Сьюзен ДЖОНСОН

ГРЕШНИЦА

Глава 1

Лондон, март 1787 год

Синджин одевался — быстрым привычным движением он искусно завязывал шейный батистовый платок.

Сильный запах сирени, обычно окружавший герцогиню Баченскую, почти растворился в смешении едких запахов от занятий любовью с ароматами жарко натопленной комнаты. Все еще обнаженная после долгой любовной схватки, герцогиня лежала на кровати, обдумывая, стоит ли обижаться на неожиданный уход любовника и его небрежное безразличие. Секунды было достаточно, чтобы пришло решение — не стоит, так как ее гнев будет потрачен впустую на самого распутного, самого красивого мужчину Лондона: высокого, стройного, мускулистого и смуглого как грек. Его небесно-голубые глаза излучали дерзкую обольстительность дразняще, горячо и бесстыдно. И если чисто внешнего физического совершенства было недостаточно.., проверка любовью подтверждала его абсолютное великолепие. Ни с кем она не испытывала таких чувств, как с Синджином, и никто не вызывал в ней столь бурного оргазма.

Вздохнув, она повернулась на кровати так, чтобы ее поза была наиболее привлекательной и зовущей, и сказала:

— Когда ты вернешься?

Прервав поиски своей куртки, сброшенной в порыве чувственной страсти несколько часов назад, Синджин увидел роскошность пышного тела герцогини, необыкновенную полноту груди, изящный изгиб бедер.

Он тут же подумал, как нежно и осторожно Кассандра могла бы покусывать его, но, вместо того, чтобы снова предаться радостям любви, сказал:

— Через пять дней.

— Навести меня.

Синджин Сейнт Джон герцог Сетский маркиз Фаулер граф Бартонский виконт Кавернунский обычно обосновывался в Ньюмаркете на весь сезон скачек.

Его страсть к лошадям, это знали все, превосходила даже ненасытный интерес к женской плоти. Правда, через пять дней он должен был ненадолго покинуть Ньюмаркет, вернувшись в Лондон, чтобы забрать молодую ирландскую кобылицу, — ее пришлют из Ватерфорда, имения его двоюродного брата. Забыв о Касандре, он вдруг улыбнулся, и резкие черты лица мгновенно преобразились: на нем промелькнуло Мальчишеское очарование.

— Я бы очень хотел.., но я не смогу остаться надолго.

— На сколько?

— На час.

Кассандра стала второй женой герцога Баченского после того, как его первая жена благополучно скончалась, а герцог еще не потерял желания и способности в полной мере оценить чувственную женскую красоту новой герцогини.

— На сколько? — мягко повторила она, медленно и эротично повернувшись гибким телом. Синджин начал немедленно менять решение.

— Дольше, чем на час, — ответил он и распутно улыбнулся.

Синджину было интересно, как почти семидесятилетний Бачен мог выдерживать все физические требования своей страстной жены. Однажды, без сомнения, он не выдержит. И тогда Кассандра станет очень состоятельной и молодой вдовой.

— Ты не забудешь… — прошептала она, скользнув пальцем по своей влажной промежности.

Синджин замер, взглянув на фарфоровые часы, стоявшие на камине, и взвесил важность своего прибытия в Ньюмаркет вовремя. Ведь завтра в первом забеге против серой ирландской лошади Стэнхоупа выступал его гнедой, и даже манящая акробатика Кассандры в постели проигрывала перед волнующими скачками.

Сомнения длились доли секунды, затем он, выдохнув, наклонился за своей курткой цвета бургундского вина.

Надевая куртку, он сказал, как будто объясняя мимолетную внутреннюю борьбу:

— Завтра мой гнедой бежит против лошади Стэнхоупа, прославленной чемпионки.

— Удачи тогда, — мягко прошептала она. Сквозь ритмичные звуки, издаваемые ее пальцем, низким хрипловатым голосом добавив:

— Не забудь меня.

«Навряд ли», — подумал он, еще находясь во власти ее ошеломляющего эротического образа и ощущая ответную реакцию своего могучего тела. Если бы Синджин Сейнт Джон не был столь страстным поклонником скачек и человеком железной воли, то Кассандра имела бы в своем распоряжении превосходный возбужденный инструмент.

Глава 2

— Берегись кнута Арчера, — предостерег Синджин своего коня, расстегивая ремни шерстяной попоны, которая защищала его чистокровного гнедого от леденящих мартовских ветров. — Он попытается ударить тебя, Ромулус, — сказал он низким успокаивающим и знакомым ей голосом, поглаживая мускулистую шею лошади.

Холеный гнедой повернул голову и слегка ткнулся носом в плечо Синджина.

— Держись от него подальше, приятель, — прошептал Синджин, — чтобы он не лягнул тебя. Участников немного, поэтому у тебя будет место для маневра, — продолжил Синджин, обернувшись к своему жокею, который подтягивал стремя на одно деление. — Ромулус смотрелся лучше всех сегодня утром во время разминки. — Синджин улыбнулся. — Все, что нужно тебе делать, — это сидеть на нем.

— Я и так все время с этим резвым скакуном. Он все-таки боится холода. Надеюсь, они скоро начнут. — Говоря так, Фордхэм убрал ноги с подставленных рук конюха, сел в седло и, глядя на своего хозяина, добавил:

— Причитающиеся мне деньги у вас?

