Анатолий Барбакару

Одесса-мама

Пролог

Одесса. Солнечное майское утро 199... года. Над городом царит предощущение долгого райского дня и долгого райского лета. Густо пахнет акацией и свежеполитым асфальтом. Прохожие отчетливо счастливы, хотя некоторые и пытаются это скрыть. Время нынче такое. Счастливым выглядеть неприлично.

По одному из уличных притоков, впадающих в привокзальную площадь, не торопясь прогуливаются двое мужчин. Оживленно жестикулируя, беседуют.

Говорит в основном один — безупречно седой, невысокий, со спортивной сумкой на костлявом плече. Несмотря на преклонный возраст, стариком назвать его сложно. И не только из-за сумки. Стариками делают не преклонные года, а преклоненные души.

Второй выглядит лет на тридцать, но рядом со спутником смотрится мальчишкой. Высокий, интеллигентный, с мужским выразительным лицом, он то и дело почтительно посматривает на седого.

При совершеннейшей несхожести оба удивительным образом гармонируют друг с другом. Как могут гармонировать две эпохи, когда последующая с почтением относится к предыдущей.

Парочка вышла на круг, на конечную остановку трамвая, идущего в сторону Большого Фонтана. Терпеливо ждут, хотя трамвай явно не торопится.

— Может, на такси? — предложил молодой.

— Зачем? — удивился старший.

Он осмотрелся. Задержался взглядом на загорелой красотке, сиротливо скучающей у одного из многочисленных коммерческих киосков. Каждого прохожего красотка приглашала к общению вывеской: «Куплю валюту».

Молодой тоже засмотрелся на девушку, седой заметил это. Поддел:

— Понравилась ляля?

Молодой неопределенно пожал плечами. Засомневался:

— Может, поменять... десятку. Седой одобрительно кивнул. Молодой сунул руку в карман и уже сделал шаг к киоскам.

— Ша, — остановил его старший. — Не суетись. — И распорядился: — Стой здесь.

Он достал из кармана портмоне и, на ходу разворачивая его, направился к красотке. Приблизившись, протянул ей зеленую купюру. Девушка приняла бумажку, взялась анализировать ее на фальшивость...

То, что произошло затем, заняло мгновение — не больше. Из-за соседнего киоска выскочил стриженый спортивного типа парень и, не сбавляя скорости, пробежал между седым и красоткой. Пересек финишную ленточку в виде протянутой девичьей руки. Пересекая, выхватил купюру и через несколько метров нырнул в расщелину между киосками.

Утрата купюры почему-то ничуть не расстроила продавца. Он не возмутил-ся, не попытался преследовать бегуна.

В упор с любопытством глянул на девушку, обернулся к запоздало возникшему рядом спутнику. Тронув его за локоть, как ни в чем не бывало повел к остановке.

— Я догоню, — порывался искупить свое опоздание молодой.

— Ша, — наставительно заметил седой. — Куда он денется. Хотя, я вам скажу, глаза бы мои больше его не видели...

Он еще не успел договорить, как из-за киоска уже вышла группа парней. Похожих, как братья. Давешний беглец тоже был среди них. «Родственники» угрожающе двинулись к остановке.

Молодой спутник несколько растерялся. Но тут же взял себя в руки. Шевельнул желваками, сузил глаза. Приготовился к неприятному общению.

Седой вновь тронул его за локоть. Спокойно, снисходительно. Он с любопытством наблюдал за приближением стриженых.

— Сучара... Кого кидаешь? — подойдя, прошипел брат-заводила. В руке его обнаружилась зеленая купюра, зажатая между пальцев. Стриженый небрежно помахал ею. И, скомкав, бросил к ногам седого.

— Накажу ведь, — спокойно и назидательно заметил седой. — За грубость накажу.

Обступившие «братья» угрожающе шевельнулись.

— Ша, дети, — на всякий случай предостерег он их от ошибки. — Вы чьи? Папины? — И вслух заразмышлял: — Может, сказать Папе, шо хапнули у меня сотку? Вернете же ж наcтоящую.

«Братья» как-то сразу озадачились. Присмирели. Не знали, как повести себя.

Седой присел, поднял с асфальта скомканную купюру. Развернул ее, разгладил. Осмотрел с обеих сторон. Молодой тоже глянул. Стороны оказались одинаковыми. И с той, и с другой дружелюбно взирал президент. Не наш, а их. Зеленолицый.

— Зачем выбрасывать, — заметил седой стриженому. — Таких, как ты, — много. — И вдруг поделился с ним наболевшим: — Что тебе сказать... Когда кидает приличный человек, сотки не жалко.

Он шагнул сквозь частокол стриженых голов, образовавших коридор. Отойдя, как ни в чем не бывало спросил молодого:

— Как лялька?

— Она с ними? — наивно спросил молодой.

Старший не ответил. С укором и с грустью заметил:

— А вы спрашиваете, как сейчас работают?..

Кем был молодой человек — неизвестно. Да это и не имеет значения. Достаточно того, что он с уважением внимал словам седого, который был расположен их произносить.

А вот кем был седой, в Одессе знают многие. И хотя звали его Исаак Михайлович, все знали его почему-то под странной кличкой Грек. Фамилии же не знает никто. За исключением близких родственников, администраторов гостиниц и одного следователя, так и не сумевшего довести дело до суда.

Греку, известному в городе и в бывшем Союзе аферисту, сейчас далеко за семьдесят. Ему есть что рассказать молодежи, есть что вспомнить. И кого...

Но если раньше его коронным было одно словечко: «ляля», — то в последнее время от него чаще можно услышать целую фразу из трех слов:

— Кто так работает...

Афера. Вряд ли среди деяний, осуждаемых законом, сыщется другое, в такой же степени вызывающее снисходительное отношение. А то и симпатию. Причем симпатию даже у добропорядочных граждан. Конечно, лишь в том случае, если деяние это не коснулось их лично.

Можно рискнуть предположить, что если когда-нибудь осуществится утопическая мечта человечества и с преступностью в мире будет покончено, то это самое человечество, лишенное афер и слухов о них, почувствует себя в чем-то обделенным. И время от времени будет подумывать: «Черт его знает... Может, не стоило перегибать палку? В конце концов, афера — это не так уж и вредно. И где-то даже в чем-то развивает...»

Но пока что беспокоиться по поводу угрозы аферистского затишья не стоит. Аферисты и кидалы здравствуют и не бездействуют. Хотя в последнее время и наметились досадные тенденции. К утере традиций, к откровенной кустарщине.

Когда-то Одесса была кузницей кадров для этой отрасли, блестящим университетом, да простят меня боги! Тот же Остап Бендер — образ собирательный, но символичный. Ведь собирали его с миру по нитке. И какой был мир и какие нитки! А нынче? Сложно сказать.

Раньше соглядатай того, как «разводят» лоха, кроме сочувствия к жертве, испытывал и здоровое любопытство, и восхищение «разводящим». Восхищение вроде как нейтрализовывало сочувствие.

Когда в нынешнее время наблюдаешь порой, как кидают лоха у обменного пункта... Какая к черту нейтрализация, если действия кидал не вызывают ничего, кроме стыда.

Кидают не то что без малейшей искры таланта — без элементарных навыков, без попыток хоть как-то «развести» клиента. Никаких тебе «кукол», ни «ломок», ни «отводов».

В момент передачи клиентом купюры сообщнику-продавцу на бегу выхватывают деньги и задают стрекача. В случае попыток погони демонстрируют высшую стратегию: скопом бьют морду.

Это уже и стыдно назвать: кинуть. Грабеж! Гоп-стоп чистой воды! Зачем же претендовать? Подойди, приставь к боку нож или пистолет, отними у человека кровные и не обольщайся на свой счет. Нет. И претендуют! И обольщаются! И зовут себя гордо: кидалы! Тьфу...

И все же сказать, что Одесса как Мекка аферистов и кидал ушла в не бытие, осталась только в легендах, не посмею. Не посмею огорчить тех, кто до сих пор с полной самоотдачей трудится и творит на этом поприще. Не посмею обидеть тех, кто прожил жизнь пусть спорно с точки зрения закона и той же морали, но ярко, не украдкой. Кто на известный холст с названием «Одесса» положил и свой собственный мазок. Иди знай, может быть, без этих мазков, без их оттенков полотно не стало бы шедевром.

Маэстро

Сложно удержаться, чтоб не начать с него. На то есть две причины. Во-первых, при всей реальности, образ Маэстро можно считать собирательным. Во-вторых, в нем, пожалуй, больше, чем в других, именно одесских черт. Есть и третья причина, по которой рассказ об аферистах стоит начать с него: кличку Маэстро в Одессе знали все. Все, кому стоило и положено было ее знать.

Назвать Маэстро самым одесским аферистом — можно. Но объявить его самым выдающимся было бы преувеличением. Известным в Одессе его сделали не изощренные многоходовые комбинации-аферы, не безукоризненные профессиональные манеры, даже не неотразимая внешность.

Выглядел Маэстро вполне заурядно. Рост ниже среднего. Неинтеллигентно коренаст. Лицо драное, морщинистое. Хриплый, прокуренный голос с протяжным одесским диалектом. Впрочем — диалект менялся в зависимости от необходимости. Внешность маскировке поддавалась с большим трудом. При таких физических данных особо не поизощряешься.. Но данные эти вовсе не помешали Маэстро стать знаменитым. Причем не только в Одессе.

Чем же он взял? Универсальностью. Аферист, шулер, кидала — никто не посмел бы соперничать с ним в этом специфическом троеборье. Маэстро отличали феноменальная дерзость, зиждущаяся на базе феноменальной техники и знании психологии. И феноменальный, нескончаемый, неистощимый арсенал приемов.

Вряд ли проделки Маэстро попадут в мировую сокровищницу облапошивания. Но каждодневный справочник афериста без находок Маэстро был бы неполным. Они, находки, либо дополняют этот справочник, либо иллюстрируют его.

... На Привозе у входа, в самом зловонном людской мерзостью месте растерянно стоял сельский гражданин. В немыслимых полосатых штанах с мотней у колен, в немыслимом крапчатом пиджаке на вырост, лоснящемся от огородной грязи, в соответствующей костюмному ансамблю кепке набекрень. Растерянно рылся в карманах, искал что-то. Выворачивая, извлекал на свет божий их немыслимое содержимое: грязные тесемки, квитанции базарные многодневные, огрызки бублика, носовой платок, которым, должно быть, обтирал и сапоги. И вдруг — засаленную лохматую колоду карт, и стопку, толстенную стопку разнокалиберных грязных купюр. Извлеченные вещи наивно и доверчиво держал пока в руке.

— Что, батя, посеял? — сладко посочувствовал возникший подле гражданина один из хозяев этого не самого уютного места под солнцем.

— Шо? — отозвался батя, не прерывая поисков.

— О, карты, что ли? — изумился вроде сочувствующий.

— Ну.

— Ты шо, батя, в карты граешь? — явно подхалимажно сбился на сельский говор подошедший.

— Та, граю, — доверчиво, как соседу через плетень, подтвердил гражданин.

Что тянуть. Заманил этот привозный подхалим мужичка в игру. Мужичок его и нагрузил на восемнадцать штук. И пришлось платить. Потому как кличка у мужичка была Маэстро.

Этот сюжетный ход с легкими вариациями Маэстро использовал частенько. Например, мог стоять на пляже на самом видном месте в семейных цветастых, но выцветших трусах, за резинку которых была заткнута манящая пачка купюр. При этом неуклюже тасовать колоду, так что карты то и дело выскальзывали из рук. Ну как не клюнуть, когда при лохе карты, бабки беззаботные, очки солнечные с треснувшим стеклом и на голове платок носовой, тот самый, сапожный, только с узелками на углах...

Любил Маэстро иногда поработать на публику. Артист в нем великий умер.

Что он время от времени вытворял с колодой!.. Подвыпив, конечно, и среди своих. Фейерверк, фонтан трюков. Даже и ненужных для игры. Двенадцать карт висело у него в воздухе: запускал по одной, подкручивая так, что они возвращались к нему, и он снова отправлял их в полет.

Иногда зрители, наблюдая, как виртуозно работает с картами профессиональный фокусник, понимающе ворчат:

— Ну, еще бы... С такими пальцами.

Видели бы они руки Маэстро. Сбитые, короткие пальцы бывшего боксера.

...Черный рынок Одессы. Семидесятые годы.

Маэстро, одетый в солидный элегантный плащ, с соответствующей спутницей присматривает песцовую шубу. Причем на даме шуба уже имеется.

Находят продавца. Начинаются примерки. Вроде шуба подходит. Уже готовы брать. В последний момент вновь сомнения. Еще бы — деньги немалые, шуба семь тысяч тянет. Уже и деньги отсчитывались. От толстенной пачки отсчитали семь тысяч на виду у продавца, так, что тот видел: в пачке осталось как минимум еще тысяч десять. Но эти семь тоже остались пока в общей пачке. Еще раз надо бы примерить. Опять же на виду у продавца деньги кладутся в карман элегантного плаща. Плащ снимается и временно (вместе с деньгами) доверяется продавцу. Надевается шуба. И тут начинается «кипеж». Раздаются крики:

— Милиция!

Публика суетится, свои, конечно, стараются. Оттирают продавца от покупателя.

Продавец не противится. Он совсем не прочь оказаться подальше от покупателя. Ведь плащ с семнадцатью тысячами при нем.

Как бы не так!.. В кармане плаща дырка, и деньги через дырку перед тем, как снять плащ. Маэстро сунул в карман своего пиджачка. Так добровольно они и разбегаются...

Или вот пример другой постановки.

Маэстро корешил тогда с Гиеной, вполне авторитетным блатным.

Как-то заявляются к знакомому часовщику, пожилому классическому еврею Изе. У Изи как раз неприятности. Повадился его обижать Пират, здоровенный бандит с «дюковского» парка. Тоже популярный в городе. В прошлом чемпион вооруженных сил по боксу. В тяжелом весе. Все чего-то требует от старенького Изи. И лупит почем зря. Имея уважение к возрасту, не сильно, но регулярно.

Изя плачется Маэстро и Гиене. Те обещают помочь.

Во время очередного набега Пирата завязывают потасовку. (Интересно было бы ее пронаблюдать: Пират в два раза тяжелее Маэстро и Гиены, вместе взятых.) В потасовке Маэстро ножом пырнул Пирата в живот. Вся мастерская в крови. Пират, скрюченный, лежит на полу, Изя в ужасе. Помощнички, чтобы не подводить часовщика, утаскивают с собой зарезанного.

На следующий день заявляются к Изе с сообщением, что Пират в реанимации, милиция на хвосте и...

Дальше классика: тянутся деньги. До тех пор, пока Изя случайно через окно Сарая (бывший ресторан «Театральный») не замечает кутящего Пирата.

Маэстро плевался:

— Просили же: потерпи недельку, отсидись дома... Вот так, работай с бандитами.

Маэстро старался избегать конфликтов. Впрочем, это профессиональная черта настоящих аферистов. Но, если деваться было некуда, мог продемонстрировать и настоящий дух, способность на все...

Это было... Неважно, в одном из центральных ресторанов. Маэстро ужинал с женой Светкой и ее сестрой. Мирно, по-семейному.

Оказалась в этом же кабаке пара жлобов. Залетных, должно быть, потому как Маэстро не признали. Все поглядывали на женщин, спутниц Маэстро. Тот заметил, насторожился. Но не уходить же.

Подходят жлобы к столику троицы. Один заявляет:

— Выйдешь со мной. — И нахально так, цепко берет за руку сестру Светки.

— О, хлопцы! — обрадованно улыбается Маэстро. — Яшку Кривого давно видели?

— Сиди тихо, — второй амбал тяжело кладет обе руки на плечи Маэстро. Стоя у того за спиной, не давая встать.

Маэстро берет со стола салфетку, промокает губы, чуть отодвигается и бьет стоящего сзади салфеткой в живот. Тот, охнув, выпучивает глаза. Напарник растерянно наблюдает, как на животе его приятеля расплывается алое пятно.

— Ну, нам пора, — сообщает им Маэстро и, поторапливая спутниц, покидает ресторан.

Под салфеткой на столе лежал нож. Ресторанный, обеденный. И тут надурил — с фокусом зарезал.

В биографии маэстро рисковых ситуаций с задействованными ножами, топорами, обрезами хватало. Не то чтоб случалось такое часто или хотя бы регулярно. Но явно превышало среднестатичтические данные по количеству на душу населения.

Взять ту же нашумевшую в свое время престижную встречу Маэстро с азербайджанцем.

В городе объявился качественный азербайджанский шулер. Вообще-то это нахальство — заявляться с гастролями в Одессу. Но с этим никак не могли управиться: многих наших пообыгрывал.

Отыскали на него Маэстро. Играли в парке. В «триньку», один на один. Вокруг — гвардия секундантов: одесских исполнителей с десяток, но и азеров не меньше. С иностранцами в такой ситуации бороться сложно, лопочут по-ихнему, конечно же, и по игре своему помогают, кольцо вокруг — от всех глаз не убережешься.

Маэстро играл на «лишаке» — лишней карте, трюк сложный, нахальный. Особенно когда играешь с профессионалом.

Один из сбоку стоящих умудрился углядеть у Маэстро лишнюю карту. Бросил «маяк» своему, по-азербайджански, конечно.

Играли долго, добавляли и добавляли в банк. По правилам, если у противника лишняя карта, банк весь забирается обнаружившим излишек. Долго играли, гастролер на банк изошел, да и Маэстро крепко опустел.

— Смотрю, — цепко, усмешливо наблюдая за Маэстро, сообщил азербайджанец.

Погорячился с усмешкой: когда тот зоркий помощничек еще только воздухом запасся, чтобы подсказать своему, Маэстро уже сосчитал его и мягко так, в своей обаятельной манере предупредил:

— Поправляю, — поправил лежащий на столе остаток колоды.

И «лишак» сплавил.

У Маэстро оказалась «тринька».

— Лишнюю доставай, — с удовольствием, жестко потребовал азербайджанец.

— Ты не знаешь, как это делается?.. — усмехнулся уже и Маэстро. Жестко. — Колоду считай.

Азиат дважды пересчитал карты и, совсем как в боевике импортном, вставил стоящему за спиной подсказчику в живот нож.

Но и вполне безобидных, всего лишь курьезных ситуаций в карьере Маэстро хватало. Сам он их на курьезные — некурьезные вряд ли делил. Более или менее прибыльные, более или менее чреватые неприятностями — это да. А курьез... Что с него проку? Да и каждый кидняк — курьез. Спросите обработанного лоха. Тот подтвердит.

Посетили Одессу французские тележурналисты. Что-то вроде нашего «Клуба кинопутешествий». Одессу они держали за очень романтичный город. И очень криминальный. Нужен им был жулик-консультант. Сашка Милкус, известный московско-одесский журналист, который таскался с французами в качестве куратора, отыскал меня.

Сидим в номере «Черного моря». Французов очень интересует, чтоб жулик из ничего сделал деньги.

— Много? — спрашиваю.

— Как можно больше, — улыбается переводчица.

После небольшой процедуры всучил им вместо их стодолларовой купюры их же один доллар.

Но дурить перед камерой никого не, собирался. Маэстро им был бы в самый раз.

Нахожу его, знакомлю. Маэстро произвел впечатление, и к тому же он готов работать.

Французы желают, чтобы он «надул» кого-нибудь в порту на морвокзале. Перед скрытой камерой.

Подгадываем момент, когда в порт приходит «Собинов», договариваемся со спецслужбой, устраивающей рейд на морвокзале каждый раз, когда приходят суда, чтобы нашего исполнителя не трогали.

Французы показывают, в какое место Маэстро должен подвести клиента, чтобы оказаться в кадре. На теле, под рубашкой, прячут радиомикрофон и отпускают на охоту. Договорившись, разумеется, о гонораре. Деньги клиенту после съемки, само собой, вернут.

Маэстро ловит клиента, таскает по всему морвокзалу. Французы нервничают: что он тянет.

— Так положено, — успокаиваю. А самого терзают грустные предчувствия.

Маэстро с клиентом где-то в морвокзале. (Группа расположилась на площади перед вокзалом.)

Переводчица, на которой наушники радиоприемника, краснеет, меняется в лице. Беру наушники, слушаю. Маэстро с клиентом — в туалете. Ярко представляю картину: стоят рядом у писсуаров. Слышно четко (микрофон фирменный), как мочатся, пукают, при этом беседуют по душам. Все пишется на пленку.

«Кинул» наш герой фраера где-то в закутке. Как исчез с морвокзала — неизвестно. Мы вроде выход контролировали. Микрофон передал через оперативника. Того самого, которому запретили Маэстро трогать. Хорошо, хоть так. За микрофон я больше всего и переживал. Знал бы Маэстро, что эта штучка пять тысяч долларов стоит!

— Да пошли они, — это он о французах потом, при встрече. — Что мне их полтинник. С человека семьсот поимел.

Иметь дело с Маэстро было непросто. Ухо, кто бы ты ни был, стоило держать востро. Даже если ты ближайший партнер. Это у него было на уровне рефлекса — дурить.

Обыграли они на пару с Тимуром в Аркадии бармена. Деньги тот все отдал: это понятно. Должен остался, тоже само собой. Ну и, конечно, перстень-печатку отдал.

Маэстро сразу же вырядился в украшение. И, оставив пока беседующих Тимура и бармена, пошел купаться. Возвращается, отфыркиваясь, обтирается полотенцем...

— Маэстро! Печатка где?! — восклицает Тимур.

Долго Маэстро изумлялся. Отодвинув от себя руку, направив злосчастный палец в небо. Всем палец показывал, как нечто, не имеющее к нему отношения.

— Ну надо же, зараза, — осуждающий взгляд на перст. — Как чувствовал, не хотел надевать. Свободно болтался, соскочил. Пойду поныряю, может, найду.

И понырял бы, но удержали. Хотя все присутствующие и понимали: перстень где-нибудь под приметным камушком на дне.

Конечно, при разделе имущества драгоценность не учитывали. С пониманием отнеслись к неприятности. Как и положено у хороших приятелей.

Будучи на «химии» (тоже надо умудриться: имея за спиной судимость, вторично попасть на «химию». Это они у скупки золота «кинули» одного из консультантов фильма «Место встречи изменить нельзя». Кстати, консультанта по вопросам жульничества. За это Маэстро и взяли. Потерпевший на суде утверждал, что Маэстро ни при чем), так вот, будучи на «химии», Маэстро организовал прием малолеток в касту воров. С приемными экзаменами, с тестами. С выдачей удостоверений. Гордые свежеиспеченные воры, разумеется, вносили крупные взносы в общак. Общак контролировал Маэстро.

Но сказать, что истинный аферист — человек без совести...

Была еще ситуация, когда мы с Маэстро оказались в достаточно тесном закрытом помещении. В компании с другими нескучными людьми. С непростыми, жесткими людьми.

И был среди этих людей один странный, тихий, с тяжелым спокойным взглядом.

Молодняк шустрый в блатных вдохновенно играет. Всех достает. Этого, хоть он и тихий, не трогают...

У этого невероятно спокойного мужчины, назовем его — Вадим, были скрючены кисти рук. Именно скрючены, как будто их уродовали. Как это случилось — не интересовались. Не потому, что публика деликатная, а потому, что мужичок явно не из тех, у кого спросишь. Даже если ты — крутой.

Но однажды ученик открылся Маэстро.

Получил Вадим пятнадцать лет. Из них пять лет «крытой». Хуже не бывает, да и столько мало кто выдерживает. Жил достойно, в уважении. Но в какой-то момент дрогнул. Хапнул чью-то пайку. Втихаря. Соседи по нарам поймали момент, когда он сидел за столом. Одновременно двумя ножами прибили кисти к столу. И трахнули всей камерой.

По воровским законам, если в компании «опущенный», тот, кто знает, обязан предупредить. Смолчит — у самого будут крупные неприятности.

Маэстро смолчал.

...Когда говорится о Маэстро как об учителе, это не значит, что он поучал или даже что-то показывал. В этом мире учатся сами. Учителя те, кто позволяет учиться. А ты, если хочешь набраться ума, прислушивайся, наблюдай, не пропускай мимо ушей и глаз. До многого доходи сам.

Большие ли суммы выигрывал Маэстро?.. Огромные. И полтора миллиона выигрывалось в семьдесят восьмом году, да только получить не удалось.

Насколько я знаю, наибольший выигрыш, который он к тому же и получил, — восемьсот тысяч. Это было в восьмидесятом году, когда «Волга» новая стоила 5600 рублей, а квартира двухкомнатная 12-15 тысяч. Правда, из этих восьмисот доля Маэстро была тысяч пятьсот. Но двоим напарникам его, бандитам, пришлось поработать. Дело было на Северном Кавказе, и они, когда с полученными деньгами возвращались через горы, попали в засаду.

— Теперь вы, — сказал Маэстро хлопцам, увидя поставленную поперек дороги машину и людей с ружьями. Сказал, думаю, не так спокойно, как рассказывал потом мне.

Двух сбросили в пропасть, один ушел.

— Часть золотом получили. Светка моя, когда вернулся, на свадьбу друзей вырядилась в бриллианты. Кто ж теперь поверит, что я пустой.

Поверить в это действительно сложно. В те самые годы, когда машины и квартиры стоили смехотворные суммы, у Маэстро в кармане меньше сорока тысяч не водилось. Просто так, на всякий случай, на игру.

Что еще можно добавить?..

Как-то Маэстро поспорил, что выбросит монетой (чужой) «орла». Двадцать раз из двадцати.

Проспорил. На восемнадцатый раз выпала «решка». Пари заключалось при мне, и хотя Маэстро проспорил, я не посчитал этот неудачный результат признаком отсутствия мастерства...

Папа

Начну с обнародования известного до сих пор лишь в узких кругах факта: вот уже год, как одесские кидалы осиротели. Их Папа отошел от дел. И как отошел... С судом, с банкротством, с лишением права трудиться по последней специальности.

Вряд ли этот факт взволнует добропорядочных горожан. Разве что наполнит злорадством тех, кого хоть раз в жизни кидали. Те, кого бог миловал, вероятно, просто пожмут плечами. А может, и обрадуются: стало меньше шансов попасться.

Не стало. Стало больше шансов, попавшись, не только остаться без кровных, но и разжиться инвалидностью.

Еще год назад сферы влияния предводителей одесских кидал были поделены. Основные два региона, городской и толчковый, поддерживали между собой уважительные дипломатические отношения. При существенной разнице внутриведомственных порядков.

Ударными точками городского ведомства были вокзал и прилегающие к нему территории, а также Привоз.

Толчковское ведомство курировало знаменитый одесский толчок. Самодостаточный торговый град со сказочным названием — Поле Чудес.

С описания нравов и некоторых уставных взаимоотношений толчковских кидал и начну.

Описывать буду не сам. Лучше, чем специалист из ведомства, не сумею. Специалист в свободное от службы время ставил литературные опыты, заготавливал наброски к будущим мемуарам. Результаты этих опытов были изъяты киевским ОМОНом во время обыска. Но опубликовать их разрешил сам мемуарист. Запретил лишь раньше времени засвечивать его имя, а также наложил вето на правку.

Запрет выполняю. Имя не указываю вообще, от правки воздержусь и прошу редактора издательства воздержаться тоже.

Итак...

«...Не помню, чтобы валютные кидалы процветали на толчке весной 199... года, по крайней мере мало кто с ними сталкивался тогда и мало что о них слышал. Кидалы как класс на толчке еще не процветали, и немногие „залетные“ криминальной картины толчка изменить не могли. Но летом того же года эта хилая доселе поросль расцвела буйным цветом, причем кидалы четко разделились на две разновидности — кукольников, как они с гордостью называли сами себя, и собственно кидал. И методы работы этих „собственно кидал“ особым изяществом не блистали.

Кукольники

Работали тихо и мирно, по крайней мере никого особо не обижали, то есть не оскорбляли физическим действием. Главным их орудием труда была «кукла» — пачка аккуратно нарезанной бумаги или купюр самых мелких достоинств, прикрытых сверху и снизу купюрами самого большого существовавшего в то время достоинства. «Кукла» намертво паковалась в целлофан, в основном это были целлофановые обертки от сигаретных пачек.

Когда заинтересованный предложением менялы доставал купюру, он имел возможность наблюдать в руках менялы солидную пачку денег. Это усыпляло его бдительность, и он отдавал свою купюру меняле на осмотр. Меняла, естественно, отдавал ему свою пачку и, в зависимости от обстановки, предупреждал лоха, что с него причитается сдача в такой-то сумме. Когда доллары (или марки, или рубли) оказывались в руках менялы, а пачка купонов в руках у лоха, откуда ни возьмись появлялись двое ребят спортивного вида (точнее сказать, солидно-подтянутого — за внешним видом своих «разводных» кукольники следили строго), которые первым делом пытались «поймать» менялу. Естественно, меняла ловко увертывался от протянутых к нему рук и делал ноги. Во время спровоцированной заминки лох успевал спрятать «пачку денег», полученную от менялы, в карман. Когда спортивные ребята, изображающие стражей порядка, принимались укорять его в том, что он-де нарушает установленный правительством закон, обменивая валюту на рынке, лох поспешно ретировался, пожимая плечами и делая вид, что ничего нарушать и не думал. Но когда он, укрывшись наконец в укромном уголке, раскрывал все-таки пачку, глазам его представлялась весьма жуткая картина. Некоторое время еще лох пребывал в шоковом состоянии, а потом начинал понимать, что его просто-напросто кинули. Редкие кинутые возвращались на место «сделки», потому что все наверняка слышали, что если в Одессе, а тем более на толчке, «обдурют» на деньги или своруют что-нибудь, то вернуть свое добро потом будет невозможно. А если кто-то и возвращался потом в поисках фальшивого менялы, то обнаруживал на старом месте совсем другого человека с табличкой «рубли-доллары-марки», спрос с которого был невелик.

Впрочем, кукольники редко меняли места, они неделями паслись на облюбованных позициях (это исключительно были столы, то есть железные прилавки) и нисколько не мешали продавцам. Наоборот, большинство торгующих уважало их за профессионализм и с интересом наблюдало за их работой. Наиболее азартные продавцы даже заключали между собою пари на мелкие суммы, кто быстрее кинет — Ваня или Маня. Кукольники и сами гордились своими «прогрессивными» (по сравнению с другими толчковскими преступниками) методами и неоднократно подчеркивали свое превосходство как делом, так и словом.

Так, один из кукольников по имени Степа время от времени, в минуты затишья, проводил перед окружающими лекции на тему различия между «хорошими кукольниками» и «плохими ки-далами».

— Мы не кидалы, — заключал он в конце каждой своей речи. — Мы почти такие же торговцы, как и вы, только немного химичим со своим товаром. В конце концов, в кармане у потерпевшего всегда что-то остается после встречи со мной.

Кидалы

После встречи с настоящими кидалами у потерпевшего, как правило, что-то остается не в кармане, а на лице. У кидал методы более примитивные. Они не утруждают себя созданием «куклы», но в руках у менялы обязательно имеется пачка денег, причем состоит она из самых настоящих денег. Впрочем, деньги эти хоть и мелькают перед носом у кидаемого, но в руки к нему никогда не попадают, служа исключительно приманкой.

Когда приманенный зычным голосом менялы и поверивший в его искренние обещания лох вынимает из кошелька купюру, меняла тут же протягивает к ней свободную руку и требует, чтобы ему предоставили ее на «экспертизу». Но лох, чувствуя в этом какой-то подвох, часто начинает артачиться. Однако меняла быстро убеждает его в том, что его не обманут. Ведь меняле бежать некуда, к тому же на столе разложен его товар (на столе абсолютно не его товар, но в данный момент это не имеет никакого значения). Впрочем, если намечающаяся жертва чересчур долго артачится, но продолжает держать купюру в руках, мнимый меняла, потеряв терпение, просто вырывает у него доллары и кидается наутек. Чтобы пресечь возможные попытки лоха схватить кидалу, появляются два парня, как и в случае с кукольниками. Но в отличие от них, эти «блюстители порядка» зачастую имеют довольно непрезентабельный вид, помятые лица, а в ряде случаев от них шибает перегаром. Они хватают жертву за руки и держат до тех пор, пока кидала не скроется из глаз.

Порой «удачно проведенная операция по изъятию валюты» заканчивается потасовкой, и, если дело принимает непредвиденный оборот, в драку вступают все окрестные кидалы.

Если жертва благоразумна, она немедленно ретируется, невзирая на пинки и оскорбления. Если же попадается накачанный дурак, то для него дело оборачивается еще худшей стороной. Бывают случаи, когда отделаться разбитой мордой не удается, и тогда ему одна дорога — в реанимацию.

Кидал торговцы не переваривают, и находятся такие смелые и достаточно крутые, которые не разрешают кидалам становиться за свой прилавок, а то даже и по соседству, и гонят их прочь, пока не вмешивается сам бригадир и не уговаривает разошедшегося реализатора успокоиться.

Приведенные выше наблюдения как нельзя лучше отражают две крайности «кидательного толчковского движения» в целом. Однако методы валютного кидняка весьма разнообразны, и с годами одни из них видоизменились, другие перестали практиковать, но вместо них совсем недавно появились третьи.

Например, кукольники, несмотря на свою «прогрессивность», на толчке не прижились. Они существовали в чистом виде всего около года, затем растворились в общей массе кидал и в большинстве своем приняли на вооружение более жесткие приемы. Однако и матерые экстремисты поумерили свой пыл, и если в 199... году еще встречались кидалы, применявшие в разборках с «клиентами» ножи и прочее холодное оружие, то позже положение изменилось. Вышестоящие хозяева запретили кидалам применять какое бы то ни было оружие в конфликтных ситуациях, будь то даже палка или кирпич. Ослушавшихся строго наказывали. Теперь кидалы могли рассчитывать разве что на свои кулаки, в крайнем случае каблуки.

Принимая на работу новеньких, кидальное начальство тщательно следило, чтобы не попадались ранее судимые, предпочтение отдавалось иногородним или жителям одесских пригородов. С каждым годом состав кидал заметно «молодел», порой среди менял встречались даже несовершеннолетние девчонки. Впрочем, все по порядку.

Структура

Все кидалы на толчке принадлежат одному из городских авторитетов, многие даже сами не знают, кому именно, а называют его просто «блатным». Подчиняются же они либо самому начальнику толчка, либо же кому-то из его ближайшего окружения. Но толчковские менты, по сути, работу кидал никак не направляют, только мешают, стремясь при этом, однако, получать денег с них больше и чаще.

Все кидалы объединены в бригады. Каждая бригада состоит из двух-пяти звеньев, в звене чаще всего насчитывается четыре человека.

Самая ответственная работа — у менялы, но менялами их на рынке никто, кроме лохов, не называет. У них есть свое кодовое наименование — «нижний». Работу «нижнего» прикрывают двое «верхних», в ответственный момент они выступают в качестве переодетых в штатское блюстителей порядка и обязаны любой ценой оградить своего подопечного от кинутых им и потому в порыве отчаяния способных на любые неожиданности клиентов.

Бывали случаи, когда кинутый проявлял такую реакцию и силу, что с ним не могли справиться ни натренированные руки «верхних», ни проворные ноги «нижнего». Клиент настигал менялу — в большинстве своем это были несовершеннолетние девчонки — и принимался отнимать у них свои деньги. Удача ему светила лишь в том случае, если поблизости вдруг оказывался мент. Тогда кидала швыряла зажиленные доллары на землю и скрывалась. Если же ментов поблизости не было (как обычно), то жаждущего справедливости ждало большое несчастье, вплоть до... (см. выше).

Кроме упомянутой троицы, в состав звена входил и четвертый, так называемый «разводящий» (или «разводной»). В его обязанности входило наблюдать за окружающей обстановкой и предупреждать о приближении ментов.

Чаще всего «разводящий» был и начальником звена, как наиболее опытный и сообразительный из всей четверки.

В начале трудового дня «разводной» должен был организовать работу, проинструктировать новичка, если таковой имелся, позаботиться об «инвентаре» (у каждого звена обязательно должна быть своя табличка с обменными курсами валют, так называемое табло), и вообще он отвечал за все, что происходило в его звене. В том случае, если попадался тихий лох и помощь «верхних» была необязательна, «разводящий» сам выступал в роли «блюстителя порядка». Однако должность звеньевого никак не отражалась на его зарплате, зато у него было больше возможностей выбиться в бригадиры.

Бригадиры, как уже говорилось, курировали несколько звеньев, число которых в бригаде варьировалось в зависимости от организаторских способностей бригадира.

Бригадир принадлежал к высшей касте. Он занимался набором кадров, созданием новых звеньев, а также держал постоянную связь с ментами и хозяевами. Если рядовым кидалам и звеньевым частенько приходилось попадаться в лапы наиболее наглых ментов и лучшие часы рабочего дня просиживать за оградой милицейского отделения в «телевизоре» или простаивать во дворе отделения с упертыми в стенку руками, то бригадир для ментов была личность неприкосновенная. Ведь от них зависела не только своевременная уплата ментам «штрафа» за каждого задержанного, но именно через них также поступала «кому надо» оговоренная часть налога с кидального промысла.

В основном бригадиры презирали патрульных ментов, некоторых из них весьма откровенно посылая к «е... матери», но все же им приходилось мириться с тем, что патрульный мент — лицо неприкосновенное и по рынку шатается не из праздного любопытства. Впрочем, о взаимоотношениях кидал с ментами речь еще впереди.

Распорядок и прочее

Каждое звено практикует свои собственные методы работы, и хотя кардинально они мало отличаются друг от друга, встречаются порой и любопытные.

Схема расстановки кидал проста и меняется лишь с переменами в организации торговых точек на самом рынке.

В те годы, когда основной поток прибывающих на толчок покупателей проходил через полукилометровый отрезок торговой площади, состоявший из рядов железных прилавков, основная масса кидал концентрировалась именно там. В лучшие дни численность звеньев на толчке доходила до полутора сотен, и таблички кидал с нарисованными на них жирным фломастером или цветной гуашью курсами «льготного» обмена валют можно было наблюдать чуть ли не за каждым прилавком.

Каждое звено старалось облюбовать прилавок с наиболее терпеливым реализатором, который часто попросту боялся вступать в спор с агрессивными соседями. Впрочем, кроме монотонных призывов менять валюту да отрицательного морального эффекта при виде грубого кидняка, неприятностей от кидал продавцам не было никаких. Помимо этого, кидалы строго следили за тем, чтобы у приютившего их торговца с прилавка ничего ненароком не пропало. Были случаи, когда недавно нанятые и недостаточно проверенные на «вшивость» «нижние» умудрялись воровать у соседствующего с ними реализатора деньги или ценные вещи и исчезали с толчка навечно. Но украденные деньги или полноценная компенсация за товар возвращались немедленно еще до того, как с воришкой успевали разобраться после порой долгих поисков.

