина карточных столов.

— Мне кое-кто шепнул, что ты в городе, Коркоран, — сказал этот человечек, сверкнув на собеседника крысиными глазками. — Я знал, что сюда, где все намазано медом, непременно когда-нибудь залетит пчелиная матка. Где ты сядешь, Коркоран? Ты уже позаботился о партнере? Если нет, то…

Он сделал легкий жест рукой. Несомненно, ему хотелось бы выступить в качестве партнера великого мастера нечистой игры.

— Что за место?

— Тут все честно, пока не появится настоящее дело, то есть пока кто-нибудь не начнет зарываться.

— Где это находится?

Ему указали на круглый стол в углу, где сидели два человека, лениво разговаривая.

— Этот жирный буйвол с красной рожей — сам Ренкин. Я вас познакомлю.

Пока они шли к круглому столу, Скинни продолжал говорить вполголоса, едва заметно шевеля губами:

— А второй, здоровый такой дядя, — один из его самых верных людей. Предупреждаю, Коркоран, за этим столом творится всякое. Во время игры поощряются любые фокусы. Дело только в том, кто именно урвет жирный кусок и не попадется. Но пока еще не нашлось человека, который мог бы тягаться с Джо Крэкеном.

— Это и есть Джо Крэкен? — спросил Коркоран, вглядываясь в мрачное, недовольное лицо знаменитого картежника. — Скинни, я попробую с ними сыграть. Но играть буду один, если ты не возражаешь.

— Конечно, — со вздохом согласился Скинни.

Через полминуты последовала церемония знакомства:

— Мистер Ренкин, мистер Крэкен, позвольте вам представить моего друга Тома Коркорана. Думаю, вам приходилось о нем слышать.

Глаза Ренкина вытаращились на жирном лице, когда он привстал, чтобы пожать протянутую руку, а потом ему чуть не сделалось дурно: он увидел, что лицо профессионального картежника посерело. Крэкен испугался, очень испугался. А если Крэкен начнет проигрывать — ну, тогда пусть Ренкину поможет небо, ибо за этим столом ставкам предела не было, и то, что в его заведении существовал такой стол, было его главной рекламой. А руки Крэкена были главным источником его доходов.

— Я не играю, — сказал Коркоран. — Просто заглянул посмотреть.

У Ренкина отлегло от сердца.

— Что? — вскричал Монтегю и добавил свистящим шепотом: — Они ведь пришли посмотреть, как ты работаешь. Будут говорить, что ты струсил, боишься сесть за стол с Крэкеном…

Коркоран вызвал в памяти образ Китти Мерран и сохранял его в своей душе, словно талисман, призывающий к добру, — подобно тому как Одиссей держал в руках волшебный цветок, охраняющий его от соблазнов. Но при словах Монтегю свежее веселое личико мгновенно исчезло из его сознания. Он быстро огляделся по сторонам. И верно, они пришли следом за ним, забыв про собственную игру — до такой степени им было интересно посмотреть на работу настоящего мастера. Десятки людей потянулись к столу, за которым «не было предела». Совесть тянула Коркорана назад, напоминая о принятых решениях, однако гордость с не меньшей силой тянула его в противоположном направлении. Всю свою жизнь он жил словно бы на сцене. И вот сейчас он находится на подмостках, на него были направлены огни рампы. Занавес поднят. Зрители замерли в ожидании. Неужели он сойдет с подмостков, как последний дурак, не произнеся ни единой реплики?

— Ладно уж, сыграем, только одну-две партии. Я занят, у меня другие дела.

И он небрежно опустился на стул.

В этот момент ему показалось, что образ девушки переместился на другую сторону игорного стола, а затем стал удаляться, глядя на него с немым упреком.

Глава 13

Теодор Ренкин понимал, что стоит перед кризисом всей своей финансовой системы. По сути дела, он видел свое разорение. Насколько ему было известно, на свете не было человека, который бы играл в карты лучше, чем Джо Крэкен. С не меньшим искусством мог он и передернуть. Но был и еще один важный момент: его ловкость в обращении с картами не уступала его умению манипулировать оружием. Он был одинаково знаменит и в той и в другой области. Садясь за карточный стол, он не допускал никакого риска, он ведь исполнял свою работу: добывал золото. И вот перед ним, непревзойденным стрелком, сидел человек, который, согласно мгновенно распространившейся молве, был достойным противником. Перед ним — столь же знаменитый стрелок, бьющий без промаха. Однако, как правило, у человека, имеющего дело с тяжелым кольтом, должны быть твердые мозолистые пальцы, а каждому шулеру известно, что карты не допускают неловких пальцев. Все должно идти гладко как по маслу. И вот он видит перед собой руки Коркорана, спокойно лежащие на краю стола, — тонкие, изящной формы, дрожащие, готовые продемонстрировать способность молниеносно прийти в движение.

Крэкен повидал у себя за карточным столом немало мастеров, отлично владеющих оружием. Видывал он и карточных игроков, знаменитых специалистов своего дела. Но ему еще не приходилось встречать человека, подобного Коркорану, в котором с такой полнотой сочетались бы оба эти качества, и нервы его сдали. Он пытался спрятать смятение за улыбкой. Пытался успокоить нервы, заставляя себя медленно вглядываться в лица столпившихся вокруг стола зрителей. Но, как ни старался он сохранять спокойное лицо, все равно в душе чувствовал пустоту и слабость. И бедному Теду Ренкину достаточно было только взглянуть на его лицо, чтобы понять все. Как бы ни был искусен нанятый им игрок, его искусство будет сведено на нет, если только Коркоран заметит его состояние и дело дойдет до оружия.

Уже и сейчас, вероятно, Крэкен ощупывает тревожным взглядом изящную фигуру Коркорана, гадая, где может быть спрятан револьвер: за поясом или, может быть, под мышкой?

Ренкин вдруг отчаянно раскашлялся, этот неожиданный приступ заставил его раскачиваться из стороны в сторону, закрыв лицо руками. Воспользовавшись коротким перерывом между спазмами, он быстро шепнул Крэкену:

— Пусть Коркоран пару раз выиграет. Тогда он, может быть, уймется. Ради Господа, возьми себя в руки!

В тот же самый момент он пожалел о своих словах: Крэкен побледнел еще больше. И то, что его страх был замечен, привело его в еще большую панику. То, что увидел Ренкин, не могло ускользнуть и от внимания Коркорана.

Нет, Коркоран ни на минуту не отводил глаз от его лица. Это не был ни все понимающий, ни оскорбительный взгляд. Всего-навсего хладнокровно-вопросительный, всепроникающий и неотступный, и бедняге Крэкену пришлось сжать зубы, чтобы его выдержать.

Игра закончилась, не успев начаться. Ренкин, застонав в душе, увидел, как Коркоран положил на стол пятьсот долларов в качестве первой ставки. То, что он выиграл, не имело никакого значения. Он тут же продолжил игру, поставив Уже полторы тысячи, в то время как толпа вокруг затаила дыхание, глядя на такую игру. Ренкин с кислой миной встал из-за стола и неверными шагами вышел из зала. Он почувствовал себя вдруг старым и больным. Ему хотелось, чтобы его пожалели, как ребенка. Но в глазах каждого из присутствовавших он прочел только хищное выражение. Они жаждали крови, его, Ренкина, крови. Они хотели, чтобы проиграло заведение.

Ренкин прошел в свой кабинет и рухнул в кресло; комната в его глазах вертелась и кружилась, как кружится все в глазах у пьяного. У него в кабинете, как всегда, находился Стивене — Стивене, доверенное лицо, его шпион, крыса, которая прогрызла путь к множеству важных секретов, желтомордый ухмыляющийся дьявол Стивене, который жил в прихлебателях у Ренкина, потому что утратил кураж игрока.

— Отправляйся и присмотри за Крэкеном, — едва выдохнул хозяин.

— А что случилось?

— Коркоран!

— И Крэкен струсил?

— Убирайся к черту! Отправляйся и наблюдай за игрой!

Стивене исчез. Через пять минут он вернулся назад.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил Ренкин.

— Все кончено.

На лбу у Ренкина выступили крупные капли пота. Он отхлебнул из серебряной фляжки и дрожащей рукой снова поставил ее на стол.

— Что ты хочешь этим сказать? — с трудом выговорил он.

— Только то, что ставка пять тысяч, — сообщил Стивене, тактично глядя в землю, чтобы не видеть, в каком состоянии находится его патрон. — Но Крэкен спекся. Он весь побелел, стал прямо как бумага. Ни хрена в картах сегодня не видит. Зато Коркоран читает их, как хочет. Сущий дьявол!

Теодор Ренкин со стоном откинулся в кресле и остался так лежать; тело его напоминало своими очертаниями груду бесформенного дрожащего жира, а широкий рот с отвислыми губами так и оставался открытым.

— Уже пять тысяч! — повторив, взревел он, и эта ужасная цифра заставила его вскочить.

— Джо Крэкена ко мне, немедленно! — злобно выкрикнул он.

Стивене в полном недоумении только мигал:

— Прервать игру? Разве это возможно, шеф? А как же наша репутация?

— Заткни пасть, дурак! Давай сюда Крэкена! Крэкена немедленно! Сейчас уже может быть десять тысяч! Он может извиниться и выйти на пять минут, это ведь разрешается правилами, разве не так? Беги, шакал, без оглядки и скажи ему, что надо делать.

Стивене выскочил из кабинета. Он отсутствовал всего несколько минут, но этого времени Ренкину хватило, чтобы взять сигару, зажечь спичку и держать ее перед собой, пока пламя не обожгло ему пальцы. Он выронил спичку, швырнул на землю сигару и топтал ее ногами, пока она не превратилась в черную бесформенную массу. Потом схватил вторую, закурил ее и успел сжевать почти до основания, когда наконец раздались быстрые шаги Стивенса и следом тяжелая поступь Крэкена.

Последний ввалился в кабинет, измученный и изможденный, с видом марафонца, только что закончившего дистанцию. Ренкин дрожал от ярости.

— Ты меня предал, Крэкен! Предал меня! Ты… ты… — шипел он.

— А ну, спокойнее! — остановил его гигант, красноречиво протягивая руку к кобуре.

В тоне его, однако, не было уверенности. Он обратился к стоявшей на столе фляжке, отчасти чтобы выпить и отчасти чтобы не смотреть на Ренкина, уклониться от его обвиняющего взора. Неверной рукой он наклонил фляжку, опустошив ее чуть ли не наполовину, после чего обрел способность встретиться взглядом с хозяином.

— Никого я не предавал, — бормотал он. — Но этот Коркоран, он черт знает что делает с картами! Просто читает их, как по писаному! Я что-то не секу, ничего понять не могу.

— Ах, не сечешь? Не можешь понять? Да черт тебя побери, Крэкен, ежу ясно, что ты просто испугался, струсил, в штаны небось наклал.

Даже лошадь нельзя хлестать слишком усердно, в особенности если в ней есть капля дикой крови мустангов. Длинная тяжелая рука Крэкена стиснула толстое горло Ренкина и швырнула его в кресло.

— Ну, ты, жирная свинья, я же тебя удавлю, ты и пикнуть не успеешь! Пшел отсюда, Стивене! А не то будешь следующим!

Стивене схватился за нож — оружие трусов. Вот удобный случай — исключительная возможность оказать услугу хозяину. Но что поделаешь, дух силен, а плоть слаба. Он не смог достать его из ножен. Прижался к двери и стоял там, дрожа от страха и вслух проклиная себя и свою трусость, из-за которой ему так и не удалось ничего добиться.

Ренкин это видел и только поморщился от отвращения. Этому толстяку не было свойственно чувство страха. Мысль о потере денег — вот что его сокрушило и привело в ярость. Теперь он извивался, пытаясь освободиться от этой железной руки и бесстрашно выкрикивая оскорбления.

Наконец Крэкен его отпустил и отступил назад, утирая злое, красное лицо. Он тяжело дышал, и было ясно, что эта демонстрация силы вернула ему веру в себя и свои возможности. Он почувствовал, так сказать, запах крови и теперь был готов на убийство. Его черные глаза, устремленные на хозяина, грозно сверкали.

— Слушай, ты, паскуда, — обратился он к Ренкину без всяких церемоний. — Сегодня я играл для тебя в последний раз.

Однако, несмотря на то, что горло у Ренкина было покрыто ссадинами и пятнами, которые оставили на нем крепкие пальцы Крэкена, и отчаянно болело; несмотря на то, что рубаха его была разорвана, а галстук съехал набок, он не испытывал особой злобы против обидчика. Да и оскорбления, которыми он его осыпал, были направлены скорее на то, чтобы привести его в чувство, вернуть ему бодрость духа. Теперь, когда они так великолепно сработались, он хотел воспользоваться результатами, пока они еще действовали. Его заведение оказалось на грани краха. На том столе, где «не было предела», образовалось опасное отверстие, через которое могло утечь все его состояние. И если это произойдет, то Теду Ренкину конец. Положение было отчаянное. Он должен воспользоваться орудием, с помощью которого можно разделаться с Коркораном, и таким орудием был Крэкен — его правая рука. Игру, которая сейчас шла за круглым столом, надо было прекратить. Это и было его целью с самого начала.

— Послушай, партнер, — сказал он, хватая великана за руку повыше локтя и ощущая стальные, все еще злобно напряженные мускулы. — Я нарочно тебя разозлил, Джо. Я же знал, что тебя так просто не сломить. Но нужно было, чтобы ты проснулся.

— Да неужели? Между прочим, ты сам при этом чуть было не заснул, — ответил Крэкен, все еще пребывая в ярости.

— Может быть, может быть, но ты все-таки послушай, Крэкен. Если эту игру не остановить, нам конец. Мне конец. Он выпотрошит меня дочиста. Будет увеличивать и увеличивать ставки. Деньги для этого дьявола — ничто. Поставит на кон миллион, дай ему только шанс. Я не могу этого допустить. У нас есть только одна возможность. Ты должен остановить эту игру.

— Я? — пробормотал Крэкен; его глаза округлились, в них появилось испуганное выражение — он начал понимать, что за этим последует.

— Если я разорюсь, ты тоже разоришься, Джо. Они ведь все на тебя смотрят, разве нет?

— Да уж верно, — подтвердил Крэкен. — В зале такая тишина, словно там нет ни души. Танцы прекратились, музыканты перестали играть — все столпились вокруг моего стола, смотрят во все глаза. Вот что меня беспокоит, черт их всех побери! Всю игру мне портят, я ничего сделать не могу!

— Может быть, может быть. Но если ты проиграешь, если Коркоран тебя обчистит, ты же понимаешь, что после этого ты вообще не сможешь играть ни в одном заведении? И знаешь почему? Знаешь, почему не сможешь?

— Не смей этого говорить, Ренкин! — рявкнул гигант, застонав.

Ренкин отступил, но все-таки проговорил сквозь зубы:

— Они станут говорить, что ты струсил, Крэкен. Ты слышишь? Струсил! Струсил!

Крэкен сложил руки на груди.

— Терпение мое кончилось, — сказал он. — Не смей повторять эти слова, приятель. У меня и так красно перед глазами.

— Послушай, Джо, ради Бога, послушай! У тебя есть только одна-единственная возможность. Только одна возможность прекратить игру.

— Я вроде догадываюсь… но… но ты все равно скажи.

— Ты должен остановить Коркорана.

— Ты хочешь, чтобы его убили? — хрипло проговорил Крэкен.

— А ты что, хочешь остаться нищим? Хочешь, чтобы над тобой все смеялись?

Крэкен молчал, опустив глаза в землю.

— Возвращайся назад и сделай это немедленно. Во время его сдачи. Придерись к первой же карте, с которой он пойдет. Не давай ему возможности себя обработать, буравить тебя своими глазищами. Пусть он откроет карту, и ты тут же хватаешь пушку и стреляешь. Понял, приятель? Действуй, пока в тебе кровь играет. Не то снова застынешь.

— Я убиваю Коркорана — или он убивает меня. И то и другое тебе на пользу, потому что игра прекращается. А я? Какая от этого польза мне?

— Ты возвращаешь свою репутацию. Затыкаешь пасть всем этим гадам, которые начали о тебе болтать.

— Довольно! Репутация — это, конечно, важно, и я сделаю то, что нужно. Но я хочу знать вот что: за что я работаю? Сколько получу, если буду играть?

Ренкин снова схватил его за руку и потащил к двери:

— Не говори глупостей, Крэкен. Ты же меня знаешь.

— Конечно, я ведь не пьяный.

— Значит, знаешь, что я тебя не оставлю, ты получишь то, что тебе причитается.

— Говорю тебе, я не пьян и не сплю, Ренкин. И хочу слышать серьезный разговор.

— Ну ладно, сделай то, что нужно, и получишь тысячу. Устраивает?

— Я же тебе сказал, что я не пьян. Ты что, не веришь мне, Ренкин? Думаешь, что я пьян или полный идиот?

— Послушай, Джо. Неужели тебе мало целой тысячи? Ты меня знаешь, мой кошелек всегда открыт для друга. Сделай дело и бери две.

— Послушай меня, Ренкин. Мы же говорим о Коркоране. Ведь именно его нужно убрать.

— Мне это известно. А что такое Коркоран? Кто он такой? Черт с рогами, что ли?

— Если не черт, то его родной брат. Я бы скорее согласился погладить по головке гадюку, чем связываться с этим типом, да еще стреляться с ним. Это опасный тип, Ренкин, сущий дьявол, верно тебе говорю.

— Три тысячи, Джо. Три тысячи славненьких хорошеньких баксов!

Крэкен пожал плечами. Потом сел и покачал головой.

— Клянусь небом! — вскричал Ренкин. — Ты хочешь, чтобы я тебе заплатил столько, сколько мы бы потеряли, если бы Коркоран продолжал игру?

— Не говори глупостей, приятель, потому что этот Коркоран еще как следует и не разыгрался. Он уже выиграл семь тысяч. Он ведь играет так, словно деньги для него все равно что грязь. Я серьезно. Он их просто швыряет! Его ничем не проймешь. Он сделан из льда. Точно, настоящий лед, вот и все, — добавил неудачливый профессионал, бешено завидуя хладнокровию Коркорана. — Что у тебя выиграет Коркоран? Да он не остановится, пока не отберет у тебя все, до последнего цента. Глупо было с твоей стороны заводить это правило: «у нас предела нет». Я тебя предупреждал. Правда, ты хорошо на этом заработал, но теперь расплачивайся.

Ренкин приуныл, видя, что ему никак не удается раззадорить великана и науськать его на Коркорана. Он снова принялся раскуривать свою сигару, и огонек, который едва теплился с одной стороны, разгорелся, распространяясь по всему кончику окурка, и сигара быстро пошла на убыль, добираясь до пальцев. Комната наполнилась клубами дыма.

— Ладно, — бросил он через плечо, расхаживая взад-вперед по комнате. — Говори, что ты хочешь?

— Десять тысяч баксов. Этого мне, пожалуй, хватит.

Ренкин резко остановился, по-прежнему стоя к Крэкену спиной:

— Ты что, с ума сошел, Джо?

— Десять тысяч, старик. Шансы у меня — один из пяти возможных.

— Но ты же стреляешь молниеносно!

— А он еще молниеноснее.

Эта мысль заставила хозяина игорного дома решиться. Он сел к столу и достал золотое вечное перо.

— Пиши так, — велел гигант, — «Если Крэкен сделает так, чтобы игра между ним и Коркораном прекратилась, я заплачу ему десять тысяч долларов».

Ренкин с такой силой закусил свою сигару, что она встала чуть ли не перпендикулярно, и начал писать, царапая пером бумагу.

Глава 14

В течение долгой паузы, которая занимала внимание всех собравшихся в игорном доме, после того как Крэкен, извинившись, вышел из-за игорного стола, Коркоран чувствовал себя совершенно спокойно, точно находился у себя дома. Чуть ли не все, кто был в это время в заведении Ренкина, столпились вокруг круглого стола, стараясь протиснуться поближе, чтобы лучше видеть. Были, правда, и такие, что сидели небольшими группами за столиками, не обращая никакого внимания на то, что происходило вокруг, — они играли в покер. А вот остальные начисто забыли о том, что занимало их раньше, — банк Теда Ренкина подвергался опустошительному обстрелу. Не пройдет и часа, как все может быть кончено.

Всякий кризис создает вокруг себя наэлектризованную атмосферу. Люди это чувствуют, даже не отдавая себе в том отчета. Новость, даже не нуждаясь в словесном выражении, мгновенно выплеснулась наружу и распространилась среди толпы на улице. Люди целыми группами втягивались внутрь, даже не понимая, зачем они туда заходят. Мексиканцы, индейцы, полукровки, негры, прокаленные солнцем золотоискатели и бледнолицые картежники заходили в дом, все увеличивая собиравшуюся там толпу. А центром притяжения была тонкая изящная фигура Коркорана.

Сам он получал от всего этого громадное удовольствие. Сцена была создана, и он находился на подмостках, причем в самом центре. Время от. времени по его лицу пробегало легкое облачко. Завтра Китти Мерран узнает, что он игрок. Но он и без того хорошо известная фигура, и рано или поздно она все равно все о нем узнает, что бы там ни случилось сегодня вечером. Коркоран старался отгонять от себя эти мысли.

Между тем он сидел, чуть повернувшись боком к столу, и курил, делая вид, что его абсолютно не интересует то, что происходит вокруг, но в то же время упиваясь всеобщим восхищением и жадно ловя каждое доносящееся до него слово. Он докурил сигарету и теперь поигрывал своей тросточкой, вертя ее в пальцах.

— Роланд вернулся, — вдруг раздался голос где-то сзади него.

— Генри Роланд? Не может быть!

— Он самый. Я увидел его из-за голов. Он такой высокий, что его сразу видно отовсюду.

В толпе произошло какое-то движение, она отступила и раздвинулась, и незнакомец подошел ближе к столу. Он не произнес ни слова, однако все зашевелились, давая ему пройти. Краешком глаза Коркоран быстро и незаметно оглядел вновь прибывшего. Это был высокий и очень красивый молодой человек, с хорошо очерченным твердым подбородком и ямочками на щеках, которые появлялись, когда он улыбался. В этой улыбке не было ничего женственного, напротив, она только подчеркивала его мужественность. Она обращала на себя внимание, ибо несколько противоречила дерзкому выражению его черных глаз, — у него была манера, когда он на кого-то смотрел, задерживать на какое-то время взгляд на лице этого человека.

Одет он был так, как одевается состоятельный человек, когда ему приходится жить в суровых условиях: грубые башмаки из свиной кожи, которые доходили до половины икры, широкое сомбреро и простая фланелевая рубаха. Все остальные мужчины, присутствовавшие в зале, как можно было догадаться, были одеты во все лучшее. Но Генри Роланд был достаточно уверен в себе. Он мог себе позволить одеваться, как ему вздумается, не обращая внимания на обстоятельства. Единственная дань, которую он отдал заведению Ренкина, был щегольской галстук. И больше ничего.

Взглянув на Коркорана, он тут же отметил и оценил его франтоватый вид; это его позабавило, и он улыбнулся.

— Представьте меня, — сказал он, обращаясь к кому-то из окружающих его мужчин. — Я хочу познакомиться с Коркораном.

Сквозь толпу ловко протиснулся вертлявый тщедушный человечек. Это был Стивене, который вернулся в зал и услышал эту просьбу. Он был всегда счастлив оказать кому-нибудь услугу.

— Коркоран, — сказал он. — Встаньте и познакомьтесь с мистером Роландом.

Коркоран медленно повернулся на стуле, беззастенчиво рассматривая незнакомого человека. Роланд вежливым, однако достаточно твердым взглядом поставил его на место. Тогда Коркоран неторопливо поднялся и протянул свою тонкую изящную руку. Их взгляды встретились, и оба они поняли друг про друга все: один — джентльмен, который уже не может называться таковым, в то время как другой сохранил свое честное имя в неприкосновенности. Коркоран слегка побледнел, и хотя улыбка по-прежнему не сходила с его лица, уверенности в нем поубавилось. Его изысканный наряд стал казаться театральным и глупым, настоящей дешевкой. Да и сам он почувствовал себя дешевым фатом.

— Мы с вами как-то уже встречались, — напомнил Роланд.

Коркоран вздрогнул и внимательно посмотрел на своего внушительного вида собеседника.

— Я никогда не забываю ни одного лица, — холодно отозвался он.

Роланд, казалось, был слишком значительным человеком, чтобы легко обижаться. Он просто пожал плечами и объяснил:

— Я был в шлеме и в алой футболке.

Коркоран вздрогнул всем телом. До этого он уже два раза встречался с людьми, которым была известна его университетская жизнь, но измененная фамилия, его нынешний образ жизни и занятия помогали ему до сих пор оставаться неузнанным. Теперь же он только пробормотал: «Правда?» — достал свой портсигар и протянул его Роланду.

Тот не сразу взял сигарету, словно не мог ее нащупать, и все это время неотрывно смотрел на лицо Коркорана, словно не в силах оторваться от повести, которую на нем прочитал.

Когда он снова заговорил, все лицо его было окутано клубами дыма — он то и дело разгонял его рукой.

— Я вышел на поле правым полузащитником за пять минут до окончания игры. Я был тогда на втором курсе, а вы были на последнем… в команде синих.

В глазах Коркорана мелькнуло выражение благодарности за то, что не было упомянуто название университета. А Роланд словно помолодел, исполнившись юношеским задором. Сколько же времени утекло с тех пор! И как давно ему не приходилось разговаривать с таким человеком. Им ведь почти не нужно было слов. Они были так давно знакомы — одна плоть и кровь, одно воспитание. Разница только в том, что репутация Коркорана была замарана прожитыми годами, тогда как его собеседник сохранил чистоту и порядочность.

Он смотрел на Роланда, пытаясь вспомнить.

— Меня дважды посылали вперед, чтобы я прорвал линию защиты, — мы придумали новый трюк, вы, синие, этого не ожидали. Во второй раз мы добились того, что судья объявил вне игры, — рассказывал Роланд.

И теперь все это всплыло в памяти Коркорана! Последняя игра его последнего университетского года; каждая косточка его избитого тела ныла и болела после трех последних сезонов; от его некогда знаменитой команды осталась лишь жалкая горсточка игроков, для того чтобы защищать ворота в этой самой важной игре, и вот теперь вся красная громада снова и снова накатывалась на них, и только чудом удавалось задержать их у ворот; красные на передних скамьях вопят изо всей мочи, требуя крови, требуя гола, а синие умоляют свою команду держаться и не давать открыть счет. И вот, когда до конца игры оставалось всего несколько минут, на поле среди красных появился новый игрок, никому не известный гигант из группы защиты, — он врезался в линию синих словно реактивный снаряд и пошел крушить, расшвыривая игроков направо и налево и прорываясь к их воротам. Как дрожали у него колени от усталости! Как он пытался предотвратить это несчастье — орал своим защитникам и нападающим, чтобы они держались изо всех сил! Все было напрасно до того самого момента, когда в самом конце схватки он насмешливо крикнул этому юнцу в красной футболке: «А ну попробуй подойти ко мне!» Ах, как прекрасно он все это помнил!..

— После этого, — продолжал Роланд, — я попросил защитника, чтобы он пропустил меня вперед, в сторону ваших ворот. Целых два сезона мяч противника туда не залетал; он сказал, что я сошел с ума, но я был уверен, что мне удастся, и он наконец согласился. Вы помните?

Сердце Коркорана неистово колотилось, однако он только покачал головой.

— Все началось просто великолепно, — продолжал Роланд. — Передо мной бежали еще трое — трое наших здоровенных парней; я был уверен, ничто не сможет устоять перед этим шквалом. И вдруг к ним метнулось что-то синее, узкое и гибкое, проскользнуло у них между ногами и свалило меня с ног. Это были вы, Коркоран. Потом я пришел в себя, приподнялся и сел на земле. Ребята гонялись за каким-то парнем в синей футболке — я ведь уронил мяч! Теперь вспоминаете? А вы лежали подо мной, полуживой и весь помятый. Я поднял вас и поставил на ноги. Помню, вы стонали: «Я промахнулся! Промахнулся!» Но вы не промахнулись. Вы выиграли игру этих синих дьяволов!

Да, да, Коркоран все прекрасно помнил. Но как было приятно услышать это снова! Он вспомнил и остальное. Вспомнил больницу, газеты, свой портрет на первых страницах, вспомнил, как у его кровати сидел ректор и говорил торжественные слова о том, какое великое значение имеет отважное сердце для всего мира и для прекрасного будущего этого достойного сына синих.

Увы! Имя этого достойного сына кануло в прошлое. Будет лучше, гораздо лучше, если его все забудут, так же как и самого достойного сына. Он собрал все свои силы и посмотрел на гиганта Генри Роланда.

— Очень занимательная история, — сказал он. — Как жаль, что я не имею права претендовать на роль ее героя. Это, должно быть, был кто-то другой. Вы ведь знаете, мистер Роланд, на свете встречаются случаи удивительного сходства.

Он видел, что Роланд смотрит на него, не отводя глаз. Что можно было прочесть в этом взгляде? Только презрение или к нему примешивалась еще и жалость?

— Вы совершенно правы, — холодно заметил он. — Теперь, когда я рассмотрел вас более внимательно, вижу, что ошибся, Коркоран!

Среди толпы, окружавшей эту пару, пробежал легкий шепот сожаления. Такая романтическая история — и вдруг все было испорчено. Слушатели чувствовали себя ограбленными. Но потом, в один момент, все было забыто.

— Крэкен! — сообщил кто-то. Игрок решительными шагами направлялся к столу и снова уселся на свой стул.

Теперь это был совсем другой человек. Коркоран прекрасно понимал, что перед тем, как игра прервалась, Крэкен находился на грани нервного срыва. А теперь он совершенно преобразился. Лицо пылало, глаза дерзко сверкали, весь его вид говорил о злобной решимости. Судя по запаху изо рта, этому было только одно объяснение: он подкрепил свои силы алкоголем.

«До чего же глупы эти люди! Как же можно пить, когда тебе предстоит такое ответственное и опасное дело», — думал Коркоран. И вдруг вспомнил, что отдал свой револьвер шерифу! При мысли о том, что он оказался безоружным, его охватило отчаяние и он почувствовал внезапную слабость. И снова посмотрел на своего противника. Сомнений не было: Крэкен задумал нечистую игру. Это было ясно написано на его лице.

Сдавать должен был Коркоран. Он ловко раскидывал карты, пальцы его мелькали с такой быстротой, что уследить за ними было невозможно.

Если бы только как-то избавиться от пристального взгляда этого верзилы Роланда! Но что поделаешь, все равно нужно было действовать.

Ему на помощь пришла многолетняя, тысячечасовая практика. Сдавая карты, он видел их насквозь, на три карты в глубину; те же, которые он не хотел выкладывать, он подкладывал под низ колоды, всякий раз мгновенно переворачивая ее, когда это было нужно, создавая видимость того, что все в порядке. Поверить этому было невозможно; плутовать при таких обстоятельствах, так ловко манипулировать колодой одной рукой — черная магия да и только! Но для Коркорана это был всего лишь обычный профессиональный прием.

Последняя карта упала на стол. В этот момент он увидел, что Крэкен, слегка пригнувшись и заведя руку за спину, медленно поднимается со стула, дрожа, как разъяренный, доведенный до отчаяния зверь. Коркорану, который в свою очередь встал из-за стола, не нужно было говорить, что пальцы его противника сжимают рукоятку револьвера. Впрочем, и все остальные присутствующие отлично это понимали.

— Ну вот, начинается! — выкрикнул или просто выдохнул кто-то.

И зрители невольно отпрянули назад. Те, кто стоял рядом с противниками, отскочили в сторону, чтобы не схватить шальную пулю. Впрочем, всякое движение мгновенно прекратилось: предстояло увидеть спектакль, и зрители были полны решимости досмотреть его до конца, даже если это было связано с риском для жизни. Нельзя было пропустить ни словечка из того, что будет сказано.

И вот что произошло в первые секунды, когда Коркоран поднимался со стула, зная, что в руках его пусто и в трех футах от него — смерть.

— Коркоран! — прошипел Джо Крэкен. В этом приглушенном возгласе ощущалось даже что-то жалобное.

Неторопливо и осторожно — всякое резкое движение грозило неминуемой гибелью — Коркоран поднял свою тросточку, так что кончики ее упирались в ладони. Обе его руки оказались на виду, и все могли убедиться, что оружия у него нет.

— Что вам угодно? — сказал он.

— Эта последняя карта, сдается мне… сдается мне, что ты плутуешь, Коркоран!

Тщетно пытался Коркоран встретиться с ним взглядом. Ибо глаза большого Джо напоминали глаза голодного зверя, они ни на секунду не останавливались, словно выискивая подходящее место, куда можно было бы всадить пулю, скользя по лицу своего щеголеватого партнера, но не осмеливаясь встретиться с ним взглядом.