— Они вместе с моими находятся в Рэндэла. Мы оба будем богаче по окончании Роули Майл. Сунув палец в кожаную узду, Синджин проверил: не затянуты ли удила.

Ромулусу не понравилась тяжелая рука. Это был конь; который бегал ради удовольствия и едва ли нуждался в жокее.

— Отведи его домой, — мягко сказал Синджин, в последний раз нежно похлопав Ромулуса, а затем отступил назад, чтобы Фордхэм смог проехать по маленькой площадке для конюхов к стартовой позиции.

Он с гордостью оглядел своего коня-победителя.

Некоторое время спустя Синджин стоял на балконе своей смотровой площадки из красного кирпича на гребне Абингдона, рядом с финишем. Перед ним простирался Ньюмаркет Роули Майл: открытое обилие зеленых спусков, уходящих за горизонт, сияющее солнце, придающее пейзажу величественную красоту. Он мысленым взором окинул первый день весенних сборов — начало скакового сезона, — и его охватило знакомое волнение. Он любил вид, запах и звук Ньюмаркета, красивых лошадей, суету болельщиков, будоражащий соблазн ставок, всепоглощающий трепет победы.

Купив своего первого скакуна в шестнадцать лет, он был обречен на то, чтобы завести лучшую конюшню в Англии, «в мире», как ворчали раздраженные покупатели, не могущие соперничать с герцогом Сетским в ценах, которые он предлагал за первоклассных чистокровных скакунов.

Достигнув совершеннолетия, он получил возможность распоряжаться собственными средствами. Его лошади выиграли большинство значительных скачек за последнее десятилетие и, что самое важное, удерживали первенство по количеству выигрышей.

Любовь к скачкам ему привила мать, чья ирландская семья занималась разведением первоклассных скаковых и охотничьих лошадей. В два года она научила его ездить верхом и всегда брала с собой смотреть скачки в Ньюмаркете. В нем текла кровь ирландских коневодов, и он вырос среди шквала и суеты скакового круга.

Плоская крыша с балюстрадой и балкон были заполнены веселящимися гостями. Игристость шампанского и обильный завтрак еще раз продемонстрировали щедрость и радушие хозяина, герцога Сетского.

Синджин и его друг Николае Роуз стояли немного в стороне, все их внимание было приковано к лошадям, находящимся на стартовой позиции.

Оба мужчины были замечательно похожи — и ростом, и мускулистым телосложением, и длинными темными волосами, перевязанными одинаковыми черными шелковыми лентами. Отличались они лишь цветом кожи. Несмотря на то, что Синджин был очень смугл из-за того, что много времени проводил на свежем воздухе, цвет его кожи, все равно был намного светлее, чем кожа его приятеля, краснокожего индейца.

У Синджина были удивительные глаза — слишком красивые для мужчины, как говорили многие. Они достались ему от матери, чья несравненная красота произвела сенсацию, когда ослепительная мисс Боукер штурмом взяла высший свет, расстроив все надежды и планы мамаш, имеющих дочерей на выданье. Светловолосая красотка из Ватерфорда могла выбирать любого из благородных лордов.

— Мы выиграем все в этом году, — радостно заметил Синджин, воспламеняя свою страсть. Его улыбка была мальчишеской, открытой, а замечательные глаза светились удовольствием.

— Ты всегда выигрываешь. — Внешность и голос друга отражали его спокойное состояние духа.

При внешнем сходстве друзья сильно отличались.

Синджин дышал могучей энергией, и сапфир его глаз выражал внутренний легковоспламеняющийся жар.

Его же друг — само спокойствие.

— Сколько ты поставил? — Голос Синджина звучал по-деловому решительно. Его ставки — искусство, подчинявшееся разработанной сложной схеме и ставшее прибыльным предприятием.

— Пару четвертных.

— Бери выше. Я прикрою тебя, — четко и быстро произнес Синджин, мысленно производя расчеты. — Ты слышал, что сказал Олим сегодня утром. Ромулус в превосходной форме.

Тренер поставил сто фунтов в этой скачке, показатель его уверенности в лошади.

— У тебя такая превосходная конюшня, что я получу очень хорошую прибыль, даже не «беря выше». — Николае верил в умеренные ставки. Его планы вернуться в родное племя станут осуществимы при наличии большой суммы, и он предпочитал не рисковать.

Синджин небрежно пожал плечами:

— Дело твое.

Умеренность была чем-то неприемлемым и чужеродным в его понятиях.

— Скоро у меня будет достаточно денег, чтобы обосноваться, как лорд, в дикой пустыне, — заметил Николае шутливым тоном.

— У меня больше денег, чем нам нужно обоим, черт возьми, Сенека, и ты это знаешь, — проворчал Синджин. [Ирокезская конфедерация (Онейда, Мохок, Онондага, Кайуга, Сенека) была распространена от штата Нью-Йорк до Огайо. Как английская, так и французская стороны добивались заключения союза с племенами индейцев; С начала XVIII века иезуиты и англиканские миссионеры активно действовали на всей территории Конфедерации.

К середине XVIII века, когда родился друг Синджина Сенека, влияние европейцев глубоко проникло в восточные индейские племена, и множество индейцев были обращены в англиканство или французскую католическую церковь, и им были даны христианские имена.].