Трудовой день у кидал начинался еще до того, как толчковские торговцы занимали свои рабочие места. Каждое звено имело свой постоянный стол, хотя могли быть и вариации. Даже в самый безлюдный торговый день ряды всегда были наполнены фланирующими или кучкующимися молодыми людьми, которые даже не скрывали перед приезжими своего очень отдаленного отношения к торговле. Временами можно было наблюдать толпу кидал, собравшихся прямо посреди потока покупателей и громко обсуждающих свои насущные проблемы или обговаривающих, кому сколько отстегнуть в случае успешной операции.

Бывали даже случаи, когда «верхние» так самоувлеченно проводили разборы, что не замечали ничего на свете, и «разводить» клиента, остановившегося возле их одинокой в этот момент «нижней», срочно приходилось членам соседствующего звена. Впрочем, такое бывало нечасто: рядовые кидалы, особенно новички, очень боялись бригадирского гнева и старались не расслабляться даже в очень неудачные, и потому крайне утомительные, дни.

К слову сказать, штрафы за разные провинности были немалыми (например, за опоздание взимали от пяти до десяти долларов, а за прогул можно было лишиться и двадцатки...), и взимались они с любого нарушителя дисциплины, невзирая на его ранг и квалификацию.

Итак, рабочий день начинался с рассветом, и самым удачливым фортуна могла улыбнуться в первые же минуты.

Когда кинутого лоха утихомиривали и отправляли восвояси, в среде окрестных кидал царило праздничное оживление. Близстоящие «нижние» громко обсуждали со своими соседками детали проведенной у них на глазах операции, звеньевые нервно покрикивали на них, требуя почина, затем появлялся бригадир, и девчонки увлеченно начинали голосить свое «рубли-доллары-марки...». Бригадир получал у звеньевого необходимую информацию о результатах операции и быстро удалялся на поиски счастливицы. Звеньевой, как правило, следовал за кинутым клиентом, чтобы разведать, пойдет ли тот за ментами или нет, а если и пойдет, то что именно станет предпринимать мент, или вообще — чем все обернется. Часто на разведку отправляется все звено, потому что самый ударный их член все равно находится в «бегах» и к работе приступить не сможет, пока все не образуется.

«Нижняя» после успешно проведенной работы имеет право расслабиться, почиститься и покурить, короче, она отдыхает до получения последующих приказов. Но часто бывало так, что бригадир не давал звену передышки, а переводил его в другое место, подальше от «зоны поиска», потому что самое «рабочее» время выпадало как раз на первые послерассветные часы.

Бывали также дни, когда звену удавалось «насобирать» до пятисот долларов, но, как правило, работа заканчивалась на второй кинутой сотке или полтиннике. На купюры меньше пятидесяти долларов кидалы не «падали», и на это были свои причины, о которых речь еще впереди, хотя бывали дни, когда, как говорится, и рыба раком станет.

Под конец провального дня могли соблазниться и десяткой, чтобы даром домой не ехать. Но наиболее удачливые и квалифицированные «нижние» могли умудриться так расположить к себе клиента, что он запросто отдавал им в руки все, с чем приехал. Тогда у кидал «прославившегося» звена был настоящий праздник. После того как в милиции утрясались проблемы с обиженным и звено получало свою долю, начиналась грандиозная пьянка. Правда, бригадиры отгоняли празднующих подальше от «рабочих» мест, чтобы не совращали оставшихся, а то и вовсе требовали исчезнуть с рынка до следующего дня.

Доходы каждого звена определялись исключительно мастерством его менялы. Работа «нижней» была сложна и опасна. Впрочем, у нее имелись свои защитники, но помочь ей выдурить у клиента доллары, да побольше, не мог никто.

Многое зависело от ее внешности. Ведь клиент, который и понятия не имеет о том, что за менялы предлагают ему свои услуги, вправе выбирать из них. И определяющим моментом порой является отнюдь не самый выгодный курс предлагаемой сделки, так как у всех кидал он примерно одинаков. Только самые самоуверенные могут предложить клиенту больше, чем другие, не рискуя вызвать в нем обоснованных подозрений.

Многие кидалы в надежде первыми привлечь клиента, бывало, так разрисовывали свои табло с графиком расценок, что со стороны могло показаться, будто за столом стоит личный представитель государственного банка. Однако не фирменное табло зачастую привлекало клиента, а сам человек, предлагающий сделку. Причем, как было замечено, мужики быстрее подходят к самым молодым и привлекательным девкам, а баб тянет на противоположность.

Очень часто «нижними» были парни с самоуверенными наглыми рожами, и на них клевали исключительно деревенские молодухи.

Натуральным же лохам, различимым с первого взгляда, было все равно в принципе, у кого менять, и потому их выбор был непредсказуем. Зато с такими проблем у «нижней» не возникало. «Натуральный лох», не подозревая вообще ни о чем, часто извлекал на обозрение заинтересованным взглядам весь бумажник сразу только для того, чтобы обменять всего лишь полтинник или сотку, и многие малоопытные менялы, набранные по «экстренному набору» и прошедшие недостаточно углубленный курс по овладению специальностью, начинали пороть горячку.

Доходило до того, что необоснованно дотошные советы обменять сразу всю наличность по самому что ни на есть супервыгодному курсу оборачивались катастрофой. И у самого лоховитого лоха существует предел, дальше которого его доверчивость не может распространяться. Тогда уже спасти ситуацию не могли никакие ухищрения. Клиент уходил. Своей сотки он все равно лишался у какой-нибудь более скромной менялы, но у всего звена настроение было испорчено на весь день, а то и на целую неделю. Незадачливого менялу «парафинили» во всех инстанциях, вплоть до ментов, лишний раз внушая ему такие банальные истины, как «жадность фраера погубит», «не уверен — не обгоняй», «лучше синица в руке, чем журавль в небе». Однако с места его не убирали, потому как было замечено, что именно из таких «обосравшихся» и выходят потом самые лучшие спецы своего дела.

У опытного менялы проблем с клиентом нет, даже если тот страдает излишней подозрительностью. Настоящие универсалы могли так соблазнить жертву, что, бывало, помощь «верхних» не требовалась и даже вредила.

Одна девчонка, например, по внешнему виду сама похожая на какую-нибудь провинциалку, так «развела» трех здоровенных мужиков, что они еще десять минут после того, как она их кинула, стояли возле прилавка и переговаривались между собою на отвлеченные темы. И только когда реализатор, за столом которого «поработала» кидала, начал их отгонять, чтобы не заслоняли товар на прилавке, лохи стали возмущаться, что «эта девка так долго задерживается...» Оказывается, «эта девка» спокойно приняла у мужиков две сотенные бумажки и со словами:

«Мама, а ну проверь эти доллары и дай мне сдачу» — перелезла через наваленные между столами баулы и исчезла за развешенными кофтами и платьями. Естественно, свое табло она унесла тоже.

В том же ряду работал кидала покличке Гвоздь, прозванный так за свой нескладный рост. Он вечно приходил на работу с бодуна и часто опаздывал, за что его нещадно штрафовали. Конечно, бывали и у него прогарные дни, но если он кидал, то кидал без осечек.

Как-то раз его звено после нескольких часов бесплодного ожидания соответствующего «клиента» плюнуло на такую «работу» и ушло пить водку в ближайшую забегаловку.

Гвоздю тоже хотелось выпить, но денег у него не было даже на обратную дорогу. Он взял у соседа маленькую складную скамеечку и со словами: «Да ну их, тунеядцев, мешают только» — уселся прямо в проходе, под ногами шляющейся толпы оптовиков.

Но через некоторое время он куда-то исчез.

Подошел заинтересованный звеньевой соседнего звена и увидел, как хозяин скамеечки прячет ее в свой стол. На вопрос: «А где Гвоздь делся?» — он получил от того объяснение в двух словах: «Кинул лоха».

Но самое удивительное ждало всех впереди. Когда все стихло, из-под соседнего стола появилась кучерявая голова Гвоздя. «Ушел?» — спросил он у изумленного звеньевого.

Оказалось, Гвоздь кинул на сто долларов какого-то тракториста так искусно, что этого не заметил даже сам хозяин табуретки, находившийся от него практически в двух шагах. Он увидел лишь свою пустую табуретку и в недоумении топчущегося возле нее мордатого парня.

Гвоздь выдал секрет своего исчезновения. Когда парень протянул деньги беспечно и потому располагающе рассевшемуся на стульчике кидале, аферист указал ему куда-то за спину и громко крикнул: «Тетя Маня, выдайте парню за сотню!» Пока лох оборачивался и выискивал несуществующую «тетю Маню», Гвоздь вопреки неудобной конструкции своего тела метнулся к соседнему столу. И счастье его было, что внутренности этого лотка не были забиты приготовленными по обыкновению к продаже тюками со шмотками...

Таких примеров можно привести немало, но с годами опытных кидал, которые изымали деньги у простаков с помощью своих мозгов, а не кулаков, изрядно поубавилось. И дело вовсе не в том, что «бизнес» этот становился менее прибыльным — ничуть не бывало. Опыт показывает, что, невзирая на разъяснительную работу, лохи плодятся со скоростью света.

Однажды довелось наблюдать такую картину: на одном из пустовавших лотков сидел молодой человек лет тридцати пяти, явно провинциальной наружности и с горьким простодушием рассказывал окружившим его сочувствующим: «В прошлом году именно вот на этом месте кинули меня на сотню! А сегодня — на двести...»

Да, дело тут вовсе не в снижении прибыльности. Просто настоящим мошенникам мозги напрягать приходится, а зачем кидале их напрягать, когда глупый приезжий становится еще глупее. Чуть что — на него просто цыкни, он и успокоится. Это не мои слова. Они принадлежат кидале так называемой «новой генерации», пришедшей на смену прошлым кукольникам и Гвоздям.

Оплата труда и связи с ментами

Оплата труда у толчковских кидал ежедневная. Она составляет пятьдесят процентов с кинутой суммы на звено, включая бригадира. Впрочем, это так, когда разговор идет о ста долларах. С полтинника, например, кидалы получают всего сорок процентов, и чем меньше бумажка (если только она одна), тем меньше и процент с нее. Такая такса придумана хозяином для того, чтоб кидалы старались раскрутить клиента на всю катушку, то есть на самую крупную сумму, какую он только сможет выложить, и не соблазнялись тощими десятками и двадцатками. Как правило, более «солидный» клиент, если он решит все же пожаловаться ментам, порой приносит меньше хлопот, чем ободранный хозяин злосчастной десятки. Замечено, что те, кто меняет по-мелкому, самые вредные и готовы бежать к ментам и требовать справедливости даже за копейку.

Так или иначе, но единожды кинутая крупная сумма все же лучше мелкой. К тому же многие «нижние», недооценивая собственные силы или просто опасаясь кидания на крупные суммы, готовы порой довольствоваться малым, тем самым снижая показатели всей бригады в целом. Чтобы стимулировать кидал «на подвиги», руководство не считает кинутую мелочь вроде десятки или пятерки «хорошо проделанной работой» и часто отбирает эти «бумажки», не выплачивая за них кидалам никакой компенсации.

Скрывать от руководства кинутые суммы у кидал не принято. Менты, например, узнают о сумме буквально через десять минут, даже в том случае, если потерпевший и не думает к ним обращаться. Всегда находится еще кто-то, кроме кидал и потерпевших, кто становится свидетелем произведенной «операции».

Был случай, когда один кидала, «нагревший» своего клиента в довольно безлюдном месте где-то за будкой на пятьдесят долларов, сразу же побежал к бригадиру и, еще не достав из кармана (или рукава) купюру, перепутав у себя в голове от счастья цифры, выпалил: «Сотка!» На это бригадир ему заметил: «Еще раз напутаешь, сотку и внесешь. Доставай свой полтинник...»

Дело в том, что, пока кидала разыскивал бригадира, кто-то из ментов, пообщавшись с жертвой, закодированным словом сообщил обо всем нужному бригадиру, у которого имелась такая же рация, настроенная на ментовскую волну...

Кидалы Седьмого километра приносили ментам немалый доход. Когда в начале 199... года ментам вследствие прямого приказа сверху пришлось «наводить» на толчке «порядок» и временно убрать с рынка кидал, то менты жаловались своим знакомым и друзьям на постигшее их несчастье: «С кидалами плохо, но без них еще хуже...»

В 199... году, когда основной поток приезжих продолжал еще циркулировать в районе столов и количество кидал было самым большим за всю историю функционирования рынка, у ментов было беззаботное время.

По толчку обычно патрулировали два мента, за одним была закреплена одна половина, а за другим — вторая, но обычно они прогуливались вдвоем, чтоб не скучно было. Часто их можно было наблюдать мирно беседующими в группе бригадиров, а временами их вообще было невозможно найти в патрулируемом районе. Но если они появлялись в районе действия кидальных звеньев, сразу же по всему ряду проносился условный предупредительный сигнал. Летом 199... года это было слово «Вася», но к осени его сменили на «Сережа», так как это «Вася» порядком надоело ментам и приелось самим кидалам.

Как только патрульный появлялся в поле зрения крайнего звена и по ряду передавался условный сигнал, все «нижние» обязаны были спрятать свои табло и по возможности исчезнуть сами. Новички, которых менты еще не знали в лицо, могли сделать вид, что они торгуют разложенным перед ними на столе товаром. Остальные чаще всего прятались внутрь столов. Тут все зависело или от настроения мента, или же от финансового состояния его кармана на данный момент. Если «нижняя» не успевала спрятаться, мент быстро подходил к ней и со словами: «Опять Васю звала?» — вытаскивал ее из-под стола, затем принимался за поиски таблички.

Когда табличка тоже извлекалась на свет, мент уводил девчонку якобы в отделение, но за ближайшей будкой парочку уже поджидал звеньевой и платил менту штраф за пойманную работницу. Штраф составлял 500 тыс. купонов, что на то время по общегосударственному курсу обмена составляло 3,2 доллара. Выкуп вносился или деньгами, или валютой — это значения не имело.

В том случае, если мент при обыске не находил табло, как ни старался, то ему все равно не составляло труда придраться к «нижней», но в этом случае выкуп составлял всего 200 тыс., или 1,3 доллара. Впрочем, случалось и так, что кидалу выкупать никто не собирался, если не было почина, но тогда менты могли поверить в долг, правда, смотря кто обещает. За хорошего работника мог заплатить сам бригадир, если ни у кого из звена денег не было, а вообще он в эти дела не вмешивался, предоставляя право решать все вопросы на местах звеньевым.

Когда к мирно дефилирующему менту подходил кинутый кидалами гражданин, мент мог внимательно выслушать рассказ о происшедшем, потом, не сходя с места, начинал задавать всякие вопросы, которые могли иметь отношение к делу. Этим самым он старался выиграть время, необходимое кидалам, чтобы передислоцироваться. После этого он наконец делает вид, что во всем разобрался, и начинает размахивать руками, проявляя активность, и позволяет потерпевшему отвести себя на место преступления, многократно сетуя по поводу того, что вряд ли он сможет чем-то помочь. Мол, кидалы очень хитры, и так как на рынке их очень мало («вывели в прошлом году...»), то отыскать преступника практически невозможно. Когда лох подводит его наконец к лотку, за которым произошло «ограбление», мент снова устраивает допрос, на этот раз реализатору.

Реализатор, как правило, отнекивается и орет, что ничего не знает, что он тут ни при чем, какая-то залетная попросилась постоять рядом за столом и выставить табличку. Реализатор и разрешил — жалко, что ли? Он и не думал, что это мошенница, так как не знал, что валюту нельзя менять у частных лиц, а кроме того, всегда полагал, что на рынке никаких мошенников, кроме самих покупателей, не имеется.

Потерпевший начинал доказывать, что-де полно на толчке мошенников и менял незаконных целая куча... На это мент несказанно удивлялся, разводил руками и требовал потерпевшего показать ему хотя бы одного. Естественно, таковых в поле зрения в данный момент не наблюдалось. Одновременно с этим мент без устали вдалбливал в голову потерпевшему истину о том, что в происшедшем тот виноват лишь сам. Доллары и прочую валюту менять у частных лиц запрещено, да к тому же руководство толчка каждые пять минут передает по трансляции предупреждения о том, что надо быть внимательными.

Мент старается вовсю, чтобы потерпевший не направился в отделение и не написал заявление. Он всячески его пугает последствиями. Менты прекрасно знают, что следует говорить в подобных случаях. Наименее информированные лохи всерьез полагают, что если воришку и поймают, то долларов своих ему все равно не видать — в наказание за незаконный обмен у него изымут всю сумму.

Но если клиент попадается настойчивый, тогда мент отправляется с ним в поход по рядам в надежде опознать лицо, которое кинуло потерпевшего. Так может продолжаться порой очень долго, все зависит от степени настыр-ности лоха и от степени интеллектуального уровня патрульного.

Если же мент начинает понимать, что путешествия в отделение не избежать, он подает условный сигнал бригадиру, а тот уже сам решает, следует ли передавать дело в «высшую» инстанцию. Если он приходит к выводу, что возврат необходим, то деньги потерпевшему возвращает из рук в руки звеньевой.

Однако возвраты происходят далеко не всегда. Наиболее «крутые» бригадиры, имеющие лучшие по сравнению с другими связи среди ментовского руководства толчка, идут на возврат только в том случае, если «терпила» (так на жаргоне кидал зовут разбушевавшегося потерпевшего) не утихомиривается и в участке. Дело в том, что вышестоящие менты тоже имеют неплохие шансы отговорить потерпевшего от написания заявления и отказаться от денег. Будучи более образованными и более сообразительными, чем их неотесанные подчиненные, они прекрасно знают, как убедить лоха покинуть и участок, и вообще рынок без всяких там ненужных претензий. В подавляющем большинстве случаев это имеет успех. Исключение составляют только кинутые «авторитеты» или городские «крутые». Тогда уж вопрос о возврате не ставится ни перед кем. Вполне возможно, что и самим кидалам придется доплачивать потерпевшему.

Существуют разнообразные варианты поведения ментов в случае конфликтной ситуации. Например, если патрульный вдруг замечает поднявшего кипеж посетителя, то он всегда старается исчезнуть с «поля боя» незамеченным, предоставляя кидалам самим выпутываться из конфликтной ситуации. Если его все же замечают и хватают за руки с требованием разыскать мошенника, он начинает выкручиваться, произнося фразы типа: «А где же я вам его найду? Самим смотреть надо было!» Но тем не менее он понимает, что хотя бы от формального участия в поисках отказываться не имеет права.

Другой вариант: кидалы «прощелкали» появление мента, и «действо» произошло прямо на его глазах. Тогда он преображается и, словно орел за кроликом, бросается за «нижним». Впрочем, все это бутафорские приемы, рассчитанные исключительно на зрителей. Кидалам нечего опасаться его вмешательства, наоборот, в случае непредвиденных обстоятельств он может здорово выручить. Кидалу ему ловить никак нельзя хотя бы потому, что от этого зависит наполняемость его собственного кармана. Ведь часть добычи, помимо всяких штрафов с кидал, причитается и ему. Но основная причина иная: если он выловит конкретного человека на глазах кинутой этим человеком жертвы и та ненароком, невзирая даже на то, что ей вернули деньги, захочет все же накатать заявление, то пойманный ментом мошенник обречен на срок. Этого кидалы менту не простят, невзирая ни на какие оправдания.

Потому, если даже патрульному и пришлось волей обстоятельств задержать кидалу на месте преступления, он просто обязан сделать так, чтобы дело не получило дальнейшего хода. Поэтому порой приходится наблюдать такую картину: мент на глазах у сопровождающего его потерпевшего трясет тщедушную девчонку, требуя вернуть доллары, но так как долларов, естественно, у нее нет (успела передать «по этапу»), их подсовывает менту кто-то другой. Когда деньги оказываются у потерпевшего, мент делает вид, что оплошал и якобы случайно выпустил кидалу из рук, и та делает ноги. Мент попытается поймать мошенницу, но скоро возвращается назад и старается закончить дело полюбовно.

Если же потерпевший, даже получив свои деньги, пытается пуститься за кидалой в погоню, чтобы передать ментам, то можно быть полностью уверенным, что успеха он не достигнет. Ведь при разборках обычно, кроме простых зевак, собирается и немало кидал, одни хватают преследователя за руки, другие за полы одежды, и в конце концов удачная подножка раз и навсегда пресекает активность «терпилы».

У ментов, как и в любой другой организации, существуют планы работы. В основном эти планы состоят из графиков по количеству возможных пресеченных преступлений, то есть по количеству задержанных. И вот наступают такие дни, когда «честно» задержанных им начинает не хватать.

Допустим, приезжает на рынок какая-то мелкая, неопасная, но все же дотошная комиссия или делегация. Если в этот момент в участковых «телевизорах» подозрительно пусто, то бригадиры обязаны выделить для заполнения этих самых «телевизоров» требуемое количество своих подчиненных. Как правило, в «добровольную отсидку» идут провинившиеся или лентяи. Зарплата за период отсидки им не положена, это для них что-то вроде субботника.

Теперь к месту рассказать о самых ближайших родственниках валютных кидал — так называемых «кукольных кидал» (не путать с кукольниками!). Однако в самом названии опять-таки существует неточность, потому что эти кидалы подсовывают не «куклу», а самые настоящие деньги, причем «кукольные кидалы» оперируют относительно крупными суммами. Очень многие на толчке зовут их еще «кошелечниками», но они называют сами себя «подкидышами».

«Подкидыши» работали прямо под боком у валютных кидал, и, как правило, это были те же самые валютные кидалы, расширившие специализацию своих звеньев. Такое универсальное звено состояло уже из большего количества людей, потому что в его состав входил и профессиональный «рассеянный».

Работа «рассеянного» заключалась в том, чтобы, облюбовав потенциальную жертву, соблазнить ее видом туго набитого кошелька. Для этого ему требовалось идти метрах в пяти-десяти впереди от клиента и в определенный момент «совершенно случайно» выронить из кармана кошелек, да так естественно, чтобы и самому якобы не заметить потерю, после чего быстро свернуть в проход и затеряться в толпе.

Ничего не подозревающая жертва поднимает кошелек, открывает его и обнаруживает там пачку денег.

В этот момент к жертве подходит парень, тоже якобы заметивший чужую утерю, и вполне резонно требует поделиться. Несчастная жертва соглашается, и, облюбовав укромный уголок, парочка начинает пересчитывать и делить деньги. Когда дележ подходит к концу, внезапно появляется «настоящий хозяин» кошелька и, увидав его в руках у одного из «подельщиков» (естественно, кошелек пуст, так как деньги уже рассованы по карманам одного и другого), начинает требовать возврата принадлежащей ему собственности.

Как правило, «рассеянный» появляется на месте дележа в сопровождении нескольких спутников, и потому подставной, словно нехотя, вытаскивал свою часть поделенных денег. Следуя его примеру, деньги возвращал и лох.

«Рассеянный» пересчитывает деньги и вдруг заявляет, что сумма не вся, что в утерянном им кошельке было, например, две тысячи гривен, а вернули ему всего полторы. Теперь «рассеянный» превращался в весьма агрессивного субъекта и, поддерживаемый своими спутниками, начинал требовать справедливого возврата.

Кидала-подельщик демонстративно выворачивал карманы, показывая, что у него лишних денег не имеется. Тогда «рассеянный» требует того же самого и от лоха.

Чаще всего лох поддавался на эту провокацию и выполнял наглые требования, которые, впрочем, в сложившейся ситуации казались ему вполне справедливыми. Он доставал свой кошелек, наивно пытаясь доказать окружающим, что у него тоже, кроме своих денег, ничего нет.

Этого момента кидалы только и ждали. Теперь все зависело от профессионализма и наглости «рассеянного». Если он видел, что лох достаточно напуган развитием событий и продолжал еще оставаться в неведении относительно того, что его самым натуральным образом «разводят», и передавал свои деньги «рассеянному» в глупой надежде, что тот пересчитает и убедится, что ничего лишнего тут не добавилось. Но кидала бесцеремонно отсчитывает нужную сумму и забирает ее, а остаток денег возвращает, сдабривая все это действие руганью и нотациями на тему: обманывать нехорошо.

Впрочем, тут возможны и варианты. Некоторые кидалы просто-напросто забирают всю пачку и делают ноги, предоставляя разбираться с потерпевшим своим помощникам. Но это уже грязные трюки и ментами не поощряются, так как противоречат общей задумке — ведь вся комбинация и разработана для того, чтобы жертва не заподозрила обмана и не вздумала обратиться в милицию... А тут самый настоящий грабеж!

Порой случаются непредвиденные ситуации. Например, часто бывает такое: нашедший кошелек посетитель не желает делиться и пытается скрыться с места находки. Тогда требуются усилия целого звена, а то и всей бригады, чтобы отобрать у «зарвавшегося» «клиента» хотя бы свои деньги. Очень часто для этого приходится объяснять человеку, что это за деньги и с какой целью подброшены.

Но если и после этого лох артачится и начинает звать милицию в надежде на то, что эти деньги ему удастся прикарманить, тогда уж ему и на самом деле может быть плохо. Однако известны случаи, когда с помощью некстати подвернувшегося мента хапуге удавалось избежать расправы. Кидалы самым натуральным образом теряли свои деньги, потому что кинувший их лох угрожал накатать заяву о разбойничьем нападении в общественном месте и в присутствии свидетелей, а это уже недопустимо. Менты тут кидалам помочь не могли ничем.

Впрочем, такое случалось очень редко, в остальном же профессия «подкидыша» имела очень много плюсов. Самый главный заключался в том, что в случае удачно проведенной операции ментам от выручки мало что обламывалось, скорее всего менты и не знали об отъеме денег. Делиться приходилось лишь в том случае, если кидалу «взяли за жопу» в самый момент совершения им мошеннических действий. «Крыша» «подкидыша» — кидальское звено, к которому он и принадлежит.

Помимо «подкидывания» валютные кидалы в последнее время освоили еще одну профессию: воровство, причем воровство как карманное, так и товарное. В периоды некоторого затишья в основной работе, когда, как говорится, «рыба не идет», некоторые «верхние» начинают высматривать в толпе, что у кого можно стащить. Обычно тянут все, что плохо уложено в сумках покупателей и торчит из них.

Наиболее ловкие приглядываются к оттопыренным карманам в надежде поживиться наличностью: как правило, у приезжих в карманах хранятся вполне приличные суммы, от 1000 гривен и до нескольких десятков тысяч долларов. В таких случаях в ход идут длинные медицинские пинцеты — ими гораздо удобнее работать, так как не всегда удается просунуть в карман руку на требуемую глубину, чтобы жертва ничего не почувствовала.

В любом случае методы воров-кидал существенно отличаются от методов «натуральных» воров, которые в «рабочие зоны» кидал попросту не допускаются. Все доходы от подобного рода деятельности идут в кассу звена или бригады, от которой работают такие воры. Наиболее популярен вид воровства, называемый «товарным».

Когда жертва, намереваясь получше разглядеть и пощупать заинтересовавший ее товар, ставит свою набитую ранее купленными шмотками сумку между ног, а то и просто рядом с собой, один или два кидалы тоже пристраиваются к тому же лотку и прикидываются такими же покупателями (в крайнем случае — продавцами с соседских лотков), чтобы отвлечь внимание жертвы от собственных сумок. Сами сумки тем временем аккуратно изымаются и быстро уносятся. Присвоенные таким образом вещи по дешевке раздаются окрестным реализаторам, а некоторые лотки торгуют только тем, что им приносят кидалы.

Как уже говорилось, кидалы внимательно следят за тем, чтобы у окрестных реализаторов ничего не пропадало с прилавков. Не дай бог какому-нибудь новичку по незнанию стащить что-нибудь со стола, поэтому реализаторы, «осчастливленные» соседством кидал, могут не опасаться за сохранность товара и даже, если им срочно нужно отойти по делу или еще куда-нибудь, могут запросто оставить свой товар на слоняющихся порой без дела «верхних» или на «нижнюю».

Впрочем, «нижняя» в любой момент может кинуть покупателя и скрыться, так что за товаром в таком случае надлежит следить «верхним», а то и самому звеньевому. Кроме того, порой случаются ситуации, когда разбушевавшийся «терпила» начинает в виде компенсации за потерянные доллары хватать с прилавка товар, якобы принадлежавший той (или тому), кто его кинул.

Кидалы этого допустить не должны, и, если все же что-то с прилавка в таком случае и исчезнет, бригадир после недолгого, а то и просто поверхностного разбирательства без пререканий вносит потерянную реализатором сумму.

Продавцы, которые относятся к кидалам с явной симпатией, могут рассчитывать на их покровительство и помощь в разрешении всяких мелких проблем. Например, кидалы могут помочь отогнать от прилавка слишком уж надоедливого покупателя, вернувшего бракованный или некачественный товар.

Случается так, что толчок внезапно посещают так называемые особые бригады по борьбе с преступностью, или «Беркут». С этими шутки всегда плохи, и потому предупрежденные свыше кидалы моментально сворачивают свою деятельность и уезжают с рынка вообще. Не было еще ни одного случая, чтобы кидалы влипали по-крупному, за исключением тех ситуаций, когда они нарывались на какого-нибудь «крутого» городского мента в штатском. Но и тогда их неизменно отмазывают. Стоило это, правда, недешево, и порой лоханувшемуся кидале приходилось исчезать с рынка надолго, если не навсегда. Но заводить на них дела менты всячески избегают.

К лету 199... года эра валютных кидал закатилась. Менты как ни старались этого избежать, а вследствие прямого приказа сверху вынуждены были запретить этот промысел, процветавший на толчке около пяти с половиной лет. Многие кидалы остались без работы, одни исчезли с рынка, другие вступили в воровские бригады, на которых указ об искоренении преступности на рынке мало действует, да и вряд ли когда-то подействует, а третьи стали заниматься лохотроном.

Игроки

Летом 199... года на толчке стали появляться так называемые бригады игроков, состоящие в основном из оставшихся без дела старых валютных кидал. Торговцы их еще прозвали «зонтичниками», потому что непременным атрибутом этих бригад являлся большой стационарный солнечный зонт, который, впрочем, служил не столько защитой от солнца (потому что присутствовал и в абсолютно не солнечные дни), сколько для придания «фирме» необходимой солидности.

Обычно такая бригада устраивается у любого закрытого контейнера, если же в конце концов приходит хозяин контейнера и открывает его, они идут дальше, но обычно поиск свободных мест много времени у них не отнимает.

Пользуясь открытой поддержкой ментов, они просто-напросто сгоняют со свободного места мелких торговцев, которых называют барыгами и которые развешивают свои товары на дверях нужного игрокам закрытого контейнера. Очень часто для того, чтобы обеспечить своим протеже свободное место, менты под всякими предлогами закрывают тот или иной контейнер. Поводом могут явиться мелкие нарушения или отсутствие у реализатора необходимых документов на право торговли.

Патрульные менты прекрасно знают, к кому и как придраться, и, хотя основная масса торгующих контейнеров находится под хорошими «крышами», всегда найдется десяток-другой так называемых «бесхозных». В любом случае проблем со свободными местами для игроков не существует.

Однако, по сравнению с валютными кидалами, количество бригад игроков было очень невелико. В лучшие «оптовые» дни можно было насчитать 10—15 точек.

Всем желающим сыграть зазывала представлял свою контору как «Фирма ПАРТИЯ, Фонд возрождения региона».

К началу зимы 199... года (ноябрь — декабрь) всех игроков постигла участь валютных кидал. Их тоже «попросили» с толчка, и потому они вынуждены были переместиться на территорию города.

Продолжение следует...»

...О городском ведомстве мемуаров найти не удалось. Придется описывать самому.

В городе властвовал Папа.

Впрочем, деятельность его ведомства тоже была освещена. Причем литераторами-профессионалами. В период следствия в нескольких одесских газетах вышли разоблачающие статьи. Цитировать их не буду. Это были нормальные ругательные публикации. Несколько оголтелые. Все в них было вроде бы правильно, но безжизненно. Нюансы особо не анализировались. Главная, единая для всех статей идея была в следующем: Папа создал в Одессе империю мошенников. И сам «работал» в ней императором.

Насчет «империи» журналисты хватили лишку. Но некая клановость, семейственность, имела место. И Папа в семье был папой.

Папа на самом деле был папой. Правой рукой во всех его делах стал сын Олег. Улыбчивый, обаятельный парень, в котором остальные усыновленные и удочеренные Папины дети души не чаяли.

Сам Папа, может, и проявлял к Олегу какие-то особенные отцовские чувства, но позволял себе это только наедине. Чтобы у остальных членов семьи не возникало чувства неполноценности. На людях ко всем относился ровно. С родного сына даже строже спрашивал. Как со старшего, которому положено оберегать младших и учить их уму-разуму.

Олег и оберегал, и учил. Самолично контролировал работу лохотронщиков и кидал, подсказывал, когда кто-то что-то делал не так, отмазывал от милиции. Даже если повышал голос на нерадивых, то это звучало не раздраженно, не зло, а скорее обиженно.

Папа голоса не повышал вообще. Он лишь смотрел, и этого было достаточно. Иногда укорял или хвалил. Но и то и другое сдержанно, по-отечески скупо.

Утром и вечером каждого трудового дня члены семьи (или ведомства) собирались в ресторане гостиницы «Черное море» на семейный совет (или планерку). По утрам получали напутствие и путевки на маршрут, вечером сдавали выручку. И занимались разбором полетов.

При видимом отсутствии жесткости со стороны старших, дисциплина внутри клана была на высоте. Хотя молодые люди, собранные Папой под крыло, были так называемой трудной молодежью. Большинство из них, до того как попасть в семью, были ворами по случаю, бомжами, трассовыми проститутками. Наркоманов, правда, в клане не было. Разве что тем, кто только-только присел на иглу, Папа мог дать испытательный срок. А дальше... Соскочишь — приживешься. Нет — в семье тебе не место.

Как зародилась семья? Ну, во-первых, она уже была. В составе папы Папы и сына Олега. Олег большую часть своей жизни воспитывался бабушкой, мамой отца. Матери своей он не помнил. По-видимому, в этом нужно искать не только секрет его преданного отношения к отцу, но и секрет отеческого отношения Папы ко всем обездоленным жизнью подросткам.

Когда-то Папа, бредя по городу с сыном, задержался взглядом на банальной сценке. Двое засаленных от грязи юношей готовы были подраться из-за пустой бутылки.

Папа помирил юношей, выдав каждому по пять рублей. И предложил им свою опеку. Вот так сразу взял и предложил. И опеку, и работу.

Можно лишь представить, что ощутили в тот момент подростки-бомжи. До этого высшим жизненным фартом они считали найденную в мусоре стершуюся до дыр джинсовую куртку или сапоги любого, но большего размера. С высшим проявлением человеческого благородства и великодушия за последний год они столкнулись всего один раз: когда бомжи-паханы не отогнали их от своего мусорного бака...

А тут вдруг респектабельный мужчина с перстнем предлагает опеку...

Папа всегда выглядел сочно, по-одесски. Как типаж он с одинаковым успехом мог сойти и за преуспевающего одесского нэпмана двадцатых годов, и за современного колумбийского наркобарона, какими их показывают в боевиках. Папа был невысокого роста, имел солидно выступающий живот и неспешную походку человека, держащего на руках контрольный пакет акций своей судьбы. На лице самыми характерными деталями были благополучные щеки, усмешливые глаза-щелки и тонкие нэпманско-колумбийские усы. Перстень, неизменная трость в руке, шляпа с загнутыми полями и седые виски под ней довершали гармонию образа.

Шляпа, пожалуй, несколько склоняла имидж к наркобарону. Нэпману больше подошло бы канотье.

Прошлое Папы известно лишь приблизительно. Долгое время его не было в Одессе, но до отлучки он был уважаемым в городе аферистом широкого профиля. Уважаемым, но средне преуспевающим. Особому успеху вредили, как ни странно, шляпа, трость и вальяжность. Излишняя экстравагантность аферисту не к лицу. Папа не мог не понимать этого, но убыточному имиджу оставался верен. Эта иррациональность выдавала в нем натуру деликатную, не ограниченную рамками меркантильных интересов.

Вернувшись в Одессу, Папа по старой памяти получил у бывших коллег кредит доверия и уважения. Городские авторитеты выделили ему в долгосрочную аренду престижные угодья. Центр города. Такая размашистая щедрость авторитетов объяснялась не только уважением к ветерану, но и тем, что заявок на надел от других в тот период не поступало. Другие осторожничали. Катаклизм, только-только прервавший срок аренды и вольной жизни предыдущего арендатора, смутил их.

Папа взялся за дело.

Молодежь, которой Папа прививал свое понимание профессии, впитывала эти познания легко. Большинство начинало освоение с нуля, так что проблем с перевоспитанием не было. Хотя, конечно, отдельные пункты внутрисемейного устава некоторых смущали. Казались им старомодными. Непросто было объяснить недорослю-бугаю, почему он не имеет права угомонить кинутого лоха, отключив его. Тем более что в прежней своей жизни недоросль только так и решал проблемы.

Папа и не объяснял. На то он и устав, чтоб не нуждаться в толковании. Не Библия!

Со временем детвора до многого доходила сама. До удовольствия от изящной постановки.

Папа, конечно же, испытывал удовлетворение, когда отличившиеся гордились не только суммой дневной выручки, но и тем, как чисто «развели» клиента.

К возделыванию угодий Папа приступил решительно.

За время отсутствия постоянного хозяина прибыльные точки оккупировал пришлый люд. Группа ломщиков-гастролеров из Приднестровья, заключив краткосрочный контракт с патрульными ментами, промышляла у обменных пунктов в районе вокзала.

Совершая ознакомительный обход владений. Папа вежливо разъяснил гастролерам, что с этого момента лицензия, которую они выдали сами себе, недействительна.

Пришлые Папу беспечно послали. Довольно далеко.

В тот же день...

Что такое «ломка» денег, объяснять вряд ли стоит. На всякий случай, в двух словах... Применительно к нашему случаю...