Ах, если бы у него был револьвер — как все было бы просто! Жизнь Крэкена оказалась бы в его руках. Даже не обязательно было его убивать, пуля в плечо — и все в порядке, этого было бы достаточно.

— Послушайте, Крэкен, — сказал он. — Я просто не представляю себе, о чем вы говорите.

Ярость подкатила Крэкену к горлу, мешая ему говорить, так что голос звучал совсем уж дико:

— Я говорю, что ты передергиваешь, что ты шулер, дьявол тебя забери!

Тело его чуть качнулось, он оскалился, так что показались зубы, и спрятанный за спиной кольт оказался целиком на виду. И тут Коркоран понял, как ему следует поступить.

Он спокойно повернулся спиной к Джо Крэкену, по-прежнему держа обеими руками свою трость.

— Мне кажется, Тед Ренкин не любит проигрывать, — сказал он. — Я зайду за своим выигрышем попозже.

Он изящно взмахнул тросточкой и медленно оглядел стоящих перед ним людей. Затем проговорил спокойным голосом, который тем не менее приковал к себе внимание всех:

— Джентльмены, пусть кто-нибудь из вас проследит за тем, чтобы деньги были сложены в мешок и оставлены до утра. К этому времени я надеюсь встретиться с Крэкеном или Тедом Ренкином — или с обоими — на главной улице города. Веранда перед отелем, мне кажется, будет отличным местом. Там мы и уладим наше маленькое недоразумение. А пока — у меня железное правило: никогда не обнажать оружие, когда передо мной пьяный человек.

Они расступились, давая ему дорогу — широкую дорогу в густой, плотной толпе. Он чувствовал их глаза — и перед собой, и позади себя, чувствовал, что они стараются заглянуть в его глаза, чувствовал удивление и страх. Даже накрашенные красотки забыли, как нужно улыбаться, и смотрели только на него вылупив глаза.

Наконец он вышел на улицу. Там, похоже, никого не было. Вечерний ветер приятно освежал лицо; его легкий шепоток напоминал человеческий голос; а наверху, над ним, простиралось бездонное черное небо, пронизанное мириадами звезд. Он был жив, и это стало самым чудесным из всех чудес.

Внезапно у него за спиной возник человек огромного роста; тяжелая рука опустилась ему на плечо; обернувшись, он увидел сияющее лицо Генри Роланда.

— Клянусь небом, старина, это было великолепно!

— Вы оказываете мне слишком большую честь, — отозвался Коркоран. — У меня, видите ли, не было при себе оружия.

— Да что вы говорите! Неужели правда? Черт возьми, значит, все было еще замечательнее! Уверяю вас, Берлингтон…

— Вы почему-то упорствуете в своей странной ошибке, — недовольно напомнил Коркоран.

Роланд выпрямился во весь свой рост.

— Извините, пожалуйста, мистер Коркоран, — сказал он.

— Охотно, — отозвался Коркоран и спокойно пошел по улице, постукивая по тротуару своей изящной черной тросточкой.

Глава 15

Он не торопился возвращаться к себе в отель. Над ним склонилось ночное небо, словно прекрасное лицо женщины. Сейчас там светила луна, и звезды, не смея к ней приближаться, столпились на самом краю горизонта, слабо светясь крошечными точками; вот луна нырнула в призрачно-серебристое море облаков, и стоило ей пригасить свой свет, как звезды тут же снова засверкали, поднимаясь все выше и выше, пока не столпились тесным кругом возле царицы ночи.

В целом он был вполне доволен собой. Опасность, которой он подвергся в этот вечер, была очень велика, ничего подобного с ним раньше не случалось — ведь он был безоружен, а значит, абсолютно беспомощен. Проходя мимо жилища Дорнов, он почему-то немного задержался. И вот, словно в ответ на его невысказанное желание, в дверях показалась Китти Мерран, освещенная светом, падающим из комнаты. За ее спиной стоял Габриэль, все еще в испачканном краской переднике.

Он услышал голос Китти:

— Нет-нет, меня не нужно провожать. В Сан-Пабло я все равно что дома, как днем, так и ночью.

Дверь затворилась, и она быстрыми шагами вышла через заросший садик на дорожку. Увидев Коркорана, она слегка вздрогнула, однако тут же его узнала по тому, как он приподнял шляпу, приветствуя ее.

— Неужели вы меня дожидались все это время? — воскликнула она. — Не может быть!

— Более или менее, — уклончиво ответил Коркоран. — Я не люблю, когда молодые девушки бродят по ночам по улицам такого неспокойного города, как этот.

Девушка поравнялась с ним и пошла рядом, глубоко засунув руки в карманы жакета; она то и дело поворачивалась к Коркорану, так что ему видно было ее улыбающееся лицо, освещенное мерцанием звезд. Было ясно, что ей чрезвычайно польстило его внимание и вежливость.

— Это очень мило с вашей стороны, — проговорила она, — однако… можно догадаться, что вы родились не на Западе.

— Должен признаться, вы правы.

— Видите ли, люди, приезжающие с Востока, не понимают наших традиций, даже если живут здесь годами. Дело в том, что наши люди, как бы грубы они ни были, сколько бы преступлений некоторые из них ни совершили, всегда готовы прийти на помощь женщине, даже если приходится рисковать при этом жизнью. Стоит мне закричать, и вы увидите, как кто-нибудь из них бросится мне на помощь с оружием в руках, готовый расправиться с моими обидчиками.

Он смотрел на нее с легкой улыбкой. Разумеется, в том, что она говорила, была доля правды, но ее глубокая искренняя вера в доброту и самоотверженность людей позабавила его, и в то же время отчего-то он погрустнел.

— Бедные Дорны, — со вздохом проговорила она. — Такие порядочные люди, так верны своим идеалам, так ревностно готовы им служить, и такая бедность! О мистер Коркоран, такие люди, как вы, не могут понять, какие трудности нам приходится преодолевать. Даже если бы Вилли ничего мне о вас не рассказывался все равно могла бы определить — по вашей походке, по тому, как вы дернейте голову, — что вы принадлежите к тому типу людей, которые всегда делают то, что хотят. А вот Дорны и желали бы достигнуть чего-то в жизни, но у них не хватает на это сил. Эти люди нуждаются в помощи, совершенно ясно. Бедняжки! Ах, если бы они существовали не в таких тяжелых условиях, если бы им хоть немного повезло!

Это было так по-детски, так прекрасно и так глупо, что Коркорану пришлось сдержать себя, чтобы не рассмеяться. И в то же время он подумал, что эта юная воительница сама настоятельно нуждается в присмотре.

А она все продолжала рассказывать о Дорнах:

— Ее муж повесил им на шею жернов. Это был сильный человек, но у него была одна слабость. Он играл. Играл в карты!

Коркоран крепко стиснул в руке свою трость.

— Когда я думаю о том, к чему приводит эта страсть, — горячо продолжала Китти Мерран, — мне кажется, что она хуже пьянства, хуже даже, чем преступная деятельность! Но если плохи те люди, которые проигрывают честно нажитое, то что уж говорить о профессиональных игроках! Вы только подумайте об этом!

Коркоран не испытывал ни малейшего желания задумываться над этим вопросом.

— Если бы их всех собрать, посадить на корабль и вывезти в океан, какое бы это было счастье. И пусть бы Господь Бог потопил этот корабль, и можно было бы навсегда забыть о безжалостных извергах, что находятся на его борту.

— Не слишком ли это сурово, мисс Мерран? Среди них могут встретиться вполне уважаемые порядочные люди.

— Как вы можете такое говорить!

— А вы сами когда-нибудь играли?

— Слава Богу, никогда!

— Значит, вы знаете только…

— А что тут знать? Достаточно иметь глаза и уши.

— А пьяницу вы могли бы простить?

— Пьянство — отвратительно! Но ведь это… это часто начинается просто за дружеским столом. Да, мне кажется, пьяницу простить можно. Бедняжки! Они ведь страдают только сами. А вот карты!.. Подумайте о том, что картежник-профессионал грабит других людей, залезает к ним в карман.

— А что, по-вашему, делают финансисты?

— Разве можно их сравнивать с картежниками?

— Финансисты манипулируют деньгами других людей.

— Но они при этом что-то и создают!

— Но иногда и разрушают. Как бы там ни было, для них главный интерес — это игра, разве не так? Что произойдет на рынке? Случится ли повышение или, наоборот, понижение? Неопределенность — вот что их по-настоящему увлекает.

— Ну, ваши доводы я категорически не принимаю.

— Разумеется, не принимаете. Однако подумайте как следует. Вам нравится учить детей, верно?

— О, конечно!

— Почему?

Этот вопрос заставил ее замолчать, она стояла, откинув голову назад, а не склонив, как обычно, в задумчивости.

— Дети, они все такие удивительные, — проговорила она наконец.

— Вы, наверное, правы. Но разве не самое интересное — новый ученик? А когда вы думаете о старых, разве не задаете себе вопрос: «А что получится из этого? А нет ли в том, другом, какой-нибудь золотой жилки? И не станет ли тот маленький лгунишка великим поэтом? А этот здоровый хулиган и забияка, может, из него со временем вырастет настоящий герой? А молчаливый задумчивый малыш — не будет ли он философом?.. Сколько разнообразных возможностей появляется у учителя каждое новое утро! Вы чувствуете, что у вас в душе достаточно сил, чтобы изменить ход истории. Одержать победу над другими странами или разрушить свою собственную. Дай вам в руки везение игрока, и вы могли бы добиться…

Она топнула ногой и остановилась:

— Как вы можете свести разговор о картах к такой святой теме? При чем тут карты и везение? Травить людей и то лучше.

— Нет, вы все же послушайте, вы должны разобраться в этом деле. Для того, чтобы что-нибудь понять, нужно вникнуть в самую суть явления, разве не так? Представьте, вы сидите за столом и у вас в руках карты. Рядом с вами играют еще четыре человека. Вы никогда их раньше не видели. Может быть, они умны, а может — глупы. Может, опытные игроки, а может — нет, вы не знаете. Они сражаются с вами, чтобы отнять у вас деньги. А вы стремитесь выиграть у них, то есть отнять деньги у них. Карты розданы. Что вы будете делать? У генерала есть шпионы, которые разведывают обстановку перед боем. А в вашем распоряжении только то, что вы видите. У одного из игроков серьезный вид. Возможно, он нарочно старается так выглядеть, чтобы скрыть свою радость — у него хорошая карта. А другой весел, он улыбается и ерзает на стуле. Возможно, у него тоже хорошая карта, но он собирается блефовать. Вот те признаки в партнерах, которыми руководствуется игрок, его приметы. Он имеет дело не с картами и не с деньгами, главный интерес для него — в людях, он «читает» по их душам. Одно слово, какой-то, порой незаметный, знак, приподнятая бровь, сжатые зубы, пот, выступивший на лбу, внезапная бледность или, наоборот, краска, бросившаяся в лицо, беспокойное выражение, — словом, тысяча самых разнообразных моментов, которые замечаешь, не облекая их в слова, — для тебя это буквы в книге, которую ты свободно читаешь. И при этом ты можешь разорить других, но можешь и сам оказаться разоренным.

— Послушать вас, так вы просто восхищаетесь этими людьми, игроками.

— Среди моих знакомых были такие, должен признаться.

— Неужели? Мистер Коркоран… — Тут она запнулась и продолжала уже менее взволнованно: — А если они жульничают? Неужели вы это тоже пытаетесь оправдать?

— Вполне возможно. Мне приходилось встречать игроков, которые никогда не передергивали, играя с честными людьми.

— Но я слышала, что у каждого картежника есть свои хитрости, свои приемы.

— Вполне возможно. Однако некоторые приберегают свои трюки до того момента, когда приходится иметь дело с другими трюкачами.

— Вы говорите об этих вещах со знанием дела.

— Я профессиональный игрок, мисс Мерран.

Эти слова заставили ее опять остановиться, обернуться лицом к своему спутнику.

— Я не могу этому поверить! — воскликнула она.

— Бог вас благослови за вашу доброту, — сказал он. — Но тем не менее это правда.

— Но тогда… почему вы позволили мне столько всего наговорить?

— Потому что я хотел, чтобы вы откровенно высказали свою точку зрения. Мне необходимо было знать, насколько велико препятствие, которое мне нужно… которое мне необходимо преодолеть.

— Что вы хотите этим сказать? Нет… лучше не отвечайте! — Она прижала руки к лицу.

— Может, мне уйти? — мягко спросил Коркоран.

— Нет, нет! Боже мой, какой злой и жестокой вы меня, наверное, считаете! — Словно желая что-то сказать и не находя для этого нужных слов, она легко коснулась рукой его локтя, взяла под руку, и они пошли дальше.

Шли они молча, по узким боковым улочкам, подальше от центра города, и вскоре оказались на противоположной стороне, возле очаровательного домика, стоящего в середине сада, окруженного живой изгородью.

— Что я могу вам сказать? — задумчиво проговорила девушка, стоя перед ним у калитки.

— Если бы вы были так добры и позволили мне стать вашим другом, мисс Мерран…

— О, как я несдержанна, как иногда мой язык болтает то, чего не следует! — сказала она с сожалением и добавила с неподдельным ужасом: — Но это правда? Неужели вы действительно играете в карты?

— А что, если я вам скажу, что, поскольку вы считаете карты таким нечистым делом, я с этого момента больше никогда не возьму их в руки?

Вокруг было достаточно света, чтобы он увидел, как Китти покраснела.

— Вы в самом деле это сделаете?

— Сделаю.

— Я не могу принять от вас такое обещание, — сказала она.

— Конечно, я понимаю. — Он ждал, вертя в пальцах свою тросточку.

Она нерешительно проговорила:

— Понимаю, вы оказываете мне великую честь, мистер Коркоран.

— И в то же время ставлю вас в неловкое положение? Видите ли, мисс Мерран, я много думал о Вилли, и мне хотелось бы, чтобы его друзья стали и моими друзьями.

Она глубоко вздохнула, чувствуя с облегчением, что момент сентиментальности как бы исчез, растворился в воздухе.

— В таком случае я готова принять ваше обещание, мистер Коркоран.

Они пожали друг другу руки.

— Даю вам это обещание от чистого сердца, — сказал он, — и знаю, что это достаточно гадкое занятие.

Глава 16

Он медленно вернулся в отель, раздумывая над тем, что произошло. Лицо его заливала краска. Ему показалось, что он совершил нечто слишком серьезное для такого краткого знакомства. Но, вспомнив девушку, ее открытое лицо, приятный спокойный голос, ее искреннее волнение, он тут же перестал испытывать смущение. Что же касается карт и его обещания перестать играть, то это сущие пустяки. Гораздо важнее то, что сделан первый шаг на пути завоевания ее дружбы. Он остановился и угрожающим жестом поднял руки к звездам. Пусть-ка кто-нибудь попробует сразиться с ним в этой дуэли!

Подходя к отелю, он заметил, что роза в его петлице совсем завяла. Он вынул ее, но по-прежнему держал в руке, когда проходил через вестибюль. Народу там в этот час было немного. Большинство постояльцев отыскали местечко, где можно было хорошо провести время, — было слышно, где они находятся и что делают. Через открытую дверь отеля доносились звонкие голоса женщин и низкие, грубые голоса мужчин; волны звуков и света то накатывались, то замирали, словно все происходило где-то вдали.

Однако кое-кто в вестибюле еще оставался, во всяком случае, все, кто там был, не оставили его возвращение без внимания. Для этого даже не понадобилось перешептываться, сообщая друг другу его имя, — он был тут достаточно хорошо известен. Все разговоры смолкли. Пока он поднимался по лестнице, все присутствовавшие провожали его глазами.

Открывая дверь своего номера, он мурлыкал себе под нос какую-то песенку. Продолжая мурлыкать, зажег лампу и, обернувшись, увидел Вилли Торна. Мальчишка спокойно сидел, развалясь в его кресле, и курил сигарету, отгоняя дым, который тут же улетал в открытое окно.

— Хэлло! — приветствовал его Вилли.

— Хэлло, — ответил Коркоран. — Ты, я вижу, заработал синяк.

— Налетел на дерево в темноте, — пояснил Вилли, старательно позевывая.

— Да, ночью это беда. Постоянно случаются подобные неприятности, — посочувствовал Коркоран, подмигнув мальчишке.

— Точно, — подтвердил Вилли, подмигивая в ответ.

— Боюсь, не ты один налетел на дерево сегодня вечером.

— Четверо, — ответствовал Вилли. — Чтоб мне сдохнуть, все четверо стукнулись лбами о деревья, да так, что уже ничего не видели, и продолжали стукаться дальше. Вы бы удивились, если бы увидели, на что они стали похожи.

— Да уж не сомневаюсь, непременно удивился бы, — усмехнулся Коркоран.

— Все они орали, звали на помощь.

— Надеюсь, ты оказался рядом и помог беднягам?

— Сделал все, что мог, — сказал Вилли, рассматривая свой правый кулак — на косточках была содрана вся кожа. — Вы сегодня сделали Теда Ренкина, ведь так? — Глаза Вилли блестели от возбуждения.

— Ты что, там был?

— Натурально.

— Я что-то тебя не видел.

— А я нашел дырку от сучка, как раз позади стола, где сидел Крэкен.

— Ах вот как! Что же там произошло, после того как я ушел?

— Мистер Роланд сложил деньги в мешок и сказал, что сохранит их, пока все не уладится. Вот это человек, а?

— Верно говоришь.

— Крэкен вроде как нервничал. Сразу протолкался мимо людей и скрылся. Побежал, верно, к Ренкину. А там, в его кабинете, не было ни одной щелки, но послушать было можно. Ведь если подслушиваешь жуликов, то это ничего, верно?

— Ну… — не сразу нашелся Коркоран, — возможно, что и ничего.

— Ренкин, похоже, страшно разозлился. Вы когда-нибудь слышали, как он ругается?

— Нет.

— Я однажды слышал одного дядьку, погонщика мулов в Команчских горах. У него в упряжке ходили шестнадцать мулов. Упрямые зверюги, один другого хуже! И самая первая у них забава — взять да остановиться посередине дороги на спуске, а то и на подъеме. Провалиться мне на этом месте, у дядьки этого было особое ругательство для каждого из шестнадцати! Никогда не слышал, чтобы так ругались!.. Так вот вчера вечером этот Ренкин ругался не хуже того погонщика. А когда истратил весь запас, то стал орать: «Трус, вонючий трус!» Крэкен тут же отвечает: «Я выну из тебя душу, жирная свинья, если ты еще раз это скажешь!» — «Когда ты собираешься встретиться с Коркораном?» — спрашивает Ренкин. «Это меня уже не касается, — отвечает Крэкен. — Я обещал прекратить игру, и выполнил. А теперь гони монету, Ренкин». — «Какую монету?» — говорит Ренкин. «Ну знаешь, это уж слишком! — орет Крэкен. — Согласен на восемь тысяч, больше мне не надо». — «За что это тебе восемь тысяч?» — спрашивает Ренкин. «За то, что я остановил игру». — «А обещал остановить Коркорана, и не сделал этого. Он ведь завтра вернется и разорит меня, к такой-то матери. А у меня нет человека, который мог бы убрать его с дороги». — «Довольно болтать, — говорит Крэкен. — Сейчас самое время рассчитаться, а разговаривать будем после». — «Крэкен, — говорит он, и голос стал другой, ровно бы уговаривает, — Крэкен, ты ведь не захочешь меня разорить после того, что я сегодня потерял?» — «Восемь тысяч, и никаких гвоздей, вот и весь мой сказ, — говорит Крэкен. — И я их получу тут же, не сходя с места. Начинай-ка считать, Ренкин!» — «Ну хорошо, — говорит Ренкин. — Если ты меня принуждаешь, я ничего поделать не могу. Заходите, ребята».

Я не знаю, что там делалось, думаю, туда зашли то ли трое, то ли четверо парней. Во всяком случае, очень скоро послышался голос Крэкена, да такой жалостный, просто ужас: «Не дури, Ренкин. Ты что, шуток не понимаешь?» — «Я-то понимаю, а вот ты как будто бы не понял. Довольно, ребята». И они выкатились вон. Тогда Ренкин говорит: «Ну вот, Крэкен, теперь ты понял, как обстоят дела, я не собираюсь отдавать эти восемь тысяч просто так». — «Конечно, — говорит Крэкен, — я готов договориться». — «Я знал, что ты парень сообразительный, — говорит Ренкин, — но в эту игру можно играть только одним способом». — «Каким же именно?» — спрашивает Крэкен, а голос у него совсем уж стал хриплый. «По-моему», — ответил Ренкин.

Потом они долго ничего не говорили, мне только было слышно, как Крэкен ходит взад-вперед по комнате, медленно и тяжело, так что половицы скрипели. А потом и говорит: «Какой дурак будет продолжать игру, если знает, что карты подтасованы? Ладно, Ренкин, ты хотел что-то сказать? Говори что». — «Только одно, сынок, только одно. Ты ведь уже почувствовал вкус этих восьми тысяч, правда?» — «Ну, это как сказать, я бы не назвал это вкусом». — «Ну, посмотри, это тебе что-нибудь говорит?» — спрашивает Ренкин. «Вот это уже больше похоже на вкус. Валяй дальше, Ренкин. Ты всегда был щедрым человеком. Могу сказать, что доверяю тебе больше, чем кому-нибудь другому». — «Дьявол ты, а не человек, — говорит Ренкин. — Ты только что показал, как здорово мне доверяешь. Я говорю только о фактах. Ты мне нужен, а тебе нужны деньги, которые я могу тебе заплатить. Это верно?» — «Можно сказать и так». — «Послушай, Крэкен, мы должны избавиться от этого Коркорана. Он почуял, чем тут пахнет, и теперь не отступится, пока не высосет все, что можно. Он меня разорит, Крэкен, дружище!» — «Конечно, он так и сделает». — «Значит, надо еще раз попытаться его достать». — «Ты хочешь сказать, опять я?» — «Вот именно». — «Нет уж, Ренкин, я пас. Этот тип все равно что ядовитый змей. Я не хочу иметь с ним дело». — «Крэкен, — говорит он, — ты же понимаешь, что тебе все равно придется с ним когда-нибудь встретиться?» — «Зачем это?» — «Разве ты не назвал его шулером?» — «Господи помилуй! Я, наверное, сошел с ума, совеем забыл об этом». — «Такие вещи не забываются». — «Знаешь, Сан-Пабло мне, пожалуй, надоел. Он меня больше не интересует. Поеду-ка я путешествовать». — «Если ты сбежишь от Коркорана, — говорит Ренкин и складывает вместе обе ладони, — тебе в горах больше ходу нет, никто не пожелает с тобой разговаривать, разве что китайцы. А кроме того, разве ты можешь скрыться от Коркорана? Это же настоящий гончий пес. И никогда ничего не забывает и не прощает. Сядь спокойно, Крэкен, и послушай, что я тебе скажу».

Тут я изо всех сил старался услышать, о чем они толкуют, но они стали говорить шепотом, и я ничего не услышал. Только иногда Крэкен принимался ворчать. Тогда Ренкин начинал сызнова, первое слово громко, а потом опять шепотом. Долго они так разговаривали. Не знаю о чем, но, сдается мне, ничего хорошего это вам не сулит.

— Согласен, ничего хорошего, — сказал Коркоран. — Но во всяком случае спасибо тебе, Вилли, за то, что тебе удалось узнать.

— Не стоит, — отозвался Вилли. — Я думаю, вы теперь не станете задерживаться в Сан-Пабло?

— Это почему?

— Почему? Послушайте, мистер Коркоран, этот Ренкин… разве вы не знаете, что это за тип?

— Немного знаю.

— Значит, вам известно, что в Сан-Пабло в его распоряжении куча парней, которые сделают все, что он им велит. Есть такие… ну, им ничего не стоит всадить вам в спину нож, когда вы спите.

— Я об этом подумаю, — сказал Коркоран. — Пока же этот город кажется мне довольно интересным. А что сталось с мисс Мерран, Вилли?

Мальчик снова зевнул.

— О ней больше не нужно беспокоиться, — сказал он.

— Почему же?

— Ейный кавалер вернулся в город, — сообщил Вилли.

Кровь застыла в жилах у Коркорана.

— Ее кавалер, говоришь? — чуть слышно повторил он.

— Ну да, кавалер.

— Ты хочешь сказать, человек, за которого она собирается выйти замуж?

— Ну, это одно и то же. Тот тип, с которым она обручилась. Она ведь из таких, что непременно сделают, что обещались. Разве не так?

— Наверное, так оно и есть, — хриплым голосом проговорил Коркоран. — Собирается выйти замуж… обручилась. — Он быстро подошел к саквояжу, достал фляжку и сделал большой глоток. — А что это за человек? — спросил он, стоя спиной к Вилли.

— А тот, которого она привезла с собой с Востока.

— Что?

— Она ездила туда в гости, на Восток. А когда вернулась, то привезла с собой жениха. Он теперь при шахтах, приехал, чтобы вложить в них свои деньги.

— Значит, он богат? — мрачно констатировал Коркоран.

— Натурально. Не знает, куда деньги девать. У него их целая куча.

— И он все равно позволяет ей работать, учить ребятишек?

— Она сама делает то, что считает нужным. Может, она хочет, чтобы он полюбил ее края, прежде чем она окончательно решит за него выйти.

— Как его зовут?

— Это может быть только один человек в Сан-Пабло. Большой Роланд.

Глава 17

Коркоран наклонился и занялся тем, что стал вытряхивать лесок, скопившийся за манжетой его брюк; ему потребовалось немало времени, прежде чем он успокоился и удостоверился в том, что по его лицу ничего нельзя прочесть.

— Он, должно быть, порядочный человек, — сказал Коркоран.

— Похоже, он вас знает.

— Принял, скорее всего, за кого-нибудь другого.

— Он думал, что вы один футболист, с которым он когда-то был знаком.

— Мне тоже так показалось.

— Разве вы можете играть в футбол? Вы же такой худой — кожа да кости!

— Я же тебе сказал: он ошибся.

— И веса в вас фунтов полтораста, не больше, мистер Коркоран, со всей вашей одежкой.

— Думаю, еще меньше. Нет, эти его разговоры насчет футбола просто смешны.

Вилли Керн, положив на стол руки и опершись на них подбородком, внимательно рассматривал стоявшего перед ним Коркорана.

— А бывают еще и легковесы, — заметил он. — Помню такого Ингрема, он был полузащитником.

— Что ты знаешь о футболе, сын мой?

— Я? Да читал об этом все, что можно. Аж до самого того времени, когда он только начинался. Так вот, среди ветеранов был Реймонд, он весил сто сорок фунтов. Играл в нападении и прорывал линию так, что будь здоров.

— Это был великий футболист, — сказал Коркоран.

— Может, вы его знали? — быстро спросил Вилли.

— Слышал о нем, — ответил Коркоран и тут же прикусил губу, поняв, что чуть было не проговорился.

— А еще был такой Чеймберс, тоже из группы нападающих. От него на поле спасения не было. А весил не больше вашего. Но самым знаменитым из них был Берлингтон. Вы о нем когда-нибудь слышали?

Коркоран отвернулся и закашлялся:

— По-моему, нет, что-то не припоминаю.

— Он весил сто сорок и стоял в воротах. Так вот, целых два сезона никто не мог мимо него прорваться. Это ж надо!

— Значит, ему везло.

— Везло? Ему? Ну уж нет! Про него говорили, что он читает мысли. Он всегда знал, куда направляется мяч, и всегда оказывался на том самом месте. Он и кидать мог тоже. Один раз кинул с пятидесяти двух ярдов. Это ж надо!

Коркорану казалось, что он снова пинает тяжелый мяч, видит, как тот летит по воздуху, словно воздушный шар, снова видит, как он шлепается перед перекладиной — пятьдесят тысяч человек ждут, затаив дыхание, — и наконец, мяч снова взмывает вверх и перелетает через перекладину!

— Хороший удар, — проговорил он наконец.

— Но удар на шестьдесят — это сущие пустяки по сравнению с тем, как он выбивал мяч из рук. Если он стоял в защите, тут уж никто не мог с ним справиться. Скользкий как угорь, он молнией врезался в кучу игроков. Всякий раз, когда он с кем-нибудь схватывался, объявляли тайм-аут. Вот какай был этот Берлингтон. Другого такого не было. Послушайте, мистер Коркоран, чтоб я сдох, он ведь был ничуть не больше вас и такой же тощий…

В дверь осторожно постучали.

— Ну, я пошел, — быстро проговорил мальчишка и исчез через открытое окно.

Коркоран слышал, как его босые ноги прошлепали по соседней крыше, и только после этого открыл дверь, впустив посетителя, который оказался не кем иным, как Габриэлем Дорном.

Живописец стоял перед ним, поглаживая свои черные усики и ухмыляясь.

— Простите незнакомца, который нарушил ваш покой, — сказал он. — Но у меня к вам дело, мистер Коркоран. Я Габриэль Дорн.

Коркорану пришлось несколько помедлить, закрывая дверь, чтобы справиться с собой и не показать, какое отвращение внушает ему посетитель. Только после этого он жестом пригласил его садиться. Обернувшись наконец, Коркоран увидел, что его гость удобно устроился в большом кресле у окна, там, где минуту назад сидел Вилли Керн.

— Весь Сан-Пабло гудит, повторяя ваше имя, — сказал художник.

— Люди очень добры, — серьезно заметил Коркоран.

— Скорее любопытны, чем добры, — поправил его Дорн.

— Правда?

— Что до меня, то я почел своим долгом оказать вам услугу, мистер Коркоран.

Игрок поклонился. При виде этого человека у него тошнота подступала к горлу.

— Короче говоря, сэр, я пришел вас предупредить, — торжественным тоном проговорил он, и Коркоран понимающе кивнул.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал он. — У всякого человека есть враги, это естественно.

— Человек, о котором я говорю, пока еще не является вашим врагом.

— Но может им стать, не так ли?

— Надеюсь, что этого не случится.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что это зависит от вас. Речь идет о самом важном и значительном человеке во всем Сан-Пабло, мистер Коркоран, — это сильный, богатый человек, к тому же он, не колеблясь, ввязывается в драку. Вы не догадываетесь, о ком идет речь?

— Уверяю вас, я не имею об этом ни малейшего представления.

— Подумайте хорошенько. Вы встретились с ним лицом к лицу только сегодня вечером. Мне это известно.

— У меня создается впечатление, что вы видели меня гораздо чаще, чем я вас, мистер Дорн.

Дорн покраснел:

— Для чего же человеку даны глаза? А в данном случае я считал это своим долгом.

— Понятно. Значит, считаете это своим долгом. Итак, прежде всего послушаем, как зовут этого человека.

— Уверяю вас, мистер Коркоран, я иду на определенный риск, вмешиваясь в это дело.

— Высоко ценю ваше благородство и самоотверженность.

— Короче говоря, сэр, этот человек не кто иной, как Генри Петуи Роланд!

Нанеся противнику этот главный удар, он откинулся в кресле, устремив на Коркорана злобный победный взгляд; на его бледных щеках даже заиграл румянец. Для Коркорана это явилось полнейшей неожиданностью. Поначалу он не мог поверить своим ушам — просто стоял, широко расставив ноги, и смотрел на художника.

— Скажите мне, ради Бога, как это могло произойти? — потребовал он.

— Как вы думаете, что является самым чувствительным местом в душе мистера Роланда? Вы, несомненно, можете сразу же догадаться. Конечно, все, что связано с девушкой, с которой он обручен!

По главной улице Сан-Пабло промчался пьяный ковбой; сквозь открытое окно до Коркорана донеслась его дикая песня, а через секунду и песня и стук копыт стали удаляться и стихли.

— Что же могло вызвать гнев Роланда, — спросил Коркоран, — и какое отношение имеет к этому мисс Мерран?

— Короче говоря, сэр, вас видели вместе с ней.

— Какое, черт возьми, это имеет…

— Мистер Роланд человек в высшей степени ревнивый, сэр.

Сомневаться в этом не приходится. Коркоран припомнил, что из университета-соперника до него доходили слухи о гордости и бешено страстной натуре Роланда.

— Я встретил мисс Мерран и проводил ее до дому. Что здесь такого? Стоит ли вообще об этом говорить?

— Сэр, вы не знаете мистера Роланда. Вы только подумайте: в Сан-Пабло масса молодых людей, сильных и смелых, и каждый из них не прочь положить глаз на хорошенькую девушку. Но как бы ни были они сильны, никто из них не смел и близко подойти к мисс Мерран с того момента, как на горизонте появился Роланд. Последним был Шаркнесс. Он считал, что вопрос не закрыт, поскольку свадьбы еще не было; однако Роланд убедил его, что он был не прав, и, хотя Роланд оплатил его больничный счет, Шаркнесс так и остался калекой. Это был здоровенный парень, прямо-таки бешеный, а теперь он едва может двигаться.

— Кто сообщил Роланду обо мне?

— Пока никто.

— А кто собирается это сделать?

— Человек, который колеблется между чувством долга и чувством сострадания, сэр.