Еще несколько лет назад он предложил своему другу полную свободу действий в отношении своего состояния. Этот спор длился не один год.

Николае Роуз вернулся вместе с Синджином после проигранной кампании армии Севера в колониальной войне в Америке, лишившись семьи в результате резни, устроенной революционными войсками в его деревне. Синджин понимал его, как брата. Он также понимал его угрызения совести, хотя сам этих чувств не испытывал.

— Стэнхоуп посадил Арчера, — в последнюю минуту заметил Синджин. — Я только надеюсь, что Фордхэм сможет держаться подальше от печально известного кнута Арчера, — продолжал Синджин, словно Сенека и не упоминал об Америке.

Облокотившись на перила балкона, Синджин рас сматривал стартовую линию. Оба, Фордхэм и Арчер, были жокеями-победителями, но имели совершенно разный стиль. Арчер верил в езду с применением физической силы, в то время как Фордхэм предпочитал понукать свою лошадь как можно меньше. Арчер выиграл несколько скачек, применяя столь сомнительную тактику.

Когда Синджин, облокотившись, выглянул из-за портика, ветер освободил непослушные локоны из-под ленты и растрепал их. Ветер поиграл и кожаной бахромой на вышитой бисером куртке. Синджин часто надевал экзотическую куртку Сенеки, потому что ему нравилась изысканная красота вышивки и мягкая эластичность кожи.

Из-за смешенного костюма, состоящего из куртки с бахромой, замшевых бриджей, начищенных изысканных ботфорт, белоснежной рубашки и шейного платка, он выделялся среди своих аристократических друзей.

Но Синджин не заботился о соблюдении каких-либо правил. Тем не менее в среде титулованных пэров он был не только любим, но и служил плутовским примером не только в свете, но и за пределами высшего света и особенно за пределами ограничивающих обязанностей его титула.

— Черт, Арчер сорвал флаг. — Синджин прищурился на солнце, разглядывая расположение Фордхэма на Ромулусе в беспорядке скачки.

Был фальстарт, и лошади толпились теперь в сложном смешении, воздух потяжелел от крепкой брани.

Через некоторое время путаница исчезла, и на дорожке выстроилась кривая: центр подался вперед.

Красный флажок упал, и, взметнув разноцветные шелка, восемь спринтеров помчались вперед. Не очень-то много участников для основных скачек сезона, проводящихся раз в два года. Многие владельцы, готовые к участию, предпочли оставить своих лошадей дома, уверенные в победе Сета или Стэнхоупа.

Гнедой жеребец Синджина — Ромулус быстро вырвался вперед на целый корпус и первые шестьдесят ярдов уверенно держал лидерство. Затем Фордхэм придержал его, и серая лошадь Стэнхоупа ринулась вперед, стараясь развить рекордную скорость. Еще трое участников пытались держаться на одном уровне с лидерами, а лошадь графа Сазерлэндского шла далеко справа. Оставшиеся две лошади уже испытывали трудности.

На спуске Абингдон Майл Ромулус сбился и потерял шаг, к ужасу поставивших на него. Фордхэм, казалось, безуспешно пытался с ним справиться.

Но когда участники приблизились к подъему, и Ромулус вдруг начал набирать скорость, стало заметно, что что-то не так с его передними ногами.

— Сто на двести против Ромулуса! — завопил один из букмекеров. Синджин, который видел Ромулуса сегодня утром, обдумывал теперь свои шансы. Толпа бросала наверх косые взгляды. При таких невероятных процентах герцог Сетский мог потерять состояние, если Ромулус не выиграет.

— Фордхэм ждет подъема, — сказал Николае.

— И еще не торопит Ромулуса, — спокойно ответил Синджин.

— Но уже близко. — Он говорил, немного растягивая слова, взгляд голубых глаз был прикован к гнедому и серой лошади Стэнхоупа, которая шла впереди на три корпуса. Фордхэм не трогал кнута, но низко наклонился к шее Ромулуса и разговаривал с ним, почти опустив поводья.

Синджин заметил, как молодой жеребец, которого он помогал тренировать, привычно откликается, вняв голосу Фордхэма.

Вот. Наконец-то. Синджин выдохнул от удовольствия. Шаг Ромулуса сделался шире, мускулы напряглись, красивые сильные ноги рыхлили под собой землю: уши слегка прижаты; ноги легко преодолевают подъем. Нагоняя соперника, Ромулус взлетел на гору, словно бежал по ровной местности, и поравнялся с серой лошадью Стэнхоупа, вызвав рев толпы. Несколько секунд две лошади шли рядом, преодолевая последние самые тяжелые метры подъема.

«Слишком уж близко, — с беспокойством подумал Синджин, — слишком близко от Арчера». — И затем Ромулус стал обгонять его. Вырвавшись вперед, он оставил позади ирландского серого коня.

— Он выиграл, — шепотом выдохнул Синджин. — Какая красота…

— Приз в тысячу гиней [1] и злоба Стэнхоупа, — заметил Николае Роуз с веселой усмешкой, когда Ромулус пересек финиш, обогнав соперника на шесть корпусов.

— Пять тысяч гиней, — поправил Синджин, сложив свой выигрыш с призовым фондом, — а злоба Стэнхоупа не имеет ничего общего со скачками.