Вы подходите к обменному пункту, но он закрыт. Почему? За стеклом висит уклончивая табличка: «Технический перерыв». Вы растерянно оглядываетесь и замечаете, что стоящий рядом молодой человек приличной внешности заканчивает отсчет денег таким же невезунчикам, как вы. Невезунчики, получив наличность, удаляются, и молодой человек услужливо направляется к вам. Предлагает обменять доллары у него. Для верности, по более благоприятному, чем в пункте, курсу. Вы и так не особо сомневаетесь, стоит ли рискнуть (финансовая операция, свидетелем которой вы стали, рассеяла подозрения), а тут еще замечаете милиционера, прошагивающего на заднем плане.

И совсем уже подкупает вас тот факт, что меняла купюру вашу наперед не берет, а отсчитывает на ваших глазах рубли и первым вручает их вам. Да еще, получив от вас деньги, не спешит удалиться, а деликатно ждет, пока вы пересчитываете полученное.

На ваше замечание о том, что в стопке не хватает десяти рублей, он с готовностью пересчитывает стопку еще раз и с извинениями достает из кармана недостающую десятку. Отдает ее вам.

Откуда вам знать, что в тот момент, когда рука нырнула в карман, она оставила в нем взамен извлеченной десятки рублей триста-пятьсот, незаметно «отломленных» от вашей пачки.

Получив недостающую мелочь, деньги скорее всего вы пересчитывать не станете, а если и вздумаете, то к тому моменту, когда досчитаете, менялы рядом уже не окажется. Что же касается финансовой операции, развеявшей вашу подозрительность, то она, конечно же, была постановочной.

Итак, в тот же день...

К меняле-приднестровцу, несшему вахту у будки при входе на Привоз, подошла парочка лоховитых молодых людей. Из тех, которые наезжают в город из провинции с полосатыми пластмассовыми сумками и, ошалев от дешевизны, ведут себя как мародеры: хватают на базарах все подряд.

Парочка добросовестно отыграла роль жертв. Прочитала вывеску за стеклом, растерянно осмотрелась, проследила за лжеобменом. В ответ на предложение об обмене девушка вынула из дерматиновой сумочки триста долларов.

Меняла отсчитал требуемую сумму, не позабыв, конечно, недовложить десять рублей. Передал ее парочке, приняв взамен три зеленые сотни.

Но девушка оказалась излишне лоховитой. Пересчитывать деньги она не стала, а просто, перетянув пачку резинкой, бросила ее в сумочку.

Парочка отправилась к стоянке такси.

Менялу такое развитие событий, разумеется, не устроило. Не для того он перся в такую даль из родного Приднестровья, чтобы делать услуги лохам. Менять им доллары, да еще и по невыгодному для себя курсу.

Спохватившийся ломщик догнал парочку у стоянки и объявил, что его смущает качество полученных стодолларовых купюр. Потребовал произвести обратный обмен.

Девушка заартачилась, но ее лоховитый спутник махнул рукой и высказался беспечно:

— Да ну его. На толчке обменяем.

Девушка недовольно убедилась, что купюры, которые ей возвращают, те самые, и вынула из сумочки перетянутую резинкой пачку. Отдала ее меняле.

И тут же парочка укатила на такси.

Ломщих, чертыхаясь по поводу сверхлоховитости этих залетных дуралеев, вернулся на пост и машинально взялся пересчитывать деньги.

Что там было пересчитывать, если настоящих купюр в перетянутой резинкой пачке оказалось всего две. Верхняя и нижняя. Остальные были тетрадочной бумагой. Кинули гастролера на самой заурядной «кукле».

Такая комбинация в тот день была проведена у пяти обменных пунктов. Почти одновременно.

И лишь после этого гастролерам-браконьерам уже более внятно было предложено покинуть заповедник.

Вряд ли искусный обман можно считать более нравственным, чем обман примитивный.

У читателя наверняка уже сложилось впечатление, что, сравнивая разные способы обмана, я норовлю склонить его симпатии к Папиной школе.

Норовлю.

Конечно, обман — он обман и есть. И, как говорят в Одессе, об нравственности тут не может быть и речи. Речь идет исключительно об эстетике аферы. И о том, что даже в таком неблагодатном направлении, как афера улично-базарная, изящество может иметь место.

Вот несколько примеров других постановок Папиного выводка...

Частенько на Привозе, либо у входа в вокзал, либо у тех же пресловутых обменных пунктов, промышляли менялы добросовестные. Приличные граждане, не собирающиеся никого кидать, имеющие свой заслуженный кусок хлеба с разницы между курсами продажи и покупки валюты.

Первое время они на промысел Папиного выводка косились, но позволяли себе разве что недовольно перешептываться. Потом начали роптать вслух. Дескать, эти выродки их компрометируют. Отпугивают клиентов от точки. Со временем позволили себе надоумливать потенциальных лохов сторониться кидал. А однажды даже подсказали:

— Иди в милицию. Ничего они тебе не сделают. Бить не будут...

Обратили, значит, уже внимание на то, что до рукоприкладства дело ни разу не доходило.

Вежливые замечания Олега о том, что «закладывать» — некрасиво, толку не дали. Осмелевшие «натуралы» в ответ принялись поносить его.

— Накажем, — обиженно пообещал Олег.

В последующую за этим неделю были кинуты десятка два порядочных менял. Преимущественно, правда, у входа на Привоз. В благоприятной обстановке разряженной толпы. Схема кидняка была проста... К скупщику (лучше скупщице) подходит продавец стодолларовой купюры. Предлагает купить. Та ознакомляется с соткой, покупает. Почему бы и нет, сотка настоящая. И вообще, пока все благопристойно, за исключением того, что покупать-продавать валюту с рук запрещено законом. Но сделка, прошла успешно. Первая сделка.

Через некоторое время к той же скупщице подходит другой покупатель. И тоже с соткой. Правда, с фальшивой. Возможно, даже с явно фальшивой. Отдает купюру на осмотр. И в этот момент отдавшего отвлекают. Буквально на мгновение. Оглянувшись, он отмахивается от отвлекших, поворачивается к скупщице. Та, разумеется, обнаружив, что доллары фальшивые, возвращает их. Но продавец утверждает, что эта купюра — не его. Что скупщица подменила деньги. У продавца и номер купюры, которую он отдал в руки, записан.

Номер действительно не совпадает с номером на фальшивой сотке. Номер совпадает с тем, который на настоящей, купленной незадолго до этого купюре.

До милиции дело, как правило, не доходило. Чего упрямиться, когда все против скупщицы. И дружки продавца. Обратишься — за мошенничество привлекут. Или за сбыт фальшивок. Откупались настоящими деньгами. И приплачивали еще.

Бессовестно? Да. Но изящно.

— Просили же по-хорошему, — укоризненно напомнил Олег при случае присмиревшим «натуралам».

К облапошиванию прохожих семья всегда подходила творчески. Чего стоили вполне театрализованные постановки по привлечению лохов к лохотронам.

В полном смысле театрализованные. С переодеванием, с гримом. Рискнувший сыграть на лохотроне милицейский патруль — чем не находка? А многодетная мать? А подвыпивший батюшка?

Но главной творческой удачей можно считать, конечно, молодоженов.

Свадебный кортеж приостанавливался напротив выставленных на аллее у Куликова Поля столов, и невеста в фате с женихом-щеголем пытали счастья в игре. И разумеется, счастье им улыбалось.

Что удивительно, с некоторых пор у аллеи стали останавливаться и настоящие свадьбы. Помаленьку начала формироваться чудаковатая одесская традиция. Когда-то у памятников возлагали цветы, теперь у лохотронов испытывают судьбу.

И не было такого, чтобы молодожены пожалели, что остановились. Даже те, которые настоящие. Как можно? Огорчать людей в такой день. Тем более что люди не зарывались. Проверяли жизненный фарт и катили себе дальше. Воодушевленные.

Симпатия — симпатией, но отнестись снисходительно к деятельности Папиной семьи читателя просить не посмею. Ведь и следующий пример никуда не денешь...

В последние годы в Одессе, как и в других городах, уйма малолетних детей оказалась в прямом смысле выброшена на улицы. Выискивать причины, по которым это произошло, — занятие праздное. Почему до беспризорных нет дела власти — вопрос тоже риторический. Такой же, как и другой: до кого, кроме себя, власти есть дело?!

Стайки детворы осваивают жизнь в тесном контакте с ней. В школу не ходят. Потенциальные отличники промышляют мойкой машин. Хорошисты имитируют натирание лобовых стекол на перекрестках. Несостоявшиеся троечники попрошайничают. Двоечники — воруют.

Несколько малолеток Папа взял под свое крыло. Детворе под крылом было благополучно, сытно. И интересно. Не говоря уже о том, что попали они почти в настоящую семью. С почти настоящим папой.

Детям Папа тоже прививал навыки выживания...

Внимательные завсегдатаи привокзальной площади в течение года почти ежедневно могли наблюдать одну сценку.

Чуть поодаль от многолюдной троллейбусной остановки опрятный мальчик, держащий в руке футляр скрипки, чуть не плача, пристает к опрятной девочке. Норовит ухватить ее в крайнем случае за белоснежный школьный фартук, а желательнее за белоснежный бант на косичке. Девочка, не обремененная скрипкой, ловко уворачивается. Но не уходит. Что-то пытается скрипачу разъяснить.

Мальчика разъяснение не убеждает. Он продолжает попытки. И мимика его полна отчаянья.

Рано или поздно кто-то из взрослых с остановки приближался к детворе. Пытался выяснить, в чем причина конфликта.

Причина проста. Мама вручила мальчугану пять гривен, чтобы он заплатил преподавательнице музыки за частный урок. Но он деньги не донес. Потерял. А девочка нашла. И не желает отдавать. А он еще и опаздывает на урок. Вот такая драматургия.

— Я нашла в другом месте, — оправдывалась девчонка. — Чем он докажет, что это его пять гривен?

Что подошедшему взрослому оставалось делать? Не отбирать же деньги у девочки. И мальчугана жалко. Почти все компенсировали потерю из собственного кошелька. Не за бесплатно, конечно. Взамен получали чувство удовлетворения от осознания собственного благородства.

Учить малолетних детей профессиональному обману?.. О каком снисхождении может идти речь?

Но ведь доли с заработков мнимых скрипачей и школьниц Папа не имел. Большую часть выдуренных пятигривенных, конечно, держал у себя, но они у него были как в банке. На счету несостоявшихся скрипачей и школьниц. И расходовались исключительно на их нужды.

Вопрос: зачем тогда Папе это было нужно? Авторы газетных разоблачительных статей этот вопрос Папе не задавали. А если бы и задали, он вряд ли бы ответил. Не смог бы. Так же, как не смог бы убедительно ответить на вопрос, почему не отказался когда-то от мешающих аферам шляпы и трости.

Конечно, обман безнравствен в любом виде.

Но если группе подстраховки, вполне в духе Остапа Бендера, запрещают лохов мордовать... Если в лохов-молодоженов, не за их — за свои деньги, вселяют надежду на удачу... Если крохам-беспризорникам открывают банковский счет и учат их актерскому мастерству...

Черт его знает...

В один черный день случился очередной катаклизм. На Папиных цыплят спикировал «Беркут». Самый настоящий, милицейский. Папа-квочка в одночасье остался без выводка.

Потом было долгое следствие и суд. На котором срок получил только один человек. Сын Олег.

Как могло случиться, что все милицейские начальники, имеющие с дела долю, оказались бессильны помочь? Или хотя бы не предупредили?

Похоже, кому-то было нужно, чтобы все произошло именно так. Чтобы благополучная жизнь семейства закончилась, а цветущие угодья стали бесхозными. Кому? Можно только догадываться.

Сейчас на Папиных точках работают какие-то люди. Большей частью молодые, с бессовестными, циничными лицами. Кое-кого из них до этого можно было встретить лишь на толчке.

Но что удивительно! Если их по-свойски спросить: «Вы чьи?» — бывает, они снисходят до ответа: «Папины».

Быть Папиными детьми до сих пор престижно?!

А может, ответ их всего лишь уловка. Отвод от настоящих хозяев. И может, именно с этой целью, с целью отвода, Папу и оставили на свободе?

Настоящих же его осиротевших детей время от времени можно видеть околачивающимися в окрестностях точек. Сироты пытаются промышлять. При этом особо не изощряются. Большей частью вырывают деньги из рук и бегут. Или лупят. Набрались манер у пришлых. Дурное прививается быстро.

Но если их одернуть: «Скажу Папе», — чаще всего смущаются. Могут даже вернуть похищенное.

Сам Папа живет ожиданием возвращения Олега. Он отошел от дел. Иногда его можно встретить прогуливающимся по той самой свадебной аллее. Походка его осталась прежней — неспешной, уверенной. И трость при нем. А вот шляпы нет. Развевающиеся на ветру седые волосы окружают лысину. Без шляпы Папа ни капли не похож на наркобарона.

Саша-финансист

Аферы в области торговли — тема нескончаемая. И для того, кто пишет о них, и для тех, кто исполняет. Есть где проявить себя, где разгуляться фантазии.

Работающие в этом жанре иногда рассматривают приобретаемый опыт как подготовительный этап для серьезных, крупных постановок. Но бывает, что довольствуются занятой нишей, не претендуют на большее. Видят смысл карьеры в шлифовке мастерства.

Чем, скажем, не мастерство, облачившись в шинель военного летчика, оставить в виде залога за товар секретные карты полетов истребителей? Которые на поверку окажутся вкладышами-выкройками из журнала «Работница».

Или, скажем...

Да разве перечислишь все филигранные приемы? Тем более что большинство из них иллюстрируют исключительно прошлое.

Современные работники этого цеха часто люди в нем случайные. Навыков порой не имеют никаких. И рады бы поучиться, да учить их не хотят. Спецы притаились, промышляют индивидуально, делиться профессиональными секретами не желают. Нежеланием как бы мстят времени за то, что оно уже не то. Им и самим непросто подстраиваться под злополучную рыночную экономику, под новую психологию продавцов и покупателей. По-хорошему, взять бы классические наработки да развить их на новый лад.

Новенькие чаще всего начинают с нуля, заново изобретают велосипед. Творят по наитию, понаслышке. Потому и упал художественный уровень комбинаций.

Ну что за искусство — разбавить в ванной спирт водой и разлить его по водочным бутылкам?

Или продавать как тосол подкрашенную зеленкой воду? В последнем случае некоторую толику выдумки проявить, правда, пришлось. Чтобы жидкость пахла и на ощупь походила на оригинал, в нее добавляли корвалол.

В мошенничестве с тосолом приходилось и какой-никакой сценарий выстраивать. Сценарий сбыта. С учетом психологии лоха. Например, правильнее было ловить жертву-одиночку. Находясь в компании или даже вдвоем, водители проявляли большую подозрительность.

Многие из мелкоторговых афер недавнего прошлого в нынешних условиях и впрямь не проходят. Скажем, простой и изящный обман с кассовыми чеками в магазинах стал невозможен. Народ не толпится, чеки продавцы если и выбивают, то на месте.

А еще недавно...

Шел мошенник в кассу, выбивал чек копеек на десять. Но ничего на него не покупал, оставлял у себя. Людей в магазине — за всеми не уследишь.

Потом спокойно отправлялся домой или в ближайший парк на скамеечку, не спеша, без особых трудностей, подрисовывал мутно-синие цифры на чеке. Возвращался в магазин и, для достоверности опять потолкавшись в очереди в кассу, уверенно шел в нужный отдел и приобретал вещь за сто рублей десять копеек.

Нынче эта простенькая постановка списана в архив. Но другие до сих пор в ходу. Хотя опять же... Используют их по-дилетантски грубо, так что специалист сразу поймет — люди работают понаслышке, не получив системного образования.

Вот пример.

В небольшой частный продовольственный магазинчик на Новом базаре входят двое. Парень и девушка. Входят в момент, когда в магазине пусто. По купают колу или сигареты, праздно осматриваются. При этом беседуют. Достаточно громко, чтобы слышала продавец.

Продавец — девушка явно не интеллектуального склада, похоже, деревенская завоевательница города, — прислушивается. Во-первых, от скуки, во-вторых... Как город завоюешь, если не будешь знать, чем тут люди живут. Она, девушка-продавец, правда, не такая уж неопытная. Успела набраться у городских умению постоять за себя и хваткости. Вот в продавцы пробилась. Если бы еще деньжат подсобрать да купить туфли на каблуке. Да юбку министрейч... Тогда и мужика с хатой отхватить можно. Настоящей одесситкой стать.

В общем, смысл жизни на ближайшее время определен. А пока надо всегда быть начеку, чтоб не упустить шанс.

И шанс выпадает. Не бог весть какой, но все же.

Парочка, осматривая полки с товаром, беседует.

— Он точно будет? — спрашивает

— Конечно, будет. Куда денется. Год эти микросхемы ищет, — отвечает он.

— В магазине бы взял. Там почти такие...

— Почти. — Он хмыкает. — В магазине фуфло малазийское, а у меня с военного завода. Товар надежный. И в два раза дешевле. Кто понимает — и дороже заплатит. Это я ему как своему скинул. Он же от Ленькиного шурина...

Продавщицу не то чтобы завораживает разговор, но любопытство вызывает. Особенно интригуют слова «фуфло малазийское». Интересно ей, о чем это они...

— Вот он, — говорит посетительница, заметив молодого мужчину, обнаружившегося на крыльце магазина, за дверью.

— Еще бы, — усмехается ее спутник. — Куда денется. За такие бабки.

Дальше на глазах продавщицы разыгрывается незатейливая сценка. Новый посетитель нетерпеливо просит показать товар с военного завода.

Продавец достает из кармана две радиодетали. Несмотря на то что вид у них подержанный, у покупателя загораются глаза.

— Как договорились? — спрашивает он.

— Я же сказал, — демонстрирует верность слову продавец.

Покупатель спешно отсчитывает деньги. Пятьдесят долларов.

Продавщица магазина окончательно заинтригована и даже несколько потрясена. Вот это товар: две фиговины размером со жвачку, и за них — пятьдесят долларов.

— А еще есть? — спрашивает вдруг счастливый покупатель.

— Надо — будут.

— Если возьму штук двадцать — по пятнадцать долларов отдашь?

— Как тебе — так по двадцать. Ни копейки меньше.

— Ты же все равно их выносишь за так...

— Двадцать — последняя цена, — по-мужски отрезает который выносит.

— Идет, — неожиданно воодушевляется покупатель. — Через час сможешь?

Продавец прикидывает. Подсчитывает наполовину в уме, наполовину вслух:

— До завода — пятнадцать минут. Там — десять, назад — пятнадцать...

— На заводе сегодня комиссия, — напоминает ему спутница. — Вдруг задержат.

Он отмахивается. Дает заключение:

— Через час смогу. Встретимся здесь, у магазина.

— А я пока смотаюсь за деньгами. Значит, четыреста? — И он спешно покидает магазин.

— Извините, что помешали работать, — вежливо замечает продавщице магазина продавец радиодеталей. И кладет на прилавок доллар.

Дальше все просто. Как и должно быть. По виду и поведению продавщицы аферисты уже поняли, что сложностей не предвидится.

Первым, как и высчитал, через сорок минут в магазин вернулся продавец. Потоптался у крыльца. Словно бы от нечего делать вошел в помещение. Купил, опять же от нечего делать, шоколадку. Угостил ею и продавщицу. Спросил:

— Моего еще не было?

Продавщица мотнула головой. Парень в этот раз был без спутницы, и она привычно прикинула его на предмет замужества. К определенному выводу не пришла. Вид у мужичка не ахти какой. Зато — при бабках. С другой стороны... Поспешишь — подруг насмешишь. Можно подцепить такого, который и при виде, и при деньгах. Но можно и не подцепить. Как тут угадаешь...

Впрочем, вопрос почти сразу отпал. В магазин заявилась несколько запыхавшаяся недавняя спутница потенциального жениха. Объявила:

— Твой цех смотрят. Главный инженер послал за тобой. На такси пришлось догонять.

Парень озадачился и явно расстроился.

— Может технолог на полчаса отойти по делам? — спросил он сердито почему-то у обеих девушек. Хлопнул себя по карману. Спросил ту, которая примчалась за ним: — Подождешь человека? Передашь?

— Я не могу. Мне тоже там надо быть.

— Тьфу ты, — окончательно расстроился парень. — Неудобно будет перед Ленькиным шурином.

Они с девушкой уже вышли из магазина, когда он спохватился. Вернулся, предложил продавщице:

— Девушка, этот человек, с которым мы договорились, он подойдет с минуты на минуту. Я ждать не могу... Вы же слышали. Давайте я отдам вам эти микросхемы... Да черт с ними... по пятнадцать долларов. Только дешевле чем за двадцать ему не продавайте. Цену клиентам сбивать нельзя. Привыкнут — на шею сядут.

Вот он, шанс. За десять минут сто долларов навара. Упускать его нельзя. Он и возник-то только из-за случайности. И, конечно же, потому, что она, продавщица, приглянулась этому невзрачному технологу.

Долларов в кассе не оказалось, но технолог согласился взять национальной валютой по курсу. Причем даже не пересчитывал. Оно и понятно — на заводе комиссия.

Так и остались эти микросхемы у сельской завоевательницы. Как реликвия и как напоминание о собственной лоховитости. Цена им на этом же базаре — пятнадцать копеек за пару. За восемь одну почему-то не берут. Покупатель нынче дотошный.

А триста долларов убытка были вычтены хозяином магазина из зарплаты. Не сразу, конечно. В течение года. Так что с туфлями и юбкой-стрейч пришлось повременить.

Если проанализировать эту почти хрестоматийную аферу, то на первый взгляд все вроде бы оформлено как следует. Чего зря молодежь хаять. Дурочку деревенскую «развели», роли сыграли качественно, убедительно.

Но аферисты-ветераны считают, что хаять есть за что. Даже в этом примере. Мол, в правильном варианте комбинация эта должна иметь подстраховочный сюжет. Так сказать, еще одну степень защиты.

В момент первого обсуждения при продавщице-лошице в магазин, якобы случайно, полагалось войти еще одному действующему лицу. Желательно солидному гражданину с «дипломатом». Гражданин, тоже оказавшийся невольным свидетелем сделки, должен был бы проявить к ней интерес. Вроде того, что:

— Ну-ка, ну-ка... Это те самые «КЕ-745324»? Из конверсионной программы? И почем? У нас в Харькове они по сто долларов.

— Еще бы, — должны были бы ответить ему. — Завод-то в Одессе.

В общем, харьковчанин тоже должен загореться желанием приобрести чудо-микросхему. Да не одну.

— Если получится, возьму и на вас. Но точно не обещаю, — ответил бы на это технолог-продавец. И на всякий случай уточнил бы: — Вам сколько?

— Я бы и тридцать взял.

— Ну, это вряд ли. Но подходите через час. Десяток, может, и удастся.

Есть все же подозрение, что подобное указание на ошибки молодежи — всего лишь старческое ворчание. Заурядное ханжество.

К чему ребятам были лишние сложности? И так все прошло как надо. Может, люди сработали по обстоятельствам, учли психологию жертвы.

Но и тут cтарики могут одернуть. И в данном примере одернули: в этот раз прошло — в другой не пройдет.

Компашку, мол, эту молодую знают. С работой ее знакомы. И хотели бы знать, куда девается этот якобы учет психологий при каждой второй попытке? Когда они прокалываются?

Оказывается, эта же группа пыталась кинуть продавщицу магазина «Автозапчасти», что в непосредственной близости от завода. И попытка не удалась. Не клюнула продавщица. Одесситкой оказалась девушка. Юной, неискушенной, но чуть более осторожной. Засомневалась. Деньги уже отсчитала, но в последний момент передумала. Для того чтобы лишить ее сомнений, не хватило одного штриха. Того самого, подстраховочного, сюжета. Впрочем, и слава богу, что не хватило. Когда аферу затевает кустарь, сочувствие всегда на стороне жертвы.

Примеров подобных магазинноторговых постановок можно привести множество. В современном исполнении почти все они грешат кустарщиной. Повторяю: на взгляд аферистов опытных.

К ворчанию, конечно, стоит прислушаться. Хотя бы из вежливости. Но молодежь нынче дерзкая, отвязная. Думает примерно так:

«Чем бурчать, лучше бы научили. А не учите — так и не надо. Сами управимся». И управляется.

От диалектики никуда не денешься. Новое время — новые приемы. Точнее, старые, но рожденные заново. И не менее плодотворные.

Главный полигон для этих «новинок» в Одессе — легендарный толчок. Заповедник лохов и аферистов всех мастей.

Вот один из трюков, заново запатентованных буквально год или два назад.

Что такое одесский толчок — знают все. Кто не знает — догадывается. Правильно: такой же вещевой базар, как и в других городах. Только более необъятный, более колоритный и более беспредельный в смысле товара, продавцов, покупателей и во всех других смыслах.

Два года назад этот торговый город обзавелся огромным районом новостройки: контейнерной площадкой. Долгими рядами металлических контейнеров, которые служат одновременно и складами, и магазинами.

Покупатели-оптовики в первую очередь подаются сюда. Для справки: банальный лоток в престижном месте стоит десять тысяч долларов, контейнер — до пятидесяти.

Итак, разновидность контейнерной аферы...

В одном из контейнеров распродается какой-нибудь ходовой товар. Например, зимние наборы «шерстяной шарф и шапочка с бумбончиком». Цена — бросовая, по два доллара за комплект. Оптовая цена у других торговцев — два доллара двадцать центов. Поэтому ничего удивительного, что у контейнера толпится народ. Но и подозрительного в этом тоже нет ничего. Распродажу время от времени затевают и другие торговцы.

Приезжие оптовики скупают по сто, по двести комплектов, и вскоре наступает момент, когда продавец заявила, что наборы закончились. И сообщила обделенным две новости. Одну хорошую, другую плохую. Хорошая: минут через десять партию наборов принесут со склада. Плохая: цена будет повышена до нормы.

Покупатели, которые профукали льготную цену, — в панике. Возмущаются и молят дать им еще шанс.

Тут появляется хозяин контейнера. Принимает у продавщицы выручку за проданное и попутно подтверждает, что товар прибудет, а цена поднимется.

Очередь обреченно выслушивает приговор. Кое-кто смиренно отходит. Но некоторые, из тех, кто по жизни борется до конца, наседают на хозяина. Уговаривают торговца уступить им товар по старой цене. Давят на то, что возьмут при этом крупную партию. Наборов по пятьсот.

В числе этих неподдающихся — бойкая оптовичка с раскладной тачкой и большой сумкой. Она, пожалуй, самая бойкая и именно поэтому умудряется уговорить хозяина.

Тот уступает, но требует деньги вперед.

Бойкая тут же достает из-за пазухи кошелек и вручает хозяину тысячу долларов. Под вручение советует и другим присоединиться к сделке.

Другие колеблются, но азарт уже не отпускает их. Да и чего колебаться? Подозрение рассеивает наполненный ящиками с другим товаром открытый контейнер, весь увешанный турецкими сарафанами, шляпками и прочими трусами, неактуальными в данный момент.

Покупатели предчувствуют, что если они упустят сделку, то будут терзаться чувством вины всю обратную дорогу до своих Каховок, Жмеринок и Белых Церквей. И нет никакой гарантии, что и потом простят себе эту нерешительность. Замешенную к тому же на зависти. Эта-то бабенка горластая своего не упустила. А мы?.. Ну не лохи мы после этого?..

Как раз по поводу последнего можно было бы не волноваться.

Собрав со страждущих предоплату (от десяти до двадцати тысяч долларов), хозяин отбывает за товаром. Продавщица тут же приглашает всех заплативших в контейнер. Чтобы не толпились у входа и чтобы хоть немного отдохнули. «Поди, с раннего утра на ногах...» Усаживает — кого на раскладные стульчики, кого на ящики с товаром. Места всем хватает, невзирая на штабель ящиков до потолка.

Сама тем временем достает из коробки какие-то майки, халаты. В ожидании наборов собирается торговать ими. Минут пять торгует, без особого, впрочем, успеха.

Потом просит собравшихся пять минут приглядеть за прилавком, пока она отлучится в туалет.

Проходит пять минут, десять, пятнадцать... Продавщица не возвращается. Нет и обещанного товара. Самой бойкой оптовички, той, которая первой достала из-за пазухи кошелек, тоже нет. Как пошла почти сразу за продавщицей, так и сгинула... Сумка ее огромная да тележка остались, правда, в контейнере.

Потерявшие терпение покупатели организовывают поиск, делегируют ходоков в туалет. Те возвращаются ни с чем. Принимаются расспрашивать о продавщице и ее хозяине у торговцев в ближайших контейнерах. Соседи пожимают плечами. Они раньше этой продавщицы не видели, как и ее хозяина, потому что настоящие хозяева только вчера сдали этот контейнер.

Еще через какое-то время болезненно прозревающие оптовики решают заглянуть в товарные ящики, которыми заставлен контейнер. И обнаруживают в них не товар, а всякий упаковочный хлам, которого за день на толчке набираются горы. Самые отдаленные и верхние ящики вообще не заполнены.

В дело вступает милиция, но и результаты ее стараний не вызывают у горемык облегчения. По картотеке разыскивается адрес настоящих хозяев контейнера. К ним едет специальная группа. Но толку от этого?.. Хозяева вчера сдали контейнер неизвестным лицам, откликнувшимся на их объявление. Интересоваться документами съемщиков на толчке не принято.

Милиция, конечно, заводит дело, но на этом все и заканчивается. Милиция уже и сама успела привыкнуть и к подобным аферам, и к тому, что они остаются нераскрытыми. Для нее это будни. С будничным самооправданием: «Что вы хотите? Это же одесский толчок!»

Но все эти примеры — примеры афер. Они более или менее типичны. И для других городов тоже. А как же люди? Неповторимые одесские типажи? Как ни странно, на роль типажа подмывает взять современника. Сашу Фантаста.

Подмывает по разным причинам. Во-первых, он не похож на других аферистов. Во-вторых, он внес посильный вклад в направление «афера торговая». И в-третьих, он завязал. (Именно поэтому я буду говорить о нем в прошедшем времени.)

Теперь подробнее...

Саша не просто не был похож на других аферистов. Он на афериста не был похож вообще. Тут возможны возражения: еще бы, на то он и аферист, чтобы вызывать доверие.

Я имею в виду другое. Слово «аферист» вызывает в воображении широкий спектр образов. От прожженного морщинистого типа с улыбчивым, но внимательным взглядом до рассеянного пожилого интеллигента с айболитовской бородкой. Симпатичные красотки с невинным взором и щеголеватые франты-фирмачи располагаются где-то в середине спектра. Очевидные инвалиды, милиционеры в форме и деревенские жители с обветренным лицом в него не попадают, однако после призыва к подозрительности воображение может учесть и их.

Но лишь с насилием над собою большинство из нас примерит колпак афериста к... монашке, или нищему, или невесте... Или к Саше Фантасту. Потому что все они — люди не от мира сего.

С первыми тремя понятно. Насчет Саши надо объяснить.

Объяснение просто и убедительно: Саша был графоманом. Он был помешан на писательстве. Рассказы, повести, романы он творил с такой скоростью, что, когда заканчивал страницу, чернила на первой ее строке не успевали высохнуть. Саше приходилось откладывать по нескольку листов на просушку и только потом отправлять их в стопку. Пауз в его работе не бывало.

Ни разу его перо не зависало над бумагой дольше, чем на время перелета от одного слова к другому. Он мог за ночь накатать произведение объемом с том Большой Советской Энциклопедии при условии набора его мелким шрифтом. Проблемы мук творчества для него не существовало. Чего нельзя сказать о проблемах издания.

Сашу не издавали просто катастрофически. Не существовало журнала на территории бывшего Союза, в котором не были бы знакомы с его творчеством. Причем — со всем его творчеством. Несколько отдельных Сашиных тетрадей-томов были посвящены учету рассылки. Получив отказ в одном журнале, Саша тут же отправлял отвергнутое произведение в другой и ставил в тетради соответствующие галочки.

Этот бюрократический учет да еще регулярные посещения почты с целью обнаружения новорожденных изданий были единственными сдерживающими факторами, позволяющими держаться на плаву целлюлозно-чернильной промышленности.

Но правды ради надо сказать, что, во-первых, было несколько случаев, когда Сашины рассказы напечатали, причем уважаемые журналы. Во-вторых — некоторые из его опусов были вполне приличны.

Саша в то время был одержим фантастикой и Кингом. Вот, например, один из сюжетов его фантастических рассказов...

К некоему молодому писателю пожаловал гость из будущего, пацан, втихаря пробравшийся там, в будущем, на машину времени. Когда писатель удостоверился, что байстрюк его не дурит, он додумался попросить того доставить ему в настоящее собственные уже написанные книги. Тот выполнил поручение. И дело пошло. Пацан таскал книги, писатель-хитрован их переписывал, занимался плагиатом по отношению к себе самому. Потом вдруг обеспокоился: но кто-то же их сочинил? Кто?

По-моему, сюжет симпатичный.

Я его привел как попытку подтверждения неординарности и самого Саши, и того факта, что любой одессит — личность творческая.

Графоманил Саша лет до двадцати пяти. К тому времени где-то в промежутке между писанием и рассылкой рукописей он умудрился жениться. Жена его, очарованная поначалу отрешенностью супруга от житейской суеты, со временем обеспокоилась. Редкие гонорары кормильца уходили на бумагу и почтовые услуги. Ее осторожные рекомендации насчет того, что не мешало бы устроиться на работу, подействовали на Сашу как эффект двадцать пятого кадра на зрителей телепередач. Не замечались, но в подсознании осели.

Поэтому, когда он в очередной раз возвращался с почты ни с чем и встретил школьного друга, который предложил ему работу в своем бизнесе, Саша ощутил неосознанный интерес.

Психоанализом сейчас заниматься нет смысла.

Как бы там ни было, при следующей встрече Саша принял предложение однокашника подсобить ему в торговле на толчке. Уверил себя в том, что подобная бездумная деятельность не повредит его страсти к творчеству.

Но деятельность повредила. Так случилось, что в тот период дела у друга шли скверно. Торговля замерла. Саше до этого не было бы дела, если бы приятель-хозяин эмоциональными замечаниями то и дело не возвращал помощника-мечтателя в реальность. Именно эмоциональность и направила фантазию Саши в неожиданное русло. Направила на целых три года.

Ведомый исключительно сопереживанием, Саша задумался: как бы помочь другу. Его девственный житейский разум предложил по-книжному авантюристический выход.

— Ты торгуй, а я буду покупать, — сказал Саша.

И, обнаружив и артистические способности, три раза в день по пятнадцать минут изображал восторженного покупателя-оптовика.

Три раза потому, что торговля затихала трижды, и трижды приходилось ее запускать, как заглохший мотор. Все остальное время мотор работал исправно.

В этот день выручка оказалась рекордной. На следующий рекорд был побит.

Период коммерческой эволюции фирмы «Школьный товарищ и К°» можно опустить. Разве что отметить некоторые его вехи.

Через неделю Саша предложил следующий ход. Не мотаться за товаром по всяким Турциям, Польшам да Молдовам, а скупать его прямо здесь, на толчке, у соседей-торговцев. И продавать, используя тот же прием стартера.

И это предложение не оказалось утопическим.

Убедившись в его экономической толковости, приятель взял Сашу в долю. В тридцать процентов.

Еще через пару недель по совету дольщика-графомана были налажены связи сначала с городскими магазинами, а потом с одесской трикотажной фабрикой и кооператорами. На корню скупались всевозможные детские шортики да маечки. Из них по цвету и размеру формировались комплекты, которые, упакованные в целлофан с заморскими этикетками, продавались оптом с накруткой в двести процентов. Разумеется, по отлаженной методе.

Через три месяца основатель фирмы, напуганный размахом собственного бизнеса, вышел из состава учредителей. Саша, как увлекающаяся творческая натура, двинул дальше. Он вошел во вкус.

Через год на него работали пять бригад по шесть человек каждая. Через два с половиной года в корпорации было сто работников. Включая две ученические бригады, в которых новички нарабатывали навыки.

Бригады работали так. Распределялись по всему толчку. Двое из шести были продавцами, двое — покупателями. Один страховал — вдруг надо будет усилить какую-либо из сторон. Оставшийся занимал место с таким же товаром в том же толчковском ряду. Но так, чтобы возможный покупатель-лох мог предварительно убедиться, что товар, который рвут из рук лжеоптовики, в другом месте стоит гораздо дороже.

Резонен вопрос: почему лох? Ну и что, что товар поддельный? Покупатель-то берет реальные вещи. Те, которые его устраивают. Красиво упакованные, подобранные по цвету и размеру...

Купленные вещи покупателей вряд ли устраивали. Но это выяснялось потом.

Самое время привести выдержку из газетной статьи, напечатанной после того, как Сашу судили.

«... И только в автобусе на полпути в свой город, а то и вернувшись домой, покупатели вскрывали упаковки с ползунками и обнаруживали вместо красочного товара красочные лоскутки материи. Лоскутками для достижения массы и объема были обернуты нарезки из картона...»

Статья врала. Не было лоскутков. Были ползунки. Самые настоящие, сшитые в одесских кооперативах, только очень маленькие. Фасоном они несколько смахивали на двухпальцевые строительные перчатки. Рассчитанные на женскую руку большого размера. Или мужскую — маленького.

Оптовикам от этого было не легче. В розницу ни одной из этих перчаток-ползунков продать не удавалось. Да они и не пытались продавать.

Два опять же резонных вопроса. Первый: люди видели, что они покупают? Второй: что им мешало, приехав в Одессу в очередной раз, потребовать возврата? Или наказать обидчиков?

Ответ на первый вопрос: видели. Образцы, развернутые на прилавке, могли рассматривать сколько им захочется. Изучать строчку, покрой, фактуру ткани. Перчатки были исключительно в упаковках. В красочных пакетах, обернутых в яркие обложки польских школьных тетрадей, мощно запаянных в полиэтилен. Их не так просто и вскрыть было, да и жалко вскрывать.

Ответ на второй вопрос... Вразумительного ответа на него нет. Психология лохов еще ждет своего исследователя. Нет, конечно, бывали случаи, что кто-то из лоханувшихся, возвращаясь через месяц-другой, имел претензии. Случаев таких было примерно два-три на сто невозвращенцев. Как распоряжались покупкой остальные — неизвестно. Может, пускали на ветошь, может, снабжали строительные организации. Хотя это ж сколько надо построить?..

Смирившиеся думали, наверное, так: «Толку теперь суетиться. Чтобы в Одессе на толчке вернули деньги?.. Не смешите меня. Как бы еще не отлупили».

Но зря они так. С теми, кто являлся с претензиями, Сашины служащие поступали неожиданно корректно. Деньги, конечно, не возвращали, но товар меняли на кондиционный. Для этого всегда был резерв.