— Короче говоря, как я понимаю, это вы.

— Мистер Коркоран, полагаю, что теперь мы можем говорить откровенно. Да, это я.

— Что привело вас ко мне, сэр?

Дорн даже не поморщился от сурового тона Коркорана. Ведь у него в руках была самая крупная козырная карта, которую нечем было крыть. И он сказал:

— Я хотел бы дать вам добрый совет, мистер Коркоран.

— Я у вас в неоплатном долгу, мистер Дорн.

— Нисколько, нисколько! Я уверен, что мы сможем уладить это дельце ко всеобщему удовольствию.

— И вашему и моему?

— Конечно. Я знаю, что у вас довольно грозная репутация, вы слывете непобедимым, сэр. Но к тому же понимаю, вы не настолько глупы, чтобы рисковать своей репутацией, вступая в соперничество с таким львом, как Генри Роланд.

— Возможно, я и не буду с ним драться. В таком случае не будете ли вы так любезны, мистер Дорн, и не поведаете ли мне, что я должен сделать, чтобы вы не сообщали вашу новость Роланду?

— О, — сказал Дорн, беспечно взмахнув рукой, а потом протянув ее к портсигару хозяина, чтобы взять оттуда сигарету. — Что касается условий, то назвать их я предоставляю вам.

— Значит, вы хотите получить деньги?

— Я очень бедный человек, — ответил Дорн из-за клубов дыма.

Его нахальство и бесстыдство поразили Коркорана, несмотря на то что он повидал на своем веку немало странных людей.

— Итак, назовите все же свои условия, мистер Дорн.

Дорн прокашлялся, прочищая горло, и, глядя в потолок, раздумывал с невозмутимым спокойствием.

— Не следует пренебрегать тем фактом, что Роланд убивает наповал, никто не может с ним сравниться, когда дело доходит до драки, мистер Коркоран.

— Конечно, конечно, этого не следует забывать ни на минуту.

— Вот именно! Затем нужно иметь в виду, что это дело он принимает очень близко к сердцу. Мы должны принять во внимание тот факт, что он страшно разгневается, если узнает, что его любимую девушку провожает домой человек такой скандальной репутации — профессиональный игрок в карты.

На лбу у Коркорана от гнева стали заметны синие вены.

— Не следует забывать и того, что мистер Роланд может узнать, какое участие эта леди принимает в вашей матушке и в вас, мой друг.

— Ну, это просто тьфу! — заявил шантажист. — Сущие пустяки. Могу вас заверить, я позаботился о том, чтобы ни на минуту не оставаться с ней наедине. Никакая сплетня не может меня коснуться! Кроме того, он с пониманием относится к тому, что она интересуется моим искусством!

Это вызвало удивленное восклицание Коркорана, однако его собеседник ничего не заметил и продолжал как ни в чем не бывало:

— Принимая во внимание все эти обстоятельства, а также то, что такой человек, как вы, может огрести за один удачный вечер десять тысяч долларов, а также то, что вас к тому же избавляют от страшной опасности, можно, наверное, сказать, что сумма в две с половиной тысячи долларов не будет слишком высокой платой за все. Неужели вы не согласитесь, что это очень дешево?

— Разумеется, соглашусь! — пробормотал Коркоран, тяжело дыша. — Должен признаться, что ценю свою жизнь значительно дороже.

— Ну конечно! Но я не хочу казаться слишком жадным. Ни в коем случае!

— Если уж мы заговорили о вас, — вдруг сказал Коркоран, — вам не кажется странным, что мисс Мерран не подозревает, что вы собой представляете на самом деле?

— Не понимаю вас, сэр.

— Как она до сих пор не догадалась, что вы и миссис Дорн всего-навсего пара бессовестных авантюристов, пьяниц и негодяев, которые разыгрывают перед ней свои спектакли? Как она до сих пор могла не заметить всего этого? Ведь она же совсем не глупа, как вам кажется?

Мистер Дорн в ответ только растерянно мигал. Всего минуту назад он уже мысленно пересчитывал толстую пачку банкнотов. Матушку свою он не станет обременять необходимостью тратить эти деньги вместе с ним. Он прыгнет в поезд и со всей возможной скоростью направится на Восток или на Юг. Там приоденется и обретет наконец тот вид, который, по его мнению, приличествует такому джентльмену, как он.

Вот такие приятные видения разворачивались перед мысленным взором Дорна. И вдруг эти радостные мечты были молниеносно и грубо разрушены. Человек, который, как ему казалось, был запуган до полусмерти и готов был, трясясь от страха, согласиться на все, что угодно, смотрел на него взглядом, в котором было что-то невероятно грозное, и от этого все тело мистера Дорна охватил какой-то странный озноб.

— Мистер Коркоран, — начал он, — если мы не можем договориться… — Голос его так дрожал, что он больше ничего не смог выговорить.

— Мы можем договориться, — холодно перебил его Коркоран, — о том, что никогда больше не увидим друг друга. Дверь находится вон там, мистер Дорн.

Мистер Габриэль Дорн быстренько двинулся в указанном направлении.

— Ваша шляпа, — напомнил Коркоран.

Но когда дверь отворилась и он нахлобучил шляпу на голову уходящего гостя, он вдруг увидел крутую лестницу, которая вела в темноту, заканчиваясь у следующей площадки. Тут в его сознании возникло непреодолимое искушение. Если человек может послать мяч на расстояние в пятьдесят два ярда, то куда он может послать…

Мистер Дорн с испуганным воплем почувствовал вдруг, как его что-то приподняло и со страшной силой толкнуло вперед. Он судорожно ухватился за перила, не удержался и кувырком полетел вниз по лестнице как раз в тот момент, когда на площадку поднимался какой-то грузный человек. Толстяк вовремя увернулся, а Дорн полетел дальше вниз.

Глава 18

Коркоран, однако, не улыбнулся. Он обдумывал самые разные обстоятельства, которые могли возникнуть в этой ситуации. Ведь этот Дорн, словно побитая собака, обязательно побежит к могущественному Генри Роланду, будет скулить и жаловаться на этого ужасного картежника, а также наверняка преподнесет ему искаженную версию того, что произошло между ними в гостиничном номере, и уж конечно — между картежником и девушкой. Что же будет, если Роланд и в самом деле по-настоящему разозлится?

Погруженный в эти невеселые мысли, он постоял с минуту возле двери, ведущей в его номер, однако не успел ее закрыть, потому что в эту минуту в нее протиснулось нечто жирное и потное, и перед ним предстал не кто иной, как сам Теодор Ренкин.

— Цветочки! — воскликнул этот достопочтенный джентльмен. — Ах, мистер Коркоран, ну и комнатка же у вас, чисто картинка, чтоб мне пропасть! Понимают же некоторые люди, как надо жить!

В ответ на эту жалкую попытку умилостивить хозяина номера тот улыбнулся и пригласил владельца игорного заведения войти и сесть.

Мистер Ренкин примостился на самом кончике стула, положив свои жирные руки на колени и держа в одной из них шляпу. У него был такой вид, словно при первых же признаках опасности он готов ринуться вон из комнаты.

— Кто это вылетел сейчас из двери словно ночной орел? Уж не Габриэль ли Дорн? — поинтересовался толстяк,

— Он споткнулся, когда спускался по лестнице, — пояснил Коркоран.

Вошедший довольно ухмыльнулся, ибо хорошо понимал шутки подобного рода.

— Ну что же, — заметил он, — мне приходилось слышать, что люди спотыкаются таким странным образом. А я уж подумал, что он врежется в меня и проткнет во мне дырку. — Он продолжал дружелюбным тоном, слегка понизив голос и посматривая в сторону окна: — Надеюсь, нас никто не слышит, мистер Коркоран?

Коркоран подошел к окну и выглянул наружу. Он увидел широкий свод неба, испещренный звездами, ощутил благоухание вечнозеленых растений, доносящееся со стороны гор. Город постепенно затихал. Где-то вдалеке слышались звуки танцевальной музыки, но на самой улице все было тихо. Искатели удовольствий уже нашли все, что им было нужно, и, кажется, утихомирились.

— Здесь никого нет, так что подслушивать некому, — сказал он, снова оборачиваясь к гостю.

— Отлично, — отозвался владелец игорного заведения, нервно потирая руки. — Я должен вам кое-что сказать, Коркоран, и ни к чему, чтобы кто-нибудь нас слышал. — Он наклонился вперед и поднял палец, призывая к осторожности и вниманию. — То, что я имею вам сообщить, касается непосредственно вашей жизни, Коркоран! — И добавил с удивлением и некоторым раздражением: — И это совсем не шуточное дело, мистер Коркоран!

А Коркоран улыбнулся, подумав о том, каким способом покинул его номер человек, который только что приходил предупредить его об опасности и с которым столкнулся Ренкин.

— Конечно нет! — сказал «он. — Я просто подумал о другом. Скажите же мне, в чем дело.

— Это Крэкен. Провалиться мне на месте, он совсем сошел с ума!

— Из-за чего, Ренкин? Из-за того, что он лгал, обвиняя меня в мошенничестве, и ему это было прекрасно известно?

— Может, из-за этого, — согласился собеседник, словно сам не имел к этому делу никакого отношения. — Вы же знаете, как ведут себя подобные субъекты!

— Конечно, — кивнул Коркоран.

— Но Крэкен повсюду кричит, что либо он, либо вы. Будь я проклят, если я не уверен в том, что он не станет с вами драться, но прекрасно знает, что уж вы-то обязательно постараетесь с ним встретиться. Он уверяет, что вы будете за ним следить.

— Вполне возможно.

— Ну вот! Его прижали к стенке! А вы когда-нибудь видели крысу, загнанную в угол?

— Нет

— Я однажды посадил в клетку гремучую змею, а потом впустил туда же большую серую крысу. Они стали драться. Крыса испугалась до полусмерти, когда услышала шипение. А змея уже приготовилась вкусно пообедать. Она свернулась кольцом, подняла голову и раскачивалась, дожидаясь удобного момента, когда можно будет кинуться на крысу и проглотить ее. Если бы это происходило в открытом месте, крыса бросилась бы наутек и была бы тут же проглочена. Но она видела, что деваться некуда, и бросилась в бой. Она налетела на змею, словно горстка пыли на сильном ветру, и вонзила в нее острые как иголки зубы — раз сто, не меньше. А змея ухитрилась-таки ужалить ее пару раз. Но черта лысого эта крыса сразу сдохла! Она в конце концов вцепилась гремучке в голову и повисла на ней, словно бульдог, пока не сдохла наконец от яда. Но и змея тоже еле двигалась и сдохла на следующее утро.

— Вы хотите сказать, — заметил Коркоран, когда эта волнующая история подошла к концу, — что и Крэкен будет драться… подобным образом?

— Несомненно!

— Передайте, что ему представится такая возможность завтра в полдень.

— Постойте-ка минутку, Коркоран. Крэкен вынужден остаться в городе. Если он не встретится с вами, его репутация погибнет.

— То же самое произойдет и со мной, если я не встречусь с ним.

— А вот тут вы ошибаетесь, сынок. Такая репутация, как ваша, ничуть не пострадает от столь ничтожного случая.

Коркоран сел в кресло, обхватив руками колено:

— Короче говоря, к чему это вы клоните? Чего вы от меня хотите, Ренкин?

Ренкин крепко сжал свои толстые ручки.

— Я хочу, чтобы вы убрались из города, — решительно заявил он.

— Да?

— Не даром, конечно. Я не такой дурак. Я вам заплачу. Мне совсем не хочется, чтобы такого прекрасного джентльмена застрелили.

Коркоран с улыбкой поднял руку в знак протеста, но Ренкин торопливо продолжал, слегка покраснев:

— Ведь в конце концов, что вы выиграете, если будете стреляться?

— Семь с половиной тысяч долларов и возможность проучить негодяя, показать ему, как следует себя вести. Вполне достаточно, чтобы имело смысл драться.

— Как себя вести? Ну какой от этого толк бедняге Крэкену? Что же касается денег, то не беспокойтесь, вы их получите…

— Вы хотите сказать, что когда Роланд и другие увидят, что я победил, они отдадут мне мои деньги?

Вместо ответа Ренкин расстегнул свой сюртук и, продолжая смотреть на Коркорана, чтобы увидеть, какое это производит впечатление, достал из внутреннего кармана пухлый бумажник. Он был набит так туго, что сам раскрылся в его руках. В каждом из двух отделений бумажника были видны толстые пачки банкнотов, плотно спрессованные, словно листы книги. Однако Коркоран никак не реагировал на это захватывающее зрелище — ни словом, ни взглядом. И Ренкин испустил глубокий вздох отчаяния — если человек не реагирует на деньги, чем же еще можно его пронять? Тем не менее он решил сделать еще одну попытку:

— Я тут принес немного денег, надеясь устранить одну из причин, из-за которых вы не можете оставить наш город. Принес все, что вы сегодня выиграли, и чуточку больше — самую чуточку!

Его блестящие глазки хорька так и шныряли по лицу Коркорана, надеясь, вопреки всякой надежде, увидеть то, что ему так хотелось увидеть.

— Не выйдет, Ренкин, — спокойно ответил тот. — Ничего из этого не получится, уверяю вас. Я остаюсь здесь, в Сан-Пабло, до тех пор, пока сам не захочу уехать. Деньгами меня купить нельзя. — Он даже засмеялся, добавив: — Это избавит вас от потери времени, а меня — от неловкого положения, в которое вы меня ставите. Вам не удастся меня подкупить и заставить уехать.

Он встал, и Ренкин, поняв, что дело не выгорело, тоже поднялся.

— Ну, это уже не по-дружески, Коркоран, — угрожающе предупредил он.

— Я вам не враг, Ренкин, — сказал игрок спокойно, без всяких эмоций, — разве что вы сами пожелаете смотреть на меня как на врага. Но если дело дойдет до этого… — И он выразительно поднял руку, щелкнув пальцами.

— Да это не я, — возразил Ренкин. — Но вы знаете, что произойдет, когда все это выплывет наружу? Знаете, что сделает шериф Майк Нолан?

— Что же?

— Он сказал, что не потерпит никаких разборок, что сам застрелит первого, кто поднимет револьвер.

Коркоран покачал головой:

— Не думаю, что Майка Нолана особенно беспокоит, что станется с Крэкеном или со мной. Если мы с ним ухлопаем друг друга, он только обрадуется. С дороги уберутся два смутьяна, два источника его неприятностей, и ему станет легче дышать. Нет, не думаю, что шериф станет вмешиваться в это дело.

— Говорят, — издевательским тоном сказал Ренкин, отказавшись от попыток проявить дружелюбие, — что вы умеете читать в душе человека, это верно?

— Иногда я пытаюсь это делать. Впрочем, в большинстве случаев оказывается, что игра не стоит свеч.

Достопочтенный Ренкин был достаточно сообразителен, чтобы оценить весь яд последней реплики. Наградив Коркорана свирепым взглядом, он направился к выходу. Там на секунду остановился, держась за ручку двери, однако передумал и, проглотив угрожающие слова, которые так и просились на язык, распахнул дверь и затопал вниз по лестнице. Единственным способом продемонстрировать свое презрение к Коркорану было то, что, уходя, он не закрыл за собой дверь, так и оставив ее распахнутой.

Глава 19

Лицо Коркорана было мрачно, когда он подошел к двери, чтобы ее закрыть, и, чтобы хоть как-то привести в порядок свои мысли, стал ходить взад-вперед по комнате. Его черная тросточка была в таких случаях незаменимым средством. Порой он вертел ее между пальцами, иногда водил взад-вперед по ее гладкой поверхности. Иногда выставлял ее прямо перед собой, любуясь ее черным блеском, — она сверкала словно рапира. Эта тонкая тросточка напоминала самого Коркорана — в ней была такая же гибкость, такая же скрытая сила. Но в то время, как руки его были заняты тростью, мысли витали далеко от того места, где он сейчас находился.

Он понял, что сам виноват, поставив себя в ложное положение. Ради девушки, которая была обручена с другим, гораздо более достойным человеком, чем он сам, он отказался от единственной радости своей жизни, от самого ее смысла — от карт. Опять-таки ради нее отказался от оружия — отдал свой револьвер, — вступив таким образом на путь мирной жизни. Но, рассматривая сложившуюся ситуацию с разных сторон, он не мог не улыбнуться своему великолепному законченному идиотизму. Прежде чем наступит завтрашний вечер, он либо погибнет, либо убьет другого человека. В любом случае можно легко себе представить, что будет о нем думать эта девушка. Если его откровенное признание несколько смягчило ее презрение к нему, как профессиональному картежнику, то, по зрелом размышлении, он все равно будет вызывать в ней только отвращение.

И тем не менее, независимо от того, что она думает или чувствует, завтра ему придется встретиться с Джо Крэкеном с оружием в руках. Он задержался у зеркала, чтобы поправить галстук. Надел шляпу. Выбрал еще одну розу из букета, который стоял у окна, наполняя комнату сладостным, с едва ощутимой горчинкой ароматом. Затем, поигрывая тросточкой, вышел на улицу.

Не пройдя и двадцати шагов по тротуару, он встретил старого знакомого Скинни Монтегю. Тот не мог похвастаться значительными успехами за игорным столом, поэтому надеялся заработать на жизнь другим способом. Он вел на буксире здоровенного парня, по всей видимости, шахтера — на шее у него свободно болтался цветной платок, рубаха была расстегнута, чтобы было прохладнее, сомбреро лихо сдвинуто набок и назад; парень шел покачиваясь и спотыкаясь, поскольку был совершенно пьян. Ясно было, что он хорошо посидел в баре, угощая всех направо и налево. Ясно было и то, что кошелек его туго набит. Золотоискателя, которому повезло — пьян он или трезв, — можно определить с первого взгляда. От него исходит особое излучение, как аромат от цветка или сияние от драгоценного камня. Он озирается вокруг голодным взглядом, ясно говорящим о том, что ему просто необходимо истратить свои деньги.

Скинни Монтегю с трудом удавалось держать в вертикальном положении это огромное неустойчивое тело. Он обливался потом и тем не менее не отступался, продолжая усердно трудиться. Коркорану он напомнил крохотный буксир, который тащит в гавань брошенное за негодностью судно, чтобы получить за него вознаграждение. А в том, что вознаграждение будет, он нисколько не сомневался. Проходя мимо Коркорана, Скинни ухмыльнулся и подмигнул ему. Но Коркоран остановился:

— Я собираюсь навестить завтра утром твоего дружка.

— Правда? — удивился Скинни. — Знаешь, приятель, в этом не будет никакого смысла.

— А я думаю, будет.

— Послушай, — проворчал Монтегю. — Что все это значит?

— Я хочу кое о чем спросить этого твоего друга.

— Друха? — еле ворочая языком, проговорил пьяный. — Это я! Я всем друх! Послушай, Скинни, дай-ка мне выпить, а?

— О чем ты собираешься его спрашивать? — оборвал пьяницу Скинни, повернувшись к Коркорану.

— О содержимом его кошелька, — ответил Коркоран.

— Он понятия не имеет, сколько там есть.

— А я думаю, имеет.

— Ты хочешь сказать, что вступаешь в долю? Тебе что, своего мало? Ты сегодня хорошо повеселился, так не мешай и мне получить свое.

— Скинни, — сказал Коркоран. — Будь человеком. Если ты желаешь поступать как крыса, я поставлю крысоловку, и ты угодишь туда как миленький. Оставь в покое кошелек этого парня!

— Черт бы тебя побрал! — зарычал Скинни, дрожа от ярости. — Пользуешься своей силой, Коркоран! Тебе повезло, вот тебе и ударило в голову. — Он отскочил от своей жертвы. — Ладно, пусть этот дурак теперь сам о себе заботится, — проворчал Скинни и скрылся за углом ближайшего дома.

Пьяный парень шатался, едва держась на ногах, словно корабль, лишенный управления, во власти шторма. Но Коркоран немедленно взял управление на себя. Через десять минут парень уже лежал в койке в отеле, несмотря на то что мест там не было.

— Друзья, — обратился он к его соседям, — это мой партнер. Надеюсь, с ним все будет в порядке.

Они в ответ только широко заулыбались. Смысл его слов был им совершенно ясен, и игрок вышел из отеля в полной уверенности, что с пьяным беспомощным шахтером ничего не случится и кошелек его будет в безопасности. Разве что найдется в Сан-Пабло человек, который осмелится шутить с Коркораном, зная о нем и его фантастическом револьвере, что было весьма мало вероятно.

Он вернулся на улицу и направился прямо к дому шерифа. Жалюзи в комнате, выходящей на улицу, были подняты, открывая взору картину безмятежного домашнего уюта: миссис Нолан устроилась в уголке в своей качалке; у нее на коленях груда разнообразных предметов, предназначенных для починки и штопки; сам шериф, без пиджака, в одной рубашке, сидит, откинувшись так, что даже видны его красные фланелевые подштанники. В руках у него газета, никак не более чем двухнедельной давности, а в зубах крепко зажата трубка, черенок которой обгрызен и обкусан до такой степени, что усы едва не попадают в самую чашечку.

— Я вижу, Мария, они добрались-таки до этих махинаторов, которые дают землю за взятки.

— Хорошо, Майк, хорошо! — И она продолжает мурлыкать себе под нос, тихо-тихо, колдуя над огромной заплатой на крошечных штанишках.

То, что она напевает, — всего две строчки из песенки, слышанной в далекой молодости; песня эта — словно обломок деревца, выброшенного на берег и спасенного от забвения, обрывок мелодии, которая стала частью подсознания и непрерывно звучит, облегчая вот уже пятнадцать лет неустанные домашние труды. Для шерифа это все равно что звуки жернова для мельника или шум морской волны для моряка, стоящего на вахте. Без этих звуков в его душе и сердце образовалась бы ничем не заполнимая пустота, а он бы даже не подозревал, чего ему не хватает.

Коркоран, стоя у двери, все это увидел, услышал и понял. Ему, разумеется, и раньше приходилось видеть подобные семейные сцены, и ему всегда казалось, что он как бы смотрит из окна скорого поезда, который несется через прерию мимо заброшенного городишки, прокаленного солнцем, продуваемого ветрами, а теперь мокнущего под серым холодным дождем. Как живут эти люди? Чем заняты? Где находится их душа? Что приносит им рассвет и закат их жизни?

Подобные мысли обычно возникали у Коркорана в прошлом, когда ему приходилось наблюдать подобные сцены. Но сегодня, когда он смотрел на шерифа и его жену, ему казалось, что именно эти люди живут настоящей жизнью, тогда как его собственная состоит из одних призраков и проходит среди призраков — в ней нет ничего отрадного, сплошная тоска, гибель надежд и полная пустота впереди.

Он постучал в дверь. Нолан пошел открывать, держа руку на своем объемистом боку, как раз на том месте, где в старой, видавшей виды кобуре покоился его револьвер. Сдвинув очки на лоб, он беспомощно топтался у двери. Как это случилось, что его враги тысячу раз его не убили?! «В доброте и добродетели заключена известная сила», — подумал про себя игрок.

— Это Коркоран, — отозвался он.

— Чтоб мне провалиться! — воскликнул шериф. — Я только что рассказывал о вас Марии. Заходи, мой мальчик! Она будет рада тебя видеть. Здорово тебе удалось ускользнуть из этого дома! Подумать только, с голыми руками, без оружия, и с таким противником, как Крэкен!

— Я пришел сказать, что дело еще не кончено, продолжение следует, — сказал игрок. — Пришел сказать, что мне придется забрать назад свой револьвер.

— Не может этого быть, Коркоран!

— Он мне понадобится.

— Ты же поклялся, что не будешь больше баловаться оружием, ты только сегодня отдал мне револьвер. — Он вздохнул, доставая из кобуры на бедре револьвер и протягивая его Коркорану. — Отличная игрушка, — сказал он. — Так и просится в руку. Где ты его раздобыл?

— Можно сказать, что он, некоторым образом, достался мне по наследству.

— Как это так?

— Очень просто: я получил его после смерти человека, которому он принадлежал.

Шериф усмехнулся. Ему понравилась эта шутка. Он был вполне способен оценить юмор, в особенности такой, что бьет наотмашь словно дубина.

— Итак, — сказал он, глядя на то, как Коркоран взял револьвер и любовно погладил его, прежде чем быстрым, почти неуловимым движением засунуть себе за пояс. — Итак, ты снова вступил на тропу войны? Ты что же, собираешься кого-нибудь ухлопать и хочешь, чтобы я снова гонялся за тобой?

Его откровенность и любопытство заставили Коркорана улыбнуться.

— Надеюсь, что этого не случится, — сказал он.

— Сколько тебе лет? — неожиданно спросил шериф.

— Тридцать.

— А дальше?

— Именно столько, не больше.

— Всего только тридцать? Послушай, друг, когда мне было столько, меня никто не знал за десять миль от того места, где я ловил разных негодяев. Только через два года Мария сказала, что согласна взять себе мою фамилию, чтобы иметь возможность завести детишек, а потом ругать меня за то, что они плохо себя ведут. Я в твоем возрасте был совсем незначительным человеком, а посмотри на себя! — Он подошел поближе к двери, словно для того, чтобы как следует рассмотреть своего гостя и убедиться в его значительности, а потом добавил: — Зайди в дом, сынок. Я хочу познакомить тебя с Марией.

— Нет. Я этого недостоин, — решительно ответил Коркоран и быстро зашагал прочь.

За все время, пока он шел к отелю, он ни разу на взмахнул своей тросточкой.

Глава 20

А в это время Китти Мерран и Роланд сидели в саду перед пансионом, где она жила, наслаждаясь прохладой ночи. Он смотрел на нее, думая вслух, строя планы, и его низкий голос рокотал, почти не прерываясь, когда он рисовал перед ней их будущее. Она слушала его задумчиво, положив руку на спинку стула и облокотившись на нее головой; глаза ее были подняты к небу, на фоне которого высился мощный, почти нереальный выступ Команчских гор, похожий на груду облаков. Он был настолько нереален, что порой ей казалось, будто в этой груде облаков мелькают звезды; или это золотоискатели развели костер в своем лагере и его пламя то вспыхивает при порывах ветра, то вновь угасает?

— Как ты думаешь, тебе это понравится?

Китти вдруг поняла, что свой вопрос Роланд повторяет в третий раз.

— Да, — торопливо ответила она.

Роланд переменил положение, а потом поднялся на ноги. Он подошел к калитке, минуту постоял, а потом снова вернулся и сел на прежнее место. Девушка понимала, что он сердится. Она была слегка встревожена, однако, к своему удивлению, обнаружила, что ее тревога была не лишена приятности, и сказала, как бы извиняясь:

— Прости, но я просто задумалась.

— Но не о том, что я тебе говорил.

— Прости, пожалуйста, Генри.

— О, конечно!

Его молчание красноречиво говорило о том, что он недоволен ее невниманием.

— Мне иногда кажется, — сказал он, — что этот Запад, который тебе так хотелось увидеть и куда я с такой радостью за тобой последовал, только внес разлад между нами.

Она уже готова была возразить, но в этот вечер ей было лень произносить вежливые слова, и вместо этого она сказала правду:

— Ты действительно так думаешь? Почему?

— Значит, у тебя тоже возникают подобные мысли? — резко спросил он.

— Нет-нет.

— Мне здесь ужасно понравилось, — горячо заговорил он. — И мне везло. Все было так, как я и ожидал, — и люди, и сама эта горная пустыня. Все было точно так, как ты говорила в Нью-Йорке, и мне казалось, что я просто создан, чтобы жить в этих краях. Все было так, как я мечтал, — все, кроме тебя, Китти.

— Мне ужасно жаль.

Что-то похожее на стон вырвалось из груди Роланда.

— Но тебе это, по-видимому, безразлично. Разве не так?

— Ты позволишь мне быть откровенной?

— Конечно.

Тревога, прозвучавшая в его голосе, причинила боль, ей стало его жалко. Поэтому она протянула руку и легко дотронулась до его локтя. Он, по-видимому, все понял, потому что сидел неподвижно, никак не реагируя на ласку.

— Ты знаешь, — сказала она, закрыв глаза, но не в силах уйти от своих мыслей, — я сегодня какая-то сонная. Мне трудно слушать, я не могу уловить, о чем идет речь.

Он тут же почувствовал раскаяние.

— Бедная моя, ты просто устала. Какой я дурак, что завожу всякие разговоры, когда ты так утомлена.

— Дело не в этом, просто…

Наступило молчание, и по мере того, как оно длилось, она вышла из своего оцепенения, поняв, что между ними возникло что-то новое.

— Ты знаешь, — сказал он наконец, — я начинаю понимать, что происходит.

— Что именно, Генри?

— Между тобой и мной.

— И что же?

— Когда мы только познакомились, я жил бессмысленной жизнью, не делал ничего полезного.

— Да, это было просто чудовищно!

— И ты хотела, чтобы я занялся полезным делом. Ты сказала себе, что человек, у которого вполне приличная голова и сильные руки, может найти себе более интересное и полезное занятие, чем разводить охотничьих собак. И стала рассказывать мне о Западе. Я заинтересовался. Естественно, что на десять процентов меня интересовала эта страна, а на девяносто — ты. И по мере того, как я просыпался, ты стала мной гордиться. Я думал, что это любовь, но я ошибался.

— Генри!

— Давай попробуем быть честными. Ты ведь тоже ошиблась. Ты не понимала. Ты еще никогда никого не любила, и когда стала интересоваться моими делами, тебе показалось, что это настоящее. Но это не так. Я всегда чувствовал, что гордости мало, что нужно что-то еще. А сегодня, как мне кажется, я понял окончательно, — благоговейно говорил он, — что я люблю тебя так, как не любил еще ни один человек. Но ты, Кейт, как ты ко мне относишься? Любишь ли ты меня? Где, скажи мне, музыка, где поэзия настоящей любви?

Генри с минуту подождал. Возможно, он ожидал, что она станет возражать, уверять его в своих чувствах, и она даже попробовала это сделать, однако то, что он сказал, было слишком значительно, и она молчала. Все его рассуждения она мысленно довела до логического конца и ужаснулась тому, что увидела. А он, исполненный горечи, решительно продолжал свой анализ:

— Давай рассмотрим всю ситуацию в общем, Кейт. Я, если можно так выразиться, произвел известный вклад, то есть показал тебе, что такое внимание со стороны мужчины. Ты увидела, что этот вклад приносит проценты. Сухая бесплодная почва стала плодородной, годной для посева. Но мысль о том, чтобы построить на этой земле свой дом, почему-то не кажется тебе заманчивой.

— Но ты ошибаешься, Генри, я…

— Ты же знаешь, что если я тебя прошу назначить день свадьбы, ты всегда отказываешься.

— Мне бы тоже хотелось понять почему, — тихо проговорила она.

— Ах, — горестно воскликнул несчастный влюбленный, — если бы ты только могла… совладать как-то со своим сердцем и отдать его мне, Кейт! Порой я просто схожу с ума. Вот я, со всей моей силой, ничего не могу с тобой поделать, несмотря на всю твою слабость.

— Я ведь дала тебе слово, Генри. Неужели ты сомневаешься в том, что оно для меня священно?

— Вот что я тебе скажу, дорогая: пожалуй, буду без всяких угрызений совести настаивать на том, чтобы ты его сдержала. Как я тебя люблю! Без памяти, Кейт! Меня постоянно преследует отчаянный страх тебя потерять. Как я этого боюсь!

Девушка молчала, чувствуя, как колотится в груди ее сердце.

— Довольно! — проговорила она наконец.

— Понимаю. Больше не скажу ни слова. Я так жалею, что огорчил тебя, дорогая.

— Дело не в этом. Просто…

— Ты мне только скажи, что я ошибаюсь.

— Ну конечно! Конечно же ты ошибаешься!

— Но в чем-то я прав, верно?

— Я… я даже не знаю.

— Нет, ты прекрасно знаешь.

— Пожалуйста, не говори так, Генри. Ты сегодня так жесток со мной.

— Как я безобразно себя веду! — застонал он. — Черт меня возьми, я просто дурак и негодяй, что пристаю к тебе со своими сомнениями. Я ухожу, Кейт, и надеюсь, что, когда мы встретимся в следующий раз, мне удастся не быть таким грубияном.

— Веди себя спокойнее, — сказала она. — Не годится нам убегать от таких серьезных вещей. Но давай пока поговорим о чем-нибудь другом. Я… Я даже жалею, что ты начал этот разговор.

— И я тоже, Бог тому свидетель! Сомнения — все равно что сорняки: стоит им только появиться, они тут же разрастаются.

— Но ты мне веришь? Веришь, что я всегда буду поступать честно?

— Больше чем кому-либо другому на свете!

— Тогда давай просто спокойно посидим. Что может быть лучше этой прекрасной ночи!

Он ничего не ответил, но через какое-то время проговорил неуверенным усталым голосом:

— Ты недавно сказала, что о чем-то задумалась. Помнишь?

— Да.

— О чем же?

— Ни о чем важном. А тебе хотелось бы знать?