— Тогда женщина, — сказал высокий Сенека. Это вторая константа в жизни Синджина, которой он отдавал предпочтение.

— Старое пари на миссис Робинсон бедный Стэнхоуп проиграл.

Даже Сенека из американских колоний знал о красавице с дурной славой, о миссис Робинсон. Весь свет знал о давнем споре на пять тысяч гиней, записанный в книгу Брукеса, между Синджином и Стэнхоупом — выигрывает тот, кто первым подстережет и переманит честную Пердиту у ее друга принца Уэльского.

Говорят, уже буквально на следующее утро молодой герцог Сетский выходил от красавицы. Его подстерег пьяный Стэнхоуп, преградил путь, потребовав дуэль. Но пьяное состояние Стэнхоупа делало дуэль равноценной убийству. Синджин, конечно же, не принял его вызова. Когда Стэнхоуп протрезвел, то почувствовал себя совершенно уничтоженным.

С широкой улыбкой Синджин принимал приветствия и поздравления своих гостей, быстро продвигаясь через толпу, стоящую на смотровой площадке, к лестнице. Прыжками преодолевая ступени, он пробирался сквозь толпу на лестнице. Кивая и улыбаясь, обмениваясь рукопожатиями, принимая поздравления с привычной скромностью, он огромными шагами направился к зеленому спуску. Когда до Ромулуса было метров шесть, тот почувствовал запах хозяина и негромко заржал. Не обращая внимания на организаторов и лорда Банбери, стоявшего с призом «Королевская тарелка победителя», Синджин сначала протянул руку Фордхэму со словами похвалы, высоко оценив его езду, а затем, опустив пальцы в карман экзотической куртки, вытащил кусочки сахара для Ромулуса.

— Отлично, мой красавец, — проговорил он, протягивая ладонь с сахаром. Он мягко провел вниз по всей длине замечательного носа темного гнедого. — Ты оставил всех позади.

Как и легендарный Эклипс, Ромулус выигрывал все скачки одинаково: впереди Ромулус, остальные далеко позади.

Остаток дня пролетел быстро. Во время дневных скачек все лошади Синджина пришли первыми. Синджин активно участвовал в скачках, выполняя работу конюха и не заботясь о том, кто и что скажет. Он помогал подковывать, давал наставления жокеям, чистил лошадей после скачек, ухаживал в конце соревнований за своим черным скакуном, который повредил переднюю ногу на последнем забеге дня. Сначала были опасения, что в ноге трещина, но после нескольких часов припарок холеный правнук Герода намного увереннее наступал на поврежденную ногу.

Оставив двух конюхов и мальчишку с черным скакуном в его огражденном круге, Синджин ушел. Солнце только что село; сумеречный воздух был холодным, ветер почти стих, словно готовясь к ночной дреме.

Усталость Синджина поминутно давала себя знать в его вялой качающейся походке, в ленивом опускании черных ресниц. Он встал на рассвете, чтобы поехать вместе с жокеями на утреннюю тренировку скакунов на склонах. День пронесся с сумасшедшей быстротой, полный пьянящих побед, но изнуряющий. Дом его был полон друзей и женщин, привезенных, чтобы развлекать их, и он прошлой ночью спал всего несколько часов.

* * *

На периметре скакового круга, на краю молодого леска возле дальних конюшен, ждал его экипаж, на котором дремал извозчик, держа поводья в руках. Подойдя к экипажу, он потянулся и потряс извозчика за колено.

— Домой, Джед, наконец-то, — сказал он, улыбаясь, когда молодой, бандитского вида, русоволосый человек проснулся, издав неопределенный звук. — Поезжай немедленно. Я устал.

Глава 3

Его пальцы еще сжимали дверную ручку экипажа, когда он обратил внимание на фигуру внутри.

— Говорят, ты трахаешь всех, кто в юбке. — Женский голос раздался изнутри темной повозки.

Заинтригованный, он слегка улыбнулся, встал сапогом на витую железную ступеньку, удержав равновесие, когда на секунду карета наклонилась под его весом, и вошел в свой роскошный черный лакированный экипаж. Захлопнув за собой дверь, Синджин уселся на мягкие подушки сиденья напротив женщины в тот момент, когда карета тронулась с места.

Конечно же, нет. Вступать неразборчиво во внебрачные связи?! Он был очень избирателен. Но он знал о своей репутации распутника, как знал и о том, по мере того как его зрение привыкало к полумраку повозки, что женщина напротив него была очень молода и красива.

— Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

Конечно, это было бы очень просто для герцога Сетского, про которого говорили, что он легко и в больших количествах укладывал в кровать женщин.

Ему никто не делал предложения именно в такой форме, потому что женщины, с которыми он развлекался, обычно были благородными дамами. Или, возможно, просто более вежливыми, решил он, вспомнив многочисленных неаристократических особ женского пола, деливших с ним постель.

— Ваше приглашение, конечно, кажется мне очаровательным, — сказал он, слегка развеселившись. — Но я опаздываю на вечеринку, которую даю в своем доме недалеко от ипподрома. — Синджин улыбнулся в вежливом отказе.

— Это не займет много времени.