Есть и еще один вопрос. Самый, пожалуй, решающий. Зачем было дурить людей? Ну, наладил торговлю, отработал прогрессивный метод избавления от товара... Работай в таком же духе. Начинал же с нормальных вещей, да и ползунки эти кукольные все равно приходилось шить. Так шили бы себе настоящие. Чуть дороже, зато все честно. Без будущего суда.

Что на это сказать? У Саши и у самого ответа нет. Как нет ответа и на тот вопрос, зачем он писал свои рассказы с такой скоростью и в таких количествах. Страсть у него такая: больше, скорее.

Поставщики поначалу и впрямь давали кондицию. Но не успевали за сбытом. Вынуждены были повышать скорость. Да тут еще задержки с поставками ткани. А Саша-графоман требует: давай, давай! Как раньше ни дня без десяти тысяч строчек, так теперь ни дня без десяти тысяч ползунков.

Кстати, почему именно ползунки? Почему, например, не кальсоны? И на этот вопрос у Саши не было внятного ответа. Так когда-то подсказало вдохновение. И он ему доверился.

Подозрения, что ползун очная специализация была выбрана не случайно, — мол, какие неприятности от грудных детей или их мам... не то что от оставшихся без кальсон дядей... так вот ~ подозрения такие необоснованны.

Саше потом задавали вопрос:

— Не совестно было зарабатывать на детях?

— Почему на детях? — разумно удивлялся Саша. — На спекулянтах! Ребенку упаковками, не глядя, не покупают. Кто хотел наварить на детях, тот и попался.

Не правда ли — удивительно резонно для недавнего писателя-фантаста? Но писательские романтические замашки все же перли из шефа. Он, например, ввел указ, запрещающий продавать товар беременным женщинам, солдатам и старикам. Не правда ли — удивительно нерезонно для одесского толчкового афериста?

В течение трех лет Саша процветал, вводя время от времени всякие тактические новшества. Творческие порывы работников тоже поощрял.

Был период, когда товар вдруг перестал идти. Не то чтобы совсем, но в день больше двухсот-трехсот ползунков каждой из бригад спихнуть не удавалось, несмотря ни на какие ухищрения.

И вдруг одна бригада неделю подряд выдает на-гора по две тысячи штук. И это в самом глухом месте! На каждодневных производственных летучках бригадир-стахановец феномен этот не объясняет. Бессовестно пожимает плечами и прячет глаза.

Секрет передовиков вскрылся случайно, через две недели. Подруга Сашиной жены, смеясь, поведала той курьезную историю.

Увидела подруга на толчке симпатичные мужские трусы веселенькой расцветки. Фирменные, пошиты прилично, ткань приятная. Ну и купила целую упаковку.

Дала мужу, когда тот шел в ванную, чтобы сам выбрал оттенок исподнего. Не дождавшись демонстрационного выхода, заглянула к нему. И стала свидетелем такой картинки: голый супруг растерянно держит в руках крохотные ползунки. Пытается сообразить, что бы это значило, и на всякий случай приставляет их к телу. Вроде как примеряет.

Оказывается, выяснив, что у торговцев нижним бельем пошла удачная полоса, бригада-передовик купила несколько пар фирменных трусов. Разложила их на лотках в качестве приманки и под нее продавала упаковки ползунков. Легенду для будущих возможных объяснений с покупателями придумала такую: на складе перепутали товар.

Что удивительно, объясняться так и не пришлось. Претензий не поступило ни одной.

Через три года Сашу судили. Какой-то дотошный одессит со Слободки поднял кипеж из-за несчастных двух упаковок. Не вовремя поднял: в момент работы на толчке киевской комиссии. Ни обмена при этом не хотел, ни денег. Требовал, чтобы непременно завели дело.

Саше дали два года условно и запретили появляться на толчке. Второй пункт, конечно, был рекомендательный. Но Саша принял к сведению и его. Изумленный мягкостью пункта первого.

Он был откровенно рад. Все закончилось для него не просто благополучно, а как нельзя лучше. Теперь можно было с чистой совестью отойти от всей этой мирской суеты.

Что чувствовал Саша, когда извлекал с антресолей старые тетради с собственными произведениями и адресами издательств? Должно быть, то же, что прозревший гулена-муж, вернувшийся после многолетних приключений к любящей и любимой жене.

Саша пишет. И даже печатается. Но печатают Сашу не часто. На сто рассылок в издательства отвечают два-три. Саша считает такое соотношение вполне приличным.

Деньги, которые он заработал в период своей толчковской эпопеи, давно закончились. В тот самый период и закончились. Как всякий творец, Саша не умеет копить.

Безденежье его не смущает. Банальность — «художник должен быть голодным» — про него. И вполне его устраивает.

Жена на этот счет пока помалкивает. Похоже, ждет. Ждет, когда Саша прославится. А может, и чего другого...

И последнее.

Работая над этой главой, я общался с Сашей. И он вдруг предложил:

— У меня там осталось тысяч тридцать ползунков. Что, если каждую книгу комплектовать ползунками? В виде рекламной акции. Предложи издательству. Отдам бесплатно.

Бескорыстная душа. Неугомонная душа одессита — афериста — художника...

И совсем уже последнее...

Сашу обижать не хочется.

Если разобраться, то обвинения в графоманстве всегда страдают субъективностью. А если пишущий трудолюбив? И если полет его воображения стремителен и непрерывен? Может ли быть бессмысленным этот полет? Ведь что ни говорите, а мальчик, таскающий из будущего для писателя его собственные опусы, — хорош. Жаль, что это всего лишь фантазия. Хорошо бы узнать, что они там в будущем решат по поводу нас, прошлых. Хорошо бы узнать: кто есть кто?

Запомните на всякий случай эту фамилию: Бирюк. Александр Бирюк.

Вышибала Сема

В конце восьмидесятых, в смутное время запущенной перестройки, когда и законоисполняющие органы, и те, кого позже назвали мафией, пребывали в растерянности, одни от опасения, что им уже не все можно, другие от опасения, что им можно еще не все... так вот, во времена всеобщей растерянности и наивных надежд однажды я получил повод лишний раз покичиться в душе нравами родного города. Он, повод, оказался хоть и незначительным, но символичным. Дело было так...

Один из моих приятелей, из быстро ориентирующихся, открыл фирму. Собственные фирмы в то время смотрелись дерзко. Причем вне зависимости от уровня доходов владельца. Как-то само собой подразумевалось: есть фирма — будет и налет. Вывеска у входа в офис означала приглашение налетчикам попытать счастья.

Кстати, об офисе... Приятель свою резиденцию оборудовал в центре города, что навело окружающих на мысли о попытке суицида. Да еще и джип, по тем временам диковинный, к бордюру напротив зарешеченных окон причалил.

Новым русским приятель не был. Не было тогда еще новых русских. Были только новорожденные. В этом смысле дружок был увесистым, жизнестойким карапузом. Как и положено в его возрасте, беспечным. На первый взгляд, еще каким беспечным. Не обзавелся он заблаговременно ни «крышей» бандитской, ни Конанами-телохранителями.

Зато обзавелся Семой...

Помню свой экскурсионный визит в офис. Первый сотрудник, которого я обнаружил за бронированной дверью офиса, оказался пожилым щуплым морщинистым евреем, кротко, но настороженно взирающим на меня, незнакомца. Помню и свое недоумение при виде его. Слишком уж его антикварный вид не вязался с модерновой обстановкой.

— Знакомься, это Сема, — пробасил вышедший из кабинета мой дружок-фирмач, лукаво улыбаясь.

— Фунт? — бестактно догадался я. — Зиц-председатель? — Вовсе не хотел поддеть или обидеть старика. Спросил то ли от растерянности, то ли от уверенности в том, что у Семы в его годы не может быть хорошо со слухом.

Он и не обиделся. Углубив усмешкой морщины, протянул мне миниатюрную бескостную ладонь. Представился:

— Сема.

— Вышибала, — пояснил приятель.

— Гм... — сказал я. Решил, что друг шутит, но не рискнул поддержать шутку. Пожилой человек все-таки. Одессит. Хорошо к тому же слышащий.

Но приятель не шутил. И деньги Семе платил нешуточные. Какие и положено платить вышибале, который не сидит без работы.

Вышибала Сема, конечно же, ни у кого ничего не вышибал. Он «разводил». Так что его штатную должность правильнее было бы назвать «разводилой».

Сема знал в Одессе всех. Всех, от кого могли прийти «ставить» офис. Знание свое ему приходилось проявлять по нескольку раз на дню. Обычно он беседовал, не открывая дверь. Глядел на монитор у себя на столе и говорил в микрофон:

— Вы от Чемодана? И как у него с мамой? Ей еще не вырезали желчный пузырь? Тогда очень хорошо, что вы пришли. Скажите ему, что резать уже не надо. На Котовского в детской больнице работает врач по фамилии Бортник. Пусть Чемодан скажет, что он от Семы. Там все сделают. Передайте привет от Семы. И скажите ему, что Сема тут в долях.

Посетители за дверью озадаченно пялились на дверь. Они не совсем точно поняли, кому передать привет, своему главарю Чемодану или врачу Бортнику. Не поняли и того, надо ли информировать врача о том, что Сема тут в долях, или достаточно будет сообщить об этом своему боссу. Но то, что продолжать наезд не стоит, сомнений у них не вызывало.

Вышибала не всегда разговаривал так вежливо. Иногда он общался с посетителями в явственно хамоватой манере.

— Ну-ка, ну-ка... — бывало, настораживался Сема. — Вы, часом, не от Коровы?.. — И вдруг со злорадным предвкушением оживал: — Людям передал, что его нет в городе, а сам, засранец!.. — Сема нахально распахивал дверь и дальше выговаривал налетчикам с порога: — Передайте Корове: пока не придет на «барбуд», не рассчитается с Барином за последний «рамс», работы у него не будет. Наедет на кого-то ближе Овидиополя — накажем... — И грозный Сема захлопывал дверь перед носом оторопевшей братвы.

И эти не смели проявить инициативу. Черт его знает... Похоже, обнаружились непредвиденные обстоятельства. Разборки другого уровня. Хозяин Корова и без того смурной в последнее время. Весь на измене. Вон, оказывается, в чем дело. Долг — на нем. Как бы не порвал за то, что засветили его... Но кто ж знал?.. Сам послал!

Так работал Сема.

Конечно, к аферам его деятельность имела весьма приблизительное отношение. Но, с другой стороны, благодаря чему он имел свою пару копеек? Благодаря тому, что запудривал людям мозги. Как же это тогда называется?..

И если Сема не аферист, то аферист — мой дружок, таким сугубо одесским способом придумавший решать свои проблемы. Где, как не в Одессе, было возможно такое... Чтобы люди друг друга так хорошо знали и это деликатное знание имело решающее значение в таком грубом деле, как налет.

К профессии «разводили» Сема пришел случайно. Человек предложил хорошие деньги — Сема согласился. И испытал примерно то же недоумение, что и провинциальная блядь, впервые попавшая в столицу или за рубеж: оказывается, за это еще и платят.

Всю жизнь он делал почти то же самое. Но бесплатно. Зарабатывал Сема другим ремеслом. Он сапожничал. Его будка на Молдаванке была чем-то вроде явки для одесских уголовников. И не только для них.

Но явкой она стала не благодаря удобному географическому положению, а благодаря самому Семе.

Бывает, встречаются на улице два уголовника. И начинают обсуждать общие дела. Или делиться проблемами. Но на момент встречи кто-то из уголовников был не один. Он шел с соседом, неказистым мужчиной, далеким от блатных дел. И вот этот посторонний человек, сосед, молча стоит рядом. И, в некотором смысле, вынужденно слушает беседу. С демонстративно отсутствующим видом.

То, что он рядом и слышит, как обсуждаются, возможно, и секретные дела, блатных не смущает. Потому что те уверены: этот тихоня-мужик свой. Не в смысле криминальных дел, а в смысле человеческой натуры.

Так начинал Сема. Таким он остался. Доверенным лицом блатных.

Присутствие Семы при секретничании уголовников не только не смущало последних, но со временем становилось даже желательным. Уголовники, если встречали соседа во дворе, небрежно звали:

— Пошли, пройдемся. Яшку Носатого надо повидать.

Сема шел.

Он своим присутствием как-то размягчал атмосферу общения. А общение могло оказаться разным...

Позже, когда Сема открыл сапожную будку, блатные стали приходить к нему сами. Повадились заглядывать на огонек, «на поговорить за жизнь, на выкурить папиросу, на распить шкалик». Все это не отвлекая Сему от монотонного постукивания молоточком. Иногда назначали друг другу встречу в будке. Точка эта устраивала всех.

У Семы ремонтировали штиблеты многие жители Молдаванки. И иногда, дожидаясь окончания ремонта, они невольно тоже знакомились с местными сорвиголовами. Хотя бы визуально. И потом, при случайном попадании под хулиганские выходки последних на улице, это визуальное знакомство оказывалось полезным.

Так что Семина будка стала неким связующим звеном между миром добропорядочных граждан и миром сорвиголов. И все с этого имели свою выгоду. Обыватели — какую-никакую уверенность в завтрашнем дне, уголовники — иллюзию собственной добропорядочности. И иногда практическую пользу от знакомства с полезными людьми.

Только Сема, казалось, ничего не имел. За исключением навара за ремонт.

Со временем Сема добровольно взвалил на себя и некоторые диспетчерские функции. Что ему стоило, наслушавшись жалоб Фимы Глухаря на ноющий зуб, в этот же день осведомиться у дантиста Наума Борисовича, нельзя ли помочь человеку. И передать потом Фиме, куда надо подойти и что сказать.

Сема мог полюбопытствовать у известного каталы Чуба, правда ли, что при «терце» от девятки козырной играющий имеет право сразу узнать, проходит ли «терц»? И потом, при случае, посоветовать Митьке Шершавому больше не затевать по этому поводу спор с вечным противником Абрашей.

Но и став диспетчером, Сема по-прежнему был не при делах. В дела принципиально не лез. И если оказывался свидетелем конфликта и конфликтующие стороны норовили привлечь его в качестве третейского судьи, Сема отмалчивался. Знай себе стучал молоточком.

Это людям тоже нравилось.

Прошло время. Но оно оставалось тем же, прежним. И именно по этой причине стало возможным, что Семина будка получила общегородской статус. В то время человеческий фактор был решающим в Одессе.

— Если что изменится, передам через Сему, — говорили друг другу люди. Причем люди, обитающие и в других районах.

— Ну так я оставлю ключи у Семы...

— Сема будет знать, когда придет пароход с бананами...

— Если менты сядут на хвост, встретимся у Семы...

И Сема, корпя над поношенной обувью, передавал, оставлял у себя, сообщал, способствовал встречам... И все это без единого бестактного вопроса.

Так, без особых событий, с виду никчемно, а на самом деле с пользой и теплом для людей утекала Семина жизнь.

Читатель, конечно же, ждет: по законам жанра, в жизни Семы должно было что-то произойти. Что-то из ряда вон...

Или в будке его менты должны были найти что-то компрометирующее, переданное одним уголовником другому. Или самому Семе, располагающему какой-нибудь секретной информацией, довелось попасть в переплет. Или просто вдруг отчебучил он нечто значительное, неожиданное для тихони. Грохнул кого самолично. Или спас.

Спасать-то Сема, может, кого и спасал. Даже не может, а точно. Но насчет всего остального... Не было этого. И рад бы не разочаровывать читателя, да вынужден. Чего не было — того не было.

Ни в тюрьме Сема не побывал, ни стрессов особых не испытывал. Что говорить, когда он даже не женился. При такой малоподвижной работе и специфическом общении — какая личная жизнь? Связи, конечно, у него случались. Но больше с местными покладистыми барышнями, которыми время от времени угощали Сему приятели. Более серьезные романы холодного сапожника с приличными клиентками затухали обычно, даже как следует не разгоревшись. Претенденток в супруги приводил в уныние огнеупорный нрав суженого. И монотонный перестук молотка.

Одним из более или менее запоминающихся эпизодов в жизни Семы можно считать неприятность с сыном парикмахерши.

Великовозрастный дуралей, забирая у Семы мамины боты, прихватил заодно и транзисторный приемник «Океан». Приемник у Семы оставил один из завсегдатаев. Другой должен был забрать. Людям так было удобно. Мало ли... Может, они перераспределяли долю с последнего дела и, от греха подальше, не хотели видеть друг друга.

Сема без задней мысли поставил транзистор на оконце. До этого не было случая, чтобы в будке что-то пропадало.

Теперь такой случай произошел.

Пока Сема отворачивался за ботами, двадцатилетний малец приемник и умыкнул.

Сема хватился пропажи скоро. До прихода получателя. И сразу вычислил мальца. Закрыл будку на замок и пошел к парикмахерше.

По пути ему подвернулся один из местных блатных авторитетов. Из опустившихся, но действующих.

— А я к тебе, — сообщил авторитет.

— Вот ключ, — сказал Сема. — Я — скоро.

— Случилось что? — почуял неладное блатной.

— Та... Райкин пацан приемник «помыл».

— Ну?!.. — сразу взвился авторитет. И увязался за Семой.

Мама и сын были дома. Сын не ожидал, что на него выйдут так скоро. Сумка с приемником стояла в прихожей.

Как испугалась, зашлась от ужаса мама-парикмахерша, когда авторитет деловито щелкнул выскакивающим лезвием ножа. И сын-клептоман побледнел, по-рыбьи безвольно разинул рот.

— Ша, — остановил спутника Сема. Какое-то время внимательно глядел на постоянную клиентку Раю. Перевел взгляд на сына. Постановил: — Принесешь сам. И больше ко мне ни ногой.

Это было как проклятие.

И через двадцать лет, уже похоронив мать, став уважаемым главой семейства, этот бывший юноша помнил слова сапожника. И каково ему было знать, что и другие помнят их.

Через двадцать лет Сема уже не был прежним Семой, пассивно созерцающим течение жизни через всегда распахнутую дверь своей будки. Семе стукнуло уже шестьдесят, и было бы странным, если бы возраст не отразился на его манере общаться с людьми.

К Семе ходило править подметки уже второе, а то и третье поколение молдаванских семейств. Его услугами диспетчера пользовалось второе-третье поколение посвященных жителей других районов.

Этим детям и внукам своих клиентов Сема уже позволял себе давать советы. Советы пожилого человека, который в этой жизни кое-что слышал, кое-кого знал и был в курсе кое-каких дел.

Советы Семы были полны мудрости.

— Послушай дядю Сему, не вздумай играть в «деберц» с маленьким Фимой. Его папа партнировал с Чубом. И, чтоб ты знал, за «терц» от козырной девятки надо спрашивать сразу.

Или:

— Если будете отдавать сына в медицинский, не давайте деньги наперед. А лучше вообще не давайте. Там такие бессовестные люди. Они у всех берут. А потом, кто не прошел, дают назад. Кто прошел — забирают себе. Кому надо такая помощь?..

Сема — мудр. Это только считается, что для того, чтобы набраться мудрости, надо самому через многое пройти. Многое испытать на себе. Большинство Семиных блатных дружков-ровесников через столько всего прошли, столько испытали... А где их мудрость?..

Еще через десять лет все стало по-другому. Будку снесли. Сносу не смогли помешать даже влиятельные клиенты Семы. Да и куда делась их влиятельность за это переломное десятилетие! До власти добрались новые люди, бесцеремонные, не признающие того самого человеческого фактора.

Началось безвременье. Вот тогда-то и подался Сема в вышибалы. Подался не от хорошей жизни. Но и без особого насилия над собой. Он привык быть нужным людям.

Но прошло еще десять лет. Кончилось и безвременье...

...Летними вечерами, когда добреют люди и беспощадное весь день солнце миролюбиво прячется за крыши домов, бывший вышибала Сема выбирается во двор.

Сидит на скамеечке рядом с мужиками-соседями, стучащими костяшками домино. Сам не играет. Да и не смотрит, как играют другие. Домино во дворе стало популярным совсем недавно, с тех пор как в освободившиеся квартиры въехали новые жильцы. Сема не потому не следит за игрой, что ему неприятны игроки. Он умеет ладить с людьми, научился за жизнь. И с соседями ладит. Даже с теми, кто злоупотребляет неместным произношением слога «го». И Сему во дворе уважают, относятся почтительно, хотя и снисходительно, как обычно к старикам.

Его игровая пассивность объясняется просто. Осваивать домино ему уже поздно. И это понимают все. Не зовут уже.

Сема кротко сидит на краю скамейки. Выцветшими глазами смотрит перед собой. На все, что попадает в поле зрения. На котов, вальяжно вышагивающих по двору... На бывшую однокашницу Фаину (уже лет пятьдесят как тетю Фаю), вывешивающую постиранное белье... На бредущего сквозь арку дворового наркомана Стасика, который мог бы быть его внуком, если бы он, Сема, пятьдесят три года назад простил его бабушке Полине поход в кино с Петькой-очкариком из соседнего двора.

Сема смотрит прямо перед собой и видит лишь то, что попадается ему на глаза. О чем при этом думает, что вспоминает?.. Вспомнить ему есть что. Как, впрочем, и всем, дожившим до его возраста.

Залетный

И среди молодежи, специализирующейся на «разведении», случаются самородки. Случается — это, пожалуй, громко сказано. Большинство работает не мудрствуя, по старинке, но без присущей старине изящности и психологичности. Используют чаще всего один-два приема. Либо затевают диспут-прессинг и норовят поймать на слове. Либо ссылаются на авторитеты.

Но ханжески проворчать в очередной раз, что молодежь и в этом деле ни на что не годится, не годится и в подметки «спецам» ветеранам, язык не повернется. Повернуться ему помешает мысль: а как же Гена?..

История Гены показательна еще и как воплощение спорной мысли: одесситом не обязательно родиться. Одесситом можно стать.

Но для начала следует определиться со значением термина «развести». «Развести» — означает таким образом психологически обработать клиента, чтобы, как говорят в Одессе, поиметь с него то, что тебе требуется. Либо в материальном смысле, либо в смысле некоторой услуги. Если в результате направленной психологической обработки, запудривания мозгов клиент-противник принимает твою сторону или признает себя неправым, это тоже называется «разведением».

Итак, Гена.

Гена был самородком. В искусство «разведения» он внес свежую струю, задал ему новое направление и сам же это направление снабдил некоторыми хрестоматийными уже примерами и сценариями.

Жила, которую разработал этот правильный юноша с внешностью аккуратиста-отличника — не подхалима, лежала даже не у поверхности. Она открыто покоилась на виду у всех. Но все (имеется в виду афористическая братия) бездумно перешагивали через нее. Либо не замечая жилу, либо урывая от нее по мелочам. До глобальной разработки карьера руки ни у кого почему-то не доходили. Вот уж действительно, хочешь спрятать — положи на видное место.

Как сельскому юноше удалось сделать карьеру афериста? Занятно проследить ее вехи. Даже незначительные. Тем более что карьеру Гена сделал не только и не столько в смысле достижения личного благополучия, сколько в смысле достижения уважения людей. И каких людей...

Как я уже сказал, Гена не был одесситом. Таких, как он, в Одессе называют залетными. Сам он по этому поводу страдал. Украдкой, конечно. И украдкой же завидовал урожденным одесситам. Белой завистью!

Гена был родом из-под Одессы, из села Маяки на берегу Днестра. Сложно установить, какими книжками и чьим обществом он злоупотреблял в детстве и отрочестве. Но к моменту окончания десятилетки он вызрел в романтика, помешанного на Одессе. Традиционная проблема выбора жизненного пути перед ним не стояла. Путь был один: в Одессу.

Геннадий прибыл в город с аттестатом золотого медалиста сельской школы. Кроме аттестата, из ценностей при нем были: выпускной костюм, некоторые боксерские навыки, приобретенные в секции при школе, и умение произвольно сужать и расширять зрачки (ценность этого умения обнаружилась позже).

В приемной комиссии Водного института аттестат рассматривали с заметным скепсисом. Но взяли. Обязательный один экзамен Гена сдал на «отлично».

Первые два года в городе своей мечты юноша прожил заурядной жизнью студента. В период между сессиями, как поется в студенческой песне, умеренно пьянствовал, играл в преферанс, волочился за студентками старших курсов. Учился неплохо. Его умеренно симпатичный облик располагал к себе преподавателей. Подкупал он не навязчивостью, сдержанностью, смахивающей на достоинство.

О дальнейшей карьере Гена не задумывался. Казалось: чего еще желать, вот она — Одесса. И никуда не денется. Как минимум в ближайшие три года, видевшиеся тогда вечностью.

При этом он не забывал зорко присматриваться к одесситам. Не ко всем без разбору. К тем, которые хоть как-то подпадали под образ, когда-то взращенный им в фантазиях. Романтик-провинциал как-то сразу научился выделять их из общей массы аборигенов, попадавших в поле его зрения.

Те, кто вызывал в нем особый интерес, принадлежали к разным возрастам, профессиям и социальным прослойкам. Среди них были, к примеру, кочегар из общежития, многие завсегдатаи Соборки, но также директор спортшколы на Пушкинской и декан родного факультета.

Всех этих разных людей объединяло... не общее выражение лица, нет. Некое единое понимание жизни, отпечатавшееся на их лицах. Определенный узор морщин, как ритуальная окраска, означал это понимание. Разговор, повадки, манеры этих людей подтверждали их принадлежность к касте истинных одесситов.

Гена мог несколько дней вспоминать жест и реплику, с которыми ехидный ханурик принял у продавщицы кружку пива. У него могло екнуть в груди всего лишь от насмешливого взгляда декана, которым тот одаривал группу после всеобщего прогула.

Но и фальшь, подделку под кастовую принадлежность, Гена распознавал сразу. По этой причине он не любил Привоз. Место это казалось ему скопищем фальшивок.

Зато щемящее чувство, граничащее с подобострастием, в нем вызывали спасатели и работники лодочных станций на пляже. Эти спитые, загорелые, всегда готовые к иронии и бою мужчины ничуть не ценили даденное им природой и не загубленное воспитанием.

На пляже Гена располагался у крайней перевернутой лодки. Украдкой посматривал на кумиров.

«Таким мне не стать», — с тоской думал он.

В делах амурных Гена преуспел, но успех его распространялся исключительно на студенток родного института и одну библиотекаршу Горьковки. В фантазиях же его вовсю орудовали другие женщины. Недоступные, манящие одесситки. Опытные, насмешливые, порочные. Опять же разных возрастов и степеней потасканности, но почему-то преимущественно блондинки и почему-то преимущественно крашеные. При виде таких Геннадий испытывал мгновенно возникающее томление и неуверенность. И обреченно думал: «Зараза...» — то ли о ней, то ли о себе.

К концу первого семестра третьего курса беспечной студенческой жизни пришел конец. В один день будущее мечтателя-студента перестало быть радужным, но, как оказалось позже, именно тот день и предопределил это самое будущее.

Как важно бывает иногда в жизни вовремя занять очередь за «Докторской» колбасой. Поленился бы выстоять пятнадцать минут или вспомнил бы про загашник в дальнем углу холодильника... И удача — тю-тю...

Гена не поленился и не вспомнил. Не упустил свой шанс.

Очередь была небольшая — человек семь. Женщины, мужчины... Все пожилые, обыденные. Только один, стоящий третьим, сразу привлек внимание Гены. Тем самым, характерным, узором морщин. Гена сразу приметил его. Может, потому и занял очередь, чтобы получше рассмотреть. Хотя вряд ли. За два года Гена не то чтобы пресытился типажами, но стал избирательнее в наблюдениях. Поразить его уже было непросто.

Этот, стоящий перед Геной, был типичным одесситом. Пятидесятилетний коренастый мужик. Лицо драное, внятное. В глазах — усмешка. С виду — работник жэка. Такие в коллекции Гениных наблюдений уже были. Да и со спины его не особо рассмотришь. Но рассмотреть жэковского работника довелось позже... С глазу на глаз...

Возникший у прилавка долговязый парень повел себя совсем чуть-чуть не так, как следовало. Ну, начал бы он словами: «Граждане, прошу прощения, очень надо...» — кто бы ему полслова сказал?!

Нет, бесцеремонно сунул руку-клюшку поверх пожилой покупательницы и потребовал:

— «Три семерки». Два раза. — И даже не глянул на людей.

Люди зароптали.

А этот, нахал, возьми еще и цыкни:

— Ша. Раскудахтались.

Задело такое поведение Гену. Он, правда, думал, что жэковец проявит себя. Потому и не поспешил с замечанием. Уступил ему право как старшему и как одесситу. Но старший себя не проявил. Стоял как ни в чем не бывало, взирал насмешливо. Но, правда, и не ворчал вместе со всей очередью.

— Ты — за мной, — несколько осипшим голосом сообщил тогда долговязому Гена. Из своего конца.

Тот не отреагировал.

Гена шагнул к нему, жестко взял за руку. Выше локтя.

Долговязый раздраженно обернулся. И удивился увиденному. Что этот пацан-интеллигент себе думает?!

Но жесткость прикосновения и устойчивость взгляда пацана сбили его с толку. Когда интеллигентные люди ведут себя так — это всегда сбивает. Опасение закрадывается: что, если все не так просто...

— Ты за мной, — повторил Гена внятно.

Нахал еще несколько секунд рассматривал его, оценивая. И вдруг пошел прочь. Без бутылки.

Гена дождался своей очереди, взял нарезанные двести граммов колбасы, направился к выходу из магазина. К этому времени все стоявшие перед ним, в том числе и узорчатый, уже убыли. Их одобрительные реплики по поводу случившегося Гена выслушал с достоинством и сдержанным удовольствием. Но, конечно же, обратил внимание на то, что одессит и на этот раз отмолчался.

Гена увидел долговязого с крыльца. Тот стоял напротив под деревом в компании двух еще более долговязых типов. Вид у троицы был такой, будто хлопцы были из одной баскетбольной команды. Но одновременно завязали со спортом и одновременно начали спиваться. Одновременно и давно.

Троица поджидала интеллигента-выскочку. Недавний оппонент Гены был откровенно рад предстоящему общению. Разве что руки не потирал от предвкушения.

У студента засосало под ложечкой. Не от страха — так всегда бывало в преддверии драки. Несмотря на разряд по боксу, выяснение отношений на уровне мордобоя Гену всегда огорчало. Даже если победа в драке оставалась за ним, потом все равно бывало тошно. Ощущение при этом было примерно такое: ну не тебя избили, а — ты. И что?.. Унижение все равно имело место.

Впрочем, на этот раз беспокоиться по тому поводу, что ему предстоит кого-то унизить, вряд ли стоило. На таких верзил никаких разрядов не напасешься.

Гена шагнул с крыльца. Троица шагнула навстречу.

Покупатель «трех семерок» даже светился от предвкушения.

Гена решил: главное — достать его. С него и решил начать. Но начать не успел.

Одессит-жэковец появился откуда-то сбоку и из-за спины Гены. Должно быть, поджидал, стоя у магазина.

— Брысь, шпана, — услышал Гена хриплый голос и, обернувшись, обнаружил давешнего молчуна.

Троица сбилась с шага. Подкрепление отчего-то смутило их. С виду-то оно не ахти какое. Но, должно быть, все трое почувствовали некую энергию, исходящую от мужика. Почувствовали опасность. Мстительный долговязый мгновенно скис. Как-то он быстро терялся.

Гена энергию тоже почувствовал. И еще почувствовал, что мужик взял его за руку и повел в сторонку.

В сторонке он Гене и выложил все...

Мужик (звали его Илья) предложил Гене долю с махинации. Он, Илья, был работником Одесского ипподрома. Гене он предложил «поиметь свой кусочек хлеба».

Иметь кусочек студент должен был так...

Каждые вторые субботу и воскресенье месяца Гене следовало приходить на ипподром. Приходить пораньше, хотя бы за полчаса до начала бегов, и первым делом наведываться в буфет. Гене разрешалось откушать все, что душе угодно, но за столиком, ближайшим к стойке буфета. Для верности на столике крупными буквами будет нацарапано определенное матерное слово.

По окончании трапезы Гена, доставая из пластмассового стаканчика салфетку, должен опрокинуть его. И незаметно прихватить с собой скомканный в шарик лист бумаги. На листе будут цифры, которые Гена и обязан безошибочно перенести в билет-заявку. Сделать это лучше всего так. В туалете постараться запомнить цифры и комбинации, после чего листок привести в непригодный для чтения вид. А что может быть лучше, как спустить бумагу в унитаз? Заполнять билет следует на виду у всех, без особой конспирации.

Выигранные деньги Гена оставляет у себя. Но как минимум семьдесят процентов суммы держит всегда при себе. На неделе в институте к нему подойдет подросток, скажет, что он от дяди Ильи. Ему Гена и должен будет передать долю.

Несмотря на возможность заработать, несмотря на интригующий антураж комбинации, несмотря на широкое поле для импровизации (в буфете — заказывай что хочешь; бумажку-шифровку — хошь рви, хошь используй с толком), Гена предложение нового знакомого не принял. Не потому, что его смутил сам факт мошенничества. Те, на кого он хотел бы быть похожим, еще как гармонировали с такими фактами.

Гена решил, что Илья вздумал поощрить его за сегодняшнюю выходку, и отказался от поощрения. Он уже знал, что отказывающихся больше уважают. Теперь он узнал, что им и предлагают больше.

— А пятьдесят процентов? — спросил мужик.

Гена отрицательно качнул головой.

— Больше пятидесяти не дам, — заметил тот.

— Не в этом дело...

— Тебе сколько лет?

— Девятнадцать.

— Толк будет, — заключил вдруг новый знакомый. И, протянув руку, напомнил: — Пятьдесят процентов. В следующую субботу...

В субботу Гена был на ипподроме. Он не сам пришел к мысли: стоит попробовать. Его привел к ней сокурсник, Юрка Дьяконов.

Юрка, богатырского сложения блондин, уже отслуживший армию студент, был одесситом. Он частенько наведывался в общагу. Прельщала его коммунальная атмосфера. По-видимому, отсутствием необходимости искать собутыльников. При видимой открытости, он был не так прост, что, впрочем, заметно было не всем.

Гене были симпатичны и открытость, и непростота. Да и силища Дьяконова не могла не вызывать восхищения. Когда-то он был нижним в четверке акробатов. Время от времени Дьяконов устраивал для жильцов шоу. Стоя на одной руке вниз головой, выпивал в таком положении бутылку водки. Из горла. После чего крутил колесо по нескончаемому общежитскому коридору. За просмотр заставлял скинуться еще на бутылку.

Гена был в курсе того, что Дьяконов — ходок на бега. С кем, как не с ним, стоило посоветоваться? Это было даже не ожидание совета. Гена просто осторожно рассказал ему о полученном предложении и своем отказе.

— Сдурел? — как-то даже растерялся акробат. — Такой шанс... Не хочешь сам — не надо. Сбрасывай информацию мне...

Он и развил махинацию, предложенную Ильей, удлинив ее на небольшой, но выгодный для себя хвостик.

По задумке Юрки, Гена будет заполнять заявку, сидя на одной из нижних скамеек ипподрома. А он. Юрка, устроившись наверху, высмотрит записываемую информацию в бинокль, вполне уместный на бегах. И тоже поимеет куш, который они с Генкой поделят пополам.

На том и порешили.

В ближайшие выходные афера прошла без сучка, без задоринки. И скомканная бумаженция оказалась в салфетнице, и Юрка верно разглядел цифры. Правда, во втором забеге не сошлась пара. Но неприятность эта была отнесена на счет случайности.

Генка даже искренне вошел в азарт. Почувствовал вкус к бегам и с интересом прислушивался и присматривался к атмосфере ипподрома. Тем более что милых ему типажей здесь было — хоть отбавляй.

За два дня они с Дьяконовым нажили по двести рублей. Сумма не бог весть какая, но если предположить, что они не одни такие информированные, то вполне разумная.

В понедельник после второй лекции Гену у выхода из аудитории поджидал гонец от Ильи. Кучерявый гладколицый юноша, явившийся почему-то с футляром от скрипки.

«Для конспирации», — понял Гена, вручая ему конверт с долей.

Следующие, незапланированные выходные Гена не пропустил. Он решил, что, если даже проиграет рублей пять, это делу не повредит. Тем более что ему не терпелось окунуться в азартную атмосферу ипподрома. Проиграл он, правда, двадцать пять.

Накануне очередных плановых поступлений они с Дьяконовым, обсудив ситуацию, пришли к выводу, что копировать ставки Юрка не должен. Во всяком случае, не все подчистую. Это могло вызвать подозрение. В одном из забегов Юрке желательно привнести отсебятину.

Так и сделали. И что удивительно — именно в этом забеге в заявке Гены обнаружилась ошибка. Зато Дьяконов угадал на все сто.

Похоже, наводчик умышленно допускал ошибки, и, поразмышляв немного, Гена признал, что в этом был смысл. У излишне ясновидящих — век короткий.

В эти выходные Генка нажил сто восемьдесят рублей. Юрка — триста двадцать. Половину Дьяконов исправно внес фартовому сообщнику. Процесс передачи денег Илье прошел по прежней схеме, с той лишь разницей, что скрипач явился за долей во вторник.

В следующую субботу Гена вновь был на ипподроме. И в воскресенье тоже. Но позволил себе бестактное любопытство: попытался выяснить, нет ли у него сменщика. Не пользует ли по нечетным выходным контейнер с доходной информацией кто-то другой.

Поедая бутерброд за другим, не помеченным матерщиной столиком, он наблюдал за явкой. И с удовольствием отметил, что салфетница ни разу не была опрокинута сидящими за столом. Только один раз какой-то случайно проходящий небритый дядя задел стол, и стаканчик упал. Но за столом в этот момент никого не было. И никто из окружающих не поспешил ликвидировать беспорядок.

И именно в этот момент Гена ощутил необъяснимое беспокойство. Так ли уж необъяснимое... Ему вдруг показалось, что в момент опрокидывания гражданин, жующий копченость за соседним столиком, на мгновение замер и проследил взглядом за небритым.

Гена вдруг понял, что чувствует разведчик, почуявший «хвост»...

В понедельник Гена возвращался в общагу поздно. Задержался в городе. К тому же, возвращаясь, дал крюка. Прошел мимо филармонии. Мимо центрального городского подиума престижных проституток.

Пестрая, оккупирующая полдороги толпа сексапильных женщин всегда завораживала его. Он не упускал возможности всмотреться в черт-те что обещающие лица. С некоторых пор Гена зачастил с прогулками мимо филармонии. И иногда даже задерживался у афиш, обнаруживая тонкий вкус к симфонической музыке и явное косоглазие.