— Конечно, особенно если это отвлечет от разговора о нас самих.

— О, к нам это не имеет никакого отношения.

— Я это и подозревал, — с горечью заметил он.

Она же была так занята своими мыслями, что даже не обратила внимания на эту горечь в его голосе.

— Я думала об азартных играх, Генри.

— Это же один из твоих коньков, дорогая, ты постоянно воюешь против карт.

— Ну… не знаю. А ты сам когда-нибудь играл?

— Конечно. Однако если у меня и есть пороки, то увлечение картами к ним не относится.

— Удивительно, — сказала она.

— Ты что, сомневаешься во мне?

— Да нет, я думала не о тебе.

— Ах вот как!

— Я просто думала об азартных играх вообще. Ведь все мы в известном смысле игроки. Разве не так?

— Ну, можно сказать и так. Если человек засеивает поле, он не знает, каков будет урожай, что он получит — десять мешков или всего один. Трудиться он будет все равно. Но скверная погода может погубить все без остатка. Или другое: человек может отдать все свое сердце, всю душу женщине, а взамен получить… либо десятикратный урожай, либо даже семян не соберет. Все могут склевать вороны!

— Генри!

— Прости меня, Кейт. Но у меня так тяжело на сердце. Давай вернемся к картам, они-то сердце мне не разобьют.

— Может быть, лучше повременить с разговорами?

— Нет, дорогая. Мне так приятно сидеть здесь и смотреть на тебя. Лица твоего я почти не вижу, оно для меня лишь легкая тень, но в свете звезд белеет твой лоб, под которым ужасный мозг, быстрый и неутомимый, проникающий в суть любого явления, проникающий и в мою душу, — одному Богу известно, что он там находит. Ну вот, прости, я опять за свое! Я ведь обещал, что больше не буду. И я сдержу обещание. Да, карты… карты… Давай поговорим о них.

— Ну что ж, если хочешь.

— Разумеется. Я постараюсь больше не делать глупостей. Обещаю.

— Ты такой славный, Генри!

— Чепуха! Но продолжай. Почему тебе пришло в голову, что все вокруг — всего лишь азартная игра?

Вместо того чтобы ответить, она в свою очередь задала вопрос:

— Ты был когда-нибудь знаком с профессиональным картежником?

— Я знал одного парня, который впоследствии увлекся картами.

— Что это был за человек?

— Странный. Мы с ним встречались на футбольном поле, много лет назад. Это был отчаянный парень, сущий дьявол. Он, бывало, носился по полю как грозный призрак.

— О-о!

— Тебе это как будто бы нравится, Кейт.

— У меня тоже есть знакомый игрок в карты. Судя по описанию, он похож на твоего приятеля. Вроде странствующего рыцаря — понимаешь, этакий искатель приключений.

— Хм-м… — неожиданно пробормотал Роланд. — Но конечно, наверное, не слишком-то честный? Точь-в-точь тот парень, о котором я говорил.

— А что, твой знакомый не был честным человеком?

— Я говорю не о футболе. На поле не было человека честнее и вернее, чем он. Он был бесстрашен любил опасность, любил сложные ситуации. Хладнокровен как сталь. А для противника — словно раскаленный клинок. Меня он однажды здорово свалил с ног. Он был капитаном, настоящим лидером, который вдохновлял свою команду. Вот каков был этот человек! Да-а, я встретился с ним — позже. Он таким и остался — по-прежнему красив и хладнокровен.

— Ах, совершенно тот же тип! Мой знакомый — точная его копия. Все свои мысли скрывает, и по его лицу абсолютно ничего нельзя прочесть!

Глава 21

Все, что было хорошего в Генри Роланде, его честность, доброта, великодушие — все исчезло в мгновение ока, словно кто-то дунул на огонек, и тот погас. Он снова увидел себя на том далеком футбольном поле: вот он рвется вперед, сметая все на своем пути, пробиваясь к самой цели. Энергичный, не знающий преград, он уже ощущает на своей голове корону, венчающую победителя, как вдруг тонкая гибкая фигура в синей футболке с защитными кожаными нашивками на плечах и локтях прорывает атакуемую им линию с другой стороны, а потом — сокрушительный удар и всепоглощающая темнота. История повторяется, говорил себе Роланд, Коркоран уже однажды разрушил его надежды, может быть, он собирается сделать это еще раз?

— Коркоран! — воскликнул он.

— Значит, ты о нем слышал?

— Кто же о нем не слышал!

— И что же ты слышал?

— Этого я сказать не могу.

— Но ты должен, Генри. У тебя такой таинственный вид, что я могу подумать все, что угодно. Ты должен мне сказать.

— Мне очень жаль.

— Ты хочешь меня рассердить, Генри? Мне обязательно нужно, чтобы ты мне все о нем рассказал.

— Дорогая моя, ты же не можешь требовать, чтобы я плохо говорил о твоих друзьях?

Она перевела дыхание:

— Неужели все так плохо?

— Да уж, картина получается не слишком красивая.

— Если уж ты зашел так далеко, то должен сказать все до конца. А что до дружбы, так я видела его всего один раз.

Генри вздохнул с облегчением. Однако прежде, чем он заговорил, она добавила как бы про себя, но вслух:

— Впрочем, когда он уходил, мы действительно стали друзьями. Ты прав, Генри. Я не должна слышать о нем ничего плохого в его отсутствие, когда он не может себя защитить.

Это было слишком. Несмотря на самообладание, на все принятые благоразумные решения, Генри Роланд больше выдержать не мог. Он взорвался:

— Боже мой, Кейт, что ты говоришь! — выкрикнул он. — Вы с ним — друзья?! Да это же самый обыкновенный картежник, больше того, дешевый шулер!

— Ну вот, — прошептала она. — Ты и сказал то, что хотел. А теперь ты должен это доказать, Генри.

— Он так много для тебя значит, что ты рассердилась, когда я сказал о нем правду?

— А ты хочешь, чтобы я вынесла человеку приговор, не выслушав того, что он скажет в свою защиту? Это… это нечестно.

Тон, которым это было сказано, заставил Генри по-настоящему встревожиться. Дело оказывалось более серьезным, чем он предполагал. Как удалось Коркорану завоевать доверие девушки в такой короткий срок — всего один день и вечер, — когда он сам был так занят другими делами?

— Говорю тебе то, что слышал от сотни других людей, — сказал он. — То, что знают в городе решительно все. Коркоран? Да его имя гремит по всей округе. Его фатовство, многочисленные проделки, жульничество в картах, его невыносимая наглость и бесстыдство. Как это случилось, Кейт, что ты до сих пор ничего не слышала о его так называемых подвигах?

— Ты считаешь, что он безнадежен? Что он — пропащая душа?

— Конечно! Но при чем тут пропащая душа? Да он сам соблазнит, кого хочешь, он настоящий дьявол. Вот тебе вся правда про Коркорана.

Он понимал, что переступает границы дозволенного; знал, что поддается первому по-настоящему преступному порыву, который им овладел, и втайне испытывал грешную радость оттого, что ему поддался.

— Коркоран? Говорю тебе, нет во всей горной пустыне более бесчестного имени, чем это.

Китти Мерран надолго задумалась. Он ожидал ее испуганных и удивленных восклицаний, ожидал, что она расстроится, и ее спокойствие немало его встревожило. А она как бы взвешивала в уме все, что только что услышала от него.

— По крайней мере, — неожиданно сказала она, — мне кажется, ты прав в одном: я думаю, он мог бы стать настоящим негодяем.

— Но я говорю не о возможностях в будущем, а о свершившемся факте.

— Понимаю. Но не кажется ли тебе, Генри, что, если его энергию повернуть в правильном направлении, он может в будущем стать вполне порядочным человеком, каким бы скверным и испорченным он ни был в прошлом?

Роланд махнул рукой в темноте:

— Ну знаешь, то, что ты говоришь, не что иное, как сказки. Неужели ты хочешь сказать, что поверила в этого негодяя?

— Поверила. — Она начала сердиться. — Короче говоря, я считаю, что с этого момента он будет другим человеком.

— Почему же это?

— Вот увидишь.

— Скажи, по крайней мере, чего следует ожидать?

— Прежде всего, ты больше никогда не увидишь его за карточным столом.

— Боже мой, Кейт! Хотел бы я знать, кто внушает тебе эти вздорные мысли.

— Ты говоришь так, словно я сама вообще ничего не понимаю.

— Не волнуйся, пожалуйста.

— Я очень стараюсь. Но ты меня оскорбляешь, Генри, это действительно так. Пожалуйста, позволь мне… — Она замолчала, стыдясь того, что позволила вовлечь себя в этот спор.

— Прости меня, дорогая, — смущенно сказал Роланд, — я не собирался так говорить. Но подумать только: Коркоран, и не играет в карты, — это же просто смешно. Ты можешь себе представить рыбу, которую вынули из воды? Именно так будет чувствовать себя он. Говорят, что этот дьявол счастлив только тогда, когда ему удается разорить и лишить покоя других людей.

— Слишком сильно сказано. Уверена, тебе будет неприятно, если кто-нибудь услышит и повторит твои слова.

— Уверяю тебя, я готов повторить свои слова где угодно. Я пойду к Коркорану и скажу ему все, что о нем думаю. Я… я…

— Замолчи!

— Кейт, ты сводишь меня с ума! Ты… Коркоран… у меня не укладывается в голове.

— Успокойся, успокойся! Я уже все забыла. Не надо так волноваться по пустякам.

— Скажи мне только одно.

— Нет, больше ни слова. Сначала подумай над этим хорошенько. Утро вечера мудренее.

— По крайней мере скажи мне, почему ты так уверена, что он перестанет играть?

В конце концов, причины, заставившие ее это утверждать, были достаточно смехотворны, и она теперь отлично это понимала: случайно оброненные слова случайного знакомого, которые она приняла за чистую монету. Однако, как многие гордые люди, она не желала ничего выдумывать и опиралась только на правду. А если над ее легковерием будут смеяться, что ж, пусть себе смеются.

— Он сам мне об этом сказал. Сказал, что собирается покончить с картами. Коркоран ведь не таясь признался в том, что он профессиональный игрок.

Из груди Роланда вырвался хриплый стон.

— Что же заставило его тебе это обещать?

Она молчала, благословляя небо за то, что было темно и он не видел, как покраснело ее разгоряченное лицо. Еще час назад она об этом не задумывалась. Но теперь вдруг поняла, насколько странно и удивительно, что этот картежник так с ней разговаривал. Тут она внезапно приняла сразу два решения: во-первых, она пришла к выводу, что с ее стороны было весьма глупо вообще слушать его и тем более верить ему; и во-вторых, дала себе слово, что вообще больше не будет никогда верить ни одному мужчине, если Коркоран не исполнит данного ей обещания. Приняв с чисто женской логикой эти весьма противоречивые решения, она устремила взгляд в темноту.

— Полагаю, — сказала она, — что он решил бросить карты потому… потому, что понял, как это дурно.

Однако Роланд был неумолим:

— Почему же это он вдруг понял?

Она молчала, ненавидя Коркорана, ненавидя всех мужчин на свете и больше всего ненавидя своего собеседника.

— Перед нами умный человек, — упрямо продолжал гнуть свое Роланд. — К тому же такой хитрый и жестокий, что другого такого вряд ли еще встретишь. И вдруг, ни с того ни с сего он решает исправиться, будто впервые понимает, что вел до этого момента дурную жизнь, — для него это словно откровение. И ты хочешь, чтобы я этому поверил? Нет, это слишком!

— Я не прошу, чтобы ты мне верил, — сквозь зубы пробормотала Кейт.

— Очень рад, что не просишь. Тем не менее мы можем говорить откровенно. Наш приятель, игрок, вдруг проникся нежными чувствами к Китти Мерран, дьявол забери его черную душу! — Роланд встал со скамьи, на которой сидел. — Мне нужно идти, Кейт, — сказал он.

— Почему вдруг? Но во всяком случае, ты должен мне обещать, что между тобой и мистером Коркораном…

— До свидания! — вскричал Роланд, испытывая мучения от одного только повторения этого ненавистного имени, и направился к калитке. Она бросилась следом.

— Генри, — позвала она, — ты же знаешь, чем это кончится, если между вами возникнет ссора.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вы оба будете убиты! Что-то подсказывает мне. У него слишком быстрая рука, он не может не убить, а ты слишком силен и крепок. Если вы будете драться, значит, умрете оба. Ты это понимаешь, Генри? Я хочу, чтобы ты поклялся, что близко не подойдешь к мистеру Коркорану…

— Я не могу этого обещать.

— Генри!

— Поверь мне, Кейт, я сделаю все, что в моих силах, для того чтобы уладить это дело в твоих интересах, в моих и… в интересах Коркорана! — Голос его задрожал от ненависти, горя и ярости, и он поспешно пошел прочь, в темноту ночи.

Китти проводила его до калитки и стояла, пока он не скрылся из глаз, и только потом медленно побрела к дому. Ей чудилось, что с одной стороны рядом с ней широкими шагами движется высокая фигура Генри, а с другой ей виделось бледное лицо Коркорана и слышались его легкие шаги. Сражение началось. И если так, на чьей она будет стороне?

Девушка задрожала от ужаса, когда поняла, что не может пожелать Генри Роланду успеха!

Глава 22

Он не знал наверняка, однако мог догадываться, что происходило в душе дамы его сердца. Мрачно шагая в темноте, он приходил в бешенство от мысли, что сам, по своей глупости настаивал на продолжении разговора, который закончился так нехорошо.

Он был так зол, что готов был убивать. Однако если он злился на себя, то Коркоран в его глазах был все равно что какое-нибудь ядовитое животное — дай только найти, и он его непременно уничтожит.

По дороге ему попались трое здоровенных шахтеров, они шли обнявшись, высоко подняв головы; все были пьяны, однако не до бесчувствия — просто бесшабашно веселы. Когда Генри Роланд хотел их обойти, ближний подставил ему ножку, и для того, чтобы не упасть, ему пришлось по инерции пробежать несколько шагов вперед. Пьяная троица, хохоча, проследовала дальше, довольная своей выходкой.

Роланд не мог вынести этого смеха: он вернулся и нанес сокрушительный удар своим огромным сильным кулаком прямо в лицо тому парню, что шел в середине. Парень рухнул на землю, вырвавшись из рук товарищей.

Двое самоотверженно бросились на защиту товарища, но где им было сладить с атлетом, который всю свою молодость только и делал, что тренировался, готовясь к беспощадной борьбе. С сокрушительной силой он сбил оставшихся двоих с ног и пошел дальше, оставив за спиной стонущих и проклинающих все на свете парней.

Схватка принесла некоторое облегчение, однако ему этого показалось мало, гнев его еще не остыл. Ему хотелось, так сказать, вонзиться в довершение клином в плотную кучу игроков; но больше всего он мечтал о том, чтобы добраться до Коркорана. Вот он и направился к отелю, и ему тут же показали комнату его врага.

— Войдите, — раздался голос.

Он открыл дверь и увидел Коркорана, который сидел, опершись обеими руками на тросточку и опустив на них голову. Он был целиком погружен в свои мысли.

— Кто там? — осведомился Коркоран, словно больной, которому трудно было открыть глаза.

Эта холодная наглость привела Роланда в еще большую ярость. Он громко хлопнул дверью, закрывая ее, и этот звук заставил Коркорана поднять наконец глаза на вошедшего без стука, однако это было сделано медленно и вполне равнодушно.

— Я вижу, вы чем-то взволнованы, мистер Роланд, — сказал он. — Присядьте, пожалуйста.

— Берлингтон, — начал Роланд, — я намерен сказать следующее…

— Прошу прощения, — перебил его Коркоран. — Какое имя вы назвали?

— Проклятие! — в ярости вскричал гость. — Вы все еще пытаетесь играть со мной в эти дурацкие игры? Говорю, я узнал вас сразу, у меня в этом нет ни малейшего сомнения! Однако, если вам угодно скрываться под вымышленным именем, я готов называть вас Коркораном или как вы еще прикажете.

Он ожидал, что при этих словах Коркоран потянется к револьверу. Если верить тому, что говорят, ему обычно достаточно было и менее значительного повода, чтобы схватиться за оружие. Однако Коркоран сидел совершенно спокойно. И только покачал головой, медленно и задумчиво, словно пытаясь понять, что могло побудить этого человека на столь бессмысленное поведение. Он даже снизошел до того, что выразил сожаление, мягко обратившись к пришедшему:

— Вы сегодня ужасно выглядите, дружище. Присядьте и расскажите, что с вами стряслось, что вас так расстроило. Уверен, что ваши знакомые вас просто не узнали бы.

От этого упрека, высказанного достаточно добродушно и настолько тонко, что его трудно было назвать упреком, кровь бросилась в лицо Роланда. Тем не менее, начав разговор в темпе стремительной кавалерийской атаки, он и дальше намеревался продолжать его в том же духе.

— Коркоран, — сказал он, — мы должны разобраться, выяснить наши отношения.

— Я буду только рад, — ответил тот и встал, поняв, что Роланд садиться не собирается. Стоя рядом со своим высоким, крупным гостем, он выглядел особенно изящным и субтильным. И лицо его, по сравнению с здоровым загорелым лицом Роланда, казалось чрезмерно бледным и худым. — Особенно, — продолжал он, опираясь на стол и продолжая поигрывать своей тростью, — после того как я узнаю, что вас сегодня так взволновало.

— Счастлив буду вам сообщить, — ответил Роланд. — Меня возмутило вот что: мне стало известно, что вам было угодно сделать сегодня определенные заявления.

— И что, они касаются вас? Смею вас уверить, что с тех пор, как мы с вами виделись несколько часов тому назад, я ни разу не произнес вашего имени, тем более не касался ни в каких… своих заявлениях.

— Нет, это касается не меня, а вас.

По лицу Коркорана пробежало облачко недоумения.

— Если они касаются только меня, какое вам-то до них дело, черт возьми?

— Потому что эти лживые заявления рикошетом отразились на мне.

— Надеюсь, я неправильно понял некоторые ваши слова.

— Лживые заявления — я употребил именно эти слова, — подтвердил Роланд.

— Это достаточно сильное выражение, — спокойно заметил Коркоран. — Похоже, вы пришли сюда искать ссоры.

— Надеюсь, в этом не будет необходимости, — сказал гость. — Однако мы должны разобраться в этом деле до конца.

— Совершенно с вами согласен.

— Я хочу задать вам один вопрос, Коркоран: что, по вашему мнению, является самым бесчестным, самым презренным поступком на свете?

Ответ последовал так молниеносно, что Роланд был просто поражен.

— Самое отвратительное, что только может встретиться на свете, это двуличие, мерзкое лицемерие — в этом нет никакого сомнения.

— Но, черт возьми, Коркоран, ведь именно в этом я и собираюсь вас обвинить!

— Это невозможно!

— Но это именно так.

— Поймите меня, — говорил Коркоран; ноздри его дрожали, он тяжело дышал. — Я, как правило, никому не даю отчета в своих поступках. До сих пор в этом не было необходимости. Но сегодня вы меня вынуждаете, мистер Роланд.

— Я буду вам бесконечно обязан.

Говорили они негромко, так что можно было подумать, будто они дружески беседуют, однако оба были бледны и дрожали от ярости.

— Прежде всего должен вам сообщить, — продолжал Роланд, — что с тех пор, как я приехал на Запад, до меня постоянно доходили слухи, касающиеся вашей репутации. Ваше имя, разумеется, ничего мне не говорило. Я не мог себе представить, что мой старый товарищ и соперник на футбольном поле… но оставим это! Повторяю, приехав на Запад, я постоянно слышал о знаменитом Коркоране. В частности, о той стремительности, с которой он выхватывает револьвер.

— Весьма лестные сведения!

— Слышал, как метко он стреляет, неизменно попадая в цель.

— Да он просто сказочный принц, Роланд!

— О том, каким непревзойденным наездником является этот Коркоран.

— Эти сплетники слишком добры.

— О его необычайной… ловкости… когда он играет в карты.

— Ах это! — холодно заметил Коркоран. — Признаюсь, это составляет предмет моей гордости.

— Неужели? И о весьма странном обстоятельстве, а именно: о том, что, когда вы садитесь за стол с зеленым сукном, вам неизменно сопутствует удача.

— Отмечаю это обстоятельство с величайшим удовольствием.

— Кроме всего прочего, я слышал и о ваших любовных похождениях. Вы негодяй, Коркоран, вы настоящий ловелас, вы разбиваете сердца юных дев… Разве это не так?

— В том, что обо мне говорят, немало бессовестной лжи, — сказал Коркоран. — Могу вас уверить, я никогда не тратил времени на прекрасный пол.

— Неужели женщины не играют никакой роли в вашей жизни?

— Весьма незначительную.

— Ну конечно, у вас же богатый выбор. Стоит вам кинуть взгляд направо или налево, и вы тут же выбираете себе жертву — любой красотке лестно услышать, что вы будете ей нашептывать, верно, Коркоран?

— Вы начинаете меня раздражать, — спокойно ответил тот. — Я бы предпочел, чтобы вы вообще прекратили разговор на эту тему. К тому же никак не могу понять, к чему вы клоните, черт возьми!

— Ну конечно, для вас это мелочь, пустяк, негодяй вы этакий! Я говорю о небылицах, морочащих голову женщине, на которой, как вам прекрасно известно, я собираюсь жениться.

Выпалив последние слова, Роланд выхватил револьвер и направил его на человека, к которому пришел в гости. Рука Коркорана, однако, двигалась нарочито медленно. Она спокойно потянулась к карману сюртука, в то время как он говорил, глядя на револьвер, прыгающий в руке гостя.

— Куда бы вы, интересно, попали, если бы действительно выстрелили? Поистине, вам в свое время не следовало бы так увлекаться боксом, а побольше тренироваться в стрельбе. У вас так дрожит рука, что ваша пуля скорее всего угодила бы в стенку.

С этими словами он вынул свой собственный револьвер и, для того чтобы продемонстрировать свои мирные намерения, отложил его в сторону, столь далеко от себя, что не смог бы до него дотянуться. После этого снова обратился к своему гостю:

— Тем не менее у меня нет никакого желания вас сегодня убивать. Я еще никогда в жизни не стрелял в беспомощного человека и не собираюсь делать этого сейчас.

— Коркоран! Это вам даром не пройдет!

Нечто вроде судороги исказило черты Коркорана.

— Любезный друг, — сказал он. — Что бы ни болтали обо мне лжецы, они никогда не забывали добавить одно справедливое утверждение, а именно: что дрался я пятьдесят раз и неизменно оказывался победителем; что не менее сотни раз встречался с опасностью лицом к лицу — и ни разу не поворачивался к ней спиной; эти опасности, замечу, Роланд, не шли ни в какое сравнение с вашими угрозами, которые для меня все равно что легкий ветерок в июньский день, ничуть не больше, клянусь душой!

Даже ярость и упрямство Роланда не могли противостоять горечи и спокойному сарказму этой речи. Он невольно вздрогнул и отступил назад, но в этот момент вспомнил, что недавно рассказала ему девушка, и это придало ему новые силы.

— Коркоран! — воскликнул он. — В первый же день вашего с нею знакомства вы зашли так далеко, что обещали бросить ради нее свои скверные привычки, и в первую очередь карты. Это был с вашей стороны трусливый и бесчестный поступок. Вы прослышали о характере этой глупышки, о ее стремлении помогать другим людям. И вам захотелось, чтобы она открыла вам свое сердце. Вам, Коркоран! Это же просто глупо! Воображаю, как вы корчились от смеха, когда ее слушали.

— Напротив, — сказал Коркоран. — Клянусь вам, что ни одного человека на свете я не слушал с таким благоговением, с таким почтением; мне так хотелось, чтобы она узнала обо мне правду — всю правду до конца!

— Вы хотите, чтобы я поверил во все эти сказки?

— Я действительно решил, Роланд, твердо решил бросить карты.

— По какой такой причине?

— Вы теряете над собой контроль, Роланд. Я вижу это по вашим глазам. Берегитесь, а не то вы зайдете слишком далеко.

— Вы мне угрожаете? — вскричал Роланд.

— Я говорю с вами абсолютно спокойно.

— Я задал вам вопрос. Вы собираетесь на него ответить?

— Если смогу.

— Так извольте сказать, какова причина, по которой вы собираетесь бросить карты?

— Может быть, она вам это уже сказала сама?

— Не желаю вспоминать, что она мне говорила. Но могу утверждать: на основании ее слов я вывел заключение, что причина вашего поступка каким-то образом связана с вами… с вашей дружбой с ней!

— Роланд, вы просто обезумели от ярости и гнева. Я не желаю больше с вами разговаривать.

— Клянусь небом, — загремел Роланд, — это правда! Вы посмели поднять на нее глаза и нашептывать ей в уши всякие глупости, зная, что она принадлежит мне.

— Вы меня удивляете. Принадлежит вам?

— Коркоран, вы сделали все возможное, чтобы восстановить ее против меня.

— Я?!

— Вы использовали свои подлые штучки и добились успеха…

— Успеха? — вскричал Коркоран с такой радостью и так внезапно вскочив с места, что в другое время это заставило бы Роланда призадуматься. — Неужели это возможно? Она действительно догадалась о правде? Увидела то, что есть на самом деле?

— Какой такой правде? — гремел Роланд, подходя ближе.

— А вот такой: что вы грубый, невоспитанный человек, мой дорогой друг!

— Будьте прокляты! — задохнулся от ярости Роланд и ударил его.

Коркоран тяжело ударился о стену, потом покачнулся и упал ничком на пол, широко раскинув руки.

Что до Роланда, то он взирал на дело своих рук с ужасом, смешанным с удивлением, словно не мог понять, как это он — он и не кто-то другой — оказался способным на такой поступок. Потом взглянул на лежащую перед ним хрупкую фигуру. Из его собственного тела можно было свободно выкроить двух таких Коркоранов. И у него возникло такое же чувство, какое он, бывало, испытывал в детстве, когда ему хотелось вздуть какого-нибудь маленького мальчишку. Он отступил к двери. Слава Богу, по крайней мере, никто не видел, что он сделал. А уж Коркоран, конечно, не будет об этом рассказывать. Роланд открыл дверь и бросился вниз по лестнице, прыгая через три ступеньки, с такой скоростью, словно бесплотный дух Коркорана мчался за ним по пятам.

Глава 23

Прошло несколько долгих минут, прежде чем Коркоран настолько оправился, что смог немного приподняться, опираясь на дрожащую руку. Потом с большим трудом сел, опершись спиной на стену. И только тогда вспомнил, что произошло; это явилось стимулом, вернуло ему способность действовать. Он, пошатываясь, встал на ноги и схватился за револьвер; потом неверными шагами подошел к открытой двери своей комнаты. Но на лестнице было совершенно темно, во всем отеле не было слышно ни звука.

Он вернулся к себе и закрыл дверь. Его раздражал теперь даже свет лампы. Он погасил ее и сидел в полной темноте — виднелись только смутные контуры окна, открытого во тьму ночи. Коркоран медленно перебирал в уме события минувшего часа, словно человек, который пытается поднять тяжелый предмет и не может — у него нет на это сил.

Он должен убить Роланда. Но ведь если он его убьет, то это отнимет что-то у девушки. Чего он ее лишит? Сначала он говорил себе, что она не лишится ровным счетом ничего, что Роланд — всего лишь неотесанный мужлан и ничего не стоит. Однако, поразмыслив, понял, что это не так, в глубине души он прекрасно сознавал, какими огромными, несомненными достоинствами обладал его соперник. У Роланда чистая душа. В нем нет ничего дурного. Не важно, что он мог сделать сгоряча, в порыве гнева, и, скорее всего, никто не мог бы стыдиться того, что он сегодня сделал, более, чем он сам, этот верзила Роланд. Такой уж он человек!

Коркоран еще походил по комнате, а потом бросился на кровать. Но постель словно жгла его, подушка была горячая, как огонь. От грубого покрывала горела кожа. Он соскользнул на пол и лежал там, широко разбросав руки, глядя в бархатную темень ночи.

Из окна повеяло прохладой, потом ветерок стих. Послышался тихий шорох, и Коркоран, повернув голову, увидел смутные очертания какой-то фигуры, которая, как бы припав к подоконнику, всматривалась в темноту

комнаты.

Поначалу она напомнила ему припавшее к земле животное, готовое к смертельному прыжку. Но потом видение прояснилось, и он увидел, что это человек, который выжидает, будто что-то высматривая в комнате. Коркоран увидел, как он осторожно повернул голову.

После этого ночной гость перекинул ногу через подоконник. Он двигался с такой осторожностью, что прошло не менее минуты, прежде чем его нога коснулась пола. Еще столько же времени ушло на то, чтобы все тело просунулось из окна в комнату. И вот, наконец, он встал во весь рост на пол и двинулся к лежащей на кровати фигуре. Он был почти не виден — тень на фоне тени, не более. Подобно кошке, которая неподвижно лежит на полу и вдруг видит, как неосторожная мышка выбирается из своей норки, Коркоран подобрался, повернулся на бок и поднялся на колени. Так же, как это сделала бы кошка, Коркоран начал красться по направлению к незнакомцу, в любую минуту готовый прыгнуть.

Оказавшись позади незваного гостя, он неслышно поднялся на ноги. В руке ночного визитера поблескивал продолговатый предмет — трудно сказать, что именно: нож или револьвер. Свой револьвер Коркоран достал уже давно и теперь, одновременно с прыжком, спустил курок. Раздался глухой звук выстрела, слегка задевшего голову незваного пришельца и пробившего его шляпу. Он упал как подкошенный. Второго выстрела не потребовалось. Коркоран спокойно подошел к столу и засветил лампу, потом обернулся и увидел человека, который пытался на него напасть, — бесформенную массу, распростертую на полу; взглянув на лицо, он с удивлением обнаружил, что это не кто иной, как его недавний гость, Габлиэль Дорн!

Взяв человека за шиворот, он встряхнул его и приподнял. Безвольное тело выпрямилось, как растягивается гармонь, и Коркоран швырнул его на кровать. Затем, смочив кончик полотенца водой из кувшина, обтер ему лицо.

Достопочтенный живописец широко раскрыл рот, закашлялся и попытался принять сидячее положение. Но, увидев перед собой лицо Коркорана, который пристально смотрел на него, он отпрянул, прижавшись к спинке кровати, и поднял руку, словно защищаясь от света.

— Не ожидал, что вы вернетесь сюда так скоро, — сурово проговорил Коркоран. — Возможно, вы что-то забыли?

Блуждающий взор Дорна метнулся к лампе — в душе его затеплилась надежда…

— У меня был этюд…

Коркоран указал на пол, где лежал выпавший из руки Дорна револьвер, и, увидев это неумолимое свидетельство своей вины, несчастный так и не смог закончить своего объяснения. Он только поднял руку, указывая на ссадину на голове, причиненную пулей, и посмотрел на Коркорана глазами собаки, которая видит в руке хозяина поднятый хлыст. Дважды он раскрывал рот, пытаясь произнести какие-то слова, и только на третий раз ему удалось пролепетать:

— Коркоран, я… вы… что вы собираетесь со мной делать?

— Пока не знаю. Как раз размышляю на эту тему. Вы ведь явились, чтобы убить меня, Дорн.

— Нет, нет!

— Как же иначе можно это назвать?

— Дайте мне возможность объяснить…

— Вам, должно быть, было неприятно лететь вверх тормашками вниз по лестнице?

— Нет, не это. Мне не было неприятно. Клянусь вам, не было!

— Что же в таком случае привело вас сюда?

— Я бедный человек, Коркоран.

— Если не считать того, что вы крадете у честных людей, которые вас жалеют, как, например, эта глупенькая учительница, а?

— Я вел скверную, грешную жизнь, — скулил Дорн.

— А теперь, конечно, раскаиваетесь.

— О да, мистер Коркоран. Раскаяться никогда не поздно. Я действительно раскаиваюсь. К тому же меня соблазнили.

— И вы, разумеется, надеялись заполучить мои деньги.

— Совсем нет. В мои намерения не входило отнять у вас деньги.

— Ах да, конечно не деньги! Всего-навсего мою жизнь.

— Они меня соблазнили.

— Прекратите! — приказал Коркоран, увидев, что лицо Дорна складывается в жалобную гримасу, а на глазах выступают слезы. — Если вы собираетесь плакать, я отправлю вас к шерифу. Вы знаете, что в таком случае с вами будет?

— Тюрьма… обвинительный приговор и тюрьма, — бормотал Дорн, ломая руки. — Я не выдержу и года за решеткой. Моя чувствительная душа…

— Речь идет не о тюрьме, так что вам незачем волноваться. Люди, живущие в этих краях, не верят, что тюремное заключение, даже длительное, может исправить человека, который врывается среди ночи в дом, для того чтобы совершить убийство. Они вас вздернут на ближайшем дереве. Говорю вам чистую правду.

— А те, что меня послали, им ничего не будет?