Его великолепные сапфировые глаза слегка прищурились от еще большего любопытства, оглядывая златокудрую молодую женщину, сидевшую очень прямо, скрестив кисти рук на коленях. Она, было совершенно очевидно, не являлась женщиной, отчаянно жаждущей его общества.

«Но, кажется, она в отчаянии», — подумал он, на секунду остановив оценивающий взгляд на хорошо развившейся груди. Если бы он не опаздывал так на много и к тому же если бы его дом не был уже полон проституток, ждущих его для развлечений, и друзей, он, возможно, обдумал бы ее недвусмысленное предложение.

В конце концов, она дышала буйной свежестью и ее формы отличались пышностью, несмотря на прямую, как шомпол, спину. И его репутация распутника в общем-то имела под собой достаточно оснований. Ее полные надутые губки и огромные глаза особенно соблазняли его. Его волновала ее схожесть с лучшими портретами Ромнея — в ней была чувственность, несмотря на очень юный возраст.

— Мне очень жаль, моя дорогая, но я вынужден отклонить ваше предложение. — Даже когда он говорил, внутренний, менее практичный голос оспаривал его отказ.

— Вы не можете!

«Вот, — сказал его внутренний голос с той же настойчивостью. — Видишь?»

Но он был непреклонен, к тому же слегка уставшим после длинного дня, проведенного со своими лошадьми, жокеями и конюхами, после пяти скачек.., после последних двух часов, когда он помогал своим людям делать горячие примочки черному скакуну. Весенний Дружок пришел прихрамывая, закончив забег со свойственным ему мужеством. Их первые опасения, что нога сломана, рассеялись лишь после нескольких часов лечения.

— Я вас знаю? — спросил он, задумчиво потирая темную щетину, начинающую выступать на худой щеке. «Что заставляет ее настаивать?»

— Мы не были официально представлены, хотя я много знаю о вас.

Святой — насмешливое прозвище, принимая во внимание грешные наклонности Синджина, было известно всей Англии, именно по этой причине Челси и выбрала его, чтобы он лишил ее невинности. Он считался главным бабником в свете, превзойдя даже выдающийся рекорд Прини. К тому же удобно было то, что он находился поблизости, в Ньюмаркете.

— Меня зовут Челси Эмити Фергасон.

— Сестра Данкэна? — Тяжелые темные брови Синджина слегка приподнялись. Порядочная молодая леди делает ему такое предложение! Или она была.., порядочной, вот оно что? Прекрасные голубые глаза его сузились, в них вспыхнул испытующий огонек. В свои двадцать восемь лет он не раз избегал расставленных сетей женитьбы… Естественное подозрение теперь постоянно жило в его душе.

— Да, но он не знает.

«Надо полагать», — подумал Синджин, понимая, что сделал бы Данкэн с ними обоими, если бы узнал.

Она кажется совершенно искренней. И настоящей.

— Вам следует находиться дома, — резко выговорил он свое наставление, еще более развалясь. Его длинные чудные волосы рассыпались в беспорядке из-под ослабевшей черной ленты, когда голова скользнула по кроваво-красному бархату обивки.

Но его внутренний голос упрямо напоминал, что он не сказал убедительно: «Идите домой».

— Вы, возможно, хотите узнать, почему? — Она говорила по-деловому, словно обсуждала состояние дорог. Ее глаза — экзотический лиловый цвет, отметил он, — смотрели открыто, так же, как честно звучал ее голос.

«Нет, — было его первой реакцией, быстрой и мужской. — Если она была сестрой Данкэна». Нет, он не хотел знать, несмотря на ее изящество. Его опытный взгляд в полной мере оценил ее красоту: совершенная замечательной формы грудь, крохотная талия, очевидная привлекательность длинных ног, скрытых под простым коричневым костюмом для верховой езды, легкость красивых непослушных блестящих волос, лишь наполовину собранных лентой, сочный вишнево-красный рот, созданный для поцелуев.

— Расскажите мне, — сказал он, рассудив, что лучше добровольно избавиться от груза, как ему часто приходилось делать в жизни, и почувствовав себя мене уставшим от близости нежного ротика мисс Фергасон, который стал центром его внимания.

— Они собираются выдать меня за епископа Хэтфилдского — этот подлец бесчестит церковь, даже такую безбожную, как английская, так они хотят заплатить долги за скачки. — Она говорила теперь быстро, ее волнение было очевидным. — Мой отец и братья, в основном отец, — добавила она, поясняя, так как герцог вдруг пристально посмотрел на нее. — И он никогда не женится на мне, старая коряга, если я не буду девственницей. Благочестивый ублюдок. — Последние слова прозвучали особенно оскорбительно в этом экипаже.

Уставившись на изящную молодую красавицу, сидящую перед ним, на роскошную грудь, вздымающуюся и опускающуюся от пережитого волнения, Синджин думал о том, что, пожалуй, епископ Хэтфилдский женится на ней при любых обстоятельствах.

А Джордж Прайн, третий виконт Ратлэдж, епископ Хэтфилда, был отъявленным развратником.

— Где же, черт возьми, Джордж вас видел? — Он имел в виду, почему не он?

— В доме, который мы снимаем, — ответила она. — Эта рептилия приехала посмотреть на гунтера, которого мы продаем.