Зачастил Геннадий потому, что однажды в разношерстной толпе путан углядел одну... Крашеную, порочную, независимую... Сестру-близняшку самой трепетной, самой ядреной его фантазии.

С тех пор Гена и стал выписывать ненужные круги по городу. Чтоб хотя бы глянуть. Почему хотя бы?.. Деньги-то есть, что мешает?.. Что-то мешало. Может, страх перед первым шагом?

В этот вечер Гена даже проследил, как она села в «девятку» с тонированными стеклами, и слышал низкие мужские голоса с акцентом, прорвавшиеся сквозь звуки автомагнитолы.

Как независимо она шагнула в машину!..

Гена окончательно полюбил ее в это мгновение. И возненавидел.

Возвращался Гена, не видя дороги. Перед глазами была она. В момент посадки. Гена тряс головой, скрипел зубами и ускорял шаг.

На дальних подступах к общаге его ждал в засаде Юрка Дьяконов. Ждал, чтобы предупредить.

За Геной приходили. Кто? Ясно кто. Возможно, до сих пор ждут. Где-нибудь у проходной.

В ту ночь Гена в общежитии не ночевал. Заночевал он у крашеной блондинки Инги, женщины из своих грез, вновь вернувшейся на панель после «ходки», после отъезда на «девятке». Реализация фантазии обошлась Гене в сто рублей и ничуть его не разочаровала.

На следующее утро Гена сам пошел в райотдел. И только поэтому его отпустили за подписку о невыезде. И еще, вероятно, потому, что лицо его вызывало доверие.

Из института Гену отчислили сразу. В самом начале следствия. По звонку из милиции.

Сговор с работниками ипподрома Гена отрицал.

Он сразу догадался, почувствовал, что настаивать на том, что никаких бумажек с цифрами в глаза не видел, не только глупо, но и опасно. Пока что он умудрялся вызывать доверие у следователя полуправдой. Не стоило разочаровывать того банальной отрицаловкой.

Гена уверял, что шпаргалку в салфетнице обнаружил случайно. Мол, даже не придал ей серьезного значения. Числа переписал в заявку из любопытства. А потом уже понял, что напал на источник информации. Случайно напал.

Дело довели до суда. Адвокат, назначенный самим следователем, утешал тем, что Гене, в случае его непротивления прокурору, дадут всего лишь «химию». Гена это «всего лишь» воспринимал как крушение всех надежд, крушение жизни.

За день до суда Гена начал карьеру афериста. (Банальная любительщина на ипподроме не в счет.)

Его постановочный трюк накануне суда можно считать первой добычей из золотоносной жилы. Из той самой, что у всех под ногами. Гена невзначай, но успешно застолбил ее.

Несколько дней перед этим бывший студент проводил подготовительную работу. Она заключалась в том, что, выяснив, кто будет председательствовать на суде, Гена попытался отследить траекторию перемещения вершителя своей судьбы после трудового дня.

И отследил. Каждый раз после выхода из казенного дома вершитель направлялся в гастроном на Тираспольской площади, где покупал бутылку красного вина и шоколад. После этого укатывал на своем «жигуле».

В тот день Генке еще и подфартило. Судья был не один. У гастронома он встретился с полной брюнеткой, яркой и безвкусной. Похоже, именно ей он и таскал вино и шоколадки.

Присутствие брюнетки Гену обеспокоило. Если судья не посетит магазин или если в этот раз, ввиду наличия спутницы, попросит обслужить его без очереди, то план сорвется. И другого случая для его реализации уже не представится.

Но судья в гастроном вошел. Вместе с брюнеткой. И, как образец законопослушания, даже занял очередь...

Гену ударили всего дважды. Но добротно.

Сначала он одернул хама-бугая с дружком, пытавшегося отовариться без очереди. Но бугай мало того что обматерил сделавшего замечание, так еще бегло прошелся насчет каждого очередника, особо отметив эпитетами барышню судьи.

За эпитеты Гена и отметил его прямым левой. Правую задействовать не успел. С неожиданной для его комплекции стремительностью устоявший на ногах бугай нанес ответный удар.

Конечно, если бы Геннадий ставил перед собой такую задачу, Юрку с ног он, может, и сбил бы. Но такого уговора не было.

Судья дал Гене два года с отсрочкой исполнения приговора. Обошлось без «химии».

Струны человеческой души чутки. Иногда достаточно легких прикосновений, чтобы они зазвучали так, как нам хочется.

Гена взялся осваивать технику игры на этих удивительных инструментах. И писать для них партитуры.

До этого, впрочем, ему предстояло еще дойти. И путь перед ним лежал тернистый. Это только много о себе мнящие или бездумные вышагивают размашисто, не оглядываясь и не озираясь. Творческие, ищущие личности, бывает, и с пути сбиваются, и на месте топчутся в сомнениях. Кстати, о топтании на месте...

Где-то через неделю после суда Гену разыскал Илья. Институтские приятели дали ему адрес квартиры, которую снял их отчисленный товарищ.

Выслушав бывшего сообщника, Геннадий удивился, но виду не подал. Илья просил помощи. Его дружок (дружок Ильи) находился под следствием, правда, в другом райотделе. Илья рассчитывал, что Гена через свои «концы» сможет подсобить.

Сомнений в том, что прошлое дело замялось благодаря связям Гены, у него не было. По его разумению, не мог «неприхваченный» судья так просто вывести дело на отсрочку. Ведь адвокат Ильи и вовсе готовил подопечного к зоне.

Просьба Ильи Гене польстила. О помощи его просил одессит. И не просто одессит, а типаж. Тот, которого он когда-то выделил в толпе.

И Гена вызвался помочь. И помог. В очередной раз повторив трюк с мордобоем в очереди. На этот раз на глазах заказанного судьи. И хотя постановка прошла успешно и имела дополнительную сюжетную линию (били-то одного, а отмазывать надо было другого. Пришлось связать родственными узами Гену и подсудимого), исполнитель удовлетворения не испытал.

И даже обеспокоился. Решил, что так дальше дело не пойдет. Зацикливаться на плодоносном трюке негоже. Если, чего доброго, облапошенные чиновники пересекутся и выяснится, что вызвавший у них симпатию молодой человек только тем и занимается, что получает в рыло в очередях, они, конечно, вознегодуют. Люди не прощают, когда на струнах их души играют на потребу публике.

От армии, куда Гену взялись призывать в связи с отчислением, он успешно отмазался, демонстрируя медкомиссии не желающие сужаться зрачки.

В институте его восстановили тоже не за красивые глаза. В том смысле, что уникальная способность произвольно влиять на диаметр зрачков и здесь пригодилась.

С таким казусом в биографии, как следствие, о восстановлении в институте и речи быть не могло. Но у Гены уже была жила. Он возобновил разработку.

Выбежавший на звук сработавшей сигнализации декан (тот самый, когда-то завораживающий Гену взглядом) обнаружил рядом с родной «семеркой» лежащего без чувств бывшего студента. Дверь у «семерки» была вскрыта грубо, отверткой.

Свидетели описали картину происшедшего. Из нее следовало, что именно этот бесчувственный юноша помешал угонщикам, за что и поплатился.

Зрачки потерпевшего на свет не реагировали, но пульс, к счастью, прощупывался.

Позже по необходимости расширенные или суженные зрачки не раз добавляли достоверности проделкам Гены.

Взять, к примеру, его попадания в гололед под машины нужных людей... (Позже этот трюк переняли, взяв на вооружение, бомжи-вымогатели, и Гене пришлось от него отказаться.)

Но ведь первопроходец не просто попадал в аварию и на этой почве вызывал нужное отношение. Нет, лежа на жестком, холодном льду, он дожидался «Скорой», гаишников. Доводил дело до открытия «дела». А потом уже способствовал его закрытию.

В одной Одессе, конечно, с этим фокусом особо было не развернуться. Примелькаться легко. Но и из других городов заказов хватало.

Заказы пошли с легкой руки Ильи. Репутацию Гена создавал себе сам.

К двадцати семи годам этот сельский симпатичный юноша с внешностью неискушенного интеллигента имел в Одессе репутацию человека, способного решить любую проблему.

Но Гена брался уже не за любые. Перебирал, обнаруживая определенные вкусы и пристрастия. Хотя дело было не только в пристрастиях. Гене уже приходилось быть разборчивым. Известность его становилась опасной для работы.

Но иногда помогал и по мелочам. Особенно друзьям, которых у него становилось все больше.

Вот один из таких случаев, который стоит привести как пример еще и для того, чтобы у читателя не сложилось впечатление, что Гена добивался успеха исключительно симуляцией увечий.

Дочь его знакомых готовилась к очередкому сессионному экзамену. При этом была уверена, что не сдаст. И сама уверилась, и родителей накрутила до предобморочного состояния.

В день, когда дочь отправилась в институт на сдачу, в доме был, объявлен траур.

Гена, оказавшийся в этот момент случайно в гостях, был изумлен атмосферой обреченности.

Не мудрствуя, он выяснил у несчастных родителей имя преподавателя и потребовал телефон.

Изумленные родичи слушали, как он властно говорил в трубку:

— Политехнический институт? Корпус «Б»? Говорит инспектор ГАИ капитан Кучеренко. В аудитории триста семнадцать принимает экзамен доцент Шапо Феликс Семенович. Ну-ка пригласите его к телефону...

И минуту спустя:

— Феликс Семенович? Говорит капитан Кучеренко, инспектор ГАИ. Феликс Семенович, неделю назад вы стали свидетелем дорожно-транспортного происшествия на углу улиц Свердлова и Чкалова. Столкнулись автомобили «ВАЗ-2107» и...

В этом месте преподаватель, по-видимому, перебил инспектора, принялся что-то объяснять. Капитан терпеливо слушал, после чего проникновенно заметил:

— Феликс Семенович, ребенок находится в больнице...

И вновь стал слушать. Родители тоже слышали. Мембрана в трубке вибрировала громко, и, хотя слов разобрать было нельзя, оправдательные интонации в голосе Феликса Семеновича прослушивались определенно.

— Конечно, с вашими родными мы побеседуем. Со студентами уже беседовали. Сергеева Марина, например, очень уважительно о вас отзывалась. Именно поэтому мы не прислали повестку, а решили ограничиться звонком...

И после паузы:

— Не будем вас торопить и настаивать, но если вспомните... Всего доброго.

Дочь Марина с экзамена вернулась с пятеркой.

Это, конечно, эпизод мелкий, вряд ли тянущий на аферу.

Но вот другое дело, принесшее Гене приличный доход, а главное, поднявшее его и без того высокий авторитет. Заслуженно поднявшее, и даже как-то его обособившее.

Гена получил необычный заказ. Помочь отъезжающей на ПМЖ в Германию еврейской семье. Способствовать беспроблемному пересечению границы и подстраховать переселенцев в Польше в случае неприятностей со знаменитым российским рэкетом.

К моменту знакомства с Геной семья Клейманов уже обзавелась двумя помощничками, стрижеными угрюмыми хлопцами, похожими, как братья. Как братья-гориллы. С такими антропологическими данными еще несколько лет назад за кордон не пускали. Возможные разборки с рэкетом возлагались в первую очередь на братьев. На Гене в первую очередь была таможня.

Клейманов было четверо. Пожилая семейная пара, лет семидесяти, и молодая, лет сорока. Отцы и дети.

Всей предотъездной суетой занимался младший Клейман, Аркадий. Известный в городе нумизмат. Оформление документов, упаковка чемоданов, отправка через знакомого коллекции монет, продажа квартиры — все было на нем.

Первая неприятность произошла с пересылкой коллекции. Монеты в Германию взялся доставить знакомый работник Аэрофлота.

Аркадий попросил Гену проследить, все ли пройдет гладко в аэропорту. В последний момент, перед самой посадкой, аэрофлотчик объявился в зале ожидания и всучил Гене пакет. Акция сорвалась по причине таможенного рейда.

Гена вернул коллекцию Аркадию. Вызвав в дальнейшем недоумение у коллег-аферистов.

Вторая проблема у эмигрантов возникла с продажей недвижимости. Деньги за хату Клейманам должны были перевести в немецкий банк. Только после подтверждения о переводе планировалось оформление купчей.

В день отъезда, с утра, на общем собрании каравана, когда выяснилось, что деньги все еще в банк не пришли и оставалось минимум времени для посещения нотариуса, нумизмат вдруг принял несколько истеричное решение: оформить квартиру на Гену.

— Продашь и деньги переведешь, — сказал он знакомому исключительно по рекомендациям помощничку. — Оставишь себе штуку... Или сколько посчитаешь нужным.

Должно быть, Аркадия подкупила добросовестность Гены в эпизоде с монетами.

Гена не спорил.

К операции «Пересечение границы» он был готов. Экипировка состояла из фотоаппарата «Зенит» устаревшей модели и командировочного удостоверения газеты «Одесский вестник», добытого через знакомого.

Два купе поезда до потолка были забиты чемоданами. В щелях между ними, как тараканы, ютились переселенцы. Гена с гориллами обосновались в отдельном купе.

Но общался в пути Гена преимущественно с Клейманами.

Какие чувства испытывали эти люди, теряющие Одессу?.. Он догадывался какие. Не догадывался, знал точно. По их рассеянным, испуганным взглядам в темные мутные стекла вагона.

На что они рассчитывают, загрузившись до потолка скарбом и приближаясь с ним к западноукраинской границе... Этого Гена не мог знать. Потому что этого не знали и сами Клейманы. Аркадий резонное любопытство Гены удовлетворил фразой:

— В крайнем случае скажем: оставьте себе.

Но оставлять пожитки на границе не пришлось. Гена лишь приблизительно представлял, как будет действовать, но импровизация и некоторое подобие вдохновения дали эффект.

Первой на таможне в Мостиске в купе заглянула женщина-таможенница. И обомлела от увиденного.

— А это... все оформлено?.. — пролепетала она.

Старший Клейман проявил неожиданную сноровистость. Он, как черт из табакерки, выдвинулся из-за сундука и протянул таможеннице стопку долларовых купюр. И угоднически предложил:

— Может, вы оформите?

— Нет, что вы... — испугалась женщина.

И вот тут вступил Гена.

— Я вас сниму, — деловито объявилон ей, объявившись в проходе, у входа в купе, с фотоаппаратом.

— Что такое?.. — вконец растерялась та.

— Я специально подождал, не представился сразу. И стал свидетелем того, что вы не взяли предложенные вам деньги.

— Вы... вы кто? — не поняла таможенница.

— Корреспондент. — Гена протянул ей удостоверение. — К нам в газету поступают сигналы о том, что на границе притесняют отъезжающих на ПМЖ. Особенно еврейской национальности. Я командирован выяснить, так ли это. И я вижу... Вы же украинка?..

— Да...

— Вот видите. А некоторые говорят о неприязни между украинским и еврейским народами.

— Что вы, как можно, — вдруг обрела дар речи женщина. — Что, мы не понимаем, у людей горе...

— Я должен вас сфотографировать, — не унимался Гена.

Потом он брал интервью и у таможенницы, и у ее бригадира, то и дело восхищаясь бескорыстием работников таможни. При этом настойчиво признавался в некотором коварстве собственных замыслов:

— А я ведь ждал. Думал, возьмете. Не может быть, чтоб не взяли. Надо же...

— Как можно?.. — удивлялся и бригадир, благодарно поглядывая на подчиненную. — Что мы, не люди?!

Переход границы обошелся Клейманам в шестьдесят украинских карбованцев, оформленных по квитанции.

Все время, пока поезд стоял на станции, Гена суетился. Снимал пограничников на перроне, выискивал живописные ракурсы. Знали бы доверчивые таможенники и пограничники, что в аппарате даже не было пленки...

Когда состав тронулся, ошалевшие, все еще не верящие, что кордон пройден, Клейманы сбились в одном купе. Молчали. Первым нарушил молчание Клейман-старший. Он патриархально произнес:

— Вы хоть понимаете, что этот мальчик для нас сделал?!

Но мальчик сделал для них и еще кое-что...

На подъезде к вокзалу Варшава-Восточная Гена почуял неладное. Он и сам не смог бы объяснить, по каким признакам, но понял: его гориллообразные попутчики, нанятые Аркадием для прикрытия, замыслили гадость. Кинут они подопечных. Для того и нанялись.

Варшавский вокзал, может, и был архитектурно выдержан в европейском стиле. Это не бросалось в глаза, потому что атмосфера его вполне соответствовала нашим провинциальным станциям. Как ей не соответствовать при таком количестве цыган, оккупировавших каждый свободный угол, и сомнительных личностей, рыскающих под сводами в поисках неизвестно чего.

Полицейские тоже походили на наших. Столь же умело не замечали происходящего.

Гена судорожно соображал, как быть. Клейманов пока не расстраивал, не предупреждал о возможной подлости сопровождающих. Толку от этого предупреждения. Лишнее расстройство от человеческой бессовестности.

Понимая, что проку от собственного противодействия будет немного, Гена тем не менее старался от Клейманов, скучковавшихся у горы чемоданов, не отходить. Хотя и держался как бы сам по себе.

Сопровождающие братцы, устроившись чуть в стороне, откровенно заговорщицки посматривали на эту гору.

Гене все же пришлось отлучиться. По нужде.

В туалете его и осенило. Но не благодаря способствующей размышлению позе. Идею выхода из создавшегося положения родил подслушанный из кабинки разговор.

— Петруха, я тебе говорю, они не рыпнутся. По рожам вижу: лохи лохами. Сами все сделаем... — раздался под журчание у писсуаров голос с харьковским акцентом.

— Пацанов надо звать, — ответил другой, сдержанный. — Сами не управимся. Шмоток до хера.

— Я тебе говорю, не рыпнутся. Побросаем все в тележку. Куда спешить. Менты все равно кроют...

— Журчание стихло. Когда стихли и шаги. Гена вышел из кабинки. И, поспешив к выходу, увидел спины двух стриженых лопоухих парней. Их до этого он не видел.

«Тоже неплохо», — подумал Гена. Сначала подумал с иронией, а потом и всерьез. Он уже знал, что следует предпринять.

К парням он подошел сам. Издалека определил, кто из них Петруха. К нему и обратился:

— Петя?!

Лопоухий озадачился. Отозвался:

— Ну...

— Я думаю, ты это или не ты.

— Я, — подтвердил непосредственный Петя. — Только че-то я тебя не...

— В Харькове с Кабаном мы стояли на Балке. Ты подходил. Да, конечно, не помнишь... Ты еще с этим был, с длинным... Как его...

— С Тюлей? — подсказал забывчивый Петя.

— Нет, по-моему, не с Тюлей. Ну, неважно. Вы как тут? Работаете?

Второй лопоухий, сперва агрессивно сузивший глаза, успокоился. Отвел взгляд.

— Та, — неопределенно отозвался Петя. — Пацанов больше, чем лохов. А ты че тут?

— От газеты. Поляки совместно с нашим «Беркутом» рейд устроили. Фраеров подставили и «пасут», кто наедет. Я в этом деле от прессы.

— Каких фраеров? — насторожился молчун.

— Жидков, — Гена небрежно махнул головой в сторону Клейманов. — Смотрите не суньтесь.

Лопоухие не ответили, переглянулись.

— И если эти двое ваши, дай маяк, чтоб соскочили. — Гена мотнул головой в сторону сопровождающей парочки.

Оба лопоухих внимательно посмотрели на горилл.

Петруха отозвался:

— Эти?.. Какой хер...

— Конкуренты? — удивился Гена. — Тогда пусть их берут. Можешь своим ментам сдать. Наши за этим тоже следят. «Пасут», как вокзальная полиция работает. Кого кроет.

Гена протянул ребятам руку. Спросил:

— Что передать Кабану?

— Скоро буду, — безрадостно ответствовал Петруха. Приятель его промолчал.

За горилл взялись в тот момент, когда те приступили к откровенному вымогательству. А приступили они сразу, как только подали поезд. Негодяи посчитали высшим проявлением психологичности наехать на жертв перед самой посадкой в вагон. Когда заветная цель совсем близко, отдашь все, чтобы достичь ее. То, что Клейманы оставят вещи на перроне, подразумевалось вымогателями само собой. Но они вознамерились обобрать горемык подчистую.

Незатейливо зажали Аркадия с двух сторон, наехали в прямом смысле.

Как потом, через несколько лет, вспоминал Аркадий, текст в тот момент ему произнесли тоже незатейливый:

— Бабки и монеты. Пикнешь — заколю...

О своей ответной реплике Клейман не вспоминал. Но Гена помнил ставший мгновенно взъерошенным и потерянным вид Аркадия. И руку его, нырнувшую за пазуху, извлекшую оттуда кассету с монетами. Помнил и взгляд жертвы. Полный растерянности взгляд на него, Гену, наблюдающего за происходящим со стороны.

В ответ на взгляд Гена поднес фотоаппарат к глазу и щелкнул.

И сразу вслед за этим горилл начали брать. Четверо полицейских не по-нашенски интеллигентно обступили налетчиков и вежливо попросили их пройти.

Налетчики по-нашенски неинтеллигентно бросились наутек. Полицейские погнались за ними.

Ошалевшие Клейманы принялись грузить вещи в вагон.

Поняли ли они, кто вытащил их и из этой неприятности? Старший Клейман на этот раз не произносил патетических слов о том, что для них сделал мальчик. Он вышел в тамбур в тот момент, когда Аркадий произносил Гене прощальную фразу:

— С тех денег за квартиру возьмешь на штуку больше. Так нормально?

Гена, усмехнувшись, кивнул.

И тогда старик просто сказал:

— Что вам сказать?.. Спасибо...

Шикарную квартиру Клейманов Гена не продал. Они с женой поселились в ней, съехав с хаты, которую снимали на Фонтане. Этот поступок наконец-то успокоил недоумевающих собратьев-аферистов.

На их лукавые реплики-вопросы, не ищет ли он покупателя на квартиру, Гена под простачка отвечал:

— Может быть, люди захотят вернуться...

Но через два года, когда Аркадий Клейман, не прижившийся в Германии, таки вернулся в Одессу, Гена с квартиры съехал. И что удивительно, без скандалов с женой.

Возвращение квартиры не лезло вообще ни в какие ворота. Даже как-то оскорбило негласный кодекс аферистов.

На совсем уже недоуменное: «Совсем сдурел?» — Гена все так же простецки отвечал: «Он же одессит. И хата — его...»

Что же поимел Гена с этой истории?

Во-первых, две тысячи, которые получил все-таки от Аркадия Клеймана. Во-вторых, хорошие слухи о себе, а значит, уйму заказов. И, в-третьих, доверие людей. В Одессе это очень немало. А где мало?..

Таким был и остается Гена. Удивительно гармонично сочетаются в нем способность к одурачиванию и искренность, душевность. И похоже, именно в этом сочетании и есть его талант.

В отличие от многих своих коллег, Гена нашел себя в новом времени. Найдет ли в будущем? Будет ли востребован?

Картежники, когда прет карта, ворчат: «Против лома нет приема». Громилы с мозжечками вместо мозга тоже так считают. Но имеют в виду что-то свое.

И последнее о Гене. Кое-что интимное.

Гена по-прежнему страдает от того, что он не урожденный одессит.

Бывает, задерживаясь у зеркала, он всматривается в свое отражение. Ищет и не находит на своем лице ни одной ритуальной морщины. Тот факт, что именно нехарактерное выражение лица и способствовало его успеху в жизни, им не учитывается. Гена отражению хмурится.

Иногда в этот момент его обнимает супруга. Прижимается к спине и с иронией разглядывает мужа в зеркале. За пятнадцать лет совместной жизни Инга не изменила своей привычке краситься под блондинку и не утратила независимости во взгляде.

Гена, забывшись, как в прежние времена, засматривается на нее. В эти мгновения он точно знает, что жизнь удалась...

От Соньки до Риты

Как-то на главном телеканале России в самом рейтинговом ток-шоу страны, в «Теме», обсуждалась проблема азарта. Тема так и называлась — «Азартные люди».

Среди рассаженных в первом ряду зрителей был припасен психолог, специалист по обсуждаемому вопросу. Спец обнародовал результаты исследований. Высказался в том смысле, что, оказывается, пятнадцать процентов населения страны — потенциальные лохи. (Так и выразился.)

Каким макаром он заполучил такую лестную для населения цифру, объяснено не было. Тут явно имела место некая логическая неразбериха. Если бы объявленный результат исследования вызвал доверие у большинства зрителей, то это бы означало, что большинство, а вовсе не пятнадцать процентов, и есть лохи. Если же объявивший сам верил в объявленную им цифру, то он, без сомнения, сам попадал в эти смехотворные пятнадцать процентов.

Как бы там ни было, публика, присутствующая в студии, не успела толком осмыслить забавное выступление теоретика. Один из других героев передачи, бывший мошенник, утешил зрителей следующей репликой:

— Что вам сказать? Процентов этих не пятнадцать и даже не девяносто пять. Их — сто. Потенциальный лох и вы, — он сочувственно глянул на ведущего — Юлия Гусмана, — и я. И каждый из присутствующих здесь.

Результаты своих добытых эмпирическим путем исследований бывший жулик пояснил примером. Слово в слово повторить не берусь, но смысл примера такой.

Представьте, что судьба одарила вас знакомством с очаровательной женщиной. Перспективно одарила. Скажем, вы уже полдня ошалело пялились на красотку на пляже. О том, чтобы подойти, заговорить с ней, не смели мечтать. Мечты тоже имеют свои границы. Какой смысл думать о том, как бы понепринужденней начать разговор, скажем, с королевой Англии. В общем, сомнений в том, что барышня отошьет вас, — не было.

И вдруг провидение по оплошности всучило и вам козырную карту. Туза не туза, но даму — точно.

К даме пристали какие-то недоумки, и та перебралась на соседствующий с вами топчан. При этом еще и спросила кротко:

— Можно, я побуду рядом с вами? Так мне спокойней.

И, что удивительно, вам даже не пришлось обзаводиться фингалом. Недоумки неожиданно деликатно отвалили.

Или еще лучше... Барахтаясь по-собачьи поблизости от вас, королева не то чтобы почти утонула (это было бы слишком большой удачей), но нахлебалась изрядно. На помощь не звала, но смотрела на вас выразительно. Как на последний шанс. И вы свой шанс не упустили.

Как вы разыгрывали сданную вам карту в следующие пару часов пляжного общения, значения не имеет. Тут уж кто во что горазд. Сыпали анекдотами, грузили тяжеловесными философскими теориями собственного изготовления, хитро помалкивали, слушая ее анекдоты и теории... Не важно. Важно, как вы отреагируете на доверительное сообщение:

— Должна была получить сегодня перевод — а почта не работает. Извещение пришло, а у них какой-то там переучет. Взгляните, тут на корешке все правильно? Конечно, пять тысяч деньги немалые, но... такая волокита. Как назло, мне сегодня надо оплатить квартиру. И хозяйка такая вредная. Ждать не хочет, грозится выгнать. Ну почему некрасивые женщины так ненавидят красивых? Разве мы виноваты...

Вывод из примера жулик-рассказчик сделал следующий:

— Найдется здесь хоть один мужчина, который на подобное откровение понравившейся ему женщины не отреагировал бы естественным образом: не предложил финансовую поддержку? Взялся спасать — спасай до конца. Если найдется, то он жлоб. Все остальные — потенциальные лохи. Вот такой небогатый выбор определения — кто ты есть. Либо — жлоб, либо — лох. Я бы предпочел оказаться лохом.

Между прочим, персонаж этой «Темы», в прошлом шулер, смиренно примеривший на себя колпак лоха, был из Одессы. И если уж совсем точно, отбросив кокетство, то этим умничающим персонажем был ваш покорный слуга.

Видели ли вы одесских женщин? А молодых одесских женщин? А молодых одесских женщин летом?

Те, кто видел, уже понимающе усмехнулись. Те несчастные, кому не так повезло в жизни, кому пока не довелось наблюдать одесситок воочию, тоже, возможно, усмехнулись. Но скептически. На это им хочется ответить переиначенной фразой Паниковского:

— Поезжайте в Одессу, и — все... Поезжайте в Одессу и посмотрите. И ради бога, не берите с собой все сбережения. Пусть хоть что-то останется дома. Что, оно вам потом помешает?

Об одесских женщинах написано много и по-разному. От обобщенного и пафосного толстовского: «...Не женщины — романсы» — до конкретного — и от этого особенно нервирующего, — сорвавшегося с пера и языка Жванецкого: «...Эти ноги, покрытые загаром и пылью...» И где-то между ними, как перевалочный пункт, знаменитые строчки песни Высоцкого:

Ну а женщины Одессы

Все скромны, все поэтессы,

Все умны, а в крайнем случае — красивы.

Кстати, о скромности. Многим, в том числе и одесситам, это наблюдение Высоцкого показалось сомнительным. Напрасно. Наблюдение верное Одесская женщина — скромница. Еще какая!.. Но, разумеется, только тогда, когда в этом есть смысл.

И вот тут стоит сказать о главном свойстве одесситок. О роковом для мужчин свойстве, достающемся одесситкам с генами. Каждая настоящая одесская женщина — актриса. Графу в паспорте о месте рождения и прописке в Одессе можно смело приравнивать к диплому об окончании московского театрального вуза. С отличием, разумеется.

Вот отсюда-то и все наши, мужчин-лохов, беды.

Рассказ об одесситках-аферистках — это в первую очередь рассказ об их таланте как актрис. И начать его, конечно, положено с примы. С Софьи Блювштейн. С Соньки Золотой Ручки.

Насколько умело Соня при жизни пудрила мозги состоятельным господам, настолько умело она запутала историков — исследователей своей биографии — после смерти.

Те так и не пришли к единому выводу по основным ее пунктам. Нет даже единомыслия по поводу дат рождения и смерти, а также места, где знаменитость родилась и где захоронена.

Одни утверждают, что родилась Блювштейн в «небольшом украинском городке». Другие — что в самой Одессе.

На Ваганьковском кладбище в Москве Софье установлен памятник работы миланского скульптора. Его подножие испещрено автографами: «Ереванские бандиты скорбят», «Солнцевская братва тебя не забудет», «Мать, дай счастья жигану», «Соня, научи жить». И другими подобными.

Одесситы-старожилы говорили, что Софья под чужой фамилией и с фальшивым паспортом доживала свою жизнь на улице Прохоровской, где и скончалась.

По одной версии, в 1886 году Софья Блювштейн была отправлена на каторгу на Сахалин, куда благополучно прибыла. После нескольких неудачных побегов знаменитость была закована в кандалы. Есть фотография под названием «Сцена заковывания Золотой Ручки», разошедшаяся по всему миру. Кандалы весом пять фунтов она носила почти три года.

А. П. Чехов вспоминал: «Это маленькая, худенькая, уже седеющая женщина... На руках у нее кандалы; на нарах одна только шубейка из серой овчины, которая служит ей и теплой одеждой, и постелью. Она ходит по камере из угла в угол, и кажется, что все время нюхает воздух, как мышь в мышеловке, и выражение лица у нее мышиное».

Но вот другая версия, между прочим, версия Музея истории органов внутренних дел Одесской области: по дороге на каторгу Сонька бежала.

«Даже высокое сахалинское начальство не было уверено, что наказание на каторге отбывает настоящая Софья Блювштейн».

Известный в то время русский журналист Влас Дорошевич писал: «По манере говорить — это простая мещаночка, мелкая лавочница. И право, для меня загадка, как ее жертвы могли принимать Золотую Ручку то за знаменитую актрису, то за вдовушку-аристократку».

И Чехов, и Дорошевич обратили внимание на несоответствие возраста знаменитой Золотой Ручки и «лица, находящегося на каторге».

В начале девяностых годов, в то время, когда Блювштейн пребывала на далеком Сахалине с кандалами на руках, «по Европе прокатился вал загадочных ограблений. Главной подозреваемой была женщина». Почерк преступлений соответствовал почерку одесской знаменитости.

Но и бесспорных фактов из жизни легендарной мошенницы хватает. Вот некоторые из них.

Родилась в многодетной еврейской семье. С ранних лет ей доставалось от мачехи, особенно после смерти отца. В 17—18 лет (легкое несоответствие все же имеется) с сыном грека, зажиточного булочника Амботело, убегают из дома, захватив большую сумму денег. Через некоторое время отпрыск, спохватившись, бросает возлюбленную и возвращается в семью. Сонька к своим не возвращается. Поблудив какое-то время, выходит замуж за известного одесского мошенника и карточного шулера — Блювштейна (девичья фамилия Сони — Штендель). В браке рожает двух дочерей, ставших впоследствии актрисами (!). С мужем не ужилась, хотя под его эгидой получила азы профессии аферистки. Потенциал ее оказался значительно выше возможностей и размаха благоверного. Соня берется вести свои дела сама.

Можно с разной долей сомнения относиться к известному эпизоду ее карьеры, когда во время пребывания в Турции Соню вместе с подругой уголовники продали в гарем и она сбежала оттуда, а позже выкупила и подругу.

Можно считать романтической уголовной выдумкой существование школы для малолетних русских воров, которую Софья открыла в Лондоне. Так же как и ее помощь еврейскому населению и регулярные благотворительные обеды для бедных.

И есть и совсем уже бесспорные факты в ее биографии. Это постановки и аферы. Как им не быть бесспорными, когда они подтверждены материалами уголовных дел того времени.

Из уголовного дела «Ограбление Карла фон Меля». Май 1883 г.

«Ко мне, как владельцу ювелирного магазина, обратилась женщина, назвавшаяся женой известного доктора-психиатра Л., с просьбой подобрать для нее последнюю коллекцию бриллиантов. Мною было предложено колье, кольца и брошь парижских ювелиров. Общая стоимость покупки составила 30 тысяч рублей. Госпожа Софья Андреевна Л. оставила визитную карточку, взяла счет и попросила прибыть в дом мужа для расчетов в назначенное ею время. По прибытии к доктору Л. меня встретила уже мне знакомая супруга доктора. Она попросила разрешения примерить коллекцию бриллиантов к вечернему платью и проводила меня в кабинет мужа. Когда я понял, что доктор не собирается со мной рассчитываться, я потребовал вернуть бриллианты. Вместо этого я был сопровожден тремя санитарами в палату лечебницы. Через несколько часов состоялся разговор с господином Л., где я ему подробно все рассказал о покупке коллекции бриллиантов его супругой. А доктор рассказал мне о том, что эта дама представилась моей женой и записала меня на прием к нему, ссылаясь на мое психическое нездоровье. За мое лечение было оплачено ею вперед...»

Это одна из Сонькиных постановок в Одессе. А вот несколько иная, организованная в Москве.

Из уголовного дела «Ограбление ювелирного магазина Хлебникова на Петровке». Август 1885 г.

«Софья Эдуардовна Буксгевден, баронесса, прибыла в Москву из Курляндии. В сопровождении отца Эдуарда Карловича, младенца женского полу и мамки посетила ювелирный магазин Хлебникова с целью покупки украшений из бриллиантов. Управляющий магазина Т. рекомендовал коллекцию, состоявшую из украшений на сумму 22 тысячи 300 рублей. Когда украшения были упакованы и дана сией даме бумага для расчету, то последняя, ссылаясь на забытые деньги на портале камина, взяв пакет с бриллиантами, удалилась за наличностью, оставив в качестве залога вышеприведенных лиц. Через два часа было заявлено в участок.

Установлено, что ребенок взят в пользование у обитательницы Хитрова рынка, известной под воровским именованием Машка-прокатница. Мещанка Н. нанята в услужение в качестве мамки по объявлению в газете. Барон Буксгевден — отставной штаб-ротмистр Н-ского полка г-н Ч.».

Когда после нескольких удачных афер в Смоленске Соньку задержали, не было газеты в России, которая не сообщила бы об этом. Полиция почивала на лаврах. Но недолго.

Дело не дошло даже до суда. В тюрьме за несколько дней Сонька очаровала надзирателей. До такой степени, что один из них бежал вместе с ней. Правда, позже был арестован, но — один.

Уже в преклонном возрасте, лишенная годами чар внешности, Софья не угомонилась. Иногда она приходила в ювелирный магазин с натренированной обезьянкой. Пока хозяйка приценивалась к бриллиантам, обезьянка незаметно захватывала камни или прятала их за щеку. Дома Сонька делала сообщнице очистительную клизму. Иногда проглатывала бриллианты и сама.

О Соньке можно рассказывать до бесконечности. Материалов о ее проделках хватает. Почти все они с удачным концом, но несколько однообразны.

Нынешние затейницы, конечно же, отличаются от своей легендарной прародительницы. Так же, как отличаются рафинированные изображения красавиц на фотографиях того времени от современных прелестниц. Что поделаешь: время. Меняются стили и вкусы. Меняются под стать им и женщины. Только мы, мужчины, остаемся все такими же лохами.

Начиная рассказ о мошенницах-одесситках нашего времени, испытываю некоторую растерянность. Столько их — разных, талантливых, достойных внимания. Но надо признать, не дотягивающих до уровня бабушки Сони.

Так уж не дотягивающих? А Рита? Она-то более или менее успешно приняла эстафету... В «Записках шулера» я почти целиком посвятил ей главу. Главу почти целиком и приведу. Как цитату.

«...Есть у меня давняя мечта: создать женщину-шулера. Согласитесь — красиво. Тонкое, аристократичное создание, раскованное и неприступное — одновременно. Такая женщина — сама по себе приманка. Отпадает самая хлопотливая проблема профессии: поиск фраера. Если учесть врожденные черты женщины — противостояние мужчине, коварство в этом противостоянии... Заманчиво. Утопия.»

Первый эксперимент такого рода затеял, когда отсутствие клиентов сделало почти безработным. Одна из попыток застраховаться от неприятных случайностей. От главной случайности: будет клиент — не будет.

Взял ученика. Ученицу. Не совсем идеальной фактуры, с личиком несколько простецким, провинциальным. Но познакомился с ней когда-то на пляже и знал: как пляжный вариант — лучше не придумаешь. Стройная, с отведенными назад плечами, задранным подбородком. Искусственно отведенными и искусственно задранным. Но ведь и то сказать, не тонких ценителей ловим. Тех, кто попроще да поконкретней; у таких обычно и деньги водятся. Грудь четвертого размера — это им понятно. А все эти тонкости: манерно — не манерно... Манерно — между прочим, им даже лучше. И купальник чтобы не слишком мешал. Эта вообще к верхней части относилась с неприязнью.