— Вот к этому я и клоню, — говорил Коркоран, стараясь, насколько это возможно, скрыть свое презрение. — Думаю, если вы сообщите об этих людях, вас могут полностью оправдать. Скажите мне, Дорн, кто этот человек, который был настолько глуп, что доверил вам это дело?

— Это Ренкин, — с трудом выдавил из себя Габлиэль Дорн.

— Этот толстяк Тед Ренкин? — задумчиво проговорил Коркоран, присаживаясь на край кровати. — Толстяк Тед Ренкин! Неужели он дошел до этого? Нанимает убийц, чтобы не платить долгов? Где он вас отыскал?

— На улице, после того как я вышел из отеля. Он остановился и долго на меня смотрел. А потом спросил, собираюсь ли я примириться с тем, что со мной только что произошло, когда вы… вы…

— Спустил вас с лестницы? — безжалостно подсказал Коркоран.

— Именно это. Я объяснил ему, что был… что был очень перед вами виноват, что у вас были известные основания для того, чтобы…

— Иными словами, Дорн, вы ему сказали, что готовы перерезать мне горло за то, что я с вами сделал!

Дорн только моргал. Но то, что сказал Коркоран, было, по-видимому, так близко к истине, что художник продолжал так, словно слова Коркорана были сказаны им самим:

— Ренкин сказал, что может сообщить мне еще одну вескую причину, чтобы от вас избавиться. Он повел меня к себе, и мы устроились у него в кабинете, чтобы поговорить. Он говорил очень решительно. Сказал, что вы… что мы с ним должны объединить усилия, чтобы избавиться от вас. Я возразил, что это… что это не такое простое дело. Но он сказал, что ничего трудного в этом нет, нужно только присутствие духа, потому что вы так самонадеянны, что не принимаете никаких мер предосторожности. Сказал, что если забраться к вам в комнату, после того как будет погашен свет, то будет достаточно просто…

— Продолжайте, Дорн: пристрелить меня во сне.

— Если говорить кратко, то именно так. Но я возражал, что опасность все равно существует, — страшная опасность, ведь вы такой отличный стрелок, а я человек мирный, мне никогда не приходилось участвовать в подобных делах.

— Вы, по-видимому, хорошо себя знаете, Дорн.

— Он сказал, что предоставит мне основания этому научиться. Начал с того, что предложил мне двести долларов.

— Так мало? Черт возьми, а я-то думал, что моя голова стоит значительно дороже!

— Неужели вы думаете, что я стал бы пачкаться за такую сумму?

— Отлично! И вы стали с ним торговаться?

— Натурально, сказал ему, что я не дурак. Сказал, что не подумаю ничего делать за такие гроши, тем более что он сам купается в деньгах. Он предложил мне триста, но я ответил, что для него эти деньги — ничто, но он пожаловался, что только что понес большие потери. В конце концов мы порешили на пятистах долларах.

— На такой большой сумме?

— К нему деньги текут рекой, — говорил Дорн с тайной завистью. — Он даже заплатил мне сотню долларов вперед. Меня ведь не проведешь, я бы ни за что не взялся за дело без аванса.

— Ну, хорошо. Значит, Ренкин купил вас за пятьсот долларов. Пока все ясно. Вы должны были проникнуть в мою комнату через окно, выстрелить мне в голову, в то время когда я спал, а затем снова выскользнуть из комнаты через окно.

— В общем и целом именно так.

— Вы можете изложить все это в письменном виде? — спросил Коркоран.

— В письменном виде? — задыхаясь, едва выговорил Дорн.

— Конечно. Вы ведь, чего доброго, можете и раздумать. Некоторые факты могут со временем выветриться из вашей памяти. Поэтому будет гораздо спокойнее изложить все это на бумаге, черным по белому, вы сами это понимаете.

— Боже мой! — пробормотал Дорн. — Но ведь меня тогда просто повесят! Вы не можете этого от меня требовать, мистер Коркоран!

— И тем не менее я должен получить письменное подтверждение, мистер Дорн.

— Вы хотите сказать, что заставите меня писать насильно?

— Именно так, милый друг. Если понадобится, я намерен применить силу. Самую грубую силу, если понадобится, мистер Дорн!

С этими словами он взял в руки свою гибкую тросточку и выразительно взмахнул ею несколько раз с громким свистом. Дорн в панике откинулся к стене и, в то же самое время услышав в коридоре тихие шаги, вдруг пронзительно закричал, призывая на помощь.

Этот крик так удивил Коркорана, что он замер, не в силах пошевелиться. Но, увидев, что Дорн бросился к двери, он прыгнул за ним и схватил негодяя за ворот. В тот же момент дверь распахнулась, и в комнату вбежали люди с грозным шерифом во главе.

— Шериф Нолан! — завизжал Габриэль Дорн.

— А ну-ка замолчи, что ты орешь как ненормальный? — приказал шериф без излишних эмоций. — Замолчи и сиди спокойно, болван! Когда так орут, у меня в голове мысли не ворочаются. А ну садись и расскажи нам тихо и спокойно, что здесь приключилось. Провалиться мне на этом месте, я уж думал, что кому-то горло перерезали.

— Коркоран… — заикаясь, выговорил Дорн и какое-то время не мог больше выдавить из себя ни слова, а только цеплялся за руку шерифа.

— Черт побери! — возмутился последний. — Неужели ты не можешь хоть на минуту вспомнить, что ты мужчина?

— Встаньте между ним и мной, — умолял его Дорн.

— Ты же видишь, он и не собирается тебя трогать, глупый ты человек! Он стоит спокойно и ничего не делает.

— Если он вытащит револьвер…

— Он не собирается вытаскивать револьвер, — успокаивал его шериф.

— Если я умру, — вопил Дорн, — в моей смерти будете виноваты только вы!

— Вот и ладно, — согласился шериф. — На том и порешим.

Он обернулся к остальным:

— Садитесь, ребята, и располагайтесь как дома. А дверь прикройте. Здесь так шумно, что я не слышу собственных мыслей.

Дверь была закрыта перед лицом не менее двух десятков любопытных, которые слышали крик и последовавшую за этим возню. В комнате остались только шериф и человек десять постояльцев отеля, которые выскочили из постелей и примчались, не успев даже надеть сапог. Оружие они, однако, прихватили и были готовы к бою, не зная только, кого следует защищать: Габриэля Дорна или Коркорана.

Габриэля тем временем невозможно было оторвать от шерифа. Он жался к Майку Нолану, словно только возле него можно было обрести спасение, и робко оглядывал грубые лица мужчин, которые еще минуту назад сладко спали, а теперь стояли вокруг него — волосы растрепаны, глаза суровые, брови грозно сдвинуты. Нет ничего более устрашающего, чем человек, которого только что разбудили.

— Итак, — сказал шериф Дорну, — выкладывай, что означает вся эта петрушка, если, конечно, ты что-нибудь соображаешь и способен говорить человеческим языком.

— Коркоран… — начал было Дорн и умолк, словно подавившись.

— Мы знаем, что он здесь. Ну взбодрись же, малый! Он тебя не съест. Нас здесь одиннадцать человек, включая меня, и у каждого при себе револьвер, так что мы его враз разделаем, пусть только попробует схватиться за оружие. Понятно тебе это или нет? Ты в полной безопасности, как если бы находился… в тюремной камере.

При этом ужасном слове все тело Дорна скрючилось, а лицо приобрело грязно-желтый оттенок.

— Шериф, — выдохнул он, — это все… это все… это из-за мисс Мерран.

— А ну, тихо! — прикрикнул шериф, отодвигаясь внезапно от Дорна и сбрасывая с себя его руки. — Если ты только посмеешь вмешивать в свою грязную игру имя… имя этой леди, будь я проклят, если я сам не накину петлю на твою шею. И первым же ее затяну.

Зрители грозно зашептались, а Дорн застонал от ужаса.

— Я ничего не могу сказать, — скулил он. — Вы не хотите меня слушать.

— Выкладывай, — велел ему шериф. — Я просто тебя предупредил. А теперь говори. Называй, кого хочешь, лишь бы это было правдой.

— Правдой? — внезапно вмешался Коркоран. — Посмотрите на него, шериф. Неужели вы думаете, что этот жалкий трус и негодяй способен говорить правду? — И он указал на Дорна, который трясся всем телом. Однако в своем ужасе Дорн дошел до предела. Подобно крысе, загнанной в угол, он выпрямился и обратил на Коркорана лицо, сведенное судорогой и потемневшее от ненависти и злобы. Он вытянул руку, направив на Коркорана указующий перст.

— Это Коркоран! Это все Коркоран! — вопил он. — Он без памяти влюбился в Китти Мерран, просто голову потерял! И… решил избавиться от Роланда. Он предложил мне пятьсот долларов, чтобы я убил Генри Роланда, а когда я отказался выполнить это грязное дело, хотел убить меня самого!

Глава 24

Выкрикнув эти лживые слова, он свалился на пол, умоляя шерифа защитить его от револьвера Коркорана. Шериф с презрением смотрел на труса и негодяя, который валялся у его ног, затем обернулся к Коркорану. Тот сидел на краешке стола, качая ногой и с улыбкой поглядывая на собравшихся. Ни один мускул на его лице не дрогнул на протяжении всей этой сцены.

— Что обычно делают с человеком, который так бессовестно лжет, шериф? — спросил он Майка Нолана. — Или вы верите тому, — добавил он, — что человек в здравом уме может послать какую-то жалкую шавку, чтобы она расправилась со львом?

Коркоран спокойно огляделся вокруг себя. Однако лица окружающих его мужчин были словно выкованы из железа. Этим людям были известны многочисленные недостатки характера Генри Роланда. Знали о его болезненной гордости, о том, что он иногда бывал слишком высокомерен, а порою унижал людей своей покровительственной манерой. С точки зрения общества Запада, это были серьезные недостатки. Однако и достоинства его были широко известны. Его храбрость, великодушие, всегда открытый кошелек и доброе сердце были известны не по слухам, а по тысяче добрых дел, о которых знали все и каждый. Они даже не отдавали себе отчета, каким уважением пользуется этот человек, пока им не стало известно, что против него затевается какой-то заговор. Вот почему так сурово смотрели они теперь на Коркорана, которого удивила и озадачила эта суровость. Вся история казалась ему настолько смехотворной, что о ней не стоило и думать всерьез. В этот момент он забыл, что находится в тех краях, где случаются и более странные вещи. Здесь человек может лечь спать бедняком, а проснуться баснословно богатым человеком, а богатство добывается из самой грязи! Вот почему обвинение, выдвинутое Дорном, ни одному из этих серьезных мужчин, находящихся вместе с ним в комнате, не показалось смехотворным. Они пока не произнесли ни одного слова против Коркорана, однако смотрели на него с таким выражением, которое ясно говорило: что это за глупый закон, если он считает человека невиновным, пока вина его не доказана? На Коркорана легло пятно, и он внезапно понял, что оно так на нем и останется, пока он не смоет его.

— Я бы хотел задать этому человеку несколько вопросов, — обратился он к шерифу. — Можно?

— Давайте, — разрешил Нолан. — Клянусь небом, мне бы очень хотелось, чтобы вы могли опровергнуть его слова.

— Подождите, шериф. Это ведь не я должен доказывать невиновность, это он обязан предъявить доказательства своего обвинения. Разве не так гласит закон?

Шериф почесал в затылке.

— Закон интересная штука, — сказал он. — Я имею с ним дело чуть ли не всю свою жизнь, но мы так по-настоящему и не подружились. Мне от него не было никакого проку. Я старался обходить его насколько возможно, только и всего. Не знаю, что он говорит в данном случае. Пока мне известно только то, что сейчас сказал Дорн!

Все остальные закивали.

— Встаньте, Дорн, — сказал наконец Коркоран.

Дорн посмотрел на шерифа, и тот прямо задрожал от отвращения, так противно ему было смотреть на этого жалкого труса.

— Поднимись и встань на ноги. Поднимись, Дорн! Он тебя не съест, по крайней мере пока мы здесь, рядом.

Дорн поднялся и стоял, шатаясь на дрожащих ногах..

— Итак, Дорн, — сказал Коркоран, — попробуйте связно рассказать свою историю, потому что я постараюсь поймать вас на лжи, если мне это удастся, и добиться наконец правды. Итак, я говорил с вами насчет Роланда, верно?

— Верно, — с трудом вытолкнул из себя Дорн.

— Отлично. Повторите все, что я сказал. Повторите!

Глаза Дорна дико блуждали, однако напрасно времени он не терял, ибо на него сошло вдохновение.

— Вы сказали: «Дорн, я хочу поговорить с вами о личном деле, в котором… «

— Погодите, — перебил его Коркоран. — Вы, я вижу, более искусный лжец, чем я предполагал. Начнем иначе. — Он помолчал, хмуро глядя прямо в глаза Дорна. — Каким образом вы оказались в этой комнате?

— Каким образом? Вошел через дверь, разумеется. Как еще джентльмен может войти в комнату своего… друга?

— Джентльмен? — тихим голосом спросил Коркоран. — Своего друга? Ну и ну!

Это произвело впечатление даже на серьезных шахтеров, которые сидели в комнате. Уверенность Коркорана могла бы сдвинуть горы! Кроме того, трусость, с их точки зрения, была одним из самых страшных грехов. И это отвращение к трусости восстановило их против Дорна.

— Разве вы не влезли в окно, Дорн? — безжалостно продолжал Коркоран.

— Нет! — выдохнул тот.

Однако то, что он привлек всеобщее внимание, заставило его отпрянуть назад. Бегающие глазки слишком красноречиво говорили о лживости его натуры.

— И когда вы осторожно проникли в комнату через окно, вы не крались вдоль стены к моей кровати?

— Нет, — прошептал Дорн, расстегивая на груди рубашку, чтобы легче было дышать.

Коркоран встал со стола и спросил, указывая пальцем на оружие:

— И у вас не было в руках этого револьвера?

Все взоры устремились в угол комнаты. Там у стены лежал длинный шестизарядник. По комнате прокатился сердитый нетерпеливый шепот, и взоры присутствующих обратились на Дорна.

— Что же ты молчишь, Дорн? — спросил шериф. — Желательно было бы узнать, что ты на это скажешь. Чует мое сердце, здесь не все чисто.

— Ради Господа Бога, джентльмены! — взмолился Дорн. — Поверьте мне! Я не делал того, в чем он меня обвиняет!

— Итак, вы не подходили к кровати, не наклонялись над ней? — продолжал говорить Коркоран. — И не стояли в темноте, не искали меня в кровати, держа в руке револьвер?

Дорн не мог произнести ни слова. Он только яростно тряс головой, давая понять, что не согласен со сказанным.

— И я не набросился на вас сзади, — продолжал Коркоран, — и не ударил вас рукояткой своего револьвера?

— Нет! — выдохнул Дорн.

— Отлично! В таком случае откуда у вас на голове эта шишка? Откуда она взялась?

Несчастный Дорн только дико водил глазами.

— Говори! — рявкнул шериф. По мере того как вырисовывалась эта картина ночного нападения, блюститель закона приходил во все большее бешенство.

— Джентльмены, — проговорил дрожащий преступник. — Вы поверите мне, если я скажу вам чистую правду?

— Говори! — проворчал шериф. — Там посмотрим, верить или не верить. Сначала выкладывай, что ты имеешь нам сказать.

— Дело было так, — сказал Дорн; страх до такой степени сжимал ему горло, что он едва дышал. — Вечером у нас с мистером Коркораном произошла небольшая ссора. После этого он встретил меня на улице и сказал, что сожалеет о случившемся.

— Где это вы встретили меня на улице? — поинтересовался Коркоран.

— Ярдах в пятидесяти от отеля, — сказал Дорн, нервно моргая, однако вполне связно. — На углу…

— Продолжайте, — велел ему Коркоран. — Вы лжете намного лучше, чем я мог предполагать.

— Мистер Коркоран сказал, что у него крупные неприятности, и попросил зайти к нему попозже вечером, когда в отеле все стихнет. Он не хотел, чтобы видели, как я к нему вхожу, и сказал, что сигналом для меня будет погашенный в комнате свет.

Он замолчал, переводя дыхание. На лице шерифа по-прежнему сохранялось суровое выражение, однако рассказ шел так гладко, что он слушал с заметным интересом. И причина интереса была весьма веской: на волоске висела человеческая жизнь. Если Коркоран окажется правым, ничто не сможет защитить Дорна — его повесят на ближайшем суку. Было ясно как день, что парень сражается за свою жизнь. Поэтому все собравшиеся слушали очень внимательно, не произнося ни слова, и только обменивались многозначительными взглядами, когда говорилось что-то особенно важное.

— Поэтому я дождался, когда свет в окне погаснет, — говорил Дорн; голос его становился все увереннее, по мере того как рассказ приобретал все более правдоподобные черты. — И только после этого осторожно вошел в отель. В вестибюле никого не было, кроме Жуана Мармозы, который крепко спал в уголке, и я…

— Вот это верно, — перебил его шериф, — я видел его, когда пришел, а больше там никого не было.

Это подтверждение его правоты сильно качнуло весы в сторону рассказчика. «Возможно, — подумал Коркоран, — он заглянул в вестибюль, прежде чем лезть в окно».

— Я подошел к комнате мистера Коркорана, — продолжал Дорн. — Когда постучал в дверь, она открылась. Внутри было темно. Я вошел. Вы понимаете, джентльмены, я немного нервничал…

На лицах окружающих появились широкие улыбки, головы закивали.

— Находиться наедине с таким человеком, как Коркоран, да еще в темноте… Я ведь человек мирный, джентльмены.

Ответом ему снова были понимающие улыбки.

— Я попросил его зажечь лампу, и он это сделал. А потом прямо и открыто объяснил мне, чего он от меня хочет. Он сказал: «Вы человек небогатый, Дорн». Я согласился, подтвердив, что это именно так, однако добавил при этом, что быть бедным совсем не стыдно.

— Давай нам факты, — приказал шериф, — и перестань себя жалеть.

— Да, сэр. Хорошо, сэр. После этого он сказал, что я могу легко заработать пятьсот долларов. Я ответил, что нет такой вещи, которую я не сделал бы за такие деньги. Тогда он сказал, что Генри Роланд стоит у него поперек дороги. Я спросил, каким образом, и он ответил, что из-за Кейт Мерран. Он с ней встречался, и…

— Ну подлец! — воскликнул Коркоран, дрожа от ярости и презрения.

— Шериф Нолан! — завопил Дорн, бросаясь к представителю закона.

— Спокойно, Коркоран, — призвал его к порядку шериф. — Раз уж он начал, мы должны выслушать его до конца.

— Он встречался с мисс Мерран, — говорил Дорн, и его лицо прямо-таки сморщилось от злобы. — И, как мне стало известно, проводил ее домой от того места, где я живу. Он сказал, что жалко было бы отдавать ее такому тупоголовому мужлану, как Роланд, и добавил, что хочет от него избавиться. Он предложил мне пятьсот долларов, чтобы я пробрался в комнату к Роланду и…

— Я послал тебя к Роланду? — насмешливо проговорил Коркоран. — Послал труса на дело, которое по плечу только храброму человеку?

— Он сказал, — пролепетал Дорн, — что человек с репутацией сильного соперника на это дело не годится. А поскольку все знают, что я человек мирный и безобидный, смогу беспрепятственно к нему подойти…

В комнате послышалось грозное ворчание. Было ясно, что собравшиеся все более начинают верить рассказу этого труса.

— Я прямо заявил ему, что мне это дело не нравится. Я… я боялся выразить свое мнение об этом грязном деле… более откровенно.

Дорн помолчал, дерзко глядя в лицо Коркорана.

— Он, наверное, считает, что меня стоит только поманить деньгами, и поэтому достал пачку денег и предложил мне сто долларов. Я не очень хорошо понимал, что делаю, и только поэтому взял деньги и положил их в карман. Тогда он сказал, что остальное я получу, когда дело будет сделано. Тут я заявил ему, что никогда не пойду на то, чтобы напасть на другого человека. А он пришел в ярость и пригрозил, что в таком случае не выпустит меня живым из этой комнаты, чтобы я не мог никому рассказать об этом деле.

— Жалкий пес! — вскричал Коркоран, чувствуя, что почва уходит у него из-под ног.

— Он набросился на меня и ударил рукояткой своего револьвера, ну и мне, конечно, ничего другого не оставалось, как схватить свой собственный. Я стал звать на помощь, и…

— Мы слышали, как ты вопил, — ответили ему с десяток голосов, в то время как рассказчик смотрел через комнату на Коркорана.

— Ради самого неба, шериф, — сказал тот, очевидно более рассерженный, чем встревоженный, — неужели вы поверите этим небылицам? Неужели я стал бы нанимать этого дурня, который больше похож на бабу, чем на мужчину, чтобы он напал на такого человека, как Генри Роланд? Да Роланду только пальцем достаточно пошевелить, чтобы свернуть ему шею и выбросить собакам!..

Шериф хмуро кивнул. По растерянному его лицу было видно, что он ничего не может понять из того, что происходит.

— Но он же пытается вас убедить, — перебил Коркорана Дорн, отчаянно стараясь добиться своего, — убедить в том, что я напал на человека, который известен здесь как самый опасный стрелок во всей нашей приграничной округе. Положим, я недостаточно храбр, чтобы напасть на Роланда, но как же тогда я осмелился покуситься на Томаса Коркорана?

Шериф даже привскочил на месте, до того его поразил этот довод Дорна.

— Черт меня побери! — пробормотал он. — Это верно. Как я раньше об этом не подумал? Коркоран, что ты на это скажешь?

Однако и Коркоран был так изумлен, что не мог вымолвить и слова. Он понимал: эти люди, которые собрались здесь теперь и слушали все это, словно члены импровизированного жюри, готовы не только вынести приговор, но и немедленно привести его в исполнение. Это соображение, в дополнение ко всему, что было сказано ранее, свидетельствовало далеко не в его пользу.

— Ребята! — неожиданно суровым голосом обратился к остальным один их шахтеров. — Что бы там на самом деле ни случилось, сдается мне, один из этих двоих заслуживает того, чтобы его вздернули. Я готов предоставить для этого дела веревку, и ни цента за нее не возьму.

— Да-а, — протянул Нолан. — Я знаю этого Дорна давно и не помню, чтобы кто-нибудь видел у него такую сумму денег — целых сто долларов. А он сейчас утверждает, что они у него есть. Он ведь не говорил нам, что Коркоран успел отобрать у него эти деньги назад. Дорн, я хотел бы посмотреть на эти денежки.

— Верно! — подхватили остальные. Ведь это, в конце концов, было прямое доказательство, на основании которого они могли принять решение.

— Джентльмены! — хрипло воскликнул Дорн, дрожа от радости. — Благодарю небо за то, что мне позволено доказать мою правоту! Вот эти деньги!

И, выхватив из кармана пачку долларов, он помахал ею в воздухе.

Глава 25

Наступил момент — так часто случается в зале судебного заседания, когда защита стойко и мужественно отражает нападки обвинения и когда свидетели обвинения не могут сдвинуться с места, поскольку обвиняемый решительно отрицает свою вину. И вдруг в каком-нибудь укромном уголке обнаруживается некто, кто доселе по каким-то причинам опасался представить свои свидетельства перед публикой и судьями. И в какой-то момент этот некто наконец выходит вперед.. Его приводят к присяге. Он становится перед судьей и присяжными и быстрыми доходчивыми словами, сильными своей правдой, с неоспоримой несомненностью доказывает вину подсудимого. Каждое его слово неотвратимо приближает обвиняемого к тюрьме или каторге. Наконец рассказ окончен, дело сделано. Даже перекрестный допрос бесполезен, и защитники, поникнув головой, садятся на свои места, признавая, что глупо и бесполезно пытаться пробить каменную стену. Дальнейшее разбирательство только укрепило бы позиции обвинения против клиента — его могут повесить, вместо того чтобы приговорить к длительному тюремному заключению.

Именно так обстояло дело и с Коркораном. Он приводил множество доводов, однако у него не было веских доказательств, если не считать валяющегося на полу револьвера и шишки на голове Дорна, так что предъявленная пачка купюр явилась решительным и окончательным свидетельством того, что правда наконец была установлена.

Это было не такое уж значительное обстоятельство, однако именно в этот момент оно оказалось решающим. Известно, что когда идет жестокое сражение между двумя армиями, блестящая атака горстки всадников может послужить причиной паники сначала целой роты, за ней — полка, и вот уже вся армия поворачивает и бежит, гонимая страхом. Нечто подобное произошло с появлением этих денег.

Шериф медленно поднялся со своего кресла и стоял, уставившись на пачку. Он протянул руку; в эту руку ему вложили кипу бумажных купюр, которая зашевелилась словно живая от порыва ветра, ворвавшегося вдруг в комнату через окно. И казалось, в мире в этот момент не было ничего более существенного, чем просто смотреть на эти деньги.

— Вот оно что, — медленно, словно с трудом, проговорил Нолан. — Бог свидетель, но я бы в жизни не поверил, что человек, подобный Коркорану, способен на такое дело. Мне думалось, что нынче вечером его могут обвинить только в таких вещах, которые совершает человек слишком умный и ловкий для своего же собственного блага. Я был уверен, что он честный человек. Но вот перед нами эти деньги. Семьдесят, восемьдесят, девяносто — сто долларов купюрами, джентльмены, именно столько, сколько говорил Дорн.

Он медленно обернулся к Коркорану.

— Шериф, — тот невольно сильно побледнел, — вы должны признать, что это только косвенное доказательство…

— Не понимаю мудреных названий, да и твоих громких слов, — холодно сказал Нолан. — Я не законник. Все, что мне известно, это факты. Вот передо мной целая сотня фактов. Я держу их в руке. Я их чувствую. Я получил их от Дорна, а он утверждает, что получил их от тебя.

— Шериф, где ваш всегдашний здравый смысл? Подумайте, разве эти деньги не могли быть получены от людей, которые наняли его, чтобы он избавил их от меня?

— Ну… знаете, — проговорил шериф с некоторой горячностью. — Я никогда не говорил, что я такой уж умник. Но люди утверждают, что здравым смыслом меня Бог не обделил. Или ты считаешь, что я совсем дурак?

— Шериф… — попробовал было снова Коркоран, однако понял, что говорить что-либо бесполезно.

— Ребята, — шериф говорил в своей обычной неторопливой манере, — последите-ка вот за этим окошком, посмотрите, не слишком ли легко будет им воспользоваться, если кому-нибудь вздумается…

В тот же момент перед окном заняли позицию трое шахтеров.

— А теперь, — сказал шериф, — если мне не хватает здравого смысла, я надеюсь, что его окажется достаточно у тебя, Коркоран, и ты отправишься с нами, без всяких глупостей, а?

Коркоран печально огляделся вокруг, и ему казалось, что все скверные поступки, которые он совершал в жизни, вдруг отразились в глазах окружающих его людей. Ему казалось, что если бы он мог назвать хоть один год, в течение которого вел добропорядочную жизнь и занимался честным трудом, то это его оправдало бы. Но такого года в его жизни не оказалось. Она была растрачена напрасно. Был лишь острый ум, с помощью которого он добывал средства к существованию, отнимая их у общества, которому не давал взамен ничего, решительно ничего. Все, чем он мог похвастаться, это кое-какие благородные, великодушные поступки, которые он время от времени совершал, помогая людям и используя деньги, заработанные нечестным способом — игрой в карты. И привело все это к тому, что даже такого ничтожного доказательства, как эти сто долларов, оказалось достаточно, чтобы вынести ему обвинительный приговор, достаточный для того, чтобы его повесить.

— Разумеется, шериф, я не настолько глуп, чтобы сопротивляться в таких невыгодных для меня обстоятельствах. Кроме того, могу вас уверить, что я совершенно спокоен. Стоит вам спросить Генри Роланда, и он вам скажет…

Коркоран вдруг умолк. Что скажет Роланд, если ему доложат о том, что произошло? Разве он не вспомнит об их недавней ссоре в этот полный событий вечер? И тот несправедливый бесчестный удар, который Роланд ему нанес? Он вполне может прийти к выводу, что именно этот удар и побудил его жертву отомстить таким жестоким и подлым способом.

— Что же скажет на все это Роланд? — настаивал шериф.

— Один Бог знает, — печально ответил Коркоран. — Мне кажется, я уже совсем не знаю, кто что думает или чувствует.

— Вот это верно, — сказал один из десяти присутствующих. — Однако если говорить о Боге, то вполне возможно, что скоро тебе представится случай с ним встретиться и выслушать его собственное мнение о тебе!

Остальные присутствовавшие издали грозный ропот, и это заставило Дорна забиться в угол. Там он и стоял, ломая руки от смешанного чувства страха и радости. От страха — потому что, если бы не счастливый поворот фортуны, он бы сам стоял сейчас на том месте, где сейчас стоял Коркоран, ожидая возмездия. С радостью — потому что удар должен обрушиться на человека, которого он ненавидел всеми силами своей подлой души.

— Спокойно, ребята! — увещевал шериф. — Нет никакой нужды в том, чтобы вы все бросились мне помогать. Дайте мне только надеть наручники на моего друга Коркорана, и он, полагаю, будет в полном порядке.

Но в этот момент два человека оказались возле шерифа и преградили ему дорогу к Коркорану.

— Послушайте, шериф, — сказал один из них. — Разве вы не знаете, что в этих судах то и дело происходят всякие ошибки? Взять, к примеру, эту продувную бестию Коркорана. Ведь у него наверняка куча денег. Он может нанять самых хитрых и ловких адвокатов, да ему и не понадобятся защитники, он сам кого хочешь заговорит. Разве можно надеяться, что суд рассудит дело по всей справедливости? Спрашиваю вас об этом прямо и откровенно.

— Приятель, — обратился к нему шериф. — Так дело не пойдет.

— А почему, собственно?

— Когда человек арестован, он отправляется в тюрьму, а потом в силу вступает закон. Это единственный способ, другого…

— Послушайте, шериф, а каким образом его будут судить? Соберутся двенадцать человек и будут рассуждать, виноват он или нет, разве не так?

— Верно.

— Так вот, нас здесь одиннадцать. Разве мы не годимся в присяжные? Ведь они только сидят и слушают, как законники их уговаривают, выворачивают все наизнанку, так что ложь становится правдой.

— Может, это и так, — медленно проговорил шериф, — но это не моего ума дело, в этих тонкостях не разбираюсь. А только говорю вам, ребята, этот человек — мой. Я его арестовал, я за него отвечаю, и…

— Постойте, постойте, шериф, вы же его еще не арестовали!

— Сейчас арестую. Коркоран, именем закона вы арестованы!

— Отлично, — сказал Коркоран. — Только сильно сомневаюсь, что вам удастся это сделать, хотя и надеюсь.

— Я-то нисколько не сомневаюсь, — проворчал шериф. — Удастся, будьте спокойны. Эти ребята мне не помешают, а в твоем подзуживании, Коркоран, я не нуждаюсь. А ну, ребята, отойдите, дайте мне арестовать моего человека. Вы что, не слышали, что я велел вам посторониться?

— А вы, шериф, не желаете слушать то, что мы вам говорим, не принимаете во внимание наши доводы.

— Что у вас могут быть за доводы? Кто вы такие, чтобы я вас слушал? Во. т ты, например… кто ты такой, черт тебя побери?

— Я твой друг, и я за тебя голосовал, Майк Нолан!

— Да, знаю, Джек, и вообще-то я о тебе очень хорошего мнения, старый мой товарищ. Но сейчас не валяй дурака, не встревай. Этот человек мой, и я его арестую. А ну, посторонитесь, дайте мне пройти!

Из угла комнаты послышался дрожащий писклявый голос Дорна:

— Посторонитесь, джентльмены! Пусть шериф арестует Коркорана. Пусть он посадит Коркорана в тюрьму, из которой тот убежит. Или пусть его судят, и присяжные его отпустят, потому что они ничего не знают об этом Коркоране, не знают того, что хорошо известно вам. Отпустят на свободу. А как вы думаете, сколько времени вы сами проживете, после того как Коркоран выйдет из тюрьмы? Или он такой человек, что забудет то, что вы собираетесь с ним сделать?

Никто не ответил на эту коварную тираду, однако головы согласно закивали. В словах Дорна заключалась известная истина, и она была отнюдь не в пользу невысокого изящного мужчины, который стоял сейчас у стола прямо перед лампой, поглаживая пальцами свою тросточку; его огромная тень почти скрывала и шерифа, и сгрудившихся вокруг него спорщиков.

— В последний раз говорю! Отойдете вы от него или нет?

— Хватай его, ребята! — раздался голос.

Клич исходил от Дорна. Но парни и не пытались выяснить, кто это крикнул. Они просто почувствовали, что эта команда призывала выполнить давно созревшее у них намерение. В одно мгновение четыре пары рук схватили добросердечного шерифа, так что он оказался совершенно беспомощным.

Нолан отчаянно ругался, пытаясь вырваться, но скоро понял, что дело безнадежно.