— Вы еще не выезжаете? — Вот почему он не видел ее раньше. Такая обворожительная девушка, как мисс Фергасон, не могла остаться незамеченной.

— Нет, только через год.

Боже праведный, ей семнадцать. Но все же ее возраст не был камнем преткновения, деревенские девушки и молоденькие служанки, попадавшиеся ему, были не намного старше.

— Пожалуйста, возьмите мою девственность, — тихо взмолилась она. — Я была бы вам так благодарна.

С такой внешностью, как у нее, умолять не приходится. Он уже чувствовал себя в ее власти: складки замшевых бриджей расправлялись от возбуждения.

По сплетням, герцог Сетский был не только вспыльчив и имел дурную славу, но и являлся самым красивым из мужчин, и все же Челси была поражена его совершенной красотой. Даже распутные сплетни не рассказывали о магической красоте его глаз, божественной силе его мускулистых форм, особенном изяществе утонченных кистей рук, рук наездника. Не упомянули, назвав лишь красивым, восхитительное совершенство его лица: темные дугообразные брови, нависшие над обольстительными глазами; щеки, словно сделанные рукой Бога, точеный нос, слегка надменный (что он думал?), и нежно изогнутый рот, который ей вдруг захотелось поцеловать, чтобы узнать: холодный он или теплый. «Какой он на вкус?» — подумала она, улыбаясь.

«Наверное, такой открытой теплой и непринужденной улыбкой, как у нее, — думал Синджин, — соблазняли древние сирены».

— Данкэн — мой друг. — Его слова были словно барьер для чувств; запах духов постепенно проникал в его ноздри, словно повторяя ее приглашение. Каждый оттенок аромата настоящего розового масла был как бы ее частицей: опьяняющей, сладостной, откровенно чувственной.

— Он никогда не узнает. С вашим опытом это, наверное, не займет много времени. Вот, я помогу. — Она начала развязывать тесемки на жакете своего костюма.

— Нет! — Он потянулся к ней через экипаж, чтобы удержать ее пальцы, и неожиданно оказался в неловкой близости от ее светящихся мучительно красивых лиловых глаз.

— Я недостаточно привлекательна? — прошептала она. — Вы предпочитаете темноволосых женщин, таких, как герцогиня Бачен?

«О Боже, все, должно быть, посвящены в мои любовные похождения, если эта молоденькая девушка с севера так небрежно говорит о Касандре». И ему захотелось ответить «нет» на ее бесхитростный вопрос, что он предпочитает сочных розовощеких провинциалок, таких, как она, которые кажутся сладкими на вкус. Но вместо этого сказал:

— Вы обворожительны, моя дорогая мисс Фергасон, но слишком молоды. — Вот, вежливо и добродетельно. Опустив руки, он откинулся назад, борясь с собой, чтобы восстановить ту же дистанцию в чувствах.

— Мне семнадцать лет и девять месяцев, я старше, чем была моя мать, когда вышла замуж, — запротестовала Челси, не принимая его доводов.

Слова «замуж» было достаточно, чтобы остановить все непристойные импульсы, возникающие у герцога Сетского.

— Я отвезу вас домой, — резко сказал он, — где вы остановились?

— В Прайори Коттедж, в поместье графа Сазерлэндского, но я не хочу. — И с этими словами она бросилась на него, повалила, и оказалась сверху, слегка шлепнувшись о его вытянутое тело и прижав его собой к сиденью экипажа.

Он, конечно, легко мог отстранить ее, но секунду Синджин лежал спокойно, наслаждаясь ощущением ее молодого привлекательного тела, плотно прижатого к нему, ощущая шелк ее волос, словно гладящих его лицо, и явственно чувствуя близость ее губ; секундой позже он эгоистично взвешивал ценность дружбы с Данкэном.

Чертовски трудная дилемма.

Челси поцеловала его, поцелуй был словно легкое прикосновение бабочки. Но в нем он почувствовал придыхание и любопытство. В тот самый момент сознание напомнило ему, что он может удовлетворить свои желания с любой из десятка женщин, ждущих дома. Целомудренность, которую предлагала ему Чел си Фергасон, как бы ни была соблазнительна, могла обойтись ему непозволительно дорого.

Но его тело ответило на призыв женского тела, прижатого к нему; это было немедленно замечено молодой леди, которая продолжала настаивать:

— Вот видите, вы не хотели сказать «нет», когда отказывали, — прошептала она, и теплое дыхание коснулось, его губ. И, ободренная успехом, она порывисто проверила силу своей привлекательности, сделав движение бедрами вдоль его возбуждающейся плоти.

Его тело так же порывисто ответило.

— Я обещаю, я не буду кричать, как бы это ни было больно, что бы вы ни делали, я не буду, правда…

Его возбуждение, похотливо чувствительное к столь бесстыдному плотскому предложению, усиливалось. Но когда ее маленькая рука двинулась вниз за спутавшуюся бахрому куртки, к ремню бриджей, он резко прекратил это.

— Нет, — напряженно выдохнул он, схватив ее руку. Он почувствовал надвигающуюся беду в лице этой невинной юной мисс, и ужасающие картины женитьбы уменьшили даже настоятельные требования возбужденной плоти. — Нет, нет, — глубокий укрепляющий вдох, — нет.