Представляете: играть в карты в такой обстановке?.. Какие шансы у нашего брата?..

Готовил специально для пляжной игры.

Ловеласишки имеют манеру клеиться на пляже, предлагая сыграть в карты.

Какой мужчина посмеет отказаться от предложения понравившейся женщины разыграть порцию мороженого?.. (Для затравки.) Какой мужчина посмеет принять проигрыш у понравившейся женщины или посмеет уклониться от проигрыша своего?.. (Конечно, втолковывал, что «карточный долг — долг чести», но не забывал напоминать, что у женщины «честь» понятие более тонкое, эфемерное.)

Зима ушла на обучение.

Усвоение материала давалось нелегко, пришлось ограничиться одним-двумя простейшими трюками. Причем основные силы уходили на усвоение самой игры, правил, раскладов, техники разыгрывания. (Изучали «деберц» и, факультативно, «дурака» — популярные игры пляжных ухажеров.)

Пол-лета все шло по плану.

Я загорал поодаль, систематически получая долю и своим присутствием вселяя в сообщницу уверенность.

Потом случился пробой.

Сначала на подмастерье наскочил гастролер из Грузии. Момент его попадания в силки я пропустил. Когда обнаружил добычу, поспешил раскрыть капкан. Хорошо, гастролер знакомым оказался. Выговор ученице пришлось сделать, чтобы не хапала кого ни попадя без спросу.

И все же эксперимент провалился.

Прибрал дамочку к рукам очередной клиент, бритозатылочный и пошлый. Сытыми, киношными манерами с толку сбил. Влюбилась, мерзавка, предала интересы корпорации.

Лет через пять вернулся к идее, не давала она покоя.

Целую группу набрал. Сами напросились, через знакомых. Все эффектные, не провинциальные. Возраст — от девятнадцати до двадцати восьми. Предупредил: с «шурами-мурами» не лезть, способствовать не будет. И еще — церемониться не буду. И не церемонился, жестко воспитывал.

Ну и что?.. Понемногу скатились их занятия в обыкновенные бабские посиделки. Эдакий женский клуб образовался. Не совсем то, что я замышлял.

Совсем недавно предпринял еще одну попытку. Без особой уже веры в успех. Две женщины-подруги. По всем параметрам подходящие: аристократичные, эффектные, раскованные и неприступные одновременно.

Я, уже опытный, сообщил, что не только цацкаться не буду, но и требовать чего-либо не собираюсь. И предупредил, что не верю в успех. Докажут обратное — хорошо, не докажут — ни хорошо, ни плохо.

Умнички, цепко взялись. И шли ровненько, не давали одна другой далеко вперед вырваться. Колодой уже орудовали вовсю. На пляже, где они всего лишь тренировались, загорая, у окружающих дух захватывало.

Разрешил им играть помаленьку.

Все умение как кошка слизала. Одно дело исполнять трюк в безмятежной обстановке... Другое — под взглядом противника, который, хоть и смотрит на твои руки в последнюю очередь, очень удивится, и скорее всего неприятно, если обнаружит, что его держат за... Не за того, за кого он хотел бы. Психологический барьер. И ведь все делают чисто, кое-что даже чище, чем некоторые знакомые мне жулики...

Расчет на противостояние и коварство не оправдал себя. Так думаю, что у женщин не только «честь» — понятие другого свойства, но и коварство это самое — неуловимое, обтекаемое.

А может, надо, чтобы не от прихоти, чтобы обстоятельства заставили, нужда?

Не совсем к месту вспомнилась сейчас знаменитая одесская преферансистка — адмиральша Элла Александровна. Вспомнилась как иллюстрация тезиса о том, что в большинстве своем женщины еще более безудержные лохи, чем мужчины. Потому как более азартны.

Элла Александровна — легенда одесского пляжа. Лидер его лоховской фракции.

Профессионалы долгое время кормились ею. Мне не перепадало почти ничего. Кто-то слишком рано просветил ее на мой счет. Другие кормились. Не знаю, какая квартира была у нее прежде... Новая — в лучшем районе, огромная, с телефоном. (Доводилось в ней бывать, обыгрывать хозяйку.) Прежнюю Элле пришлось обменять на эту, взяв двадцать тысяч доплаты. Где та доплата?..

Эллу я любил.

Этакая бандерша в глубоко советском нижнем белье вместо купальника, с хриплым голосом и «беломориной» в ярких губах. На топчане рядом — неизменная закручивающаяся бутылка водки. Впрочем, не берусь утверждать, может быть, в бутылке была вода.

За право играть с Эллой ссорились. Преданно дожидались ее. Нервничали, если задерживалась.

Но, потешив самолюбие читателей-мужчин примером с адмиральшей, продолжу безрадостную тему главы. Тему всеобщей лоховитости мужчин.

Времена нынче не сладкие. Особенно для женщин, особенно для молодых.

Когда женщины-друзья обращаются за советом: как, на что жить? — вспоминаю одну давнюю знакомую, и так и подмывает каждый раз дать совет в виде ее истории. Сдерживаюсь. Хотя чего ради? История познавательная... Понимаю, что, поведав, наживу врагов среди тех, кто некоторым образом имел к ней, истории, отношение. (И среди тех, кто, возможно, будет иметь.)

Началась история зимой.

В то время картежники с Фонтана имели обыкновение ужинать в ресторане... Неважно, как он называется.

Как-то прихожу вечером: в предбаннике толпится народ. Швейцар в зал не пускает — мест нет.

Среди толпящихся — троица. Женщина с восточным типом лица, лет тридцати, и — парочка совсем юная.

Швейцар увидел меня, заулыбался улыбкой: «Милости просим». (Прикармливали их рублями.) Нравилось творить маленькие чудеса: прошу швейцара троицу пропустить.

— Пропущу, — говорит, — но облава ожидается. Эти же совсем дети. (Тогда постановление было: до двадцати двух лет в кабаки не пускать.)

Парочка услышала предупреждение, сама передумала.

Мы с «восточной» вошли. Сели за один столик.

Официантка засуетилась. Все чистое, качественное подала. Я, конечно, — весь важный, снисходительный, дескать, иначе быть не может.

Раскосая заулыбалась от удовольствия, а я гляжу на ее руки и быстро теряю к ней интерес. Ущербные такие, жлобские руки молотобойца. Совершенно не соответствующие глазам. Она что-то лепечет про то, что из Ленинграда, что снабженка; какими-то вагонами, сегодня отправленными, хвастает. Неохота мне уже с ней общаться. Но не бросишь же даму... Беру ей шампанского. Шибко обижается, что отказываюсь пить.

За соседними столиками публика в основном своя, все лица родные. Картежники, проститутки, бандиты. Со своими двумя-тремя словами перебросился.

Эта скуластая все на лету хватает. Уже в Ленинград к себе зовет: брат ее картами увлекается, очень рад будет дружбе.

Когда уходить собрался, очень удивилась. Обиделась. Я не хам, сослался на то, что, ночью — игра ответственная. Напоследок Шахразада-молотобоец черкнула на бумажке, в какой она гостинице и в каком номере.

Через пару дней вожжа попала, решил проведать. Телефон братца дружелюбного на всякий случай поиметь.

Гостиница рядом с рестораном.

Вхожу в лифт. Дверь уже закрываться начала — впорхнуло в кабину... миниатюрное, излучающее энергию, светящееся создание. С бигуди и полотенцем на голове.

Пока лифт шел до восьмого этажа, узнал, как ее зовут (Рита), зачем она спускалась на первый этаж (гладить юбку), зачем приехала (сдавать сессию), в каком номере живет. Для того чтобы нажить эту кучу информации, не приложил ни чуточки усилий. Все — сама.

На восьмом этаже выпорхнула. Обалдевший, я продолжил подъем.

На четырнадцатом, у нужного мне номера, подходит горничная, очень изучающе разглядывает с близкого расстояния, кажется, узнает (мы время от времени снимали для игры номера), интересуется:

— К Кристине? Неужто и вас кинула?

Шахразада оказалась аферисткой. Обросла знакомыми, собрала деньги на дефицитные товары и — кинула.

Простенько так.

— Паспорт же сдавала? — удивляюсь.

— Фальшивый.

Это уже был показатель уровня поприличней.

Довольный собой, проницательностью своей, спускаюсь. Решил проведать свежевыглаженную, искрометную знакомую. С восьмого этажа.

Она оказалась в ванной — впустила меня соседка по номеру, румяная застенчивая пышечка. Пригласила почему-то войти, усадила и кротко осела на своем лежаке.

Удивленный тем, что мне не удивились, сижу тоже кротко, чего-то жду. Впархивает (ну, не могу подобрать другого, более верного, слова) из ванной соседка...

Надо бы описать ее поподробней.

Лет двадцать, не больше. Блондинка, кажется, не натуральная, но и не вызывающая. Прическа — свисающие мелкие кругляшки, химия, наверное. Глазенки широченные, светящиеся. Хорошенькая!..

И поведение... Для начала — она у меня на коленях, затем, спохватившись, у двери (закрывает на защелку), затем просит отвернуться, ей нужно надеть чулки... И щебечет, щебечет не переставая. Она так рада! В любой момент может заявиться ухажер! Тоже из заочников! На днях должен приехать жених из родного города! Она очень хотела бы со мной встретиться, например — завтра, в семь вечера, у ресторана! Ой, как здорово! А вчера их — и ее, и ухажера — обворовали! И их друзей — тоже! Знакомая с четырнадцатого этажа! Они несколько дней кутили в одной компании, причем друзья-ребята радовались, что раскрутили ее на столик в ресторане! Придурки! Воровка всем рассказывала, что снабженка, пообещала кофе, сигарет дефицитных, собрала деньги, много денег и — тютю!.. И ее, студентку, обобрала: попросила для солидности цепочку золотую, и цепочка тоже — тю-тю!..

Произвела щебетунья впечатление, легко с ней было, можно было не напрягаться, довериться. Сама бы привела ко всему самому заманчивому. И очень хотелось к этому прийти.

Пожалел я, что адрес братца у той аферистки сразу не взял. Был бы и у меня чудный шанс произвести впечатление. Хотя эта студентка вела себя так, как будто давно его произвел. Как сам не заметил: чем? и когда?

На следующий день к ресторану шел весь в ожидании того самого, заманчивого.

Не пришла она. Ну не верилось, что после той, неподдельной, радости от нашего знакомства могла передумать. Наверное, случилось непредвиденное.

Поднимаюсь на восьмой. В номере она уже не живет, сегодня утром выписалась. Как обухом.

Понуро бреду в ресторан один, что еще остается?..

И надо же! Часов в одиннадцать, перед самым закрытием, вбегает в зал... Кто бы вы думали?! Правильно, аферистка Кристина. И сразу ко мне, обрадованно.

Я тоже приветлив. И сдержан. Слышу знакомые тексты о вагонах отправленных, вежливо слушаю. Выслушиваю и радостные замечания по поводу того, что она меня не потеряла, записываю адресок родственника. Чинно, под ручку, выходим на улицу. Ручку цепко прижимаю к себе локтем и спокойно сообщаю:

— Бабки этих лохов можешь оставить себе. Они тебя крутили, так что все правильно. А цепочку вернешь.

Вежливо так сказал, с уважением к профессии. Да и ситуация грела: ощущаешь себя сильным и справедливым.

Что тут началось! Фонтан негодования...

— Как ты мог подумать?! Я этой стервочке помогала, она за мой счет в гостинице жила! И когда за экзамены ей нечем было взятки платить, опять же у меня одалживала! Цепочку в залог дала! Как ты мог поверить, а я так хотела тебя видеть!.. — и слезы на лице.

Чего-то растерялся я. Если бы руки ее не помнил, махнул бы на все.

— Сейчас пойдем в гостиницу, — говорю спокойно, вполне твердо, — выясним, что там у тебя с паспортом.

— Идем! — радостно соглашается. И уже сама локтем прижимает мою руку и увлекает к гостинице.

Фонтан при этом продолжает бить:

— Ну, стерва! И я же ее сегодня на квартиру устроила! «Жених приехал, Кристина, помоги!..» Помогла, тфу!.. То-то она меня предупреждала: «Толика увидишь (меня, значит), не говори ему ничего. И прости — я ему наговорила на тебя!..» И вся эта грязь — из-за цепки вонючей? На, отдашь ей, пусть совесть замучает... — Извлекла откуда-то из-за пазухи цепочку, протянула мне. Все это — по дороге в гостиницу.

— Сама отдашь. Дрогнул я. Сходилось все: похоже, говорила правду. Откуда могла знать про жениха? А главное, откуда знает, что сегодня из гостиницы съехала? И все остальное — убедительно, эмоционально. И главное: похоже, в гостиницу войдет.

Виду, конечно, не подал, что поверил, но до гостиницы не дошел.

— Делаем так: везешь на квартиру, где ты ее устроила. На жениха глянем.

— Едем! — радостно соглашается.

— Ну да!.. Ты меня завезешь... Возьму кого-то из своих с «волыной». И предупреждаю: заедем не туда — будет горе.

— Что ты?! — удивляется. — Какое горе?!

Заехали на «малину», на хату к Рыжему.

Состав почти весь был в сборе: сам Рыжий, Морда, Пигмей, Ведьма. Музыкант на кухне мак варил, Наташка Бородавка, зазноба Рыжего, под грязным рваным одеялом по-хозяйски дремала.

Шахразаду обстановочка придавила. Хотя на нее не сильно обратили внимание.

Ведьма, как всегда, что-то недовольно буркнул — хронически опасался, что его обопьют. Морда с Пигмеем продолжили хриплую беседу. Рыжий устранился из их разговора.

— А, шпилевой! — это мне. И тут же — Кристине: — Девушка, считайте, что здесь — все свои.

Не похоже, чтобы девушка так считала. Взгляд ее сделался испуганным, затравленным.

— Кристина, — представил я. И бесцеремонно добавил: — Рыжий, что ты можешь сказать о ней? И обрати внимание на руки.

Кристина рефлекторно потянула руки за спину. Ей было очень неуютно.

Бородавка с настороженным любопытством вынырнула из-под одеяла, успокоившись, вернулась на место. Воинственно ревновала Рыжего.

Несколько секунд Рыжий изучал гостью. Как экспонат. Заключение облек в следующую форму:

— Девушка, да не стреляйте вы так глазами. Кинуть вам никого не удастся. Вас — обмануть могут. Но в одном вас не обманут: х... у этого молодого человека — настоящий.

Это был тот текст, который я от него ждал. За исключением лирики.

Следующий этап: зашли за моим другом и партнером по игре Шуриком. В этом же дворе. Когда вышли на улицу, спутница перевела дыхание.

— Тебе это надо? — спросил флегматичный Шурик.

— Надо.

Поехали на квартиру.

Зачем мне, в самом деле, все это было нужно? Ни от одной, ни от другой женщины толку уже не ожидалось. Нужно было. Хотелось знать: кто дурит?

На Пушкинской у входа в темный подъезд Кристина попросила нас подождать. Я поднялся доверху, убедился, что другого выхода нет.

— Я сама поговорю, подготовлю. Чтобы Ритка не так комплексовала.

Снизу в парадной слышали, как она с кем-то разговаривала через закрытую дверь, уговаривала открыть. Не открыли.

Спустилась к нам, пояснила:

— Боится. Слышала, как уговаривала хозяйку сказать, что ее нет дома. Понимает, что мы все про нее знаем.

Что оставалось делать? Ломиться в эту дверь?

— Ну, ничего, — предложила находчивая Кристина, — мы ее завтра в университете выловим.

Шурик усмехнулся. А мне все было мало.

— Будешь ночевать у меня, — сообщил женщине. — Завтра продолжим.

Шурик снова усмехнулся.

В квартире указал Кристине на раскладное кресло:

— Спишь здесь.

Шахразада очаровательно и покорно улыбнулась. Сняла блузку, под которой не оказалось нижнего белья, стала застилать кресло.

Меня осенило: неизвестно, до чего завтра докопаюсь и, главное, ради чего, но пока что эта штучка успешно решает проблему с ночевкой.

И выставил эту восточную женщину, эту сказочную наложницу, в ночь. Как хотите, так и думайте. Могу еще добавить, что, если бы не руки, может быть, до утра бы и перетерпел.

Когда в полдень следующего дня проходил мимо университета, меня окликнули. Да — она. Искрометная обманщица. Впрочем, фонтан начал бить в другую сторону:

— Как ты мог подумать?! Да, приехал жених, но мы переселились в другую гостиницу! Я эту аферистку с тех пор не видела! Так рада тебя видеть!

Идиотизм!..

Кристину поймали в аэропорту. Дожидаясь объявления на регистрацию ленинградского рейса, мерзла в куцем скверике. Взяли ее в очереди на регистрацию.

Она не смутилась. Улыбаясь, отдала крестик, цепочку. Пригласила в гости в Ленинград. Все как ни в чем не бывало.

Маргарита была возмущена, требовала деньги друзей.

— Успокой ее, — доверительно попросила Кристина и чмокнула меня на прощание.

Это было лишним, особенно в присутствии Риты.

Вернувшись в город, поужинали в ресторане.

Рита переживала, что жених будет нервничать. Переживания не мешали ей быть прежней, светящейся и манящей. Она читала собственные стихи, даже пела их, аккомпанируя себе на рояле-скатерти. Ей-богу, я не зря суетился последние сутки.

Думаете, это все?.. Думаете, я собираюсь советовать женщинам выдуривать цепочки?..

Прошло чуть больше трех месяцев. Только вышел на «подписку». Обалдевший от свободы, весны.

Пешком идем с Шуриком по Французскому бульвару в сторону Аркадии. Вдруг останавливается иномарка... Маргарита!..

Бросается на шею, зацеловывает.

— Ой как я рада! Ты мне так нужен. Сейчас спешу, как тебя увидеть?!

— Записывай, — диктую адрес.

— Я бы поболтала, но вот последний рубль. Не могу машину отпустить.

Что-то меня удержало. Достаю пресс сторублевок, похлопываю им о ладонь.

— До игры деньги брать нельзя, — говорю. — Примета плохая. Проиграем.

— Да что ты, — одергивает она. — Я бы и не взяла.

И, расцеловав на прощание, исчезает в машине.

Тогда зимой ничего у нас не было. После ужина в ресторане она заспешила к жениху. У меня никак не получалось смириться с этим.

Потом было нечто мутное: я ей звонил, она разговаривала со мной, лежа с женихом в постели, я знал это и был себе противен. Но никак не мог угомониться. На следующий день вновь домогался — суетливо, глупо, и был себе еще более противен. Она отговаривалась какими-то мелкими стыдными болячками.

Вся эта канитель разгоняла атмосферу чуда, которую она, Рита, сумела нагнать с момента знакомства. И когда наутро меня закрыли, ощущения потери от того, что больше ее не увижу, не оказалось.

И — на тебе... Был рад ее видеть. Спокойно рад.

Она заявилась ко мне скоро, поведала свою историю.

С некоторых пор живет в Одессе. В настоящий момент с каким-то знатным наперсточником. Вертит им с большим успехом, чем он свои наперстки: снял ей квартиру, деньги — на полке, берутся наугад, в любом количестве. И все же подумывает о том, что пора бы наперсточника сменить. Выжидает подходящую кандидатуру.

И самое главное: вот уже два месяца как она — чешка. В смысле гражданин Чехии. Для всех своих знакомых, включая наперсточника. И зовут ее теперь не Маргаритой, а — Грэт.

Как такое могло произойти?..

Три месяца назад, сразу после моей изоляции, спуталась с чехом-студентом. Подружилась со всем чешским землячеством, за полтора (!) месяца выучила чешский язык. Даже паспортом обзавелась. (Одна из студенток потеряла свой, выписала новый, потом утерянный нашелся, его Рите за ненадобностью отдали. Та — фотографию переклеила, печать яйцом перекатала. Обывателям — в самый раз.)

Теперь для всех наших — чешка. По-русски говорит с трудом, с акцентом. Ходит с чешскими книгами, читает их (не делает вид, а именно читает). Блокнот, и тот — чешский, и записи в нем — по-чешски. Импортный приятель и прочее землячество ее не выдают. От наших — отбоя нет. Бабы — в подруги набиваются, мужики — в поклонники. Знай себе перебирай харчами. Вот такое невероятное развитие событий.

Не спешите: не стану женщинам подобное советовать. А если способности к языкам не обнаружатся?..

Рита — Грэт одна-одинешенька. Не к кому прийти поплакаться, совета попросить, помощи. Очень на меня рассчитывает.

Ее на всякий случай тоже повел к Рыжему, на смотрины. Что сказал Рыжий, пересказывать не буду. Но с тех пор, если они встречались на улице, Грэт с криком: «Дяденька Рыжий!» — цеплялась тому на шею и долго целовала в небритую синюшную физиономию.

Ничего картинка!.. На людной улице воздушная, моднющая куколка таким образом проявляет чувства к опустившемуся, бомжеобразному почти старичку.

Рыжий довольно и снисходительно кряхтел.

Так несколько недель я числился сообщником Грэт.

За это время она успела раздобыть еще двух кормильцев. И разочароваться в них. Наконец, последним осталась очень довольна.

Еще бы: дело к лету, он снял ей дачу на Фонтане, через день на карманные расходы — полтинник. Серьезные нужды — одежда, драгоценности — это, само собой, отдельно. Каждый вечер — ужин в ресторане. От нее требовал только любви. И все же она умудрялась поддерживать отношения с другом-чехом.

Чтобы показать степень доверительности наших с ней отношений, можно поведать весьма пикантную ситуацию.

Когда обнаружилось, что чех поделился с фальшивой землячкой некоторыми проблемами медицинского, и при этом животного, свойства, а она, соответственно, поделилась ими с возлюбленным, тот, обнаружив проблему, был поражен, подкошен вероломством.

Грэт в слезах прибежала ко мне и, конечно же, получила совет: перво-наперво все отрицать. Существует ничтожнейший шанс получить эти неприятности бытовым способом. Влюбленные, истинные влюбленные, имеют обыкновение хвататься за этот шанс. Второе — попробовать поиметь дивиденды с неприятности, обвинить во всем любимого.

Но тут добавилось хлопот: Грэт заявила обожателю, что она, как особо чистоплотная женщина, пока этой мерзости не набралась. А мерзость-то как раз уже проявилась. Следовало от нее спешно избавиться. Избавлял я. Ничего себе — степень доверительности с женщиной, с которой никогда не был близок. Впрочем, это скорее показывает степень ее раскованности. Как бы там ни было — проблему мы решили.

Финал сольных одесских похождений Грэт не был успешным.

Как-то заявляется ко мне в пять утра. С неожиданным сообщением: милиция на хвосте.

Вот с этого момента читателям-женщинам стоит быть внимательнее.

— К вечеру буду в Москве, — без особой скорби поделилась Грэт. — А там или — замуж за дипломата (один давно клянчит), или — вновь на вольные хлеба. Второе — больше по душе.

— Как же местный султан?

— А, возле дома менты пасут, где-то недоглядела. Ничего, отдохну у тебя пару часов, до обеда рублей триста сделаю, и—в Москву. Жаль, на даче шмотки и деньги остались.

Объяснила она, что значит до обеда триста сделать. Метода проста:

Молодая женщина останавливает машину, конечно, из приличных, желательно иномарок. В машине наскоро создает атмосферу той самой доверительности. Что ее создавать? Водители только о ней и мечтают. Желательно уже и о свидании договориться. Подъезжая к заказанному месту, просит по возможности подождать ее, потому как остался последний рубль (или — три), а надо бы еще чуток проехать.

Тут уже проявляли себя мужчины: кто — десятку предлагал, кто — двадцать пять. Я их понимаю. Как не помочь понравившейся женщине, с которой уже договорился о свидании. Обеспечить радужные перспективы.

Женщина — не без гордости. Упрямится, спорит, но в конце концов уступает — слабое создание как-никак.

Вот и все. Мало ли, по какой причине не являются на свидание?.. Да и кто кому сделал одолжение, взяв деньги?..

Переборщила Грэт.

Подвернулся сластолюбец, всучивший двести пятьдесят. Запомнил, где высадил. В милицию скорее всего он и заявил, приметы дал. Теперь у дома засада, слава богу, она бдительность не утратила.

Призналась:

— Ты меня тем и подкупил, что не клюнул, когда я на бульваре тебя встретила. Помнишь, в иномарке ехала? Знала, что не жмот и бабки были, а — не дал... И ту Кристину отловил и не обидел. Тоже понравилось.

Думаете, это все?..

Для женщин, имевших в чтении интерес только к методе регулирования благосостояния, пожалуй, все.

Грэт не уехала. Предложил ей нечто поинтересней. Стать женщиной-шулером. Она согласилась. Еще бы!.. Ведь этого она в своей жизни пока не пробовала.

Любой наставник о такой ученице может только мечтать. Ни слова поперек, всегда, в любой ситуации, полное внимание, сосредоточенность.

Мне могло, к примеру, приспичить излагать некий совет, правило, закон в момент, когда она чистила зубы. Щетка замирала в ротике, полном пасты, круглые, спросонья не подкрашенные глазенки по-щенячьи преданно смотрели на меня в зеркало. Такая же готовность к восприятию в момент, когда готовила обед, или смотрела интересный фильм, или уже дремала, засыпая.

Как мужчина с женщиной мы так и не сблизились. Мне уже было неинтересно. После всех этих кинутых-покинутых. Брезгливость чувствовал. Не к ней — к ним.

Риту это не смущало. В самом начале в двух словах обсудили пикантную тему; дескать, для дела будет лучше, если воздержимся, — и больше к ней не возвращались.

Технику владения колодой она осваивала с обидной скоростью. Обидной потому, что в свое время я считал себя ужасно скороспелым и перспективным. Если взять меня давнего, начинающего, то в сравнении с этой девчонкой я был второгодником из школы для умственно отсталых рядом с самой одаренной ученицей спецшколы для вундеркиндов.

Конечно, это радовало. Не то слово... Дух захватывало от ее успехов.

И главное, я знал: у нее получится и все остальное... Все, что предваряет игру, и все, что следует после ее завершения. Да уж, в этих способностях ученицы сомневаться не приходилось.

Два месяца она не выходила из моей квартиры — готовила, убирала, стирала...

Мне пришлось пойти на некоторые жертвы. Чтобы Рита-монахиня не чувствовала себя ущемленной, вопросы личной жизни решались по мере их поступления, но — не в этой квартире.

Два месяца ее заточения и непрерывных занятий. Осваивались следующие дисциплины: манипуляции колодой, техника разыгрывания раскладов, изучение правил, спецподготовка колоды, стратегия и тактика поведения, контрприемы. Основам психологии и типам игроков особого внимания не уделялось. Понимал, что мой опыт ей не пригодится, придется своего набираться. Преферанс мы оставили в покое: громоздко и долго. К тому же весь расчет строился на игры, где встречаются один на один. Основная игра — «деберц». Довеском, для общего развития, — покер. На мой взгляд, этого было достаточно.

Мы не обсуждали долю каждого из нас в будущих доходах. Рита пару раз пыталась затронуть тему дележа, причем из этих попыток успел я понять — мне сулят львиную долю... Попытки пресек. Больше всего меня интересовало в происходящем — реализация давней мечты. Мечта — светлая, романтическая мечта, пронесенная через все перипетии карьеры, — была близка к осуществлению. Какие тут деньги?!.

Но больше всего беспокоила, конечно, проблема... Как ввести ее в игру?.. К тому же в Одессе ей, барышне на выданье, выходить в свет было нельзя.

Поразмыслив, пришел к выводу: без сообщника нам не обойтись. К тому же светский салон — место, куда ей следовало получить доступ, — был определен.

Та самая хата Монгола, где как раз в это время промышляли мы с Шахматистом. Удобное место: и публика не жлобская, не уголовная, и деньги разыгрываются серьезные. В случае чего мы с напарником подстраховать можем. Как полигон для обкатки — лучше местечка не придумаешь. Но в лоб, незатейливо, вводить нельзя. Белые нитки заметят сразу.

Посоветовались с Шахматистом, посоображали. Пока подопечная, как и подобает приличной женщине-хозяйке, на кухне хлопотала с ужином. За ужином, уже совместно с ней, доработали детали. И тут толковость проявила: Шахматиста подкупила рацпредложениями. Тем, что особых разжевываний не требовала, и тем, что вопросы задавала как раз нужные, которые и нам следовало обсудить.

Шахматист восторг выражать не кинулся, но я-то его знал, видел: изумлен, растерян даже, но доволен. А ведь с самого начала, когда стажерка искусство владения колодой продемонстрировала, хоть опешивши был, но скепсис сохранил. От своей вечной убежденности, что «женщина на корабле — к беде», не отказался.

Купила и сообщника с потрохами. Кто в этом сомневался...

И все пошло по плану.

Среди завсегдатаев клуба «У Монгола» был один, на замашках которого и строились наши расчеты.

Яшка Маляр. Маляром он был примерно таким же, как я или Шахматист. Или Рита. Он держал строительные бригады. Денег мы его не считали, да он их и сам, похоже, не считал. Проигрывал успешно, безболезненно.

Болезненной можно было считать другую его страсть. К женщинам. Судя по его постоянным сетованиям, этот вопрос доставлял ему наибольшие душевные муки. Яшка был молодым еще (до сорока), стройным красавцем шатеном. С благоприобретенным комплексом неполноценности. Он регулярно завязывал долгосрочные романы с проститутками. Причем начинал именно с того, что покупал их на ночь. Потом — влюблялся, требовал любви и верности. Готов был субсидировать эти качества возлюбленных. Страдал и удивлялся, когда узнавал о том, что возлюбленные остаются верны в первую очередь своей профессии.

Комплекс неполноценности Яшки проявлялся в том, что он катастрофически трусил заговорить с женщиной, если не имел гарантии, что разговор она поддержит. Кто может дать такую гарантию? Только профессионалки.

Так и шел он по своей обеспеченной, постоянно чреватой романами жизни. Терпя финансовые и душевные убытки.

Партнером был приятным. Что ему эти деньги?.. Оставив тысячный проигрыш, затевал с соперником беседу по душам. Делился горем, искал сочувствия. Начинал выкладывать наболевшее уже в тот момент, когда выкладывал на стол деньги.

Клиент — из обожаемых. Особенно — мной. Именно меня он облюбовал в качестве собеседника, а значит, и соперника в игре. Считал, что у меня уйма женщин, что они по мне сохнут, завидовал до мольбы в глазах и очень уважал. Считал лучшим советчиком и сочувствующим. Я действительно советовал и сочувствовал изо всех сил. Кстати, роль, которая была уготована ему в плане, могла быть оправдана этим самым сочувствием.

С началом мы не мудрили. К чему изобретать новый прием, если есть отработанный до совершенства?

Рита «тормознула» Маляра, когда он, терзаемый горькими предчувствиями, ехал на знакомую точку. С целью застукать очередную милую.

Яшка не доехал.

Весь день и вечер он катал по городу новую пассию. Терпеливо ждал у подъездов, пока она решала свои дела. (Какие дела?! У каких подъездов?! У проходных: в связи с опасностью появления у старых знакомых Рите пришлось тщательно осмотреть товары в близрасположенной комиссионке и минут сорок проторчать в неуютном дворе.)

Как барышня высоконравственная, ту ночь и несколько последующих она спала у себя. Именно у себя. Мы сняли ей квартиру. (Яшка, случалось, после игры подвозил меня к дому. Бывало, и ко мне поднимался, так ему не хотелось расставаться с другом, способным понять. Под это дело я его и у себя «догружал».)

Эти несколько вечеров мы его в клубе не видели.

Рите запретили появляться у меня.

Правильно сделали. Как-то ближе к полночи — специально проверил — Яшина иномарка была припаркована неподалеку от снятой квартиры. Мнительный ухажер нес вахту.

На следующий вечер после того, как они наконец стали близки, Яшка вдруг заявился в клуб с Ритой. Вообще-то такие неожиданности уставом заведения не были предусмотрены, но Яшка, как клиент-спонсор, имел право на льготы.

Кто из завсегдатаев в этот вечер отсутствовал, мог пожалеть об этом. Маляра таким я еще не видел... Этакий павлин, делающий вид, что окружающие ему неинтересны. При этом то и дело зыркающий глазами по сторонам. Отслеживающий реакцию. Весь его облик говорил о том, что теперь он нам — не ровня. Еще бы, с такой женщиной!.. Ритка, мерзавка, постаралась. Глядя на нее, я вспоминал себя того, встретившего ее в лифте. Как уцелел?..

Правда, теперь она не излучала искрометность и готовность к общению. Преданнейшее создание, не мыслящее себя вне сферы своего покровителя. Кроткое, застенчивое, глядящее на мир удивленными, так мало повидавшими глазами.

Яшка снисходительно здоровался с присутствующими, с некоторыми знакомил даму. Ко мне не подошел. Кивнул издалека — и только. Ну, зараза...

В этот вечер женщина с помалу нарастающим, скрываемым любопытством наблюдала из-за спины покровителя за его игрой.

Яшка, разумеется, играл не со мной. Сочувствия ему были уже ни к чему.

Он даже умудрился выиграть. (Для нас это оказалось неожиданным, но приятным.) Победой окончательно покорил свою спутницу. Вид у нее тут же стал как у избранной королевы рыцарского турнира.

На следующий вечер он вновь пришел с ней. Чуть успокоившийся, но по-прежнему гордый собой. Конечно, кто из присутствующих мог бы похвастать тем, что его женщина не только не запрещает играть «своему», но готова и сопровождать, и терпеливо дожидаться, пока «свой» отдается невинному хобби?..

Яшка вновь старательно проигнорировал меня. Зато уделил особое внимание Шахматисту. Некоторое время, уединившись, побеседовал. При своей женщине. И вдруг, к удивлению всех, прежде чем самому ввязаться в игру, усадил в стороне на диване Шахматиста и Риту. И попросил у хозяина карты.

В ближайшие два месяца Яшка так и не познакомил меня с Ритой.

То, что она проигрывала Шахматисту сумасшедшие деньги, его даже радовало. Что — деньги? Пыль! Главное, он дождался, наконец получил настоящее чувство! Что есть, в сравнении с таким приобретением, потеря этих жалких десятков тысяч! Деньги, правда, нам пришлось делить на троих.

Монгол к тому времени был у нас в доле. Он ничего не знал о комбинации, но доля от любого нашего выигрыша ему причиталась.

Все до единого члены клуба каждый вечер с тоской и завистью косились в сторону счастливчика — Шахматиста, ни с того ни с сего заполучившего такую жилу. Яшка позволял любимой играть только с Шахматистом. Тот, пятидесятилетний, махонький, седовласый почти старичок, не внушал Маляру опасений. Не то что я... Ко мне счастливый влюбленный относился по-прежнему холодно.

В «явках» с целью координации действий у нас необходимости не было. Во время игр Рита делилась информацией с Шахматистом, тут же получала советы. При этом в мою сторону за все время даже не глянула.

Я мог гордиться ею.

По-настоящему я получил на это право чуть позже.

Через два месяца Яшка выехал в командировку в Израиль и уже там выяснил, что ему лучше не возвращаться: тут заинтересовались его малярной деятельностью. В случае возвращения ему было гарантировано трудоустройство по профессии, указанной в кличке.

Яшка не вернулся, но ежедневно слал телеграммы. Обещал забрать Риту, требовал верности и любви. Рита старательно отвечала. Благодаря этому какие-то люди приносили, передавали ей деньги, вещи, оформили на нее машину.

Телеграммы получал и Шахматист. С просьбой присматривать за беззащитной женщиной. С мольбой (почти) продолжать играть. И с обещаниями, в случае больших проигрышей беззащитной, уплатить все долги. «Прошу зпт играй тчк Ты знаешь тчк Всегда плачу тчк Яша тчк», — было в одной из телеграмм.

И Шахматист играл. Те же самые посыльные люди наведывались к Монголу, передавали деньги и Шахматисту. И с совсем уже открытой, опасной даже завистью косились завсегдатаи.

Однажды Шахматист не пришел. Рита томно сидела на диване, раскладывала пасьянс. Преданно дожидалась соперника.

И тогда к ней «подкатил» я. Собственно, с того момента, как обнаружилось, что Шахматист задерживается, все несколько встрепенулись. В глазах у всех присутствующих засветилась надежда. И чем дольше не было Шахматиста, тем ярче было свечение.

Но я решился первым. К неудовольствию обнадеженных, подсел, завел светскую беседу. Вкрадчиво предложил сыграть. Рита, томно не то кивнув, не то просто склонив головку, взяла колоду, стала сдавать.

Этого они уже вынести не смогли. Особенно не смог Кацо, президент одесского гвоздичного бизнеса. Он и до сего момента неизвестно как терпел. В возрасте уже, с банальной кавказской внешностью, но говорящий без акцента Кацо с самого начала, с первого привода Риты Яшкой, был прибит ее женственностью, ее ... Не знаю, какие женские черты прибивают представителей кавказских народностей. Прибит ее присутствием. Моя атака — это испытание оказалось не для его выдержки.

— Слушай, Толик, Яша просил меня смотреть за Маргаритой. — Кацо излагал без акцента, но фразы строил в манере своих земляков. — Яша не хочет, чтобы она играла с тобой. Так? — Он, согнувшись, со сладостью во взоре заглянул ей в глаза.

Рита тоже улыбнулась. С неопределенной томной улыбкой опустила взгляд.

— Поздно, — сказал я. — Карты сданы.

— Только одну партию, — согласился знающий правила Кацо. — Если Шахматист не придет, я с вами сыграю, — это уже опять с улыбкой Рите. И тут же, вновь без улыбки, мне: — Яша мне всегда доверял.

На это можно было обидеться, полезть на рожон. Но неудобно было при женщине.

Партию, которую позволил сыграть Кацо, я проиграл.

Публика была в недоумении: то ли я поддался женщине для затравки, то ли Шахматист так натаскал соперницу... Настороженности не было, было только изумление. Несмотря на то что я имел здесь рейтинг из высших.

Не насторожилась публика и позже, когда кроткая женщина выиграла в этот вечер у Кацо восемь с лишним тысяч. Но удивилась еще больше. Кацо, конечно, миллионер, и к тому же миллионер темпераментный, но не до такой же степени...

Не знаю, до какой степени Кацо был темпераментным, но глупцом он в большой степени не был. На следующий день проиграл еще девять тысяч, и — все... На несколько дней потерялся. Должно быть, осмысливал происшедшее.

Непутевые, изумленные чрезвычайно, плюющие на чужой опыт цеховики наперебой ринулись занимать освободившееся место.