— Вы препятствуете осуществлению правосудия, — кричал шериф, — вот как это называется! Это будет стоить каждому из вас по десять лет, и я позабочусь о том, чтобы вы их получили. Коркоран! Ты что, так и будешь тут стоять и дожидаться, чтобы тебя линчевали?

— Хватай Коркорана! — кричали те, что держали шерифа.

— Что я могу сделать против десяти человек, шериф? — беспечно пожал плечами тот. — Лучше уж умереть спокойно, чем в драке.

Но его уже схватили с обеих сторон.

— Нет нужды применять силу, — спокойно урезонивал Коркоран подскочивших к нему людей. — Уверяю вас, я не чудотворец. Вы держите меня достаточно крепко, поэтому не утруждайте себя бесполезной борьбой. Только возьмите с собой шерифа, пусть посмотрит, как умирает настоящий джентльмен!

— Спокойно! — сказал один из них. — Если он не врет, так это же действительно такой козырь, которого мне в жизни не приходилось держать в руках! Вон шерифовы наручники. Давайте наденем их на Коркорана.

— Прекрасно, — согласился Коркоран. — Отличная идея!

С этими словами он поднял руки, по-прежнему держа в одной из них свою трость.

Его спокойствие всех поразило, но в то же время и усыпило бдительность. Достаточно было одного резкого слова с его стороны или попытки вырваться, и в него вцепились бы железной хваткой. Но надо же! Он по-прежнему стоял, слегка наклонившись над столом, вытянув руки, чтобы можно было надеть на него наручники, — сопротивление, считали все, тут абсолютно бесполезно.

Но стоило блестящему металлу приблизиться к его рукам, как вдруг он вскочил, ощетинившись, словно волк, почуявший приближение горного льва, или как сорвавшийся с места футболист, заслышавший или увидевший сигнал товарища по команде.

Итак, Коркоран взвился в воздух, сложившись пополам. Этот первый рывок помог ему вырваться из рук державших его людей. Вторым движением он принял позицию, хорошо известную футболистам и наиболее удобную для того, чтобы прорваться сквозь линию защитников, — многие знаменитые хафбеки не раз прорывали таким образом линию защиты, состоящую из опытных игроков, приготовившихся к атаке, чтобы выиграть столь необходимые ярды и забросить вожделенный гол. Именно то же самое предпринял и Коркоран, если не считать того, что его противники не являлись опытными футболистами. Если они и ждали какой-то опасности, то она должна была исходить исключительно от внезапно выхваченного револьвера. Но то, что они увидели, повергло всех в шок: это был человек, бросившийся на них с быстротой молнии.

Что же касается оружия, то против кого его можно было применить? Тот, кто успел выхватить револьвер, понял, что стрелять невозможно, потому что Коркоран вертелся среди своих же товарищей и вместо него можно легко попасть в своего же; держа оружие в одной руке, каждый пытался поймать Коркорана другой, однако с тем же успехом можно ловить смазанную салом свинью.

Многие игроки на футбольном поле испытывали в свое время аналогичные чувства: юркое тело Коркорана казалось неуловимым. Теперь же было вдвое легче, поскольку перед ним были не тренированные атлеты, а неуклюжие, неповоротливые шахтеры, более привычные к тяжелому труду в забое, нежели к ловким, проворным движениям на поле.

Поднявшаяся суматоха и тревожные крики привели к тому, что дверь в номер широко распахнулась, обнаружив плотную массу любопытных, собравшихся в коридоре и надеявшихся увидеть собственными глазами, что происходит в импровизированном зале суда. Однако никто не успел насладиться невиданным зрелищем, ибо по плечам и лицам неожиданно загуляла трость, нанося безжалостные удары. И, пользуясь тем, что люди в страхе отпрянули назад, Коркоран вонзился в середину толпы. Все смешалось: те, кто стояли сзади, не могли понять, что происходит; не соображая, в чем дело, они загородили преследователям проход, и Коркоран, стрелой пролетев вниз по лестнице, выскочил на веранду.

Ему не составило никакого труда выбрать лучшую лошадь из тех, что были привязаны возле отеля. Это был великолепный серый конь, который словно бы светился внутренним светом. В мгновение ока беглец оказался в седле и с оглушительным топотом помчался по улице.

Глава 26

Если хочешь накликать на себя беду, то самый легкий и дешевый способ получить паспорт в страну тревог и неприятностей — это дать пощечину целому городу. И это все равно что разворошить на Диком Западе осиное гнездо. Всякая оса имеет собственные крылья и собственное жало. А всякий уважающий себя житель Запада непременно имеет при себе револьвер и под рукой — коня, предпочтительно мустанга, который даст фору любому кровному жеребцу, если понадобится скакать миль пятьдесят через горы и пустыни.

Вот так и получилось, что пустынная в этот час главная улица города Сан-Пабло заполнилась всадниками, которые, нахлестывая своих коней, понеслись в погоню за беглецом. Новость облетела город мгновенно — ни один мустанг не мог бы скакать быстрее. «Коркорана приговорили к смерти, по всем правилам! А он сбежал, вырвался из рук — там был шериф и еще человек двадцать наших ребят. И он сбежал!»

Разумеется, гордость города Сан-Пабло не могла смириться с таким оскорблением. Оскорбленные горожане нещадно вонзали шпоры в бока своих коней, а Стив Матюрен клялся, что заметил всадника, который скакал на юго-восток по берегу Мирракуипы приблизительно через полчаса после того, как они выехали из Сан-Пабло. Однако его мустанг не мог тягаться с лошадью этого всадника, которого он видел при свете поднимающейся луны, и тот вскоре скрылся из виду. Никто из остальных выехавших из Сан-Пабло не мог похвастаться тем, что хотя бы издали видел беглеца.

Найти объяснение этому обстоятельству было совсем не трудно. Дело в том, что Коркоран, выехав из города по главной улице в южном направлении, тут же резко свернул сначала налево, следуя строго на восток, а потом на северо-восток, вверх по мягким склонам Команчских гор, в то время как толпа всадников, вырвавшись за пределы Сан-Пабло, рассыпалась широким веером, ближайший край которого находился не менее чем в полумиле от него. В течение ближайших пяти минут его и след простыл — ничего не видно и не слышно.

Коркоран продолжал подниматься по склону, пока не оказался у ручейка, настолько незначительного, что у него даже не было названия. Он поехал вверх по ручью и вскоре обнаружил крошечный — всего несколько жалких акров, — однако прекрасно обработанный огород. Трудолюбивые руки хозяина выровняли склон горы, превратив его в террасу, и Коркоран сразу же почувствовал аромат свежевспаханной плодородной земли, к которому примешивался сильный запах лука. В центре участка стоял домишко из сырцового кирпича; заднюю его стену подмыло весенними дождями, так что казалось, будто он стоит на коленках. Коркоран объехал участок вокруг, снова оказавшись у нижней его стороны. После этого спешился и постучал в дверь.

Ему ответили сонным голосом на испанском языке, и Коркоран сообщил, тоже по-испански, что едет сверху, с приисков в Сан-Пабло, задержался в пути и не успевает до ночи добраться до места. Дверь отворилась, и на пороге появился заспанный хозяин лачуги. Это был коренастый широкоплечий пеон; его маленькие черные глазки так и буравили нежданного гостя. Незашнурованные башмаки, в спешке натянутые не на ту ногу, были такого огромного размера, что разница, очевидно, не причиняла неудобств. В руках человек держал старинное ружье, которое, по-видимому, стояло на страже безопасности семьи в течение не одного поколения.

Не переставая зевать, хозяин пригласил гостя войти, едва убедился в том, что он один и с ним никого нет. Однако Коркоран сначала отвел серого в сарайчик, более чем наполовину занятый мулом хозяина дома. К тому времени как коня накормили, крестьянин рассказал свою историю. Он зарабатывает тем, что выращивает овощи и продает их в Сан-Пабло, и занимается этим всю свою жизнь. Его жена скончалась год назад, а после этого сын подался на шахты — ему надоело продавать овощи, целыми днями развозя их по улицам города. И вот теперь на плечи Педро Гермозы свалилась двойная работа: мало того, что он выращивал овощи, так теперь должен был их еще и продавать. Но он не унывал.

— Добрая лошадь работы не боится, сеньор, — сказал он своему гостю.

Они прошли в дом, состоящий из одной комнаты с лестницей, верхушка которой тонула в черном зеве чердака. Помещение это, соединявшее в себе функции кухни, столовой, гостиной и спальни, не вызывало никаких неприятных чувств. Педро Гермоза приготовил кофе для гостя, и пока тот пил, занялся приготовлением нехитрой постели в углу комнаты — соломенный матрас, покрытый козьей шкурой, наброшенное поверх одеяло. Педро хлопотал вокруг гостя с такой готовностью, словно тот имел право на такой прием.

Коркоран между тем сидел скрестив ноги и не спеша пил свой кофе. И казалось, каждый новый глоток давал ему все большую власть над простоватым пеоном.

— Педро Гермоза! — вдруг обратился он к нему.

Крестьянин испуганно обернулся.

— Все, что я говорил тебе насчет приисков, неправда!

Он ожидал, что Гермоза удивится, начнет ахать и охать, однако тот только усмехнулся и указал на одежду своего гостя.

— Сеньор, — сказал он, — там, высоко в горах, пыль красная.

Коркоран в ответ улыбнулся; однако взгляд, который он бросил на хозяина, был теперь более внимательным. Он начал понимать, что за этим покатым лбом спрятано гораздо больше мозгов, чем ему показалось вначале.

— Совершенно верно, — подтвердил Коркоран. — Что до моего коня…

Педро поднял руку,

— Отличная лошадь, — похвалил он. — Полагаю, вам пришлось заплатить за нее очень большие деньги.

— Дело в том… — начал Коркоран, однако Педро его опередил…

— Я знаю, сколько она стоит, потому что выглядит так, словно это родной брат серого, который принадлежит сеньору Мортимеру из Сан-Пабло. — Крестьянин снова усмехнулся, глядя на Коркорана.

— Мне кажется, — сказал тот, — они и в самом деле родственники.

— Меня это не удивляет. — Педро был невозмутим.

— Но вот что мне нужно тебе сказать, Гермоза. Я намереваюсь задержаться тут, возможно, на несколько дней.

— Тысячу раз милости прошу, сеньор!

— Однако должен предупредить, что в Сан-Пабло найдутся люди, которым будет очень интересно узнать, где…

— С любопытными людьми, — заверил его, не дослушав, Гермоза, — я разговариваю о всяких овощах. Кроме того, здесь поблизости никого нет.

— Отлично, Педро, вижу, что ты хороший человек, и поэтому вверяю тебе свою жизнь. К тому же прошу, позаботься о моих деньгах, посторожи их для меня.

Он достал бумажник и бросил Педро, который поймал его в воздухе, причем бумажник сразу же раскрылся у него в руках. При виде толстой пачки банкнотов он покачал головой, глядя на Коркорана.

— Вот оно что, — проговорил он. — Это и есть причина?

— Нет, — не таясь, ответил Коркоран. — Меня обвиняют в том, в чем я не виноват. Но когда люди видят дым, мой добрый Гермоза, они уверены, что в конце концов отыщется и огонь.

Пеон серьезно кивнул, а потом протянул бумажник обратно Коркорану.

— Я не банкир, — сказал он.

— Побудь им, пожалуйста, сегодня для меня.

— Нет-нет, амиго. Ты мой гость, поэтому священен для меня. Но деньги — это яд. Один вид их может отравить человека. По этой причине умер мой отец. Я однажды поехал на скачки в Сан-Пабло и выиграл пятьдесят долларов. Для бедного крестьянина, сеньор, это очень большая сумма. Отец увидел эти деньги и стал мечтать о богатстве. Он мечтал о нем до следующего года, до следующих скачек. У него было триста пятьдесят долларов. Он взял их с собой и поехал на скачки. Домой бедняга вернулся с пустыми руками, и это оказалось для него слишком большим потрясением: он свалился в горячке и умер, не проболев и месяца. Понимаете, сеньор, страсть к деньгам — это болезнь, которая весьма заразна. Поэтому никогда бы не взялся держать у себя чужие деньги. Никогда! Только те, что я заработал сам, выращивая картофель, лук и другие овощи. Только те деньги чистые, которые добываются из земли. Других чистых нет, сеньор. — И вдруг добавил: — Тысяча извинений, амиго. Я только что сказал, что чистые деньги растут только из земли. Но ведь мудрые люди выращивают их в своем мозгу…

Коркоран покачал головой:

— Все, что ты говорил, тысячу раз справедливо. Беру кошелек обратно.

С этими словами он положил его в карман и улегся на свой матрас, долго крутился, устраиваясь на жестком ложе, а потом заснул крепким сном.

Педро Гермоза долго смотрел на своего гостя, и блеск его глаз вряд ли можно было назвать дружелюбным; подождал, пока черты лица спящего не разгладились, а тело не расслабилось, свидетельствуя о том, что он действительно погрузился в глубокий сон. Тогда мексиканец снял башмаки и осторожно приблизился к постели гостя. Не было ничего легче, чем достать бумажник. И вот у него на ладони уже целое богатство, а рядом — владелец. С помощью его же собственного револьвера, который лежит вот тут, рядом с ним, его можно убить, а потом, при необходимости, утверждать, что это было самоубийством… Эта мысль быстрее молнии промелькнула в голове доброго Гермозы, отражаясь на его лице попеременно то ярким блеском глаз, то глубокими тенями под ними. Наконец его блуждающий взор остановился на пустой чашке кофе, не допитой Коркораном.

И Педро Гермоза содрогнулся от стыда и страха. Торопливо вернул бумажник в карман сюртука. Потом пошел на другой конец комнаты к своей постели и уселся на нее, скрестив ноги. Лунный свет осветил грубые черты лица мексиканца, искаженного страхом, смешанным с раскаянием. Ведь он нарушил святые законы гостеприимства! В какой кромешный ад отправится после смерти его душа!

Крестьянин огляделся вокруг, словно провинившийся ребенок, который ищет, каким образом можно загладить свою вину. Он достал еще одно одеяло и осторожно прикрыл им спящего. На душе как будто полегчало, он почувствовал себя гораздо лучше и вскоре снова спокойно лежал под своим одеялом.

Педро Гермоза закрыл глаза, однако сон не приходил, он так и не заснул до самого утра, думая только об одном: какие слова сможет он найти, когда придет к священнику на исповедь, чтобы рассказать об ужасном искушении, которому чуть было не поддался?

Во тьме он не мог видеть, как приоткрылись глаза Коркорана, как он улыбнулся под покровам ночи, а потом наконец по-настоящему крепко заснул.

Глава 27

Действия шерифа не сводились лишь к слепому преследованию игрока. Узнав, что Коркоран ускакал на чужой лошади, он не торопился сесть в седло со всеми остальными. Вместо этого он прибегнул к помощи телеграфных проводов — сначала связался с городом. Юджином, расположенным на северо-западе, а потом запросил город Мирракуипа на юго-западе — в том направлении, куда предположительно лежал путь беглеца. И в том, и в другом месте его уверили, что немедленно будут посланы люди, которые тщательно прочешут окрестности в поисках этого человека. А город Сан-Пабло тем временем делал все возможное, чтобы поощрить и ускорить поиски. Несколько именитых граждан города собрались на следующее утро и собрали по подписке весьма внушительную сумму денег, которая должна была служить наградой за поимку преступника. Во главе списка стояло имя Теодора Ренкина, который внес кругленькую сумму, сопроводив свой поступок небольшой речью:

— Я делаю это в доказательство того, джентльмены, что не всякая игра — жульничество, равно как и не всякие игроки непременно должны быть нечестными. Мы нуждаемся в защите закона — вот что нам нужно, и в самой серьезной защите. И мы готовы за это платить. Вот тысяча долларов, джентльмены, за поимку Коркорана.

Надо сказать, что аплодисментов он особых не заслужил, поскольку все отлично понимали: всякий удар, направленный против Коркорана, приблизит вероятность возвращения Ренкину семи с половиной тысяч долларов, выигранных накануне в его заведении вышеупомянутым Коркораном.

А тем временем мистер Генри Роланд направился к Кейт Мерран и, поскольку была суббота, застал ее дома. Она была в садике: в полосатом льняном переднике, с лейкой и совком в руках, она поливала цветы. Широкополая мужская шляпа защищала лицо от загара, а голову — от жгучих солнечных лучей. Трудно себе представить красивую женщину в более нелепом наряде, однако Кейт Мерран он не портил, ибо она принадлежала к тому типу женщин, которые остаются естественными в любой обстановке, создавая вокруг себя собственную атмосферу: ничто не могло изменить прелестного румянца на щеках и яркого блеска умных глаз. Она оставалась бы самой собой и в арктическом холоде, закутавшись в меха, и на роскошной лужайке в тропиках. И Роланд, стоя у калитки, откровенно ею любовался.

Она поздоровалась с ним так, словно накануне вечером между ними ничего не произошло. Женщины, они, наверное, все такие. И наверное, понимают, что недовольная мина — разве что они нарочно надувают губки, желая, чтобы их приласкали и снова заставили улыбаться, — не украшает их, не делает лицо более привлекательным. Вот они и стараются не хмуриться, прекрасно понимая, что улыбка — это оружие, которое никогда не затупится, сколько им ни пользуйся, и всегда держат ее наготове.

Вполне возможно, что после расставания она спала еще меньше, чем он, однако по ее виду сказать этого было нельзя, — его приветствовал дружеский кивок.

— На мои розы напал какой-то странный жучок, — озабоченно произнесла она. — Не знаю, что с ним делать. Я уже испробовала все, что можно, от мыльной воды до ядов. Вы не поможете мне справиться с ним?

Генри Роланд вздохнул. Он испытал такое облегчение от того, что на него не сердятся, что готов был пасть на колени и благодарить Господа Бога, который создал Вселенную вместе со всем, что в ней существует, включая и сердце женщины. Так он и стоял рядом с ней, сжимая дрожащими пальцами свою шляпу.

— Ты простила меня, Кейт, — пробормотал он, — за то, что я вчера безобразно себя вел?

— За нами наблюдают из дома напротив, — сказала она с улыбкой и сменила тему: — Эти анютины глазки совсем не видны в…

— К дьяволу анютины глазки! — вскричал Роланд. — Я всю ночь сходил с ума, всю ночь метался из угла в угол, думая о том, каким кретином ты меня считаешь — если вообще даешь себе труд думать обо мне. А теперь вот пришел сюда в отчаянии, надеясь выяснить, что ты скажешь, а ты рассуждаешь о каких-то анютиных глазках! Кейт…

— Я слышала о том, что произошло, — сказала она.

Эта неожиданная перемена темы разговора немало встревожила его.

— Что ты слышала? — спросил он.

— О Габриэле Дорне и… о Коркоране. И о тебе тоже, — неожиданно добавила она. — Насколько я понимаю, ты заходил к нему, после того как мы с тобой расстались?

— Заходил, — признался Роланд.

— Скажи на милость, что все это означает?

— Ты имеешь в виду его попытки убрать меня с дороги?

— Но это же глупости, Генри!

— Глупости? На этот счет существует клятва твоего приятеля Габриэля Дорна.

— Габриэля Дорна? — воскликнула девушка, выразив в этих словах все свое презрение. — Габриэль Дорн! Когда я узнала о том, что он сделал, как вел себя, извивался и умолял, словно щенок, которого наказывают плеткой, — я просто не могла понять, как они поверили его слову против…

Она запнулась, но Роланд закончил вместо нее:

— Против слова игрока!

— Ну и что? — вызывающе взглянула она. — Пусть игрока! По крайней мере, он храбрый человек.

— Наемное убийство… разве это является показателем храбрости?

— Вот что я тебе скажу, Генри…

— Что же?

— Я не верю, что это правда.

— Черт побери, Кейт! Неужели ты действительно так думаешь?

— Не могу представить, чтобы мистер Коркоран мог нанять такого… такого человека в качестве своего орудия и натравил бы его на тебя, поручив ему тебя убить!

— Весь Сан-Пабло уверен, что это так. Одиннадцать горожан, находясь в твердом рассудке, вчера вечером выслушали и узнали достаточно, чтобы убедиться в виновности Коркорана. Они уверены, что он собирался сделать именно так.

— Одиннадцать человек! — воскликнула девушка. — Все равно что одиннадцать баранов! Подняли с постели одиннадцать мужиков, те схватились за револьверы и прибежали судить. Да чего стоит их мнение? Ровным счетом ничего! Ничего! Ничего!

Она три раза топнула ногой, как бы подтверждая эти слова, и Роланд смотрел на нее в полном изумлении.

— Ты становишься настоящим его защитником, — холодно проговорил он.

Это замечание заставило ее несколько сконфузиться, а он, увидев, что она покраснела, сделался еще более мрачным.

— По-моему, я его нисколько не защищаю, просто мне кажется, что все вокруг сошли с ума, потому что…

— Ну хорошо, Кейт, тогда объясни, пожалуйста, почему ты думаешь именно так.

— Да просто мистер Коркоран произвел на меня впечатление человека, который никогда не стал бы прибегать в своих делах к помощи других. И не могу представить, чтобы он потерпел поражение в чем бы то ни было.

Рука Роланда невольно сжалась в тяжелый кулак. Он вспомнил, как накануне вечером этот кулак поразил намеченную цель, и до глубины души устыдился своего поступка, однако, как ни старался заставить себя, не мог сожалеть о содеянном.

— Возможно, и не стал бы искать чьей-то помощи, — согласился он. — Но я не собираюсь ничего тебе доказывать. Собрано несколько тысяч долларов в качестве награды за голову бедного Коркорана. После этого я никак не могу желать ему зла.

Он жадно вглядывался в ее лицо, произнося эти слова. А она, боясь, что он прочтет на нем ее истинные чувства, опустила глаза в землю и выкатила ногой камешек из бордюра на клумбе, пристроив его на другое место.

— Награда? За его голову? — спросила она наконец. — Это значит, за живого или мертвого?

— Полагаю, это именно так. Мне кажется, всем безразлично, в каком виде его доставят, лишь бы он наконец нашелся. Ты же знаешь, какой у нас здесь грубый народ.

— Знаю, но ведь это ужасно, Генри! Живого или мертвого!

— Я знал, что ты воспримешь это именно так. Если говорить честно, мне и самому неприятно. Бедняга Коркоран!

В приливе лучших чувств он на время забыл о ревности и озлоблении против него.

— Позволь сказать тебе, Кейт, я в свое время знал этого человека; имя его, славное, не запятнанное ничем чистое имя было известно многим. Клянусь Юпитером, Кейт, оно не сходило с уст молодежи по всей стране. И вот он решил от него отказаться, похоронить его.

— Что произошло, Генри? Почему он это сделал? — воскликнула девушка. Потрясение, отразившееся на ее лице, то, как она впитывала каждое его слово, заставило Роланда остановиться.

— Он просил меня не рассказывать об этом никому, — сказал Роланд. — И я не могу обмануть его доверие. Ведь в те времена он был джентльменом.

— А ты уверен, — спросила она с неожиданной горячностью, — что сейчас он не может называться джентльменом?

Эти слова поразили беднягу Роланда в самое сердце. Ему казалось, что любое доказательство ее веры в этого картежника является прямым ударом, направленным в него.

— Ты считаешь его честным человеком, несмотря на…

— Несмотря на всякие сплетни! Ненавижу сплетни! Уверена, он будет жить в соответствии с обещаниями, которые дал.

— Моя дорогая Кейт!

— Не говори мне ничего, Генри. Меня это раздражает.

— Но черт возьми, Кейт, последнее обещание, которое он дал, заключалось в том, что сегодня в полдень он появится на главной улице возле отеля. Неужели ты думаешь, что он будет настолько глуп, что выполнит его?

— Да, да! И еще раз да! — горячо воскликнула Кейт Мерран. — Он будет там, явится точно, минута в минуту!

Роланд приподнял свою шляпу.

— Я зайду попозже, коли позволишь, — растерянно сказал он. — Если смогу.

Но Кейт Мерран повернулась к нему спиной и направилась в дом. Пройдя его насквозь, вышла в другой садик, где по шпалерам вились гибкие плети ежевики и раскидистые ветви яблони отбрасывали неверные тени на зеленую лужайку. Там она обнаружила Вилли Керна, привалившегося к узловатому стволу дерева. Пальцы его босых ног были погружены в рыхлую землю, а сам он строгал сосновую палочку, зажатую под мышкой.

Увидев Кейт, он прикоснулся к полям своей старой шляпы, не двинувшись, однако, с места. А девушка при виде мальчишки тотчас же забыла все свои горести: он был явно чем-то озабочен и, судя по лицу, его что-то угнетало. Она должна непременно выяснить, что случилось, — если ей, конечно, удастся. О том, насколько это важно, можно было судить по его серьезному виду.

Глава 28

С Вилли Керном она всегда разговаривала вежливо и ласково. Именно так обычно разговаривают с подростками добрые женщины. Ведь у них всегда есть что-то, внушающее опасения, — острый язык, проницательный взгляд, который безжалостно все подмечает. О, они отлично умеют использовать увиденное! И есть только один способ обезоружить мальчика — это вызвать его восхищение.

— Ты что-то сегодня грустный, Вилли, — сказала мисс Мерран.

— Верно, — со вздохом подтвердил Вилли.

Вдруг ее осенило. Неужели девушка? Она еще раз внимательно всмотрелась в круглое веснушчатое лицо Вилли. Нет, он еще мал, еще не дорос.

— Тебя что-то тревожит?

Его ответ поразил ее в самое сердце.

— То же, что и вас, мисс Мерран.

— То же, что меня, Вилли? Что ты хочешь этим сказать?

— Коркоран, — ответил он и, оторвавшись от своей палочки, посмотрел на учительницу, лицо которой залила краска.

Вилли только покачал головой.

— Мне это известно, — сказал он.

— Что тебе известно, Вилли? — спросила она, готовая рассердиться на непрошеный румянец, который, как она прекрасно знала, выдал ее тайну. Только бы этот мальчишка не догадался!

— Насчет вас и мистера Коркорана.

— Господи Боже мой! — в ужасе воскликнула мисс Мерран. Затем, быстро оправившись — разве она в чем-нибудь виновата? — девушка собралась с силами и спросила: — Интересно, что это тебе известно?

— Все! — сказал Вилли без всякого выражения. — Но вы не беспокойтесь, мисс Мерран, трепаться я об этом не собираюсь.

— Что, скажи на милость, ты можешь знать, что касалось бы меня и… и мистера Коркорана? Я просто не могу себе представить.

На это он ничего не ответил, просто возобновил свое занятие — продолжал обстругивать и обтачивать сосновую палочку.

— Будешь отвечать, Вилли, или нет? — прикрикнула она на мальчишку.

— Понятно, буду, — удивленно ответил тот, — если вы скажете, что вам желательно знать.

— Хочу знать… что за глупые разговоры ходят по городу про меня и… этого картежника?

Тут он сунул в карман нож, а палочку — под мышку; пальцы ног еще глубже погрузились в рыхлую влажную землю под яблоней, и он печально посмотрел ей в глаза, словно возвратившись из далекого далека.

— Никаких таких разговоров не ходит — все, что говорится, вы можете слышать и сами. А вот Коркорана поносят вовсю, это уж точно!

— Правда?

— Говорят, что он не смеет даже смотреть на такую девушку, как вы. Я лично не знаю, имеют ли они право так говорить, мисс Мерран. Коркоран говорит, что имеют.

— Правда? Он так говорит? — воскликнула она. — Да как он смеет?.. — Она не закончила.

— Что смеет? — спросил Вилли.

— Ничего, — ушла от ответа мисс Мерран, чувствуя, что еще больше покраснела.

— Не пойму, о чем вы, — сказал Вилли, — потому что нет на свете ничего такого, что окне посмеет сделать.

— Меня это совершенно не интересует, — отрезала она.

— Правда? — спросил Вилли, склонив голову набок и усмехаясь, глядя на нее.

— Разумеется, нисколько не интересует.

Однако противный мальчишка продолжал усмехаться.

— Вам, может быть, наплевать и на то, что его скоро догонят и поймают?

— Не знаю, почему я должна испытывать какие-то чувства, — сказала она, — я только хочу, чтобы с ним поступили по справедливости.

— Ну что ж, они его еще не поймали. Но вам это, наверное, безразлично?

— Конечно нет, Вилли, — воскликнула девушка, терзаемая новыми странными чувствами, которые заставляли трепетать ее сердце. — Почему ты так говоришь?

— И еще вам, наверное, безразлично, — настойчиво продолжал Вилли, — и совсем не хочется узнать, что он про вас говорит?

Это было уже слишком. Сердце ее забилось еще быстрее.

— Человеку всегда интересно, что про него говорят, особенно если это такое… такое… такое известное лицо, Вилли.

— Он говорит, мэм, что другой такой девушки нет на всем свете.

— Значит, он меня критикует, да еще к тому же при свидетелях?

— Он это говорил мне совершенно конфиденциально, мы ведь с ним друзья.

— Но ты же мне передаешь его слова.

— Думаю, он не стал бы против этого возражать.

— Он что, просил тебя передать это мне?

— Конечно нет! Он же понимает, что я не упомню и половины из того, что он тогда говорил. Он использовал меня посыльным только для одного.

— Он написал записку? И послал ее с тобой?

— Зачем? Он же знает, что я не буду болтать.

Она устремила взгляд в далекую даль, в промежуток между двумя грядами, сторожившими путь реки Мирракуипы. Где-то там, далеко, в знойной Пыльной пустыне скачет на украденном коне, скачет навстречу своему смертному приговору Томас Коркоран. Она четко видела мысленным взором эту фигуру: всадник, у которого в руке вместо плети — изящная черная тросточка.

— Он сам скоро будет здесь, чтобы все вам рассказать.

— Вилли!

— Точно. Сам сюда явится.

— Когда же?

— А вот сейчас.

— Ты хочешь сказать, что он находится в Сан-Пабло?

— Точно.

Ей показалось, что в голове у нее помутилось.

— Он что, с ума сошел, Вилли? Что могло его заставить явиться сюда, где его могут застрелить как собаку?.. Его ведь убьют, как только увидят!

— Это он из-за вас сюда явился, мисс Мерран.

— Я не давала ему повода воображать…

Вилли наблюдал за ее лицом, на котором отражались все эти чувства, с превеликим удовольствием.

— Не беспокойтесь, мисс Мерран, я никому не расскажу.

— Тут нечего и рассказывать.

— Бесполезно, — сказал Вилли, качая головой. — Нет на свете женщины, которой бы он не нравился, стоит ему только захотеть.

— Потому что он хорошо играет в карты?

— Потому что он честный и справедливый.

— Кроме тех случаев, когда плутует?

— Он никогда не плутует, когда играет с честным человеком.

— Как ты можешь это утверждать, Вилли?

— По его виду. Он не трус. У него чистый взгляд, как у двухлетки, что еще не ходил под седлом.

Это было весьма примитивное сравнение, однако оно точно соответствовало образу, который постоянно стоял у нее перед глазами.

— О Вилли! — воскликнула девушка. — Ты никому не должен говорить о своих глупых подозрениях — ни одного словечка. Что бы ты ни выдумывал, этот человек конечно же ничего для меня не значит. Я и видела-то его всего два раза.

— Разве нужно долго смотреть, чтобы разглядеть хорошего человека, мисс Мерран?

— Конечно!

— Ну знаете. На лошадь достаточно только взглянуть, и сразу видно, что к чему. А вот когда выбираешь собаку, одного раза мало, нужно смотреть два раза.

— Что же ты можешь сказать о Коркоране?

— Что он честный и справедливый, что трусости в нем ни крошки, сколько ни ищи, что за друга он будет биться как лев и что на друзей он всегда может положиться так же, как и они могут положиться на него.

— Кто же его друзья, Вилли?

— Вы и я, других не знаю.

— Ты настаиваешь на том, чтобы включить меня в их число?

— Конечно! — сказал Вилли. — А-а, теперь я вроде понимаю.

Она крепко прижала руки к глазам. Этот твердый, уверенный неумолимый голос, принадлежащий мальчику, подтверждал и прояснял мысли, о существовании которых она еще совсем недавно даже не подозревала. Коркоран… Коркоран… Коркоран! Он находился совсем рядом с ней, его голос звучал в ее ушах, каждый солнечный блик на листве деревьев — не что иное, как сверкание его черной, отполированной до блеска трости. Прямо какой-то гипноз!

— Он все еще в Сан-Пабло! Безумный человек! — прошептала Китти Мерран.

— Он приехал, чтобы увидеть вас.

— Среди бела дня!

— А потом вдруг видит, что вы разговариваете в саду с мистером Роландом. Он возвращается ко мне и говорит: «Вилли, я хотел поговорить с мисс Мерран. Но к ней кто-то пришел и она занята. Ты не забудешь передать ей то, что я тебе скажу?»