Осторожно отодвинув ее, он сел. Потом поднял и усадил Челси Эмити Фергасон — девушку с необыкновенной притягательной сексуальностью — назад на ее место.

— Найдите кого-нибудь другого, чтобы вас лишили девственности, чтобы не подпустить к себе Джорджа Прайна, — отрывисто приказал он. — Я в этом не заинтересован. — Горячая волна злости проникла в его голос, как реакция на подавленное страстное желание.

— Простите, — прошептала Челси, и слезы начали накатываться на ее лиловые мерцающие глаза. — Это было нечестно по отношению к вам. — Она снова сидела выпрямившись, как ребенок, которого упрекнули за плохое поведение, два ручейка слез начали свой путь по ее горящим щекам.

— О Боже.., не надо плакать, — пробормотал Синджин, расстроившись и чувствуя себя неловко. Как мужчина с нормальным восприимчивым складом характера, он сразу же пришел в замешательство. Может быть, ее одухотворенная невинность тронула его чувствительность. Или, возможно, что более вероятно, он был тронут изящным выражением губительной женской красоты.

Достав носовой платок, он наклонился вперед, преодолев расстояние, которое их разделяло, и вытер слезы с ее лица.

— Они не могут заставить вас выйти за Джорджа.

Он не первый день жил на свете и понимал, что, конечно же, ее отец мог это сделать.

— Если это вопрос только денег… — начал он, не зная, как предложить деньги в качестве спасительного средства. Он был очень богатым человеком. — Может быть, я могу поговорить с вашим отцом, — услышал он свой голос, ужасаясь в эту же секунду тем, что втягивает себя в семейные споры чужих ему людей. Всю жизнь он защищал свою независимость не только от своей семьи, но от малейшей несвободы.

Он избегал любых привязанностей и был доволен своей жизнью. Став совершеннолетним, он очень много путешествовал, и ему нравилось такое беззаботное существование.

Даже после смерти отца, когда титул перешел к нему, он продолжал вести бродяжническую жизнь, зная, что его младший брат был полностью готов принять герцогство, если с ним что-то случится. Возможно, Дэмиен и лучше бы справился с обязанностями, связанными с титулом: он был честным, разумным, уже женатым и имел двух маленьких наследников. Были моменты, когда Синджин подумывал о том, чтобы передать обязанности титула младшему брату. «Как теперь поступить, черт возьми, — продолжал он внутренний монолог. — Черт подери, я поставил себя в ужасно затруднительное положение».

«Потому что ты олицетворение чувственного обольщения, — сказал его самонадеянный внутренний голос. — Если хочешь знать ужасную правду».

— Он не возьмет у вас деньги, ваша светлость, — прошептала Челси. — Вы не член семьи.

Подсознательно Синджин почувствовал блаженное облегчение при ее словах, освобожденный от своего поспешного обещания помочь.

— Я уверен, что если вы объясните отцу и братьям силу своего отвращения к Джорджу, — сказал он, и лицемерность его высказывания была очевидна им обоим. Он продолжил:

— Возможно, отец передумает… — Он замолчал.

— Да, ваша светлость.

Его не волновало в этот момент, что ее ответ был столь же обманным, как и его; он лишь почувствовал облегчение.

Он не ощущал бы себя так легко, если бы знал, что Челси Эмити Фергасон все еще полна решимости отдать прибыльную для замужества невинность, чтобы избавиться от доморощенных развратников, вроде Джорджа Прайна. И теперь, когда она встретила скандально известного герцога Сетского, его скандальность перестала быть главным соблазном.

Если уж она решила расстаться со своей невинностью, чтобы получить независимость, почему бы не сделать это так, чтобы было всем приятно?

А Синджин Сейнт Джон, красивый, как Бог, был чрезвычайно приятным орудием в достижении цели.

— Вас не видели со мной. Я попрошу Джеда высадить вас у ворот.

— Находиться одной вместе с вами — уже значит быть скомпрометированной, — весело заявила она, вдруг оживившись от сознания, что ее цель и так достигнута, но без физических действии. — Я просто могу сказать своей семье и епископу, что находилась с вами наедине в вашей карете длительное время.

— Я буду это отрицать, — резко сказал он, не желая становиться ничьим козлом отпущения. — И ваша девственность при вас.

— У-у, — ответила Челси, размышляя.

Интонация этого «у-у» заставила Синджина по-настоящему заволноваться. «Я не буду в этом участвовать, черт вас возьми, моя крошка! Да кто-нибудь следит за этим красивым ребенком?!»

— Нет, конечно, нет, ваша светлость, вы совершенно правы, — сказала она со слащавой покорностью, которая должна была бы сразу насторожить его.

— Хорошо. В таком случае мы понимаем друг друга, — ответил он, обманутый вернувшимся ее послушанием. Молоденькие девушки были за пределами его царства, поскольку не обладали ни одним из качеств, которые он искал в женщине: доступность и сексуальную опытность.

— Большое спасибо, что отвезли меня домой, — дружелюбно заявила Челси, когда показались ворота Оутлэнда.

Ему было очень жаль, что он не может удовлетворить ее и свои желания. Но даже он не был настолько безрассудным, чтобы отправиться в ловушку, какой бы сладкой ни была приманка. У него, конечно, было прозвище Святой за греховные сексуальные излишества, но не с девственницами. У него не было ни малейшего желания жениться. Он старательно избегал девственниц, тем самым как бы защищаясь от этой опасности.