Успели все. За три дня Рита обыграла всех. От четырех до пятнадцати тысяч — каждого. Каждый раз, принимая выигрыш, томно опускала глаза. Сама невинность... Зараза.

Публика не понимала вообще ничего. С надеждой ожидала, что выиграю я.

Я проиграл больше всех — восемнадцать. Почему бы и нет? Во-первых, скорее спишут на везение, во-вторых — треть, шесть тысяч, значит, с Монгола-дольщика причитается. Потом появился пропажа Шахматист. Проиграл двенадцать и снова надолго пропал (предварительно получив четыре у Японца).

Завсегдатаи были в шоке.

Я высказал предположение: уж не проделки ли это Яшки? Предположение понравилось, хоть и казалось невероятным. (Ведь умные же люди; посчитали бы, что Шахматист за все время получил с Яшки денег больше, чем эта женщина отыграла за пять дней. Шахматиста не заподозрили в соучастии, он всегда был вне подозрения.)

Как бы там ни было, точку рассекретили. Для подтверждения теории «Яшка-аферист» Рите следовало исчезнуть. Якобы податься к соучастнику за кордон.

И она исчезла.

Яшка долго еще слал телеграммы. Но ответов уже не получал.

Дружки, те, которые хорошо его знали и понимали, что начудил не он, сообщили эмигранту, что Рита пропала, выиграв крупную сумму, что подозрение пало на него, Яшу.

Яшка был уверен, что ей не простили, скорее всего убрали. Ничуть не сомневался ни в случайности выигрыша, ни в верности единственной любимой женщины. Обещал вернуться, отомстить. Причем лично. Вне подозрения был только Шахматист. Я же наверняка мог оказаться подозреваемым номер один. Но, зная Яшку, его пустую велеречивость, чувствовал себя спокойно. К тому же голова была занята иным: надо было выдумывать очередное дело.

Мы его придумали.

И опять же большую часть плана до деталей разработала сама Рита. При разработке приходилось учитывать два неприятных фактора: первый — в Одессе ей обнаруживаться нельзя ни в каком виде, второй — я не имею возможности ее сопровождать, а значит, прикрывать. (К этому времени был на «подписке», ждал суда.)

Факторы учли. Рита через того самого дипломата раздобыла какую-то ксиву, имеющую отношение к Красному Кресту. На имя чешской гражданки.

На пару с Шахматистом они въезжали в средней величины города. Останавливались в не самой лучшей гостинице.

В местных организациях (иногда в горисполкомах) Рита представлялась активной деятельницей Красного Креста, разъезжающей с целью обнаружения мест, особо нуждающихся в помощи. Причем помощь будет оказана не самим Крестом, а ее родным папой. Почему так?.. Тут все дело в том, кто — папа...

Папа — держатель казино, игорных клубов, прочих вполне грешных заведений. Да, может быть, мучает совесть... Что в этом плохого? Как бы там ни было, папе не терпится оказать поддержку и Красному Кресту, и обездоленным. К этому благородному делу подключил дочку. Дочь, чистая душа, пусть таковой и остается. Потому и гостиницы нешикарные выбирались, чтобы образ праведницы соблюсти. Такова воля папы.

«Чистая душа», как истинно папина дочка, проявляла объяснимый интерес и к местным заведениям. К тем, в которых играют. Из чистого любопытства, ну и чтобы папе было что рассказать. Собирала для папы приветы от местных игроков.

Конечно, игровые точки ей демонстрировали подпольные, но самые престижные, куда жуликов не впускают. Что занятно: демонстрировали люди, предоставленные местными организациями, исполкомами.

Ну как дочке хозяина казино — не сыграть?.. Опять же любопытства ради...

Любопытных, стремящихся удостоиться чести сыграть, было хоть отбавляй, всех обслужить не успевала. И выигрыши оправданны были. И делался вид, что тысячи эти несущественны, что и не к таким деньгам привыкши. Да и местным игрокам неловко было знаменитости предлагать мелкую игру. Старались не ударить в грязь лицом...

Шахматист, сопровождающий мастер-шахматист, следил за тем, чтобы все нуждающиеся в помощи учреждения вписывались в походный блокнот. Рита регулярно в присутствии представительных товарищей напоминала ему об этом.

Четыре города они обобрали. Потрусили местных зажиточных картежников.

Только в одном месте Рита нарвалась на приличного шулера, да и тот, поняв, с кем имеет дело, поспешил без шума уступить место другому желающему. Предварительно, конечно, заплатив. Чего шум поднимать, когда и так предупредили, с кем садится: с дочкой короля чешских казино... Чего уж тут ждать?..

Мы не держали связь... Дела не следовало обсуждать вслух. Даже по телефону. Я с гордостью за себя, за подопечную предвидел беспечное будущее. Несмотря на приближающийся суд, на запрет следователя играть самому. Зачем мне играть?.. У меня была Рита.

Шахматист вернулся один. Когда я его совсем не ждал. Задолго до окончания запланированного срока командировки.

Все завершилось вполне банально, заурядно. Для тех, кто почитывает всякого рода околодетективную литературу. Особенно ту, где героини — женщины...

Они прибыли в очередной город. Прибыли вечером, когда приступать к поборам было уже поздно. Сняли, как всегда, два номера. Но так случилось, что номера оказались на разных этажах.

Толком Шахматист ничего не понял, но, когда он утром поднялся за Ритой, та с виноватым видом сообщила, что на нее уже лучше не рассчитывать. Что они с продюсером (!) сегодня к обеду уезжают в столицу. Единственное, что он разобрал из ее непривычно жеваных, стыдливых объяснений, так это то, что вчера, когда она напевала собственные песенки, ее наконец услышали. Через стену. И предложили сделать карьеру.

Шахматист передал мне причитающуюся долю и записку: «Не сердись. Я тебя так люблю. Спасибо за все. Рита».

Вспоминаю иногда то ее откровение, когда она призналась, что я подкупил ее тем, что не дал денег. Сам до сих пор не понимаю, почему не дал. Ведь так и подмывало. В таких случаях обычно — даю».

Историю Риты закончу тем же, чем закончил ее в «Записках шулера».

«Маргарита, Грэт... Так и не дождался я тебя на эстраде. Очень хочется знать, что с тобой стало. Если нарвешься на эти записки и не осерчаешь за написанное, черкни пару слов на адрес одесского почтамта. Ты знаешь, на чье имя».

Что еще добавить?.. Все эти примеры в прошлом. История с Сонькой Золотой Ручкой — в далеком. История с Грэт — в недавнем. А вот картинка дней нынешних.

Стоял себе человек в зале ожидания одесского аэровокзала. Томно стоял, с длиннющей розой в руке. В преддверии встречи гостьи из Москвы. Уже и посадку объявили, но прилетевшие пока не показались. Таможня в Одессе дотошная.

И вот в момент, когда на лице человека с розой читалось томительное:

«Заразы... Ну когда же...», к нему подошли две молодые женщины. Умеренно симпатичные. Причем одна из подошедших была мало того что очевидно беременна, так еще держала за руку малыша. Впрочем, заговорила с встречающим другая, не обремененная потомством. Заговорила проникновенно о том, не он ли подвозил их к аэропорту. Дескать, в машине они забыли сумочку.

Человеку с розой вопрос интуитивно не понравился. Особо вдаваться в его смысл он сначала не стал, а потом и не успел.

Движением руки, вроде смахивающим пушинку с короткого рукава его сорочки, женщина потянулась к нему и вдруг цепко запустила руку в нагрудный карман. И цепко же выхватила из него содержимое. Все это проделала молниеносно. Со стремительностью ужалившей змеи.

Встречающий продемонстрировал неплохую реакцию, ухватив змею за шею. За запястье. Но тут вступила со своей партией вторая, экипированная выпирающим животом и ребенком. Взвизгнула и тоже ухватилась за запястье подруги.

Человек с розой вторично обнаружил способность быстро реагировать. Он уже понял, что, во-первых, его кинули. А во-вторых, что толку от его дальнейшей суеты не будет. Еще бы ему не понять, когда он всего лет десять как сам закончил кидать. Но ему повезло. Узнали его местные труженики, аэропортовские хлопцы, развозящие и «разводящие» лохов в такси. Обязали барышень вернуть похищенное.

Обескураженный тем, что его кинули, и растроганный тем, что все вернули — тем более без его просьбы, — бывший жулик полюбопытствовал у хлопцев:

— Так у вас теперь работают? А не проще бутылкой по голове?

Аэропортовские виновато отнекивались:

— Роза совсем стыд потеряла... Беспредельничает.

Вот тебе и одесситки.

Хотя... Нынче тони в море, не тони, намекай на скорый денежный перевод, не намекай, доллара от мужика за просто так не дождешься.

И все эти мои умничанья перед зрителями — всего лишь умничанья и есть. В тот момент как-то упустилось из виду, что нынче за время, что за нравы. Выбор: либо — лох, либо — жлоб — уже не актуален. Мужики все чаще беззастенчиво выбирают жлоба. Что не мешает им оставаться лохами...

Миллионер Филя

Эта глава оказалась в книге почти случайно. Она не была запланирована.

Персонажи для книги я подбирал следующим образом: брал аферистическое направление и пытался выяснить, кто в этом направлении особенно себя проявил. Должен признаться (может быть, и разочаровывая читателя), что при отборе претендентов удачливость и финансовая грандиозность афер не были главными показателями.

Главными были неординарность и... ощущение некой божьей искры в человеке. Не обязательно аферистической. Может, и просто человеческой.

Конечно, я мог ошибиться, выбрать не того, кто больше заслуживает быть представителем той или иной специализации. Да и в смысле божьей искры... Многовато на себя взял.

К тому же сознательно сузил круг поиска. Рыскал во временах недавних, но прошлых. Поддался и всеобщему, и своему мнению, что только там и можно сыскать истинно одесское. Или хотя бы истоки его.

Именно поэтому такое мошенническое направление, как «реклама», в план поиска не включил. Появилось-то оно только во времена нынешние. Значит, и разработчики его — из нынешних. Ничего путевого в смысле божьей искры от них не ожидалось.

Но...

Это письмо вручил мне один из приятелей-журналистов. Добродушный толстяк Гарик из отдела частной жизни «Одесского вестника». Приятель был в курсе моих поисковых проблем, вот и решил подсобить:

— Глянь, вдруг подойдет, — он сунул мне кипу ксерокопий отпечатанных листков.

— Тема? — спросил я.

— Марки.

— Немецкие?

— Почтовые. Человек утверждает, что кинул почту.

— Украл сотню почтовых марок? — Я потерял интерес к кипе.

Гарик усмехнулся:

— Кинул. С помощью газетных объявлений.

Я бросил листки на стол. Спросил вдогонку:

— Почему ксерокопия?

— Оригинал забрала милиция.

— Ограбление века... — усмехнулся и я.

— Печатать письмо нам запретили. Но оно вышло в Нью-Йорке. В русскоязычной газете. В сокращенном варианте. Между прочим, Интерпол выходил на связь.

— Да?.. — Я вернулся взглядом к листкам. И прочел издалека первые фразы. И стал читать все...

«Уважаемая редакция! Когда вы получите это письмо, меня уже не будет в стране. Я не уверен в том, что вы прочитаете его, но все же пишу. Зачем? Хочу исповедаться. И предостеречь. Впрочем, рассчитываю, что письмо вы прочтете и напечатаете. Поверьте, найдутся люди, которые скажут вам за это спасибо. Но об этом позже...

Начну с самого главного.

Я кинул почту. Не какое-то отдельное почтовое отделение, а почту вообще. Я кидал ее на протяжении четырех лет. Все, что сейчас у меня есть, я взял у нашего почтового ведомства. Даром. За исключением потраченных в самом начале нервов.

Я пишу это письмо накануне отъезда, в своей четырехкомнатной квартире. Честно говоря, квартирка у меня — дрянь. Обыкновенная четырехкомнатная «чешка». Хотя и с евроремонтом, и при всех, как говорят в Одессе, делах. Я оставляю ее самому близкому человеку — своей женщине, которая не хочет со мной уезжать. И я бы остался, да не могу. Пора закругляться.

За то, что Люба не хочет ехать со мной, я не в обиде. Эта квартира, дача на Фонтане и джип — самое малое, что я могу сделать для нее напоследок, чем отблагодарить ее за преданность.

В Штатах у меня уже все схвачено. Домик в Майами и счет в банке уже ждут. Домик, между прочим, расположен рядом с тем небоскребом, в котором Пугачева с Киркоровым купили этаж.

Но я отвлекся.

Кидать почту — во всем мире, вероятно, рискованное занятие, но у нас ничего сложного оно из себя не представляет.

Я до сих пор не знаю, кто еще кроме меня этим занимался. Но ни у нас в Одессе, ни даже на всей Украине конкурентов у меня не было. По крайней мере я о них не слышал, и мне никто не мешал. Впрочем, действовал я в разумных пределах, не зарывался, иначе этих самых домиков и счетов у меня было бы гораздо больше...

Итак, я кидал нашу родную почту. Это очень занимательное дело, хотя и хлопотное поначалу. В том далеком девяносто третьем я и не рассчитывал на то, что на вырученные деньги могу не только сносно жить, а заделаться самым настоящим богачом. К тому же началось-то все и не с почты вообще, а с обычных объявлений в газетах...

Я понимаю, что пишу несколько сумбурно. Надо, наверное, рассказать о том, как я начинал.

Я тогда был простым человеком без профессии, хотя и окончил в свое время профессионально-техническое училище по специальности токаря-фрезеровщика.

Фрезеровщиком, по правде, я поработал совсем немного и сейчас уже даже не помню, с какой стороны к этому станку подходить. Куда выгоднее было работать грузчиком в гастрономах. Силой меня бог не обделил, потому с поисками подходящих мест проблем не было. Конечно, не все точки прибыльные. Но если окунулся в эту систему, то быстро начинаешь соображать, что надо побыстрее пролезть куда нужно... Не всем это удается, но когда на плечах голова, а не задница, то с вакансиями проблем нет.

Случалось, и сторожем устраивался работать, на заводах всяких да на стройках, и опять-таки нужно места знать. Я знал. И потому копейку имел. Но всегда хотелось чего-то особенного. Я имею в виду, что всю жизнь гнуть спину за эту самую копейку не собирался.

Подумывал поступить в вуз. На гуманитарное что-нибудь. Географию. Историю. В экспедиции мечтал ездить, в дальних странах побывать. Книг в свое время много прочитал. Фантастика, приключения, путешествия. Марки даже собирал почтовые... И сейчас у меня есть коллекция. Довольно приличная.

Но я опять забегаю вперед...

В девяносто первом году, когда мне было двадцать семь лет, без особых проблем я поступил в университет. Денег на поступление хватило в аккурат. Но я рассчитывал, что и впредь сумею по случаю подрабатывать.

На втором курсе женился. Избранницей моей стала сокурсница-одесситка. Женился я по любви, да и она тоже. И все у нас было хорошо. До поры до времени.

У жены появился один бзик. Она играла в студенческом театре роль Офелии, и, видно, там ей сказали, что ей уготовано большое будущее. Да еще мужчины на нее постоянно оглядывались. А некоторые и с предложениями подходили. Вот она помаленьку и возомнила, что достойна лучшей жизни.

Я сначала не думал, что это у нее так серьезно. Я-то ее любил. Думал: перебесится.

Жили мы в снятой квартире. Я подрабатывал. Деньги приносил по тем временам неплохие. Но она считала, что мы живем как нищие. Не то чтобы точила меня постоянно, но время от времени намекала, что при таких доходах — это не жизнь.

Для меня самым главным всегда был и будет покой. Покой в жизни, в отношениях, и вообще. И постоянство, преданность — для меня самое ценное, что может быть между людьми.

Жена требовала, чтобы я перевелся на заочный или вечерний, а может быть, и вообще бросил университет. Один из постоянных ее советов — это чтобы я пошел плавать или завербовался на золотые прииски.

Я пытался объяснить ей, что, занимаясь и на стационаре, я буду стараться заработать больше.

Но жена не хотела ничего слушать. Она, оказывается, распланировала свой гардероб на несколько лет вперед. Про машину, правда, ничего пока не говорила, однако было ясно, что ее скорую покупку она тоже имеет в виду. По ее разумению, тратить время на никому не нужную мою учебу было сушим безумием. Для семьи, мол, достаточно будет и одного интеллигента.

Я начал понимать, что мои личные устремления ей несколько, так сказать, чужды, но все же продолжал надеяться на то, что в конце концов она все поймет. Но время проходило, и мы все больше и больше отдалялись друг от друга. Точнее, отдалялась она. Я продолжал ее любить, как прежде.

Когда почувствовал, что могу реально потерять ее, я испугался. И понял, что надо и впрямь что-то делать.

И я придумал...

Это известный факт, что на тропу преступлений мужчины часто становятся именно из-за женщин. Я выбрал эту тропу.

Хотя в планах обогащения, которые я разработал, значились и другие пункты.

Пунктов было как минимум три.

Первый: сделать деньги, отправляя контейнерами в Якутию семечки, а оттуда на Большую землю — пустые бутылки.

Один из моих приятелей бывал в Якутии, и именно с его подачи и родился этот план. Дело в том, что жареные семечки продают в Якутии по рублю за стакан, а пустые бутылки там не принимают. Горы стеклотары, которых, по его словам, там видимо-невидимо, мы рассчитывали доставлять сюда и сдавать оптом. Вычислили, сколько бутылок входит в контейнер, умножили на оптовую цену. Полученная цифра впечатлила.

Второй план тоже касался Якутии, но был сопряжен с большими трудностями, а главное, имел уже криминальную подоплеку.

Мы задумали завербоваться на сезон на прииск. И на прииске спрятать золото, подготовить клад. А потом, вернувшись на Большую землю, снарядить экспедицию за кладом.

По словам дружка, главная причина, по которой попадались старатели, это та, что протащить золото они старались, возвращаясь с прииска. Там ведь каждый человек под контролем.

Этот план казался романтичным и особых опасений по поводу того, что придется отмахать бог знает сколько километров по тайге, не вызывал. Тем более по карте выходило, что километров этих до ближайшего населенного пункта, в котором можно затеряться, было не так уж и много.

Я рассказываю обо всем этом так подробно, потому что потом это будет иметь значение.

Третий план был преступлением в чистом виде. Признаюсь, что придумал его я сам.

Я придумал воровать дубленки. Точнее, не только дубленки, а просто дорогую верхнюю одежду. План был удивительно прост. Странно даже, что до меня он никому не пришел в голову. В зимний период студенты сдают одежду в гардероб института. Взамен получают бирку с номером.

Знаменитый Ручечников из «Места встречи изменить нельзя» рисковал, воруя номерки. Я придумал кое-что получше.

Сначала мы с приятелем провели разведку. Обошли несколько институтов, сдавая вещи в гардероб. И просто поразились тому, что обнаружили. Бирки оказались всего трех видов. Один вид был более или менее приличный, такие номерки выдают в театрах. Другой был изготовлен примитивно из грубой пластмассы. Третий представлял собой алюминиевый жетон треугольной или круглой формы. На первых двух видах номера были выдавлены и закрашены темной краской. На третьем — выбиты. На некоторых бирках и вовсе были приклеены бумажки с написанными номерами.

И в обмен на такие пласмасски и жетончики с бумажками можно было получать дубленки и шубы.

Мы запаслись заготовками всех видов. Проблем с этим не было. Один из работников цеха пластмассовых изделий за бутылку вынес даже больше видов, чем требовалось. Металлические болванки мой приятель заказал в мастерской. Там же по заказу изготовили штампы для нанесения цифр.

Не буду подробно описывать, как мы провернули первое дело. Все прошло гладко. Мы присмотрели на вешалке дубленку. В институтском туалете, раскалив зажигалкой штамп, выдавили номер, закрасили его нитрокраской и в небольшой сутолоке на перемене получили дубленку вместе с нашими куртками.

Дубленка оказалась не такой уж новой и дорогой, какой выглядела издалека, но приятель продал ее в тот же день за сто пятьдесят долларов.

Мы решили впредь быть более внимательными. Очередную вылазку наметили на следующий день. Ночью, мучимый бессонницей, я понял, что если мы будем действовать так же бездумно, как сегодня, то нас рано или поздно возьмут. Во-первых, следовало присматривать вещь заранее, еще на человеке. Чтобы получше рассмотреть и чтобы быть уверенным, что хозяин скоро за ней не вернется. Во-вторых, нельзя было действовать постоянно. Еще два-три таких случая, и в гардеробах поставят засаду.

На следующий день мы похитили восемнадцать дубленок и шуб в разных институтах. В течение часа обрабатывали по два-три корпуса.

И вновь все прошло гладко.

Сбытом вновь занялся мой сообщник. Понравилось ему это дело. За неделю он продал похищенное за три тысячи четыреста долларов. Это были сумасшедшие деньги.

Когда я принес деньги жене, та растерялась. Я отдал ей всю свою долю и объяснил, что сумму эту скопил, откладывая с заработков, чтобы сделать ей приятное. Такой ласковой и заботливой, как в последующий месяц, я ее и не помнил.

Месяц мы не работали. За несколько дней по Одессе разошелся слух о том, что в городе действует банда мошенников. Гардеробщики стали подозрительными и злыми. В университете я несколько раз видел незнакомых строгих мужчин с папками. Преподаватели призывали студентов к бдительности.

Через месяц, когда ажиотаж вокруг гардеробов поутих, мы повторили операцию. Тоже в один день. На этот раз урожай составил двадцать три верхних одежки. Сколько это было в долларах, я так и не узнал.

Это случилось через неделю после операции. В институтах опять был переполох, и мы вновь легли на дно. В тот день я должен был передать инструмент приятелю на хранение. Ему было где его надежно спрятать. Мы договорились встретиться возле больницы на улице Пастера. Я пришел раньше. И вдруг заметил на улице классную молодую женщину. Вернее, я заметил классную дубленку на ней. Такие нам еще не попадались.

Я пошел за женщиной.

Она вошла в корпус мединститута, сдала дубленку в гардероб и удалилась по лестнице.

Я почувствовал азарт. Сдав куртку гардеробщику, я присмотрелся. Дубленка висела достаточно далеко от прилавка, но, сосчитав вешалки (нижние были четными, верхние — нечетными), я легко вычислил номер.

В кабинке туалета я быстро соорудил фальшивку.

Когда прозвенел звонок на перемену, я пристроился в конец небольшой очереди в гардероб. Перед тем как гардеробщик принял у меня два номерка, я для маскировки крикнул куда-то в сторону:

— Ирка, ты далеко не уходи. Не буду я таскаться с твоими шмотками.

Дед-гардеробщик ушел за вещами.

Я непринужденно оглянулся и вдруг увидел бирку с таким же номером, который я только что отдал деду. Бирку держала в руке простенькая милая девушка, ею она непринужденно постукивала по прилавку.

Внутри у меня все похолодело.

Я увидел, что гардеробщик снял с вешалки неказистое пальто.

Я ошибся номером.

Что мне оставалось делать?.. Девушку, пальто которой я получил, отделяло от меня два человека. Она все видела, растерянно смотрела, как я принимаю ее одежду.

Приняв, я шагнул к ней, взял за руку и сказал:

— Я уже взял.

И повел ее в сторону. Я действовал по наитию, от испуга и растерянности. Но девушка пошла за мной. И когда я отдал ей пальто, испуганно и не очень умно спросила:

— Зачем вы это делаете?

— Извините, — глупо сказал я. — Обстоятельства. — И поспешил к выходу, не сомневаясь, что мне хана.

Но все было тихо. Девушка, видно, не успела прийти в себя.

Первым делом я позвонил приятелю и предупредил, что меня накрыли.

Дома я сначала ничего не сказал жене, а потом, среди ночи, все выложил. Я не сомневался, что мне крышка, и решил, что будет лучше, если она узнает все от меня.

Я рассказал о том, откуда деньги, и о том, что попался. К моему удивлению, она приняла новость спокойно.

Спросила, на какую сумму мы набрали вещей в последний раз. И, чуть подумав, успокоила, что, может, все и обойдется. Если свидетельница сразу не подняла шум, может, не поднимет его и в дальнейшем.

Я был благодарен жене за понимание и поддержку.

Потом жена стала расспрашивать о том, какие вещи нам попадались. Я знал, о каком фасоне дубленки она мечтала, и сказал, что нам такой попался только один раз. И то вещь оказалась с дефектом. Возле левого кармана была заметная латка.

На следующий день я боялся идти на занятия в университет. Был уверен, что меня арестуют. Но пошел.

И удивился, что все было тихо. Меня не арестовали и через день, и во все последующие дни. Прогнозы жены оправдались. Девушка почему-то не выдала меня.

Зато приятель мой потерялся. Домашние его сказали, что он уехал в санаторий лечить почки. Я его понимал.

Но был уверен, что долю он отдаст мне, когда вернется.

Жену известие о том, что денег пока не будет, заметно расстроило. Она сделала мне замечание за то, что я поднял напрасный переполох и спугнул приятеля. И сказала, что если я не изменюсь, то меня будут кидать до конца жизни.

Через месяц вернувшийся в город приятель сообщил, что в Трускавце обворовали его номер и ту часть денег, которую он получил за вещи, украли. Оказалось, что и за те дубленки, которые он отдал скупщикам в Одессе, денег пока не будет. Скупщики, в связи с приближением лета, перенесли расчет на осень.

Жена, узнав новости, устроила мне грандиозный скандал. Я слушал ее и понимал: все, что ей нужно от меня и от жизни, — это деньги. И все равно я хотел, чтобы мы были вместе. Я любил ее.

К лету я стал подумывать о том, что пора приниматься за осуществление плана «клад». Но тут случилась крупная неприятность. В конце мая я вдруг заболел, и болезнь эта оказалась далеко не из приятных.

Я слышал когда-то про астму и мучения астматиков, но никогда не предполагал, что это так страшно. Да-да, на меня вдруг напала самая настоящая астма. Именно напала. Все произошло за несколько дней, и через эти несколько дней я стал самым настоящим инвалидом. Сначала я подумал, что это просто какой-то вид простуды — погода была переменчивая... Но когда я едва не задохнулся во время очередного приступа и сразу после этого пошел к врачу на обследование, он меня не обрадовал. По его версии, у меня была не просто астма, а астма бронхиальная, и он немедленно потребовал, чтобы я не откладывая отправился на лечение в больницу, иначе...

Я перепугался еще больше. Обычно врачи не пугают пациентов такими страшными словами, но раз врач решился открыть мне столь страшную правду, значит, на самом деле все обстояло еще хуже. Я немедленно лег .в больницу.

Но денег в семье было совсем немного. Я попросил жену взять кое-что у родных. Она сказала, что постарается достать.

Через два дня она пришла ко мне с известием: как она ни старалась себя перебороть, ей это не удалось. Жить с потенциальным уголовником она не может и переезжает к неизвестным мне ее знакомым.

Вот так внезапно и просто я остался один.

Что я испытал в те дни, описывать не буду. Письмо о другом.

Деньги брать было негде. Я сунулся было по своим должникам, которые, вместе взятые, должны были мне довольно приличную сумму. Но, как обычно бывает в таких случаях, никто мне ничего не вернул, прогулки же по более состоятельным друзьям и приятелям тоже почти ничего не дали.

Я вынужден был продолжать лечение дома. Ни о какой работе, конечно, в моем состоянии не могло быть и речи. Мне пришлось заняться прозаической распродажей вещей из дома. Это тоже был не выход. За видеомагнитофон, например, которому было всего три месяца и который обошелся нам в триста долларов, я смог получить только пятьдесят. Телевизор ушел вообще даром, потому что был не самой супермодной модели. Но я рассчитывал на то, что вещи — дело наживное. Главное было расквитаться с болячкой. Однако лекарства, на которые я тратил деньги, помогли только улучшить мое состояние, но никак не избавиться от болезни. Я по-прежнему передвигался с трудом и с ужасом ждал нового приступа. Каждодневные уколы и капельницы порядком надоели, на моих руках не было уже живого места. Бывали периоды, когда я даже спать не мог в нормальном положении и потому почти все время проводил сидя в своем старом кресле за столом, читая книги и журналы.

Продавать из квартиры больше было нечего, про своих «друзей» да «приятелей» я и вовсе не вспоминал. Как-то вечером сидел за своим письменным столом и глядел за окно. За окном было темно и холодно, как, впрочем, и в моем будущем. Я вдруг со всей отчетливостью понял, что оказался на дне. На самом дне!

В эту ночь я уснул голодным прямо за столом.

Проснувшись на следующее утро, я стал думать о том, чтобы начать все сначала. Но, конечно же, ни до чего не додумался. На работу я устроиться не мог, даже сторожем. Каждый шаг давался мне с трудом, и если порою я мог производить впечатление здорового человека, то впечатление это, конечно же, было обманчивым.

Капельницы мне делала приходящая участковая медсестра. Каждый раз одна и та же. Но однажды, открыв дверь по звонку, я увидел другую. Ту девушку из мединститута, у которой я чуть не украл пальто.

Не буду распространяться о том, что испытали мы оба, встретившись на этот раз.

Люба решила, что я воровал дубленки для того, чтобы лечиться. Я не стал ее разубеждать.

Пропущу и весь период развития нашего романа. Скажу только, что она была студенткой пятого курса, жила в общежитии и вынуждена была подрабатывать фельдшером.

В один из очередных вызовов она осталась ночевать у меня.

Жили мы, мягко говоря, бедно. Ее заработки целиком уходили на мои лекарства. Я рад был бы отказаться от ее поддержки, но такого благородного жеста не мог себе позволить. На еду не оставалось почти ничего. Мы перебивались с макарон на картошку.

Хоть приступы несколько и отступили, я превратился в инвалида. Я наводил справки насчет получения инвалидности. Но все те, к кому я обращался, советовали поскорее отказаться от этой мысли. Моя болезнь теоретически была излечима, дело было только в средствах.

В одном из своих походов по инстанциям я нашел вдруг прямо на улице небольшой сверток. Распечатав его, обнаружил пачку новеньких неиспользованных конвертов с марками. Их было пятьдесят штук, и я решил кому-нибудь их загнать хотя бы за полцены — товар ведь ходовой, несмотря на почти полное обнищание населения, письма-то писать людям приходится.

Я пошел на почту и узнал, что каждый конверт стоит столько, что если бы я их сдал за полцены, то вполне хватило бы на килограмм среднего качества мяса или же пять буханок хлеба.

Я вышел из отделения и, обойдя здание, подошел к служебному входу.

Выловив почтовую работницу, я предложил ей по дешевке свой товар.

Наверное, вид у меня в тот момент был заслуживающий доверия, а сделка, как ни крути, для нее очень выгодная. Не моргнув глазом она предложила мне еще меньше, чем требовал я, но я согласился.

Работница исчезла вместе с пачкой конвертов, а через несколько минут вернулась и сунула мне в руки купюру, заговорщически сообщив, что если я еще найду какую-нибудь пачку с почтовой продукцией и буду покладистым насчет цены, то могу появляться тут хоть каждый день.

Вне себя от радости я поковылял к рынку, купил полкило мяса, хлеба, и у меня еще оставалась мелочь на карманные расходы.

Когда вечером Люба пришла домой, на столе ее ждал вполне сносный ужин, состоящий из хлеба, мяса и вермишели. Не было только чая, да я и отвык от него за время полунищей жизни. Впрочем, Люба принесла банку кофе, которую ей дали в виде взятки, а кроме того, газету, полную рекламных объявлений.

Я рассказал ей про свою находку и последовавшую за ней сделку.

Она только улыбнулась, справедливо заметив, что пачки с конвертами на дороге каждый день не валяются. Взамен она рекомендовала обратить внимание на объявления в газете, помещенные в рубрике «ПРЕДЛАГАЮ РАБОТУ». Среди прочих ей понравилось одно: «Предлагаю надомную работу по обработке информации. Заработок 25— 30 долларов в месяц».

Я и понятия не имел о том, что это за работа такая по обработке информации на дому, но деньги предлагались немалые, в нашем положении — просто гигантские, тем более так скоро. В объявлении, правда, указывалось, что по прилагаемому адресу в Харькове следует выслать два чистых конверта, дабы оплатить почтовые расходы. Я пожалел, что не оставил себе на всякий случай несколько конвертиков из числа найденных сегодня на улице. Впрочем, мелочь у меня еще оставалась, и на нее я как раз смог бы приобрести эти два конверта. Правда, нужен был еще один конверт, чтобы отправить в нем заявку, но над этим я долго не мудрствовал.

Я полез в шкаф, где хранились бумаги, и извлек на свет пару старых писем. Выбрав конверт с маркой, наименее запачканной штемпелем, я вооружился лезвием, и через десять минут у меня была марка довольно сносной чистоты. Я просто соскоблил с нее штемпельную краску, а затем вырезал ножницами из конверта. Сделав из бумаги новый конверт, я осторожно наклеил на него обновленную марку.

На следующее утро я сходил на почту, купил там еще два и отправил свою заявку в Харьков.

Ответ пришел неожиданно быстро. Через три дня я обнаружил в почтовом ящике письмо. Разорвал конверт прямо у ящика и вынул из него бланк с набранным на компьютере текстом.

«Здравствуйте! Ваше письмо получено. Если Вы хотите зарабатывать деньги в свободное от основной работы время, причем почти не выходя из дома, то у Вас есть реальная возможность получить этот заработок на следующей неделе».

— Вот здорово! — подумал я вслух. К следующей неделе деньги были бы как раз кстати.

«Вам предлагается дополнительный метод заработка, который относится к сфере услуг и заключается в размножении инструкций от руки или на машинке, поясняющих ответы на письме (20—30 в день)...

...Заработанные деньги Вы будете получать на почте вместе с корреспонденцией...

...Если Вы готовы добросовестно трудиться и хотите приступить к этому методу заработка немедленно, то Вам необходимо заполнить и переслать почтовый перевод в сумме двести девяносто тысяч украинских карбованцев за подготовку и пересылку Вам всего необходимого материала, информации и программы эффективного метода заработка, а также заполнить все необходимые данные в регистрационную форму».

...Конечно, я ждал более конструктивного предложения. К тому же меня очень смутил тот факт, что для получения работы мне придется еще и самому уплатить.

Сейчас невооруженным глазом вид но, что это элементарная ловушка для дураков. Но тогда такие объявления были в диковинку, и многие люди (и даже очень многие) на них откликались. Советский человек привык доверять печатному слову.

Помощи ждать мне было абсолютно неоткуда, на чудо тоже рассчитывать не приходилось, и потому желание быстро получить заработок полностью лишило меня здравого смысла. Дело было только в этих трехстах тысячах.

Даже не заходя в квартиру, чтобы не терять драгоценного времени, я поспешил на рынок.

Покупатель на куртку, которую я снял с себя, нашелся сразу — такая вещь, даже ношеная, стоила никак не меньше двух миллионов (около десяти долларов). Но я отдал куртку всего лишь за четверть этих денег.

Холодрыга стояла страшная, но я забежал и на почту. Отправил перевод в Харьков, а дома соорудил новый конверт, сунул в него квитанцию перевода и бросил в почтовый ящик....

Вечером на оставшиеся деньги мы с Любой устроили пир. Мы пили вино, закусывали жареной курицей и предавались идиотским мечтам о том, как будем зарабатывать в неделю не тридцать, а триста долларов. Ночами будем работать на износ, а добьемся своей штуки в месяц!

Третья неделя была на исходе, когда пришло долгожданное письмо.

Я ожидал, что это будет объемный пакете «рабочими материалами». Мы с Любой готовы были приняться за обработку немедленно, но в конверте оказался всего один листок.

Я начал читать текст, силясь понять, за что я заплатил с такими муками добытые триста тысяч. Но, не дочитав и до половины, вдруг со всей отчетливостью понял, с каким беспардонным шиком меня кинули. Да! Именно с шиком!

«Вам высылается программа, — прочитал я, — суть которой такова: Вы можете зарабатывать деньги, почти не выходя из дома (это я прекрасно усвоил еще из первого послания). Данная деятельность относится к сфере услуг и представляет собой разновидность информационного бизнеса. В ее основе лежит интенсивное взаимодействие предпринимателя (кем являетесь Вы) с потенциальными клиентами...»

Я читал и представлял себе несущиеся со всех концов страны к одной точке почтовые квитанции на эти несчастные сами по себе, но грозные в общей массе триста тысяч.

Я вдруг прозрел. Но мне стало обидно вовсе не за деньги, отданные жуликам. В конце концов, если бы они попросту удовольствовались ими и больше ничего не прислали, то так было бы гораздо лучше. Но мне прислали бумажку, в которой прямым текстом сообщали мне, что я есть дурак. Дурак редкий, и вместе с тем один из многих. Я-то всю жизнь считал себя какой-никакой, но индивидуальностью.

Мне предлагали выманивать деньги у таких же дураков, как и сам, посредством этой самой «программы», по которой у меня выдурили триста тысяч.

Концовка текста добила меня:

«Внимание! У Вас есть право перепродавать программу другим. Вы заплатили деньги за информацию и поэтому можете воспроизвести все материалы, которые получили. Мы не оставляем за собой авторского права на эти материалы».

...Люба утешала меня тем, что «хорошо, хоть только триста тысяч, могли потребовать и миллион»...

Меня, однако, такое положение вовсе не устраивало. Я был взбешен. Кинувшие меня не скрылись чинно-благородно, как и полагается жуликам. Они не поленились напоследок сунуть мне в морду жирный кукиш. Да еще посоветовали, как мне лучше утереться. Это было невыносимо.

Конечно, я не собирался куда-то жаловаться и кому-то мстить. Я понимал, что все эти хлопоты будут напрасными. Утерянного чувства собственного достоинства таким образом не вернуть. Но зато я понимал, что реабилитироваться можно только таким же образом, каким умудрился и облажаться.

Но просто последовать совету обманувших меня было противно. Я решил изобрести свой способ.

У меня в кармане была кое-какая мелочь, и я вышел в ближайший киоск за газетами. Дома разворачивал их одну за другой и тщательно изучал предложения о работе. В одной из газет я увидел объявление, которое меня заинтересовало:

«Вышлю бесплатно всем желающим каталог интересной информации — работа на дому. От вас: заявка, конверт с обратным адресом».

Я соорудил из тещиной корреспонденции два конверта, написал заявку и бросил письмо в почтовый ящик.

Было интересно, по какому принципу меня постараются кинуть на этот раз.

И тут в голове моей шевельнулась идея. Если находятся дураки вроде меня, готовые за мифический бесплатный каталог пожертвовать два конверта, то, значит, нужно ориентироваться на конверты. Конверты — не деньги, хотя за деньги в конце концов и покупаются. И продаются.