Я сказал, что все запомню и передам. Он сказал: «Передай ей, что Дорн бессовестно солгал, оговорил меня. Скажи, что я не собираюсь сдаваться, что я еще поборюсь. Скажи, что я прошу ее, во имя милосердия, сохранить ко мне дружеские чувства».

— Так и сказал?

— Это только начало.

— Что же было дальше?

— Он сказал: «После этого, Вилли, не забудь сказать, что она значит для меня больше, чем все золото Команчских гор или все небесные просторы… « — вот так он начал. Я не уверен, что хорошо запомнил все остальные предметы, которые значат для него меньше, чем вы! Мисс Мерран, как жаль, что вы сами не слышали то, что он говорил. Это было очень красиво. Должен признаться, я очень надеялся, что вы с ним поладите!

— Больше не хочу ничего слышать, Вилли! — воскликнула мисс Мерран.

— Но он еще что-то сказал, — продолжал Вилли. — «Возможно, я больше никогда ее не увижу. Бог знает, что может случиться». Как-то тихо он это проговорил, словно слабость какая на него нашла. А я ему: «Провалиться мне на этом месте, мистер Коркоран, сказки так не кончаются». — «Ах, Вилли, — говорит он и опирается на свою трость, — это ведь не сказка. Но, видит Бог, я бы хотел, чтобы это было так, потому что мне хотелось бы, чтобы в последней главе было написано, что такая девушка, как Кейт, даже негодяя может превратить в честного человека». Так вот и говорил, это точно. Я повторял его слова много раз, чтобы не забыть, так что я вам передал все правильно.

— Довольно! Я и так слишком много выслушала!

— Возможно. Он велел мне внимательно смотреть на ваше лицо, когда я буду вам рассказывать, а потом доложить ему, какое оно было.

— Вилли! — воскликнула девушка.

— Именно это он мне сказал, точка в точку.

— Но ты ведь этого не сделаешь?

— Как же не сделать, мисс Мерран? У него ведь нет других друзей, как же я могу его ослушаться и не помочь ему?

— Что же ты ему скажешь?

— Только одну правду, больше ничего.

— Правду!.. Правду! Разве ты можешь понять, какова она, правда?

— Я расскажу, что видел и слышал, и только!

— Что ты ему скажешь, Вилли?

— Ну, что вы вроде как немного покраснели.

— Вилли!

— И вроде бы нахмурились, а потом сощурились, будто на солнце поглядели.

— Вилли!

— Это же правда!

— Вилли, я больше никогда не смогу высоко держать голову, — вдруг добавила она, прижимая руки к сердцу. — Но что же будет с ним? Безумный человек! Безумный! Неужели он осмелился явиться в Сан-Пабло только для того, чтобы сказать мне все это? О Вилли!

Он взял ее руку в свои грязные лапы.

— Это тоже ему сказать?

— Что, Вилли?

— То, как вы вскрикнули, и вообще…

— Ах, мне все равно, что ты ему скажешь! — печально проговорила Китти. — Но что будет с ним? Кто его спасет, Вилли?

Глава 29

В этот момент она почувствовала, что в мальчике произошла какая-то перемена. Он слегка отодвинулся от нее и смотрел на нее с какой-то задумчивой печалью, словно она вдруг в чем-то переменилась.

— Я догадывался насчет этого, — сказал Вилли. — Только не был уверен. Мне очень жаль.

— Чего тебе жаль? Ты ужасный мальчишка, Вилли! Значит, ты все время догадывался?

— Может быть.

— А почему теперь тебе жаль? Признайся, ты только притворялся, что любишь его!

— Я? Его? Мисс Мерран, ведь мы с ним… мы с ним партнеры! — Он словно исполнился гордости, когда произносил эти слова. — Партнеры! — повторил он. — А почему я жалею? Потому что не представляю, как он выкрутится, когда в полдень окажется возле отеля.

— Возле отеля! Вилли!..

— Он сказал Ренкину, что придет туда!

— Ты хочешь сказать, что он собирается выполнить свое обещание? Но это безумное обещание!

— Нельзя даже и подумать, что он нарушит слово. Не такой он человек.

— Но ведь приехать в Сан-Пабло — это уже достаточно неразумно, а показаться к тому же возле отеля — чистое безумие!

— Он совсем особенный, он не похож на других людей.

— Скажи мне только одно: он тебе говорил, что будет там в полдень?

— А что тут много болтать? Он просто делает то, что считает нужным, без лишних разговоров. Это же Коркоран!

При этих словах зрачки ее расширились, глаза потемнели, а потом снова стали маленькими и в них появился подозрительный блеск.

— Слава Богу, что на улице в это время бывает не так много народа.

— Почему это?

— Потому что это время ленча, в полдень люди обычно сидят за столом и едят.

— Неужели вы сомневаетесь в том, что весь город явится посмотреть на него? Да ведь каждый согласится целых три дня ничего не есть, только бы увидеть, как будет драться Коркоран?

— И все уверены, что он совершит такую глупость, сунет голову прямо в пасть льва?

— Они знают о Коркоране гораздо больше, чем вы думаете, мэм.

— И уверены, что он…

— Уверены, что его ничто не остановит, — пусть только кто-нибудь скажет, что он этого не может сделать!

— Спаси его от этого Господь! Вилли, Вилли, что мне делать? Как ты думаешь, Генри Роланд может ему помочь?

— Да Коркоран просто удавится при одной мысли, что Генри Роланд что-нибудь для него будет делать!

— Мне это известно. Но что делать? К кому обратиться? И кто поможет мне?

— Я помогу, — сказал мальчик. — Но черт возьми, я мало что могу сделать, когда они начнут палить друг в друга. У меня же нет оружия!

— Но это нужно как-то предотвратить! — воскликнула она и побежала искать шерифа.

Майка Нолана в конторе не оказалось. Не мчался он в этот момент и на быстром коне вдогонку за беглецом. Но, будучи человеком предусмотрительным, шериф прежде всего предупредил по телеграфу близлежащие города, а потом вернулся домой, взялся за мотыгу и стал готовить землю под ягодные кусты, которые собирался посадить в саду за домом. Там и нашла его Кейт Мерран: зажав в зубах свою обгрызенную трубку и сдвинув на макушку сомбреро, он работал, приговаривая что-то про себя, окутанный запахом свежевскопанной земли, смешанным с запахом табака из его трубки.

— Что новенького? — спросил он подошедшую учительницу, прикоснувшись в виде приветствия к полям шляпы. — Неужели мальчишки наконец-то загнали Вилли в угол и вздули как следует?

— О нет!

— Тогда, значит, Вилли их поколотил, и не меньше десятка, как я предполагаю?

— Дело не в Вилли.

— Так в чем же? — Шериф вопросительно посмотрел на Китти.

Девушка вдруг поняла, что ее визит носит довольно странный характер, поэтому не представляла себе, с чего можно было бы начать.

— Дело в том, — доброжелательно объяснил шериф, — что люди редко приходят ко мне без дела. Они являются только тогда, когда у них что-то случается.

— Скажите мне, — вдруг выпалила Китти без всяких предисловий, — что за человек Томас Коркоран?

При этих словах шериф еще дальше сдвинул шляпу, якобы для того, чтобы отереть пот, а в сущности, чтобы иметь хоть какое-то время подумать, прежде чем ответить на вопрос.

— На этого Коркорана можно смотреть по-разному. Одни считают, что он настоящий герой, а другие утверждают, что он обыкновенный шулер, и больше ничего. А что вы сами-то про него думаете, мисс Мерран?

Она покачала головой, причем так энергично, что ее локоны под полями шляпки слегка растрепались и выглядели весьма привлекательно.

— Не знаю, мистер Нолан. Но как вы считаете, которые из двух более правы?

— А вот для этого, — улыбнулся шериф, — нужен настоящий предсказатель. Он во всем разберется и вынесет решение, а потом, скорее всего, окажется, что и он ошибся.

— Ах, я чувствую, что Коркоран вам нравится! — воскликнула девушка.

— Неужели? Значит, вы, мисс, гораздо более проницательны, чем я сам.

— Но ведь это же правда?

— Что именно?

— Что он собирается приехать в Сан-Пабло, чтобы встретиться в полдень с этим ужасным Крэкеном возле отеля?

— Ну, я ничего не знаю об этом, — сказал шериф. — Может, приедет, а может, и нет. Могу сказать только одно: нет на свете другого человека, который стал бы так глупо рисковать! Только один Коркоран способен на такое, и никто другой! А вот он… никто не может предсказать, на что он способен.

— А вы сами как думаете?

— Я? Полагаю, он явится. Можно себе представить, сколько об этом будет разговоров!

— Но ведь это верная смерть!

— Разве не стоит умереть ради славы, ради того, чтобы о нем говорили? Он наверняка считает, что стоит.

— Неужели Коркоран такой легкомысленный, такой неумный человек?

— Неумный? Ну, не знаю. Может, неумный, а может, и нет. Откровенно говоря, я считаю, что он в полдень будет на месте.

Китти Мерран отчетливо представила, что произойдет. Услышала стук копыт по пыльной улице. Увидела, как показался всадник, как Джо Крэкен натянул поводья и застыл в седле. В клубах пыли блеснула сталь револьвера. Раздался гром выстрела, Крэкен падает, Коркоран же скачет дальше на своем сером коне. Куда он направляется? Гремят выстрелы, все тонет в пороховом дыму, и вот она видит серого, он продолжает скакать по улице, но всадника в седле уже нет. А Коркоран остался лежать в пыли…

Вот такую картину нарисовало ее воображение, пока она глядела в добрые глаза Майка Нолана.

— А что это значит для вас? — спросил он ее.

— Ничего! — ответила девушка, собирая все свое мужество, чтобы найти в себе силы улыбнуться.

Лицо шерифа стало темнее ночи.

— Он, верно, наговорил вам невесть чего, — предположил Нолан. — Пытался убедить, что есть на свете люди и похуже Коркорана.

— А разве нет?

— Да, это вопрос… Но, честно признаться, если раньше я хотел его поймать, то теперь мне больше хотелось бы видеть его мертвым.

— Шериф… — дрожащим голосом прошептала девушка и лишилась чувств.

— Мария! — оглушительно рявкнул он, подзывая жену.

— Господи, Майк, что такое? Что случилось? Никак это мисс Мерран?

— Она самая. Не стой на месте, женщина, сейчас не время болтать.

Немедленно появилась вода. Миссис Нолан поддерживала голову девушки, шериф подносил к ее губам стакан с водой.

— Мне уже лучше, — прошептала она, взглянув на него, и тут же снова потеряла сознание.

— Господи, твоя святая воля! — воскликнула миссис Нолан. — Надеюсь, ничего не случилось с мистером Роландом?

— С ним-то ничего не случилось, — оборвал ее шериф. — Помолчи-ка лучше, Мария, и помаши на нее своим передником.

Миссис Нолан повиновалась. Ресницы Китти затрепетали, глаза открылись.

— Ну, вот и хорошо, — сказал шериф.

— Вы этого не допустите, — раздался слабый стон.

— Ничего не случится, — сквозь зубы проговорил Нолан.

— Да что же это творится… — начала миссис Нолан.

— Она просто перегрелась на солнце, — объяснил муж.

— Бедняжечка! Как вы себя чувствуете, мисс Мерран? Вам немного полегчало?

Девушка выпрямилась; вся дрожа, она смотрела на шерифа.

— Нет, вам все еще нехорошо. Пойдемте в дом, вам нужно полежать, я сейчас все устрою. Как только приляжете, вам тут же полегчает.

— Беги скорее, Мария, — велел шериф, — и приготовь ей горячего пунша. Он ее сразу взбодрит. Я сам ее отведу.

Каблуки миссис Нолан застучали по ступенькам крыльца, и она скрылась в доме. Шериф медленно шел следом за женой, поддерживая под локоть девушку сильной рукой.

— Это не должно случиться! — рыдала Китти. — Шериф, он хороший человек! Мне все равно, что о нем говорят люди. Я знаю, что он хороший человек. Он… он…

— Не иначе как он сам сказал вам об этом, — проворчал шериф, а вслух добавил: — Скажите мне только одно: вы его любите, Кейт?

И она ответила, глядя на него сквозь слезы:

— Вы мне поможете, шериф, несмотря на то, чего от вас требует закон?

— Закон? — презрительно фыркнул шериф. — Плевать я хотел на закон! Я здесь для того, чтобы люди были счастливы.

Глава 30

Когда Майку Нолану предстояло действовать, он редко задумывался над тем, с чего именно следует начинать. Так случилось и на этот раз. Не теряя ни минуты, он направился прямиком к игорному заведению Теодора Ренкина. Несмотря на то что близился полдень, там все равно были посетители. В любое время дня в этом заведении можно было встретить несчастных, которые не успели проиграть всех своих денег накануне и явились, чтобы спустить все до последнего цента на следующий день. Они-то и сидели у столов, за этим благородным занятием проигрывания денег, в то время как фортуна с помощью хитрых уловок карточных шулеров делала этот процесс максимально быстрым.

У дверей заведения шериф остановился и велел первому попавшемуся на глаза человеку:

— Позови мне Ренкина!

Человек испуганно замер. Даже ближайшие сподвижники Ренкина по бизнесу не были в курсе всех его грязных дел, однако они знали достаточно, чтобы понимать: он не сидит еще в тюрьме только благодаря благосклонной к нему фортуне, да ещще потому, что закон, правящий в обществе людей, населяющих эти дикие приграничные места, снисходителен, а подчас и слеп, когда речь идет о краже, разве что украденное — человеческая жизнь. Как бы там ни было, не прошло и минуты, как Ренкин показался в дверях своего заведения, одарив Майка Нолана самой любезной своей улыбкой. Ренкин был в свое время бродячим торговцем — работал на хозяина скобяной лавки и ходил по домам, предлагая соответствующий товар; тогда-то он и научился так улыбаться, — подобный маневр он использовал в тот момент, как хозяйка дома открывала ему дверь.

— Слышали, слышали, что вы не жалеете лошадей, шериф! — с порога заговорил хозяин заведения. — Вон скольких всадников разослал на поиски. Но может быть, все уже закончилось, шериф, а? Иначе мы бы не видели тебя сейчас в Сан-Пабло. Уж как я рад тебя видеть, Нолан!

— Знаю, как ты радуешься, когда видишь меня, приятель, — сказал шериф. — Я много чего про тебя знаю, Ренкин, только рано еще нам с тобой разговаривать о том, как мы хорошо друг друга понимаем, — время не пришло. А сейчас я бы хотел кое-что узнать об одном из твоих людей.

Ренкин, человек бывалый, сделал вид, что не заметил угрожающего смысла слов шерифа.

— Ты имеешь в виду кого-нибудь из моих служащих? Против него что-то есть? Скажи, кто это, и забирай, если это нужно, шериф, препятствовать не стану. Я всегда готов помочь закону, который защищает меня самого.

— Премного благодарен, — сказал шериф. — Может, я когда-нибудь и попрошу твоей помощи, если понадобится кого арестовать, а сейчас только хотел бы кое-что узнать о твоем подручном Джо Крэкене.

— Джо? Да это же самый смирный и законопослушный человек! Джо — один из моих лучших…

— К чертовой матери, Ренкин! — рявкнул шериф. — Я прекрасно знаю, как его звали, когда ты впервые с ним познакомился. Нечего морочить мне голову. Мне прекрасно известно, каким именем он назывался, когда вы вместе появились однажды в Тулсе.

— Ну знаешь, — отозвался Ренкин, часто моргая, но в остальном не теряя присутствия духа, — странный ты человек, шериф. Далеко видишь и много чего помнишь. Я-то не могу похвастать такой памятью, провалиться мне на этом месте!

— На совести Крэкена, — продолжал шериф, — пять человек, которых он убил, и все они хорошие люди, не чета ему самому. Дело в том, Ренкин, что Крэкен — настоящий подонок. Однако сейчас мы на этом останавливаться не будем. Я хочу знать только одно: собирается ли Крэкен выйти сегодня около полудня из отеля на улицу, или же приляжет в это время отдохнуть?

При этих словах Ренкин обеспокоенно посмотрел на лицо шерифа:

— А что, есть какие-то причины, из-за которых ему нужно было бы оказаться в постели, шериф?

— Об этом мне ничего неизвестно. А вот по какой такой причине он должен находиться именно здесь?

— На это имеется семь с половиной тысяч основательных причин. Каждый из этих долларов — вот уже и причина. Если Крэкен не появится, Коркоран может забрать деньги, которые взял для него на сохранение Роланд.

— Может быть, это и так, а может, и нет.

— Я, во всяком случае, их обратно не получу.

— А что произойдет, если Крэкен действительно окажется там?

— Тебе это лучше знать, шериф, мне это неизвестно.

— Давай сюда Крэкена, я поговорю с вами обоими.

Призвали Крэкена, и он явился перед шерифом с улыбкой на лице и с двумя револьверами, небрежно заткнутыми в кобуры, так чтобы в любую секунду можно было их выхватить.

— Что ты собираешься делать в полдень? Где собираешься быть в это время?

— На улице перед отелем, с вашего позволения, шериф.

— Зачем?

— Я обещал народу, что буду там.

— Крэкен, если ты там окажешься, тебя просто нашпигуют пулями.

— Меня?

— Крэкен, я много чего про тебя знаю, гораздо больше, чем ты думаешь. Знаю о том, что ты проделывал в Нью-Мексико. И про Олд-Мексико тоже. Мне все было о тебе известно еще до того, как ты появился в этом городе. В тех книгах, которые я читаю, очень много написано о тебе и твоих проделках. Знаю, что рука у тебя быстрая и стреляешь ты без промаха. Но, уверяю тебя, Джо, недостаточно быстрая и недостаточно верная, для того чтобы ты мог тягаться с Коркораном. Вот ведь в чем дело.

Джо Крэкен бросил быстрый взгляд на своего шефа, однако Ренкин только покусывал губы и смотрел то на одного, то на другого, не зная, что сказать.

Крэкен покачал головой.

— Я должен быть там, на площади перед отелем, — сказал он и быстро добавил: — Может быть, вам что-нибудь известно? Знаете какую-нибудь причину, из-за которой Коркоран как последний дурак решится на верную гибель только ради того, чтобы оказаться на месте?

— Мне известны эти причины, — сказал шериф. — И уверяю тебя, Крэкен, если тебя настигнет пуля, то исключительно по твоей же собственной вине. Ты не можешь тягаться с Коркораном, тебе следует это знать. Он настоящий боец, такая уж у него натура, такое воспитание. Это у него в крови. В бою один на один его победить невозможно!

Шериф произнес эти слова таким уверенным тоном, так убежденно, что Джо Крэкен несколько сник, однако продолжал стоять на своем.

— Человек умирает только раз, — сказал он. — И если я сегодня отступлюсь, то после этого мною сможет помыкать любой китаец на всей территории отсюда и до Батт-Сити.

— Ренкин, — попросил шериф, — попробуй его уговорить.

Однако у Ренкина было семь с половиной тысяч причин хранить молчание, что он и делал. Итак, Майк Нолан оказался бессильным. Он побрел по улице, терзаемый стыдом и ощущением неудачи. Придя домой, он обнаружил, что жена находится в состоянии величайшего возбуждения.

— Все было очень хорошо, Майк, и она начала оправляться, словно увядший цветочек, который сбрызнули свежей водичкой. У меня на сердце полегчало, когда я увидела, что румянец возвращается на ее щечки. И вдруг кто-то постучался в дверь. Я пошла открыть и увидела, что там стоит этот чертенок, Вилли Керн. Почему ты не засадишь этого паршивого мальчишку в тюрьму, Майк?

— Да потому, что он один стоит всех остальных мальчишек в этом городе. Провалиться мне на месте, если это не так!

— Майкл! — вскричала добрая женщина. — Послушай, он мне заявляет: «Я хочу видеть мисс Мерран». — «От тебя здесь одни неприятности, молодой человек, — говорю я. — Иди-ка ты отсюда, да поскорее!» — «Ладно, — говорит он. — Я-то пойду, а вот вам следовало бы выгнать своих свиней из огорода». — «Свиней? — спрашиваю я. — Господи помилуй!»

Я бегу в огород и вижу, что нигде нет ни одной свиньи. Этот чертенок все выдумал. А когда вернулась — прямо дышать было нечем, так запыхалась, — сразу же увидела грязные следы босых ног на чистом полу кухни. Я схватила старую метлу и побежала за ним, но его и след простыл. А у дверей стоит мисс Мерран, и глаза у нее горят словно уголья.

«Присядьте… прилягте, моя миленькая», — говорю я. «Я должна… я должна идти!» — твердит она. «Если это из-за того, что сказал вам этот маленький негодяй, — говорю я, — то не стоит обращать на него внимания. Что бы он вам ни наговорил, ничего хорошего из этого не выйдет, моя душечка!» — «Вилли? — говорит она и вздергивает этак голову. — Бог его благослови! А вас от всей души благодарю за ваши хлопоты, миссис Нолан». — «Нельзя вам снова на солнце… « — говорю я.

А она все равно убежала, и я не могла ее остановить. В этого свиненка Вилли, как видно, сам бес вселился. Как ты можешь говорить, что он стоит всех остальных мальчишек города, Майкл?

— Я уж не помню, что говорил, — заметил шериф, погруженный в свои мысли.

Нолан поднялся в дом и прошел в свою комнату, которая служила ему и кабинетом, где он держал картотеку, где находилась его частная «галерея» всяческих бродяг и мошенников, образцы почерков, письма и заметки — не такой уж обширный архив, однако неплохая библиотечка разнообразной полезной информации для работы шерифа.

Там и нашла его жена минут пять спустя. Она прокралась вслед за ним к двери его комнаты и, заглянув без всякого стеснения в замочную скважину, увидела, что муж сидит в кресле и что-то делает со своим револьвером. Она поспешно постучалась; ей открыли, однако револьвера нигде не было видно.

— Майк, — спросила она. — Что там еще затевается?

— Затевается? — неуверенно переспросил он.

— Ох, Майкл, пусть молодые стреляют друг в друга! Предоставь это им! Ты уже сделал все, что тебе положено, и даже большее того.

— Замолкни, женщина! — приказал ей Майк Нолан. — Мария, ты никак за мной подглядываешь?

— Что бы я увидела, если бы подглядывала за тобой? Ничего хорошего. Только то, что тебе грозит беда, — рыдала бедная женщина.

Он обнял ее свой сильной мускулистой рукой.

— Не нужно ни о чем беспокоиться, — сказал он. — Насколько я понимаю, все будет хорошо. Одно меня только беспокоит, Мария. Когда они сегодня закончат палить друг в друга, на месте останутся не только мертвые тела, но и разбитые…

— Что такого может там разбиться?

— Сердца, к примеру, — ответил шериф. — Пойди, родная, оставь меня одного, мне надо подумать.

Миссис Нолан вышла из комнаты и стала спускаться по лестнице с большой осторожностью, потому что слезы застилали ей глаза. Наступит такой день, говорила она себе, когда ее дети лишатся отца и за семейным столом напротив нее будет стоять пустой стул. Она ни на что не надеялась и только каждый день посылала Богу молитву, прося его, чтобы он отдалил этот день на долгие годы.

Глава 31

Чего бы ни ждали жители Сан-Пабло, эти ожидания достигли накала примерно к одиннадцати часам, когда по городу поползли слухи, что сам шериф совершенно определенно заявил, будто беглец, согласно своему обещанию, появится возле отеля точно в двенадцать пополудни, чтобы встретиться с Джо Крэкеном, а также со всеми представителями закона, начиная с самого шерифа.

Не меньше десятка граждан явились к Майку Нолану.

— Что ты собираешься делать? — спрашивали они его.

— Пусть себе убивают друг друга, — ответил шериф. — Впрочем, этого может и не случиться.

Затем Майк отыскал Вилли Керна, который обстреливал камнями белку, забравшуюся на верхушку молодого деревца. Маленький шустрый зверек так и вертелся вокруг тонкого ствола, а мимо свистели камни, брошенные сильной рукой мальчишки, которые все пролетали ближе и ближе к головке несчастной белки. Наконец, как раз в тот момент, когда шериф подошел вплотную, один камешек попал в цель, и белка скатилась с дерева. Она несколько раз перевернулась в воздухе, и ей так никогда и не удалось бы благополучно долететь до земли, потому что Вилли, размахивая здоровенной палкой, бежал к тому месту, где она должна была упасть, предвкушая с жестокой радостью расправу. Как вдруг на плечо его опустилась рука шерифа. Мальчишка извивался как змея, пытаясь вырваться, однако рука шерифа была тверда, и Вилли краем глаза увидел с сожалением, как его жертва тяжело стукнулась о землю, перевернулась, вскочила и помчалась, прихрамывая, к другому дереву.

— Удрала! — простонал Вилли.

— Вот когда-нибудь и ты так же зазеваешься и попадешься, — сказал шериф. — Ребята тебя поймают.

— Да ну их к черту! — отмахнулся Вилли. — На взрослых я внимания не обращаю. Смотрю только на ребят. Вы взрослый. Я на вас и не смотрел. А вот из-за вас удрала эта треклятая белка. Это была всего третья, которую мне удалось сшибить камнями.

— На целых три больше того, что удалось сшибить мне. С ними мне не везло, даже когда я охотился с ружьем.

— Да ладно, — нетерпеливо проговорил Вилли. — В чем дело, мистер Нолан?

— Этот Коркоран…

Лицо Вилли мгновенно изменилось. Только стремительный вихрь может с такой быстротой нагнать тучи на ясное небо.

— Что с ним случилось? — спросил Вилли.

— Разве ты ему не друг? — усмехаясь, поинтересовался шериф.

— Конечно друг. А что, у него неприятности?

— Пока нет, но близко к этому.

— Какие же?

— Послушай, Вилли, я человек мирный и спокойный. Пойди найди своего дружка Коркорана и скажи ему… Скажи, что я человек мирный, терпимый и всегда готов доставить удовольствие даме. Но боюсь, мне придется сделать все возможное, чтобы его арестовать, если он в полдень появится на улице в Сан-Пабло. Я не собираюсь беспокоить его прямо сейчас, когда он беседует со своей дамой…

Вилли Керн сделался бледным как сама смерть. Вся его самоуверенность слетела с него в мгновение ока. Он тяжело дышал, глядя на шерифа.

— Не понимаю, что вы хотите сказать, — едва выговорил Вилли.

— Разве Коркоран сейчас не вместе с Китти Мерран?

— Он? С ней? Откуда я знаю? То есть конечно нет.

— Разумеется, ты не знаешь, — продолжал шериф, придвигаясь к мальчику и грозя ему пальцем. — И ты не приходил ко мне домой и не говорил ей, что этот пройдоха просил ее с ним встретиться. И не проводил ее из моего дома прямо к Коркорану…

— Ах ты Господи! — вскричал Вилли, весь дрожа. — Неужели вы его выследили и поймали? Неужели арестовали? Шериф, вы же не собираетесь его повесить, правда?

Майк Нолан замолчал, сердито нахмурившись. Он узнал вполне достаточно, гораздо больше, чем рассчитывал, в сущности, гораздо больше, чем ему бы хотелось знать.

— Замолкни, Вилли! — торопливо сказал он. — Если ты скажешь еще хоть слово, мне придется — в силу служебного долга — заставить тебя показать, где находится Коркоран.

— Раньше вам придется отправиться в ад! — горячо воскликнул мальчик.

— В таком случае я сам отправлюсь на поиски.

Вилли побледнел еще больше.

— Отлично, — сказал шериф. — Ты не хочешь показать мне, где он находится, и не хочешь проводить меня к нему. Может быть, ты согласишься кое-что ему передать?

Мальчишку терзали муки, он переминался с ноги на ногу и беспомощно смотрел на Майка Нолана.

— Шериф, — сказал он наконец. — Скажите, что вам нужно. Я сделаю все, что вы прикажете.

— Ты вроде бы влюбился в этого человека, а?

— В него? Да это же настоящий человек! — горячо воскликнул Вилли.

— Не знаю, не знаю, только сдается мне, что ты вроде как прав, — пробормотал шериф. — Самое меньшее, что ты можешь сделать, это отправиться к нему и сказать, чтобы он, будь оно все проклято, держался подальше от отеля, когда наступит полдень. Скажи, что мы пытались удержать Джо Крэкена, уговорить его, но он клянется, что непременно будет на месте, и мы ничего не можем с ним поделать. Передай ему все это. А еще скажи, что, если он появится, я его арестую, даже если при этом перестреляют половину жителей Сан-Пабло и меня в том числе. Все слышал, Вилли?

Мальчик, по-прежнему бледный, серьезно кивнул.

— Все слышал, — сказал он. — И все запомнил.

— Ты хочешь, чтобы Коркоран остался в живых? — повысил голос шериф, стараясь убедить в важности его миссии.

— А то нет? — проговорил Вилли со слабой улыбкой.

— Хочешь уберечь мисс Мерран от участи вдовы?

— Шериф… — начал было мальчик и замолчал, ожидая дальнейших слов шерифа.

— Вот и скажи Коркорану все, что я только что пытался тебе втолковать, и сделай так, чтобы Китти это слышала. Понятно?

Вилли застонал:

— Он меня убьет, если я ее испугаю.

— Только она одна умеет с ним ладить. Помни, Вилли, только она одна может уговорить его не стреляться с Крэкеном.

— Я все сделаю, — вздохнул Вилли, — но это тяжело. Он никогда меня не простит, я уверен.

— Глупости, — успокаивал шериф, хотя ему пришлось слегка покашлять, чтобы скрыть за смущением ощущение вины. — Самое главное — чтобы ради девушки он остался жив. Не забывай этого, друг Вилли!

Майк Нолан некоторое время смотрел на мальчишку, который медленно, глядя в землю, плелся исполнять поручение, а потом отвернулся и пошел по своим делам.

Слухи тем временем все более перерастали в уверенность. Весь Сан-Пабло был убежден, что знаменитый Коркоран, согласно своему обещанию, непременно появится перед отелем в полдень, минута в минуту. Люди охотно заключали пари на крупные суммы, уверенные в том, что этот человек их не подведет. Ходили и другие слухи: говорили, будто шериф строит разные хитроумные планы, с тем чтобы поймать наконец этого игрока.

Его несколько раз окликали, пока он шел по улице:

— Что ты придумал, шериф?

— Собираешься заманить его в ловушку, а, Майк?

В ответ на эти вопросы шериф лишь добродушно отмахивался. Но тут кто-то вдруг выкрикнул:

— А что же Роланд? Он тоже собирается участвовать в поимке Коркорана?

Шериф об этом как-то не подумал. Вот она, козырная карта, только разыгрывать ее нужно с величайшей осторожностью. Не прошло и пяти минут, как он встретил на улице именно Генри Роланда.

Но какая разительная перемена! Еще накануне этот высокий здоровый малый был самым счастливым и гордым человеком во всем городе — он мог похвастаться огромным богатством и собирался жениться на самой красивой девушке. А теперь перед шерифом был человек, снедаемый тайной печалью. Он был бледен, держался подчеркнуто прямо и шел, глядя строго вперед, не оборачиваясь ни вправо, ни влево. Да и вообще, видел ли он то, что было у него перед глазами?

— Мистер Роланд, — окликнул его шериф.

Тот, продолжая смотреть перед собой, прошел мимо.

— Мистер Роланд! — Шериф тронул молодого человека за руку. — Послушайте, сэр!

— Чего вы от меня хотите? — сердито спросил тот.

— Вы ведете себя так, словно забыли меня, Роланд.

— Я прекрасно вас знаю. Вы шериф Нолан. Спрашиваю еще раз: чего вы от меня хотите?

— Чтоб я пропал! Вы, похоже, не совсем здоровы, молодой человек. Что с вами такое?

— Я вас не понимаю, — заявил Роланд.

— А я, как мне кажется, понимаю, — сказал шериф, грустно и выразительно глядя на молодого человека. — Все дело в девушке, верно?

— Сэр! — воскликнул тот.

— Брось-ка ты расстраиваться, парень, — поддержал его Майк Нолан. — Меня, например, три девушки послали куда подальше, и каждая — после того, как обручилась со мной. Только четвертой удалось наконец выйти за меня. А остальных и след простыл. Так вот, каждый раз, когда они меня бросали, я думал, что никогда не оправлюсь от удара. Но, черт возьми, Роланд, все в конце концов стирается из памяти! Время — вот что тебе нужно. Время и больше ничего.

— Не имею ни малейшего представления, о чем это вы говорите, — ответил Роланд. — К тому же у меня нет времени и я очень занят.

— Что, у вас в шахте обвал? Или получили плохие вести с Востока?

— Все мои дела в полном порядке, ничего не случилось.

— И вы не больны?

— Разумеется, нет. Просто немного переутомился, вот и все.

— Могу я поинтересоваться, куда вы направляетесь, Роланд?

— Поинтересоваться можете, — сказал Роланд. — А я могу вам ответить, что знаю только одно: я уезжаю. Вас это устраивает? Уезжаю из Сан-Пабло.

— И надолго? — спросил Нолан.

— Если Богу будет угодно, навсегда.