Я взялся вырезать купоны бесплатных объявлений из купленных газет и писать в них так:

«Бесплатно вышлю каталог КАК ЗАРАБАТЫВАТЬ НА ЖИЗНЬ, НЕ ВЫХОДЯ ИЗ ДОМА. От вас — заявка +4 конверта».

Я немного подумал и решил, что четыре конверта это слишком. Не хотелось уступать своим будущим лохам, но я все же благоразумно переправил четверку на тройку. Затем запечатал объявления в конверты и вышел на улицу, чтобы кинуть их в почтовый ящик...

Через несколько дней стал приходить первый улов.

Как сейчас помню, первые четыре письма были из Киева и Чернигова. И каждое письмо содержало в себе по три затребованных мною конверта. Кроме того, в них были еще и письма со стенаниями, что нет работы и моя помощь как нельзя кстати. Пишущие заранее благодарили, но я не мог читать такие вещи, потому что они излагались так доверчиво, что брали за душу. Словно я крал последние надежды.

Выбрасывать эти письма рука не поднималась. Я складывал их на шкафу, утешая себя мыслью, что, когда придет время, я отплачу этим несчастным с лихвой...

Треть от присланного оказалась негодной из-за отсутствия марок. Эти письма писали солдаты, которые надеялись обеспечить себе после дембеля обещанный мною заработок.

Конечно, я не был готов к такому положению, но и без того масса чистых конвертов была приличной. Тщательно отсортировал поступивший ко мне товар, разгладил как мог (все конверты без исключения были сложены вдвое, и на многих из них прослеживался довольно четкий след в месте сгиба) и помчался на почту, где сбыл свою первую добычу...

На счастье, мне попалась та же самая работница. Она меня узнала и выразила согласие приобрести товар. Пожелала только,чтобы конверты, по возможности, были без следов сгибов, но деньги отсчитала немедленно. И поинтересовалась, когда ждать следующей партии.

Дома меня ждала следующая партия писем. Я быстро распотрошил их и принялся за подсчет прибылей.

Я сдал сто пятьдесят конвертов по цене в десять копеек каждый (номинальная стоимость — двадцать шесть), то есть получил за них пятнадцать гривен. На эти деньги можно было тогда (да и сейчас, впрочем, тоже) сделать приличный базар. К тому же поток корреспонденции от жаждущих получить вожделенную работу на дому возрастал.

Но это означало и то, что наступит момент, и мне придется искать новые точки сбыта.

Вечером Люба испуганно сказала:

— Это плохо кончится....

Я и сам понимал, чем это кончится. Вернее, может кончиться, если я не придумаю афере какого-нибудь прикрытия. Но тогда я принялся успокаивать ее, что конверты — не деньги. Кто будет жаловаться в милицию за то, что его обманули на три конверта? Хуже, конечно, если выйдут на мои связи с почтой... Но это означает лишь то, что надо действовать осторожней.

На следующий день я проснулся от настойчивого звонка в дверь. Я не на шутку испугался. Был уверен, что за дверью милиция. Но звонила почтальонша. Она вручила мне прозрачный полиэтиленовый мешок, полный писем.

— В ящик не влазят, — сообщила она с осуждением в голосе. — Выложи, а торбу верни.

Я схватил торбу и вытряхнул ее содержимое на пол тут же, в прихожей. Вид кучи писем еще больше испугал меня.

Две гривны я все же почтальонше дал.

Ох и намучился же я! В этот раз мне пришло с разных концов Украины пятьсот писем. Тысяча пятьсот чистых конвертов, из них более тысячи — с марками. За них я мог получить столько же, сколько Люба зарабатывала за месяц.

И такие поступления ожидались каждый день. А я ведь дал объявления всего лишь в семь газет разных областей Украины. Но областей-то на Украине намного больше. И в каждой по несколько газет.

Тут уж я задумался крепко. Афера перехлестывала границы моего воображения.

Назавтра я «скинул» небольшую пачку конвертов, двести штук.

Но почтальонша вновь принесла груду писем. Правда, вдвое меньше вчерашней.

Я отправился на поиски новых точек сбыта.

Необходимо было срочно получить побольше денег, чтобы снять другую квартиру и перенести все дело из дому.

День был удачным. Я прошелся по всем почтовым отделениям в округе и сдал почти две тысячи конвертов. Полную, набитую доверху сумку! Все шло хорошо, одно только мне не понравилось — почтовики требовали конвертов без следов изгиба.

Еще одной претензией почтовиков к товару была его разношерстность. На Украине (впрочем, как и в России, и везде в мире) выпускают конверты с сотнями, а то и тысячами вариантов нанесенных на них рисунков.

Я взялся сортировать конверты. Поначалу это мало помогало. Но с увеличением объема писем проблему удалось решить. Для каждого почтового отделения я накапливал конверты с одним рисунком. Старался даже с таким же, с каким они получали конверты с почтамта.

Через некоторое время я снял по дешевке маленькую квартирку в другом конце города и перевел все производственные мощности туда. Попутно я познакомился с несколькими запойными пьяницами, которые никогда в жизни в свои почтовые ящики не заглядывали. Теперь в объявлениях, посылаемых в газеты, я указывал только их координаты. Для того чтобы у почтальонов, заполняющих эти ящики, не возникало ненужного любопытства, я расширил круг подобных знакомств до нескольких десятков.

На меня работало несколько вполне надежных человек, которые в нужные моменты опорожняли почтовые ящики и сносили все письма в одно указанное мною и тщательно замаскированное место.

О моей конспиративной квартире никто, включая Любу, не знал. Я не хотел, чтобы она имела к этому делу хоть какое-то отношение. Заработки уже позволяли ей уйти из поликлиники и спокойно заканчивать пятый курс. Но мое предложение поступить так Люба отвергла. Работа ей нравилась.

Со сбытом проблем почти не было. Я завел нужные знакомства почти во всех почтовых отделениях города, которых и сейчас насчитывается около двухсот, а также на Главпочтамте. Для начала поинтересовался пропускной способностью всех этих точек. Оказалось, что город с полуторамиллионным населением ежедневно расходует что-то около двадцати тысяч конвертов. Ежедневно! Так что мой вклад, достигавший всего двух-трех тысяч единиц продукции вдень, был хоть и крупной, но каплей в этом океане.

Я стал зарабатывать пятьдесят-шестьдесят долларов в день, но мне хотелось большего. Однако понимал, что для того, чтобы достичь этого «большего», необходимо основательно укрепить «настоящее».

Та цепь, которую я создал, могла в любом месте разъединиться. Сообщники, которые делали за меня основную часть черновой работы, в большинстве своем были гражданами законопослушными. Они не ведали, что творили, и потому малейший нажим на них со стороны представителей власти был чреват неприятностями.

Я работал один.

Наиболее слабыми звеньями были почтовые отделения. Заявляясь в то или иное отделение, я каждый раз ждал рокового события, знакомого по криминальным фильмам: задержание, наручники и прочее. Кустарь есть кустарь. Хоть суммы, получаемые мною, и были мизерными по сравнению со многими делами, которые в те времена вели власти, но, соединенные вместе, могли привести к катастрофе. За всем я уследить не мог, как ни старался. Мне нужен был помощник.

Я вспомнил о приятеле, с которым мы провернули аферу с дубленками. Долю с последней операции он мне так и не вернул, но только потому, что сам не получил денег. Перекупщики кинули его. Сейчас это не имело для меня значения. Размах аферы настоящей делал прошлые долги неактуальными.

Я сразу не решился, но сейчас подумал, что, пожалуй, могу про приятеля кое-что рассказать, не навредив ему.

Зовут его Боря Атанасов. Он уже в Америке, понемногу продувает в казино доходы, нажитые вместе со мною.

Незадолго до нашей первой аферы он вышел из тюрьмы, где отсидел пять лет за подделку лотерейных билетов. Вообще то дело тянуло на «червонец», но Борьку выручили связи.

Сейчас я разыскал его и выложил все начистоту. И я не ошибся в нем. Боря вдохнул новую жизнь в мое детище. Во-первых, он предложил разделить предприятие на две строго изолированные друг от друга части, или, как выразился Боря, на два отдела: отдел производства и отдел сбыта. Если власти вышли бы на один отдел, то его работу можно временно свернуть, не нарушая работы всего предприятия. В дальнейшем планировалось разбить и эти отделы на более мелкие подотделы. Работники одного подразделения не должны знать и даже подозревать о том, чем именно занимаются работники другого.

Я возглавил отдел реализации. Так как заниматься производством уже не приходилось, появились новые возможности реализовать свои фантазии. Я заслал коробейников в ближайшие крупные города — Николаев и Измаил.

Боря закинул удочки в российские газеты, и оттуда тоже немедленно хлынул поток почтовой продукции. Но возможности выйти на российский рынок у нас пока не было. И мы решили не развивать пока это направление.

Поток корреспонденции все нарастал, и для того, чтобы несколько «разгрузить» одесские точки, Боря арендовал абонентские ящики в нескольких близлежащих поселках.

Однажды я встретил в городе свою бывшую жену. Вернее, она сама посигналила мне из «Жигулей» и предложила подвезти. Оказывается, она вышла замуж за бизнесмена, у которого два небольших магазина. У нее, конечно же, все было хорошо. И ей даже предложили опять какую-то роль в кино. Я не удержался и пригласил ее к себе на кофе. Мне захотелось, чтобы она поняла, как ошибалась на мой счет.

Бывшая супруга с удивлением рассматривала обстановку нашей с Любой четырехкомнатной квартиры в престижном доме на Фонтане.

Но удовольствия от того, что она поражена, я не испытывал. Я думал о том, что у нас с ней все могло быть хорошо. И сказал ей об этом. И еще о том, как мне повезло со второй женой. Рассказал и о том, что именно благодаря Любаше мне удалось вылечиться.

Последнее смутило бывшую супругу, и она заспешила уходить.

Но даже когда, садясь в свои «Жигули», она увидела подъехавшую к дому на новой «Ауди» мою Любу, я не почувствовал злорадства.

Я только подумал: все, что ни делается, — к лучшему.

...Дело разрасталось. Однажды наступил такой момент, когда продукции, поставляемой мне Борей, стало не хватать. И дело не в том, что поток писем иссякал, — ничуть не бывало. Просто я развил такую деятельность, что он попросту не мог за мной угнаться. В среднем он получал от восьми до девяти тысяч конвертов ежедневно.

Учитывая, что Боря повысил тарифы с десяти копеек до пятнадцати, наши доходы составляли около десяти тысяч долларов ежемесячно. Но у нас на складе оседало огромное количество конвертов без марок, присылаемых солдатами. Мы их тоже сбывали, но за символическую плату.

В одну из недель Боря неожиданно завалил меня продукцией так, что я насилу справился со сбытом. На мой вопрос о причинах всплеска он не ответил, но многозначительно усмехнулся.

А через неделю опять же предоставил мне огромную партию конвертов. Только начав прием товара, я обратил внимание на то, что конверты не имеют едва заметного, но характерного следа изгиба.

И Боря, заметив мое недоумение, ошарашил новостью.

Оказывается, конверты, которые я сдал на прошлой неделе, те самые, солдатские. Боря наклеил на них марки и отдал на продажу. А марки изготовил сам.

Конверты, которые он принес мне на этот раз, уже не были получены по почте, а куплены. И марки, приклеенные к ним, фальшивые.

Боря втихаря от меня наладил изготовление фальшивых марок.

Я растерянно отодрал марку с Бориного конверта. Взял в другую руку марку настоящую. Сравнил. И огорчился: как я сам не додумался...

Беспечность почтового ведомства была просто поразительна. Марка вопила о том, что ее подделали... Бумага без водяных знаков, рисунок примитивный — что еще нужно для аферы?

С этого момента начался новый этап в нашей деятельности. В технологию изготовления марок я не вникал, но, судя по тому, с какой скоростью Боря выдавал фальшивки, она была отлажена.

Мы уже не рассылали писем. Мы закупали конверты без марок, снабжали марками и сдавали на почту.

От идеи сдавать почтовикам сами марки мы отказались. Это было чревато провалом. Конверты же с марками сомнениям даже не подвергались. Так мы работали год. Боря уехал в Штаты первым. Снабдил меня продукцией на несколько месяцев вперед и отправился готовить почву для меня и Любы.

Я уже знаю, что домик в Майами на мое имя куплен и ждет. И большая часть моих сбережений уже на счету.

На днях уезжаю и я. Один. Люба, женщина, которая не оставила меня в трудную минуту и которая вытащила меня, можно сказать, с того света, остается здесь.

Америка — не для нее. Так она решила. И я ее понимаю, потому что уверен, что Америка — и не для меня. Для меня главное постоянство в жизни и преданность близкого человека. Тогда я готов для него на все.

Но я должен ехать. Дело себя исчерпало. Я знаю, что власти уже всерьез обеспокоились, почему упали продажи законных конвертов.

Вернее, беспокоились они и раньше, но теперь им взбрело в голову сравнить количество проданных конвертов с количеством пройденных через ведомство в виде писем. Времена перестали быть бесхозными.

Зачем я все это пишу? Когда-то, обманув меня на последние мои гроши, мошенники помахали мне на прощание ручкой. Или, точнее, сунули напоследок дулю под нос.

Это письмо — не дуля. Может быть, исповедь. Я уверен, что в Америке меня не достанут, так что пишу смело. Письмо-то попадет в редакцию только после того, как я уеду.

Но главная его цель — это обращение ко всем, у кого мы когда-то украли одежду.

Я хочу вернуть этим людям похищенное. Конечно, мода с тех пор изменилась. Но, думаю, соболья шуба — достойная замена. Я прошу людей, чьи дубленки и шубы были похищены из институтских гардеробов, откликнуться на это письмо. И сообщить в редакцию «Одесского вестника» свои координаты. А заодно и приметы их украденных вещей. То же самое можно сделать по телефону посредника (в скобках был указан телефон).

С уважением. Филипп».

Может, в этом месте и стоило закончить главу. Поначалу я так и решил: остальное — лишнее.

Хотя история на этом не закончилась. Просто продолжение ее показалось мне слишком... не то чтоб сентиментальным, а даже каким-то сериальным. В смысле смахивающим на перипетии слезных сериалов «мыльных опер».

С другой стороны, какое мое дело, на что история смахивает. Она — чья-то жизнь, и не мое право подрихтовывать ее. Мое дело рассказать все как есть, рассказать, что было дальше.

А дальше было вот что...

Я дочитал это то ли письмо, то ли рассказ. Посидел еще какое-то время молча. Попробовал переварить. Не смог.

Спросил у Гарика, дружка-репортера:

— Когда оно пришло?

— Давно. С год назад.

— И что было потом?

— Юридический отдел переправил в милицию. Там разбирались.

— Что сказали? Гарик пожал плечами:

— Ничего вразумительного. Мол, все чушь. Но печатать запретили.

— Про дубленки я слышал.

— Я — тоже.

Я помолчал и напомнил:

— Что ты говорил насчет Интерпола?

— Письмо опубликовала какая-то американская газета. Интерпол прислал запрос: имели ли место приведенные в письме факты?

— Что ответили наши?

— Кажется, нет. Но точно не знаю.

— Но это несложно выяснить. Про дубленки мы и так знаем. С марками может разобраться экспертиза.

— Оно нам надо?.. Вони бы было. Но, между прочим... — Гарик многозначительно посмотрел на меня. — Как-то эта информация разошлась и у нас. Или напечатала его какая-то газетенка, или часть американского тиража попала сюда.

— С чего ты взял?

— В редакцию пришло несколько писем. Семь, кажется. От бывших хозяев дубленок.

— Ну?

— Что «ну»?

— Шубы они получили?

— Откуда я знаю? Вряд ли. За письмами никто не пришел. И потом их изъяла милиция.

— Посредника проверяли?

— Конечно. Слесарь с судоремонтного. Ни сном ни духом. Ему звонят. Он передает.

— Отдел писем регистрирует всю почту?

— Конечно.

— Могу я получить список адресатов?

— Почему нет?!

В этот же день я пошел по адресам. На третьем адресате я понял, что все это и впрямь чушь. Ни один из них, точнее, ни одна шубы не получила.

Вечером дома из праздного любопытства я извлек из нижнего ящика стола архив. Старые письма. Принялся разглядывать марки. Причем марки разных лет. Разглядывание ничего не дало. Да и что оно могло дать мне, неспециалисту?!

Я уже собирался вернуть письма в стол, когда, словно спохватившись, обратил внимание на одну деталь: некоторые из конвертов пересекал едва заметный шов бывшего изгиба.

Решил покопаться в этом деле. Зачем-то мне это надо было. Понять, что правда в том письме и зачем оно было написано. Шубы-то людям не вернули. И вообще многое не сходилось. Не вязался добродушный, наивный даже образ пишущего с грандиозностью аферы, которую он якобы провернул. Но кое-что и сходилось. Например, факт похищения дубленок. И сложенные когда-то конверты из моего архива.

Хотелось докопаться до истины.

Я знал, что предприму на следующий день. Но с утра заглянул в библиотеку. Все нужные мне материалы обнаружились в компьютере. Мне выдали их буквально через пятнадцать минут.

Оказалось, что подделка марок в ущерб почте — явление в мировой истории довольно редкое.

...В 1872 году в почтовом отделении Лондонской фондовой биржи работал клерк, который продал фальшивых марок не менее миллиона экземпляров. И это за один год и из одного окошка. Марки, которые он продавал, имели самый высокий почтовый номинал — 1 шиллинг, и клерк сам наклеивал их на телеграммы.

В начале 1873 года эти шиллинговые марки вышли из обращения, и аферу пришлось прекратить. Однако раскрыта она была только через 25 лет. Да и то благодаря одному филателисту, которому вздумалось отклеить марку от бланка. Он вдруг обнаружил, что марка эта без водяного знака (без филиграни, если уж изъясняться на филателистическом жаргоне).

Поднялся большой шум. Правительство, чтобы оценить нанесенный почте ущерб, принялось собирать сведения о наличии таких марок у коллекционеров, и факты вскрыты были потрясающие. Почтовое ведомство заявило, что ущерб ему исчисляется суммой в 50 000 фунтов стерлингов. Истинное количество марок не было до конца выяснено. Эксперты признали, что марки были выполнены на очень высоком полиграфическом уровне.

Другая история произошла в 1902 году в Германии. Однажды при проведении обыска берлинская полиция обнаружила большое количество почтовых марок. Находке не придали особого значения, но передали в почтамт для экспертизы. Эксперты тщательно изучили марки, признали их подлинными и выдали разрешение на запуск в продажу. Позже выяснилось, что марки все-таки фальшивые.

Почтовое ведомство не смирилось с приговором государственных специалистов и долгое время еще утверждало, что марки все же настоящие.

Значительный случай подделки курсирующих марок произошел также во Франции. В 1923 году была подделана стандартная, то есть расходящаяся в самом большом количестве, марка достоинством в 25 сантимов с изображением сеятельницы (символа Франции).

Марки распространялись в основном через табачные лавочки — традиционные для Франции точки распространения почтовой и печатной продукции, что-то вроде наших киосков «Союзпечати». Однажды несколько марок приобрел известный французский филателист, автор книг по подделкам, Фернан Серран. В купленных марках что-то его насторожило. Он принес их домой и тщательно исследовал. И известил полицию о том, что марки фальшивые. Через некоторое время полицейским удалось арестовать парочку молодоженов, совершавших свадебное путешествие из Франции в Испанию. Выяснилось, что молодые люди — страстные коллекционеры и изготовили фальшивые марки в собственной мастерской. Проезжая по Франции, они расплачивались в табачных лавках целыми листами собственной продукции. При обыске у них изъяли еще более 25 тысяч единиц. Как потом выяснилось, это были жалкие остатки. В общей сложности они «оприходовали» почтовых марок на сумму более ста тысяч франков...

Материалы только добавили мне неудовлетворенности.

...Художественный руководитель студенческого театра уверенно заявил, что в девяностых годах они Шекспира не ставили. Напрягшись, вспомнил, что классику вроде бы ставила театральная студия Дворца моряков.

Во дворце мне не пришлось даже подниматься по лестнице. Бывший режиссер ныне служил вахтером. Он и подтвердил, что «Гамлет» у них шел. И легко вспомнил двух исполнительниц роли Офелии — Симу Гуревич и Ларису Дудко.

— Фамилии девичьи? — спросил я.

— Конечно. Они были студентками. Хотя... — он задумался. Вспоминал. — Дудко уже была замужем. Муж часто встречал ее после репетиций.

— Как его звали, не помните?

— Нет.

— Не Филиппом?

— Точно. Она его называла Филей. Но фамилия у нее была девичья.

— Она потом еще раз вышла замуж. Не знаете, фамилию сменила?

Вахтер-режиссер чуток поразглядывал меня. Вдруг снял трубку телефона. Набрал номер. Сказал в трубку:

— Нолик? Привет. Это я. У тебя в последнем фильме в эпизоде снялась моя девочка. Да, Лариса. Какая у нее сейчас фамилия? Как? — Он помолчал. — Загляну.

Вахтер положил трубку. Сообщил:

— Романова.

«Ишь ты», — подумал я. И тут же вспомнил.

Но все же достал список адресатов, приславших заявки на шубы. Четвертой в нем значилась фамилия Романова. С одним инициалом — Л.

И, конечно, с адресом.

Дом, в котором жила Романова Л., хоть и располагался на границе Молдаванки, но был крепким, ухоженным. В подъезде пищевые запахи преобладали над запахами кошачьих меток.

Дверь мне открыла не очень молодая, в недалеком прошлом красивая, женщина.

«Она», — сразу понял я. Представился:

— Я из газеты. — И протянул ей гвоздику.

Она заметно удивилась. Брови ее несколько нескоординированно поползли вверх.

— Из газеты?

— Хочу взять интервью.

— Со мной?

— С вами.

Она отстранилась, давая мне войти. Я понял, что она пьяна.

— Готовлю материал об одесских актрисах, — заговорил я, снимая куртку.

И осекся. На вешалке в прихожей висела шикарная соболья шуба.

Я подумал: может, сменить роль? Заявить, что я настоящий претендент на шубу. Что это у моей дубленки, а не у ее, была латка возле левого кармана...

Я повесил куртку рядом с шубой. Обернулся к хозяйке.

— Лариса, так?

— Так, — пьяно мотнула она головой. Куцая челка ее мотнулась.

Я вдруг понял, что немолодой она кажется только из-за расслабленных мышц лица. И из-за недовольного выражения, которое свойственно этим мышцам.

— Что-то вас давно не видно на экране, — начал я с места в карьер.

Она непонимающе уставилась на меня. И вдруг выдала:

— Это все он.

— Кто?

— Муж. Если бы не он, я была бы... — Она обреченно покачала головой. И закончила неожиданно: — Была бы в Америке. На Майами... Я была бы знаменитой.

«Гм», — подумал я.

— Нет взаимопонимания? — заумничал я.

— Нету, — челка опять согласно мотнулась.

— Бывает.

— Если бы вы знали, какой человек меня любил. Миллионер...

«На черта ей та гвоздика, надо было взять бутылку», — мелькнула у меня мысль.

Но с этим проблем не было. Хозяйка провела меня на кухню. Усадила. Достала второй фужер. Набухала и мне из коньячной бутылки.

И тут вошел муж. Вошел спокойно, кротко даже. Без всяких ревнивых фокусов. Бросил тоскливый взгляд на жену, поздоровался со мной и предложил переместиться в комнату. Я послушался. По пути на всякий случай предупредил:

— Я из газеты. Думал взять интервью. Похоже, в другой раз...

— Вы не подумайте, — заволновался он. — Это у нее редко... Хотя... — Он вдруг передумал оправдываться. Пошел резать правду-матку: — Вы не поверите, буквально за полгода. Не знаю, что делать. Она возненавидела меня...

Я уже все понял. Почти все. Ай да Филя! Ай да простак!

— Буквально два слова, — попросил я, прорываясь на кухню.

Хозяйка сидела за столом, осовело глядя на стакан.

— Мне нужен адрес Филиппа, — строго сказал я. Надеялся, что строгость и неожиданность сработают.

Они и сработали.

Женщина испуганно дернулась взглядом. Мгновение силилась, вспоминая. Послушно произнесла:

— Пятая станция... Фонтан... — Она назвала номер дома и квартиры.

— Всего доброго, — попрощался я с горемыкой супругом.

Больше в этом доме мне делать было нечего...

На перекрестке Пятой станции Фонтана я задержался у цветочного лотка. Подумал, не взять ли гвоздику. Не взял.

Дом нашел сразу. Он в округе был один из немногих престижных. Дверь с нужным мне номером была бронированная, дорогая. Я прислушался. Услышал, что в глубине квартиры плачет грудной ребенок.

Занервничав, нажал кнопку звонка.

Такой я ее себе и представлял. Простой, миловидной, с выражением смиренности на лице. Правда, за полминуты успел представить ее себе с ребенком на руках, а ребенка не было. Он продолжал прерывисто плакать в комнате.

— Люба? — спросил я. Даже не поздоровавшись.

— Нет, — сказала она. — Меня зовут Надей. Проходите.

Я растерялся. Начались нестыковки. Сначала — ребенок, теперь —не Люба, а Надя.

Вошел в прихожую. И первым делом зачем-то посмотрел на вешалку. Ничего примечательного на ней не обнаружил. Да и не рассчитывал обнаружить.

— Проходите, — кротко предложила женщина и пошла в комнату.

Я — за ней.

Она обошла детскую кроватку. Продолжила качать ее. Малыш от неожиданности притих.

— Вы из милиции? — спросила она. Я растерялся. Не знал, что ответить. Какой ответ будет лучше. Да еще ребенок сбивал с толку.

— Нет, — сказал я. — Я друг Филиппа. Мы когда-то вместе работали грузчиками...

— Это неправда, — просто сказала она.

Я помолчал. Потом сказал:

— Я не из милиции.

— Я знаю.

И тогда я решил не врать. Насколько это возможно.

— Я из газеты. Из «Одесского вестника».

— Откуда у вас адрес?

— Мне его дала... Лариса.

Женщина кивнула.

— Я хотел бы поговорить о вашем муже. Согласитесь, судьба его вызывает интерес.

Она смотрела на меня кротко. Думала о чем-то своем.

— Это его ребенок? — спросил я. Шагнул к кроватке. Глянул на малыша: — Как зовут?

— Филипп.

В тот момент я почему-то не подумал: «Точно — сериал».

И имя малыша меня почему-то не обескуражило.

— Похож на отца?

Во взгляде ее мелькнуло что-то вроде сочувствия ко мне.

— Может, вы сами расскажете? — предложил я. — Что посчитаете нужным.

— Что рассказывать... — Она на мгновение запнулась. И продолжила явно заученно: — Филипп на Майами. У него свой дом. Двухэтажный. Недалеко от квартиры Пугачевой и Киркорова...

И вдруг я понял, что все это ложь. Нет никакого домика на Майами. У Пугачевой с Киркоровым, может, там жилплощадь и есть, а у бывшего мужа этой Любы—Нади — нет.

— Это неправда, — сказал я.

— Почему? — удивилась она.

— Вы не умеете обманывать.

Я оглянулся. И только теперь увидел на стене большую фотографию в раме. Портрет. Подошел к нему. Веснушчатый юноша щурился мне с портрета хитрющими добрыми глазами,

«Какой Майами? — подумал я. — Бред...»

Я обернулся к женщине. Та смотрела на малыша.

— Он — в Одессе? — спросил я.

— Он умер, — просто сказала она. Я сглотнул.

— Хватит, — после паузы продолжила женщина, устало глядя на малыша. — Пусть она успокоится. С нее хватит.

— С кого?

— С Ларисы. Можете написать как есть. Филипп умер восемь месяцев назад. Задохнулся во время приступа... Дубленки, конверты, марки — все правда. Только имя мне изменил, чтоб у меня не было проблем. И еще... Друг, который уехал первым, обманул его. Как теперь говорят — кинул. Квартира — это все, что у нас осталось. Дача, джип... Ничего этого нет. — Она помолчала и добавила: — И слава богу.

— А шубы... — встрял я. Женщина усмехнулась:

— Шуба была одна. Только для нее. Он так хотел. Он знал, что она напишет. У нас была «Ауди». Я продала.

Ну конечно. Этот наивный юноша просчитал свою бывшую женушку. Просчитал, что шуба ее доубедит, добьет.

— Милиция на вас вышла? — спросил я.

— Конечно. Первый раз после того, как Лариса побывала у нас в доме. Она написала анонимку про дубленки. Но Филипп замял вопрос. Тогда у него были деньги. Второй раз ко мне приводили насчет марок. Она опять написала. Получила шубу и как взбесилась. Но они пришли поздно.

«Я уверен, что меня уже не достанут», — вспомнил я одну из последних фраз письма. И подумал коротко: «Стерва».

И еще:

«Не напишу. Не только из-за сентиментальности. Пусть все остается как есть. Пусть мучается до...»

— Хватит с нее, — устало подытожила Надежда. — Как бы руки на себя не наложила...

И добавила:

— Не по-божески это... Напишите все как есть. Пусть успокоится.

И все же в тот момент я был еще уверен, что не напишу.

Одесские одуванчики

По статистике, больше всего успешных афер проворачивается с квартирами. Еще бы. Суммы приличные. При покупке-продаже всегда имеет место неодновременность действий. Либо покупатель деньги сначала выкладывает, потом ставится завершающая подпись в документе о продаже. Либо наоборот: сначала — подпись, потом — деньги. Было бы странно, если бы эту неодновременность не использовали аферисты. Причем и в ту, и в другую сторону. Мошенники продавцы берут плату, но оставлять автограф воздерживаются. Шельмующие покупатели ведут дело к тому, что хорошо бы подпись вперед.

Проста и беспечна для аферистов схема обмана, когда берется залог.

Но по беспечности и ей может дать фору афера со сдачей квартиры внаем. Этот фокус любому дилетанту по плечу.

Достаточно снять приличную квартирку на месяц-два и сдать ее на год-два. Можно и дешевле, но обязательно с предоплатой за весь срок. Причем хорошо бы нескольким клиентам.

Квартирных-то афер хватает. Людей кидают десятками, если не сотнями в день. А вот сочных, колоритных исполнителей, снискавших себе имя на этом поприще, — не густо.

И если уж рассказывать о ком-то, то стоит выбрать не какого-нибудь маклера-пройдоху, не фальшивое агентство по покупке-продаже недвижимости, а бабушку Александру Львовну.

Отдать предпочтение ей хочется еще и потому, что кидала она людей вполне безобидно и даже с некоторым идейным обоснованием.

Нет, Александра Львовна не прибегала к вульгарному обману на манер некоторых московских старушек.

Те продавали свои квартиры, а потом обращались в суд и требовали возврата. Утверждали, что их обманули, завладели жилплощадью, пообещав заплатить и не выполнив обещания. Если предъявлялась расписка в получении денег, старушенции утверждали, что они их давали во хмелю. Мол, их умышленно подпоили покупатели-жулики.

На жалость бабушки давили. И с успехом выдавливали ее. Кажется, не было ни одного случая неудачного для них процесса.

В Одессе этот способ кидания почему-то не в ходу. Может быть, пока не в ходу. Одесские бабушки действуют гуманнее. У них свое направление добывания средств к существованию. И Александра Львовна — яркий представитель этого направления. Одна из родоначальниц его.

Еще в те годы, когда не было газет, печатающих любое объявление, она начала свой промысел. Распускала через знакомых слух, что она, одинокая пенсионерка, готова оставить в наследство жилье тому, кто возьмет на себя заботы о ней. Знакомых у Александры Львовны было пол-Одессы, поэтому слух распространялся быстро. Если еще учесть, что квартира ее занимала весь этаж дома на Ришельевской и лет бабуле было за восемьдесят, можно представить ажиотаж вокруг них. Квартиры и бабули.

Предложение определяет спрос. Старушка могла позволить себе спрашивать с претендентов строго.

Житейская мудрость предостерегает: невесты, пользующиеся спросом, часто остаются в старых девах. Или: если слишком перебирать харчами, можно остаться голодным.

У Александры Львовны была своя мудрость. Харчами она еще как перебирала. Причем в прямом смысле. Но голодной не оставалась не только она, но и все ее престарелые подруги по двору. А то и по кварталу.

Что касается опасности заневеститься, то...

Молодой возраст невесты вдохновляет жениха, наполняет его сердце особым предвкушением. И готовностью пройти через любые испытания.

Возраст Львовны тоже вдохновлял претендентов. И тоже располагал их к приятному ожиданию. Ну а испытания? Претенденты были готовы к ним.

Да и какие испытания могли их ждать? Бельишко постирать? На то есть прачечные. Приодеть бабульку? О чем речь. В чулане обязательно сыщется что-то, соответствующее ее пониманию моды. Убрать в квартире? Накормить? Тоже не проблема. Такую квартиру, правда, за неделю не выдраишь. Но это смотря как драить. Подслеповатой старухе очки втереть несложно. Пылесосом пожужжал, комнаты проветрил — и сойдет. Зато с кормежкой и вовсе проблем не ожидалось. Когда человеку за восемьдесят, ему и овсянкой злоупотреблять нежелательно.

Ну да... Нашли дурочку. За семь комнат в центре Одессы — овсянку?

А икорочку на завтрак и на полдник? Правда, красную. Черную Александра Львовна почему-то не жаловала. Но не дай бог было подать ей мелкую! Очень сердилась. Даже любимая фаршированная рыба или запеченные лангусты могли не вернуть ей в течение дня доброго расположения.

Насчет стирки тоже вышла промашка. К прачечным бабуся относилась с недоверием. К стиральным машинам тоже. И в смысле моды оказалась на удивление продвинутой. Старческий маразм при отсутствии склероза у подопечной приводил опекунов в полнейшее уныние. И как только ей удавалось запоминать все эти «Валентино», «Пьер Карден», «Нина Ричи». Это еще был не худший вариант. Что было делать, если модница сыпала давними названиями фирм. Иногда довоенными. Хорошо хоть турецкие подделки за настоящие вещи проходили. Если, конечно, они не были грубыми.

И кстати, о склерозе. Он не то чтобы совсем отсутствовал. Нет-нет да и давал о себе знать. Тема уборки квартиры никак не давалась хозяйке, не запоминалась. Только закончится генеральная уборка (какое проветривание?! У бабули, видать, за счет ухудшения зрения усилилось осязание. Трехчасовую пыль пальцами ощущала)... так вот, только-только приглашенная домработница надраит этаж, как опять вызванивай ее. Бабуля запамятовала: серчает, что давно не прибирались.

Хотя больше всего проблем было все же с меню.

Такое впечатление, что старуха помнила все блюда, какие перепробовала за восемьдесят лет. Поди угоди ей, когда рецепты сохранились разве что в архивах КГБ. Как компромат на прошлое. Но угождать приходилось. Недоумевая: как только печень старческая выдерживает такие деликатесные нагрузки? И удивляясь, что продукты, которыми регулярно затоваривался холодильник, съедались за ночь. На старуху по ночам явно нападал жор.

«Ничего, — думали злорадно опекуны, — лопай... Быстрее угомонишься».

Конечно, мысленно произносилось другое слово. Но неловко цитировать их надежды дословно. Тем более что люди потом и сами жалели, что думали так.

Люди вообще жалели, что ввязались в это сомнительное предприятие. Но кто ж думал, что так все обернется. Что бабуля окажется капризней любой престижной невесты. И что бодрости у нее — впору и впрямь замуж.

Замуж Александра Львовна не собиралась. Зачем? Ей и так было неплохо. Какой бы муж позволял скармливать продовольственные припасы старикам соседям? И вещи отдавать?

Много люда прошло через опекунство Александры Львовны. Надежды многих были разбиты о ее привередливый нрав. Что многих — всех.

До девяноста шести лет дожила капризница. Последние годы промышляла в основном через газеты. Посредством объявлений.

Лохов опекунов уже не то что на удочку ловила или тралила сетью. Глушила динамитом!

Но в отличие от других предприимчивых стариков одесситов, у нее было и идейное обоснование обмана. Вернее, идея-то была у всех: мол, раз о нас, стариках, забыли, то мы сами о себе позаботимся. И вам напомним.

Но кроме этого, Александра Львовна была уверена, что делает доброе дело. Спасает Одессу от залетных. От тех, кто, на ее взгляд, виновен в том, что город все больше и больше теряет свое лицо. Которое она помнила.

Поправку на годы, на собственную молодость, на восприятие мира глазами молодости делать отказывалась. С молодости не спросишь, а спросить хотелось. Не может быть, чтобы никто не был виноват в том, что мир вообще и город в частности стали другими.

Самым удивительным было то, что она действительно все помнила. Как училась в одной школе с Ильей Ильфом, одним из авторов «Золотого теленка». Как дружила с ним, и не только с ним. Филатов, будущий знаменитый глазной профессор, тоже был в их компании. Помнила даже, что у поэта Семена Кирсанова была кличка Пяточник. Потому что, играя в футбол, тот часто пасовал пяткой.

Рассказывала, как однажды ночью она выглянула в окно на крик Ильи: «Шурка!» — и сердито заругалась:

— Чего орешь?.. Я уже сплю.

Шура была девочкой из приличной семьи и постоянно об этом помнила.

— Мне нужен чемодан, — сказал Илья. — Я еду в Москву.

— Прямо сейчас?

— Сейчас.

Вспоминая об этом в девяносто четвертом году, Александра Львовна заметила:

— И что вы думаете? Чемодан он мне до сих пор не вернул.

И, может быть, обиженная такой необязательностью, доверительно поведала:

— Он был такой невзрачный... Это потом он стал знаменитым, а тогда... У нас были мальчики интересней. И что он рассказывает, что он сын слесаря? Слушайте его больше. У него приличные состоятельные родители...

...Вот так, в силу своих возможностей и своего понимания, боролась за чистоту одесского духа Александра Львовна, бабушка Вити Линника, одесского тележурналиста. (Он, кстати, один из героев повести «Лохом быть неприятно».)

Квартира после бабушкиной смерти досталась не ему. Хватило и других наследников. Чтобы в таком возрасте да при такой одесской энергетике был недостаток в родне?.. Верить в такое могли только приезжие.

Потомков у Александры Львовны — не на один этаж. Слава богу.

Content

Анатолий Барбакару
Одесса-мама

Пролог

Маэстро

Папа

Саша-финансист

Вышибала Сема

Залетный

От Соньки до Риты

Миллионер Филя

Одесские одуванчики