— И бросите всех ваших друзей?

— Друзей? — хрипло переспросил Роланд. — Друзей? — И он решительно зашагал прочь той же дорогой.

— Вот так, — сказал себе шериф. — Этого человека поразило в самое сердце. И не оправится он до самой весны, черт меня совсем забери!

А затем суровый шериф набил свою трубочку, примял пальцем табак, закурил и стал думать о других вещах. Когда человеку перевалило за сорок, любовь значит для него не слишком много.

Глава 32

Толпу, собравшуюся перед отелем, занимали в основном два вопроса, которые и обсуждались достаточно горячо. Вопрос первый: неужели он действительно придет? И второй: как он это сделает?

Ответ на первый вопрос был очень прост: Коркоран слишком добр, он никогда не станет разочаровывать толпу, которая собралась здесь ради него. Что же касается второго вопроса, то ответы на него были не столь единообразны, но многие считали, что он просто промчится галопом по улице, надеясь, что при такой скорости его не сможет настигнуть пуля, а сам в то же время постарается на ходу подстрелить Крэкена. И многие из присутствующих клятвенно заверяли, что если Коркоран предпримет такой рискованный шаг, то они ни в коем разе не поднимут на него руку. Однако нашлись и другие, которые явились на место действия, привлеченные слухами о награде. Это были охотники, и они не собирались отказываться от возможной добычи. С момента объявления о награде этот человек был для них не больше чем какой-нибудь волк или койот. И ружья их осечки не дадут. Охотники на Востоке могут себе позволить иногда промазать — ведь они крадутся за своей дичью сквозь густые леса или кустарник. А вот на Западе, с его широкими горизонтами, где в пустыне царит тишина и сторожкая дичь прекрасно видит и слышит охотника, охотник должен научится бить без промаха.

Всю эту толпу возле отеля шериф не раз внимательно осмотрел сначала справа налево, а потом слева направо. И все-таки он надеялся. Надеялся вопреки всему.

Вдруг он заметил Керна и окликнул его:

— Ну что, Вилли?

— Не знаю, что и сказать, — ответил тот. Вид у него был мрачный и угрюмый. — Я передал ему все, что вы велели, и он очень рассердился. Он никогда мне не простит.

— Ну и дурак, больше ничего, — спокойно заметил шериф. — А вот что она сказала?

— Что она сказала? Ну знаете, шериф, она говорила без умолку. Я слышал только начало, а потом меня услали прочь.

— Как ты думаешь, сумеет она его убедить? — застонал шериф.

— Конечно сумеет, как же иначе? Разве она не самая красивая из всех красивых девушек? И разве она не говорила, что любит его и что выйдет за него замуж, если только он бросит все эти дела с картами да револьверами?

— Она прямо так и говорила?

— Это еще только малая часть того, что она говорила.

— Может быть, ей и удастся убедить, — сказал шериф. — Но если ты так уверен, Вилли, отчего ты такой бледный?

— Никакой я не бледный.

— Да ведь у тебя, парень, даже вид такой, словно ты заболел.

— Просто болит живот, — слабым голосом проговорил Вилли. — Но беда в том, шериф, что с этим Коркораном никогда ничего нельзя сказать наверное. Он не то что другие люди. Он… он ведь игрок, понимаете? Может, он и явится сюда только для того, чтобы проделать какой-то опасный трюк, который еще никому на свете не удавался.

— Возможно, — со вздохом согласился шериф. И вдруг, подняв глаза, посмотрел в окно напротив и заметно вздрогнул. — Вилли! — сказал он. — Посмотри-ка через улицу, на дом миссис Макаррен. Видишь, в окне второго этажа?

Там стояла бедная Кейт Мерран, бессильно прислонив голову к оконной раме, и печально глядела на улицу перед отелем и веранду, на которой Коркоран условился встретиться с Джо Крэкеном в этот злополучный полдень.

— Ну и ну! — сказал Вилли. — Значит, все пропало.

— Похоже, ты прав, — согласился шериф. Голос его звучал столь же безнадежно. — Он, наверное, сказал ей: что бы она ни думала, чего бы ей ни хотелось, а он все равно сделает, что обещал.

— Вот именно.

— И все-таки, Вилли, я уважаю Коркорана за то, что он решил поступить именно так.

— Я тоже, шериф. Но посмотрите на нее! Провалиться мне на этом месте, она ведь едва не помирает со страха!

— Пойди к ней, Вилли, и постарайся ее немного успокоить.

— Я? Ну уж нет, я остаюсь здесь, вдруг да придется вмешаться, когда настанет время.

— У тебя не будет возможности, — покачал головой шериф. — Ты ничем не сможешь помочь Коркорану. Разве кто-то в силах помешать удару грома?

С этими словами шериф пошел прочь, предоставив событиям идти своим путем. Он не делал ни малейших приготовлений для встречи игрока. В то время как все вокруг ломали голову, пытаясь отгадать, что собирается предпринять шериф, он пришел к заключению, что наилучшей подготовкой будет полное отсутствие таковой. Он будет находиться вблизи места действия и по ходу дела решит, что можно предпринять. Что до помощников-добровольцев, то недостатка в них не будет. Если понадобится, в его распоряжении всегда найдется человек пятьсот, причем каждый из них — прирожденный боец и отличный стрелок.

Тем временем шериф посматривал на улицу, то в один, то в другой конец, так же, как и все остальные. Откуда же еще мог появиться Коркоран? По обе стороны улицы все дома были забиты любопытными — у всех окон, во всех дверях стояли и сидели мужчины, женщины с детьми, мальчишки, даже маленькие девочки — все собрались, чтобы посмотреть, что произойдет. Ситуация на первый взгляд выглядела примитивно простой: вот улица, открытая с обеих сторон. Всадник может показаться с любой из этих двух.

— Он наверняка явится переодетым, — предположил кто-то рядом с шерифом. — Может, наклеит бороду. А может, он и сейчас стоит где-то рядом, среди нас. И как увидит Крэкена, так крикнет что-нибудь и сорвет бороду прочь. А потом, когда застрелит Крэкена, вскочит на коня и помчится прочь.

— Существует ли на свете такой конь, — задался вопросом другой, — что может тягаться в скорости с пулей, выпущенной из ружья?

Ответа не последовало.

Солнце уже стояло высоко. Тени от заборов и столбов сократились и съежились, от них остались лишь ничтожные темные полоски на раскаленной белой пыли улицы. Ветер стих, словно придавленный все усиливающимся жаром. И во всем городе Сан-Пабло стали затихать громкие голоса, превращаясь в глухой гул, бормотание и, наконец, еле слышный шепот.

— Крэкен! — вдруг приглушенно вскрикнул кто-то.

Джо Крэкен медленно шел по улице, как и подобает человеку, оказавшемуся в самом центре места действия. Вот только лицо его было бледно, да в глазах заметно некоторое беспокойство, и руки немного дрожали — словом, было ясно, что он хотя и неспокоен, однако полон решимости. И когда кто-то заметил: «Сразу видно, парень головы не теряет», — другой тут же сдержанно отозвался: «Да, похоже, он готов к тому, чтобы умереть».

Таково было и мнение шерифа, и всех других умных людей в толпе. Они знали Джо Крэкена и были наслышаны о его знаменитых подвигах. В то утро не существовало иной темы, которая обсуждалась бы столь горячо и подробно. И тем не менее никто серьезно не считал, что у него есть шансы против Коркорана.

Подойдя к веранде отеля, мистер Крэкен проверил прежде всего, достаточно ли свободно вынимаются револьверы из кобуры, и сделано это было не слишком демонстративно. Следует заметить, что Джо Крэкен вел себя так, словно не имел ни малейшего понятия о том, что на улице, кроме него, есть еще хоть один человек: он был слишком занят собственными делами.

Закончив свои осторожные приготовления, он медленно обернулся и осмотрел толпу, останавливая проницательный взгляд на каждом лице, и все понимали почему. Крэкену тоже пришла в голову мысль, что Коркоран, возможно, переодевшись, прячется где-то в толпе, дожидаясь полудня. Вот он и рассматривал всех по отдельности, переходя от одного к другому, не упуская ни малейшей детали.

Закончив осмотр и не обнаружив ничего, что могло бы возбудить его подозрения, он поднялся на веранду и уселся на стул, привалившись к стене. А надо заметить, что у стены старого отеля всегда в ряд стояли стулья и все они постоянно были заняты посетителями — каждый божий день с утра и до вечера. Но в тот день все стулья оказались пустыми. Ни одна душа не осмелилась бы оспаривать право Крэкена на обладание всей верандой без остатка.

Однако из окон и через широкую дверь за ним наблюдали десятки людей, но он сохранял спокойствие и уверенность в себе. Сомнений в этом не возникало. Начать с того, что одет он был весьма тщательно, в соответствии с той ролью, которую ему предстояло сыграть. Вокруг шеи повязан огромный желтый платок из тяжелого шелка; кончик платка доходил до середины спины, выделяясь на яркой рубашке цвета лаванды, тоже шелковой. Его сомбреро сверкало от множества украшений из чистого золота. Брюки отлично сидели, а на сапогах, купленных в магазине, красовались золотые шпоры. Так выглядел роскошный и дорогостоящий костюм, в котором Джо Крэкен явился на поле боя.

— Он так разоделся, словно готовится к смерти. Конечно, если готовишься к похоронам, нужно надевать все самое лучшее, что у тебя есть, — сказала миссис Макаррен на ухо Китти Мерран.

А потом она удивилась, почему это Кити вдруг побледнела, да так ужасно, что просто страсть.

После этого уже никто не осмеливался и слова сказать, даже разговорчивая миссис Макаррен. Даже у старшего отпрыска миссис Макаррен, отъявленного проказника, и у того не хватало смелости не то что болтать, но и шептаться с другими мальчишками. Сан-Пабло словно онемел. И не было в городе ни одной пары глаз, которая не была бы устремлена на крыльцо отеля, где вот-вот должна была состояться схватка, ибо полдень приближался неумолимо. Тени становились все короче и короче. Ветер стих, превратившись в едва заметное дуновение, которое, словно безголосый шепоток, пробегал по толпе, заставляя смолкнуть все остальные звуки. И люди, собравшиеся на улице, недвижимо застыли, боясь шевельнуть даже пальцем, опасаясь повернуть голову. Все словно окаменели, обратившись в слух и устремив взоры на веранду в ожидании событий.

И вот в тот самый момент, когда нервы всех стоявших на улице перед отелем были напряжены до предела, случилось то, что вполне мог бы придумать режиссер какой-нибудь дешевой пьесы; но поскольку это была не пьеса, а реальная жизнь, то эффект оказался поистине потрясающим. Дело в том, что часы в вестибюле отеля начали бить полдень, и их хриплый звон разнесся по всей улице.

Глава 33

Это были старинные часы, напоминающие по форме дом — высокий узкий дом, который мог бы втиснуться между другими такими же домами на какой-нибудь улице в голландском городишке; зажатый с боков такими же худосочными соседями, он тянет к небу свою крышу, увенчанную тонюсеньким фронтончиком. Таковы были эти часы; на их дверце красовались коринфские колонны, стекло было украшено золотым орнаментом, а внутри качался огромных размеров бронзовый маятник, который каждое воскресенье начищал швейцар — негр по имени Зике. Этот маятник работал в Сан-Пабло по меньшей мере семьдесят лет. Сколько времени до этого он трудился где-нибудь в Новой Англии, одному Богу известно.

Голос у часов был в свое время достаточно мощным, он мог бы, пожалуй, наполнить своим боем всю церковь, даже если дамы в тот момент еще не перестали шушукаться. Но что-то со временем с этим голосом случилось. Он, если можно так выразиться, постарел, как постарели и сами часы, одряхлел, как одряхлели старые, источенные жучком деревянные части. Голос сделался хриплым и тонким, лишившись звучности; когда часы начинали отбивать удары, они страшно содрогались, и хозяин отеля опасался, что каждый из них, сопровождаемый шипением и треском, окажется последним.

Удары, стало быть, были совсем не громкими. Но именно это обстоятельство — то, что их услышали повсюду, — оказалось в тот день таким примечательным. Дело в том, что если раньше бой часов просто означал, что люди вставали и направлялись в сторону ресторана, причем из-за шума шагов его почти не было слышно, то теперь этот звук свободно и беспрепятственно плыл в полной тишине. Он плыл над верандой, где в обычное время велись всякие разговоры; плыл над колодой, из которой поили лошадей; минуя коновязь, проникал под навес, где обычно привязывали животных, когда приезжали в город. Там, однако, не было длинного ряда лошадей, ожидающих своих всадников, не было слышно, как звякает упряжь, как лошади нетерпеливо перебирают ногами, не было слышно нетерпеливого ржания и ласковых приветственных звуков, которыми лошадь встречает хозяина; не было слышно, как всадники спешивались или садились в седло. Ничего такого не происходило. Ни одной лошади в тот полдень не было под навесом, ибо ведь даже самый меткий стрелок может иногда выстрелить мимо цели, а лошадь стоит денег.

Звон плыл мимо пустых коновязей. Вот он уже разлился по улице, долетел до безмолвной толпы, заполнявшей улицу, окна и открытые двери домов, и хозяйки припомнили, что им никогда еще не доводилось слышать, как звонят эти старинные часы, разве что глубокой ночью. Вот в полночь это бывало, но чтобы слышать, как они отбивают полдень, — в жизни такого не случалось. И город охватила полуночная дрожь.

Тут все увидели, как Джо Крэкен вскочил со стула и разразился громкой бранью.

— Рановато он что-то подставляет себя под пули, — заметил кто-то, и все остальные согласились про себя, что замечание весьма справедливо.

А часы между тем медленно, с промежутками в целую секунду, отбивали двенадцать полуденных ударов, и весь Сан-Пабло, потея, затаив дыхание, вытаращив глаза, чтобы ничего не пропустить, прислушивался к тому, как по очереди замирал каждый из этих ударов.

Появится Коркоран или нет? Посмеет или нет? Горожане не допускали, что он изменит своему слову, разочарует их. А теперь, напротив, иным казалось, что он никак не может оказаться здесь — ведь не сумасшедший же он, в конце концов.

Но пока люди всматривались в оба конца улицы, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, едва заметное движение возникло среди тесной группки, столпившейся возле дверей в отель. Там собрались самые молодые представители населения Сан-Пабло — юноши, которые смирились с возможностью получить пулю и погибнуть бесславной смертью только ради того, чтобы наблюдать драматическое зрелище из первого ряда. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, совсем как те самые пресловутые сардины, когда за их спинами вдруг раздался спокойный голос:

— Прошу прощения, джентльмены, мне бы хотелось пройти.

— Вот дурень! — отозвался человек, стоявший ближе всех к говорящему. — Неужели ты воображаешь, что я уступлю тебе свое место?

— Дорогой сэр, — настаивал голос за его спиной. — Мне очень жаль, но я вынужден вас побеспокоить. — И молодой человек почувствовал, что его взяли за кисть руки и за плечо и в тот же момент заломили руку за спину, а самого повернули чуть ли не вокруг собственной оси.

Сопротивлявшийся потянулся было к револьверу, но когда увидел, кто именно причиняет ему все эти неудобства, мгновенно передумал и с легким вскриком посторонился, уступая дорогу.

Этого восклицания, как бы слабо слышно оно ни было, оказалось достаточно для того, чтобы вся компания разлетелась в разные стороны, словно шрапнель из разорвавшейся бомбы. Часть молодых людей отступила внутрь вестибюля, другие подались в стороны, ибо то, что они услышали, было именем, и именем весьма выразительным. Во всяком случае, они расступились, и вот уже только что пришедший оказался в дверях один.

Это был Коркоран. Само собой разумеется, он появился не таясь, самым заметным и демонстративным, а потому и наименее ожидаемым способом. Как еще можно очутиться на веранде отеля, если не выйти на нее из вестибюля через парадную дверь этого самого отеля? Через нее-то и вышел Коркоран на широкую веранду и стоял там, с величайшим спокойствием глядя на толпу. Одетый тщательно, как всегда, во все черное, без каких-то излишних украшений. Единственное, что подчеркивало щегольской костюм, была его безукоризненная аккуратность да еще пышный белый галстук, скрепленный у горла золотой булавкой с огромным сапфиром. Решительно всем было видно, как сверкает этот голубой камень.

Его черная трость тоже, как обычно, была при нем, только он держал ее в левой руке: она была крепко зажата слева под мышкой, в то время как он внимательно осматривал улицу с обеих концов. Ах, каким присутствием духа надо обладать! Как бесстрашен взор! И в то время, как его взгляд перебегал с одного лица на другое, по толпе пронесся изумленный шепот: «Коркоран! Коркоран!»

Завершив осмотр толпы, он опустил тросточку на пол и, слегка опершись на набалдашник, нагнулся, стряхнув пыль со своих панталон. И только после этого повернулся к Джо Крэкену. В тот же момент в руке Крэкена сверкнул револьвер. Однако Коркоран протестующе поднял руку:

— Мой дорогой мистер Крэкен! Нам с вами не годится убивать друг друга без соблюдений необходимых формальностей. Нужно, чтобы все было по правилам. Кто-то должен подать знак… ну и соблюсти все прочие формальности. Я ведь явился сюда за своими деньгами. Вы должны вручить мне семь с половиной тысяч долларов или же дать исчерпывающее объяснение, почему я не могу эти деньги получить.

Крэкен, тяжело дыша, вернул револьвер на место, засунув его в кобуру.

— Я уже однажды давал объяснение, — сказал он.

— Ничего не имею против того, чтобы выслушать его еще раз. Что же будет для нас сигналом, Крэкен? Может быть, вы просто сосчитаете до трех? Будем держать руки сложенными на груди, пока не прозвучит слово «три». Вас это устроит?

Это давало Крэкену великое преимущество. Однако он невольно вздрогнул, принимая предложение своего противника. Наконец он встал, повернувшись лицом к Коркорану.

— Раз! — начал Крэкен.

— Очень хорошо, — отозвался Коркоран и сложил руки — тросточка, словно легкая тень, покачивалась на пальцах его левой руки.

— Два!

По толпе прокатился легкий шепот. Тем, кто не понимал, что происходит, быстро объясняли. После этого шепот стих.

— Ты готов, Коркоран?

— Мой дорогой Крэкен, я буду готов, как только вы скажете свое слово.

— Три!

Револьвер Крэкена сказал свое слово первым. Позже люди вспоминали, с какой судорожной торопливостью он выхватил его из кобуры. В ту же секунду раздался выстрел — пуля врезалась в гладкий пол веранды и, отколов от него длинную щепку, ударила ею по коленям Коркорана.

Что до Коркорана, то его движения были быстры, как молния, как руки шулера, сдающего крапленые карты. Однако тросточка несколько замедляла его действия, и он выстрелил с бедра, не закончив движения. И Джо Крэкен наклонился вперед, хватаясь за воздух, словно это был не воздух, а крепкая стена. Из руки выпал кольт. Он схватился за пустоту, потом начал медленно падать лицом вперед; ноги его неестественно подогнулись, руки раскинулись ладонями вверх. Он умер еще до того, как тело его коснулось земли.

— Я имею удовольствие сообщить присутствующим, — сказал Коркоран, — что деньги, которые явились причиной нашего спора, я отдаю вдове мистера Крэкена.

С этими словами он повернулся на каблуках и не торопясь прошел в вестибюль отеля.

Глава 34

Он оказался внутри прежде, чем началась погоня, и прежде, чем прозвучал хотя бы единый выстрел. Но едва он скрылся из виду, как, словно по сигналу, раздалось сразу не менее полудюжины выстрелов, и столько же пуль полетело в то место, где только что стоял Коркоран. Все, чего достигли стрелки, это пять ровных круглых дырок в стене вестибюля, и Коркоран, едва войдя внутрь, тут же отскочил в сторону.

Его немедленно схватили, и он оказался в руках тех молодцов, которые бросились за ним, чтобы захватить его, сделав своим пленником. Они получили удовольствие от убийства и теперь собирались получить такое же удовольствие от погони, поимки преступника и получения заслуженной награды. Одному из них Коркоран слегка повредил физиономию с помощью рукоятки своего револьвера. Второго свалил наземь прямым ударом маленького крепкого кулака. А потом нырнул в окно и спрыгнул, как кошка, с высоты двадцати футов на землю позади отеля.

Преследователи в нерешительности остановились. Двадцать футов — легче произнести, чем преодолеть. Коркоран, правда, приземлился благополучно, они же предпочли послать ему вдогонку пулю, вместо того чтобы преследовать. Что и сделали, однако опоздали: он успел за это время скрыться за углом соседнего здания.

В тот же самый момент трое достопочтенных горожан обежали вокруг здания; еще бы мгновение — и они налетели бы прямо на Коркорана, однако он бросился на землю, опираясь на локти и колени, и переждал, покуда они пронесутся мимо, а потом снова поднялся и побежал дальше, лавируя между сараями.

Задворки отеля, казалось, были специально предназначены для такого рода забав. Там располагалось великое множество разнообразных сараев, заборов и прочих дворовых построек разного назначения. Через этот хаос Коркоран мчался словно крылатый эльф. Во время дикой погони в него непрерывно летели пули — их с лихвой хватило бы, чтобы изрешетить его. Однако удалось избежать опасности, и наконец он подбежал прямо к сараю, где стоял его собственный конь, взнузданный и оседланный, исполненный при виде подбежавшего хозяина нетерпеливого ожидания. Что до благородного серого, который незадолго до того умчал Коркорана от опасности, то он спокойно ел овес из яслей рядом, в том же самом сарае.

Увы, если бы только добрые граждане Сан-Пабло смотрели в тот день не только на улицу и на веранду перед отелем! Сколько интересного они могли бы увидеть!

Коркоран мог вскочить на своего великолепного вороного. Во всем Сан-Пабло не нашлось бы животного, равного этому коню, способного поспорить с ним в скорости. Достаточно было бы одного слова, и он молнией помчал бы своего господина за угол сарая, а потом, лавируя между стогами сена, на окраины, и дальше, в открытые просторы пустыни. Им бы очень повезло, если бы удалось приблизиться на расстояние револьверного, а может быть даже и ружейного выстрела, к тому времени как он оказался бы за пределами города, в пустынном горном краю.

Но в тот момент, когда свобода была так близка, в дело вмешалась неумолимая судьба. Судьба является человеку в разных обличьях — иногда в светлом, а иногда и весьма мрачном. Что касается Коркорана, то на этот раз судьба выступила в обличье испуганной свиньи, которую за минуту до этого случайно задела пуля сорок пятого калибра. Ей слегка поцарапало кожу, даже не до крови, однако животное почувствовало сильную боль, словно от укуса громадного шмеля. Она даже забыла завизжать и просто бросилась наутек, не выпуская из пасти какого-то вкусного корня, помчалась вокруг сарая, проскользнув на большой скорости прямо между ног Коркорана. Он даже не успел разглядеть, что ему угрожает, заметил только, как на земле мелькнуло что-то грязно-серое, и в тот же момент его без всяких церемоний сбило с ног, и он оказался лежащим на спине, сильно перед тем ударившись головой о ком земли, превратившийся в камень на безжалостном солнце пустыни, и глаза у него закрылись.

Забытье продолжалось не долее минуты. Когда он снова открыл глаза и сел, его уже схватили не менее дюжины рук, связали, так что он едва дышал и почти не мог пошевелиться. После этого преследователи отступили, предоставив шерифу завладеть пленником.

— Пусть кто-нибудь наденет ему на голову шляпу. — Это единственное, что сказал Майк Нолан. — Неужели вы хотите, чтобы бедный парень совсем ослеп?

Затем он приказал поднять пленника и увести его в отель. Коркорана посадили в большое кресло вестибюля, где шериф освободил его от веревок, заменив их наручниками и надев ему на ноги кандалы.

За все это время Коркоран не промолвил ни слова, не ответил ни на один вопрос. Лицо его хранило непроницаемое выражение до тех самых лор, пока шериф не спросил его:

— Как это случилось, что вы не торопились с этим выстрелом?

Коркоран улыбнулся шерифу:

— Верните мою трость, и я вам все объясню.

Шериф не мешкая выполнил его просьбу и вопросительно глядел на пленника.

— Видите ли, все дело в том, что за мной наблюдал шериф Нолан, — сказал Коркоран, — что заставило меня нервничать.

Это было единственное объяснение, до которого он снизошел. Толпа его нисколько не трогала. Люди из толпы были для него все равно что деревянные идолы. А вот для шерифа у него всегда была наготове улыбка, он даже разговаривал с ним, когда это требовалось.

— Можно подумать, что вы ему, Нолан, лучший друг! — воскликнул один из присутствовавших.

— А разве не так? — спросил шериф.

— Когда вы собираетесь судить его и затем повесить?

— За что это?

— Ну как же, за то, что он пытался убить Роланда и пристрелил Крэкена.

— Вы бы сами повесили его за то, что он застрелил Крэкена?

— Я спрашивал не об этом.

— Это был честный поединок, разве не так?

— Ну…

— Всем известно, что по Крэкену давно плакала пуля, ведь так?

— Послушайте, шериф…

— Если будет доказано, что Коркоран действительно пытался убить Роланда, как это утверждает Дорн, то он отправится в тюрьму. Если же никто этого не докажет, то он — свободный человек. Вот так обстоят дела.

Именно это, хотя и несколько более подробно, он позже сообщил Вилли Керну.

— Как мы можем ему помочь? — печально спросил Вилли.

— Черт побери, Вилли Керн! — взорвался шериф. — Я, что ли, должен думать о том, что ты можешь для него сделать?

— Это убьет мисс Мерран, — мрачно заметил Вилли.

— Она что, все время плачет? — нервничая, спросил шериф.

— Да нет, просто лежит в темной комнате, и все.

— И ничего не говорит? Не слышно, как она плачет?

— Оттуда ни звука не доносится, шериф.

— Клянусь небом, — воскликнул Нолан, — какой же болван этот Коркоран! От такого сокровища отказываться!

Вилли удалился, усевшись у дверей комнаты мисс Мерран, о чем-то размышляя, прислушиваясь, чувствуя, что он просто лопнет, если не услышит какого-нибудь звука, свидетельствующего о ее горе, — ибо за дверью царило мертвое молчание.

Глава 35

В общем и целом поимка преступника доставила Сан-Пабло гораздо меньше удовольствия и развлечения, чем ожидалось. Поединок, правда, был что надо — лучшего нельзя было и желать. И Сан-Пабло чувствовал себя одним из зрителей на матче с призами — их, правда, достаточно хорошо развлекли, однако участниками боя они остались недовольны.

Один участник был убит, к удовольствию зрителей, а вот другого заключили в тюрьму. И только единственный в Сан-Пабло радовался от души. Это был тот самый Габриэль Дорн, чей злонамеренный язык явился первопричиной неприятностей, которые обрушились на голову Коркорана.

Он чувствовал себя в полной безопасности. Ухватив за бороду льва, он добился того, что топор правосудия обрубил этому льву лапы. Могло ли произойти что-либо более приятное для Габриэля Дорна?

Поэтому в тот самый вечер он начал пить виски еще до ужина, продолжал это делать во время трапезы и после ее окончания. Спиртное обычно не затуманивало ему мозги, у него лишь слабели ноги, и когда кто-то постучал, он с большим трудом добрался до двери, чтобы ее открыть.

На пороге стоял Вилли Керн.

— Мисс Мерран просит вас зайти к ней, мистер Дорн, — серьезно сообщил ему мальчик. — И побыстрее.

— Просит к ней зайти? — язвительно осведомился Габриэль. — А я-то думал, что она так увлеклась…

— Габриэль! — раздался сердитый окрик из глубины комнаты.

— Ладно, ладно! — проворчал Габриэль Дорн. — Чего ей от меня нужно?

— Не знаю, — сказал Вилли. — Она сказала, что вы единственный человек, который может ей помочь.

— Натурально, — подтвердил Габриэль. — В таком случае я иду немедленно. — Он с большим трудом облачился в пальто и надвинул на голову шляпу.

— Габриэль, ты сошел с ума! — воскликнула его мамаша. — Ты же пьян, и она это сразу поймет.

— Я, может, даже больше чем просто пьян, — отозвался любезный Габриэль, — а только наша Китти такая дурочка, что ничего не заметит. Интересно, за каким чертом я ей понадобился?

— Обожди немного, намочи голову холодной водой, мой мальчик…

— Молчать! — прикрикнул на мать «ее мальчик» и, качаясь на неверных ногах, вышел наружу, даже не прикрыв за собой дверь, так что слабый свет лампы несколько скрадывал темноту ночи.

— Вам помочь? — спросил Вилли.

— Убирайся к черту! Не вертись тут под ногами, а не то я… не то я… Куда ты меня ведешь?

— Она там, у тетушки миссис Макаррен.

Габриэль Дорн, по-прежнему плохо держась на ногах, перешел через дорогу и углубился в кустарник на противоположной стороне.

— Эй! — вдруг крикнул он. — Нам не туда…

Он обернулся к своему провожатому и тут же почувствовал, как тощая нога мальчишки скользнула между его ногами и вот он уже лежит на спине, а Вилли сидит у него на груди, приставив к горлу остро отточенный кончик ножа. Габриэль набрал воздуха в легкие, чтобы крикнуть, однако Вилли заставил его замолчать, чуть сильнее надавив на нож.

— Я тебе отрежу голову! — пригрозил Вилли Керн.

— Тебя за это повесят! — вскричал трус. — Я… я…

— Что ты там наплел насчет Коркорана? — спросил Вилли Керн. — Насчет того, что он нанял тебя, чтобы ты убил Роланда? Ты напишешь, что все это ложь?

— Кто тебя подослал? — злобно прошипел Дорн.

— Напишешь или нет? — неумолимо продолжал Вилли.

— Убери нож! Убери его, а то еще зарежешь меня… по нечаянности. Я… я все напишу, что ты хочешь.

Это была очень странная сцена. Габриэль Дорн сидел на земле, скрестив ноги, на коленях у него лежал старый конверт. Одной рукой он зажигал спички, другой писал, а над ним из-за спины склонился Вилли Керн и читал написанное, упираясь в то же время кончиком ножа ему в спину.

Признание было написано быстро. Но когда Габриэль Дорн собрался уже его подписать, Вилли его остановил.

— А откуда ты взял сто долларов, которые у тебя были? — спросил он.

— Будь ты проклят, никогда тебе этого не скажу! — яростно выкрикнул мистер Дорн.

— Напиши это тоже, — зарычал Вилли, и мистер Дорн, почувствовав, как острый кончик ножа врезается в кожу, написал: «Тед Ренкин дал мне сто долларов за то, чтобы я убил Коркорана».

Затем поставил свою подпись, и Вилли выхватил бумагу у него из рук. Когда Дорн поднялся с земли, Вилли уже исчез в темноте ночи. Что же касается мистера Дорна, то он, понимая, что не пройдет и десяти минут, как на его поиски отправятся вооруженные всадники, не стал терять времени и тоже скрылся.

Что с ним было дальше — никому не известно. Он бежал из Сан-Пабло, и его никто больше не видел. Кто-то говорил, что он бежал без остановки до железной дороги, а оттуда на буфере проехал до самой крайней точки Востока. Во всяком случае, он навсегда исчез из жизни Кейт Мерран и Коркорана.

Что до Коркорана, то было признано, что Крэкена он убил в честном поединке. Все согласились, что честнее не бывает. То, что он украл серого, — сущие пустяки. Разве лошадь не вернули в целости и сохранности? А утверждение Дорна? Но ведь этот почтенный джентльмен сам же от него отрекся!

Итак, Сан-Пабло не успел еще перевести дыхание, как Коркоран был освобожден из тюрьмы.

В кабинете шерифа он застал самого шерифа, мисс Мерран и Генри Роланда. Майк Нолан взял на себя роль оратора.

— Коркоран, — начал он, — мы тут обсуждали ваше дело. И поскольку, короче говоря, поскольку ясно, что вы и мисс Мерран решили соединиться… на всю жизнь… мистер Роланд, присутствующий здесь, заявляет, что он намерен кое-что сделать, для того чтобы уладить с вами отношения. Он говорит, что в долгу перед вами. Это верно?

Коркоран поднял руку к лицу и коснулся кончиками пальцев небольшой царапины на скуле.

— Ах это! — сказал он. — Я уж и думать забыл об этом пустяке.

Мистер Роланд в смущении сделал глотательное движение.

— Я ничего не собираюсь забывать, — хрипло проговорил он. — Но поскольку во всем этом деле я вел себя как последний негодяй, я хотел бы по крайней мере пожать вашу руку, Коркоран, и пожелать вам и Кейт счастья.

— Я от души вас благодарю, Роланд, — сказал бывший игрок. — Есть только одно маленькое обстоятельство, и тут вы ошибаетесь. Меня зовут Берлингтон, Роланд. Коркоран умер, как вы понимаете, и похоронен где-то здесь, в Сан-Пабло.

Content

Макс Брэнд
Игрок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35