Он постучал по экипажу, дав знак Джеду остановиться.

Их прощание было светским и учтивым.

«Ну, слава Богу, — подумал Синджин, откинувшись на мягком сиденье экипажа несколько секунд спустя, благополучно удаляясь от Оутлэнда. — Слава Богу».

Глава 4

Бледно-лиловые сумерки разливали покойна сельские пейзажи, скрывая усаженный деревьями подъезд, как бы предлагая Челси укрытие, которое ей было так нужно, чтобы войти в Прайори Коттедж незамеченной.

Только миссис Макаулай заметила, как она тихонько вошла в дверь кухни и заговорщически улыбнулась.

Они были друзьями с тех пор, как Челси спасла старую полосатую кошку кухарки от огромной шотландской борзой Данкэна по прозвищу Макбет, известной тем, что она, скучая между охотничьими походами, терроризировала меньшие создания. Она делала это играя, но, даже играя, могла ударом лапы лишить чувств такую старую избалованную кошку, как эта.

Миссис Макаулай кивком указала в направлении конюшен. Хорошо, что ее отец и братья еще не пришли.

Незамеченная, уверенно и быстро поднялась она по темной лестнице для прислуги. Челси оказалась в безопасном укрытии своей комнаты.

Там она сбросила с себя костюм для верховой езды, выбранный как самый подходящий для Ньюмаркета. Она не хотела вызвать подозрений. Если бы ее увидели приближающейся к экипажу герцога, то она вполне могла сойти за одну из женщин, приехавших посмотреть скачки. Она прошла пешком несколько миль со спуска, размышляя о том, что, конечно же, герцог будет достаточно великодушным и отвезет ее «после всего» домой. Кто бы мог подумать, что герцог, пользующийся дурной славой распутника, окажется джентльменом?

Переодевшись в простое хлопчатобумажное платье в цветочек, она спустилась в маленькую гостиную по главной лестнице. Сидя перед камином с нечитаной книгой на коленях, она спокойно приветствовала отца и братьев, которые вошли некоторые время спустя.

— Красный Дугал пришел вторым! — ликующе объявил ее младший брат Колин, первым войдя в комнату. — И папа выиграл на нем пятьсот гиней! — Колин вырастил огромного гнедого из жеребенка, но в свои четырнадцать лет был все еще мал, чтобы ездить в качестве жокея.

— Только ирландский черный Святого обошел нас.

— Чертов негодник сегодня взял все призы, — сердито вымолвил ее отец, упав в кресло рядом с «живой водой», самогоном Фергасонов. Достав маленький граненый стакан, он откупорил бутылку зубами и налил себе полстакана для здоровья.

— Он выращивает своих лошадей для скачек, черт его подери, если это не так, — добавил он, поставив бутылку и закупорив ее. — За завтрашний день и еще пятьсот гиней. — Подняв стакан, он выпил его до дна.

Данкэн и Нейл устроились в креслах напротив Челси — два ее старших брата, не в пример Колину, были взрослыми мускулистыми мужчинами с рыжеватыми волосами, как когда-то у их отца. Колин и она унаследовали землянично-белый цвет волос от их матери, умершей при рождении Колина.

— Зря ты не поехала, Чел, — сказал Данкэн. — Глен Вейл скучал без твоего нежного прикосновения.

Он почти сбросил с себя жокея, дожидаясь старта.

Челси знала, как успокоить Глена Вейла, отличного гнедого. Он ненавидел толпу, но бежал лучше, чем любая лошадь, которую они вырастили.

— Я поеду завтра, — сказала Челси. — Миссис Макаулай нужна была помощь, чтобы сделать сегодня отчет.

— Если бы тебе разрешили скакать верхом на Глене, Чел, — сказал Нейл, со слегка недовольным вздохом, — мы бы обошли ирландского черного Святого.

— Я могла бы.

— Нет! — Рев отца не был новостью: разногласия возникали каждый раз при обсуждении темы финансов.

Челси сидела на лошади, словно была ее продолжением, ее руки так легко и искусно держали поводья, что лошадям, казалось, доставляло удовольствие побеждать ради нее. Она ездила лучше всех мужчин в семье.

К сожалению, правила света строго запрещали ей публично демонстрировать мастерство наездницы на любых больших скачках. Что являлось решающей помехой в попытке вернуть семейный капитал.

Выказав мужество и преданность веселому принцу Чарли в 1745 году и имея несчастье встать на сторону «не тех», когда восстание было подавлено, семья Фергасонов Дамфрисских, ведущая дворянский род с XIII века, лишилась всех своих земель и титулов. Дед Челси уединился со всем кланом на фамильных землях в Аиршире. Там Челси родилась и росла.

— Мы могли бы сегодня продать некоторых лошадей, — вставил Колин, всегда первый сглаживающий горячность любых слов.

— Епискому Хэтфилдскому, — сказал Нейл. — Он спрашивал о тебе, — добавил он с усмешкой, зная об отношении своей сестры к сальному епископу.

Носик Челси вздернулся от неприязни.

— Надеюсь, ты сказал ему, что я явлюсь с французским сифилисом.

— Челси, помни о манерах. Ты разговариваешь, как конюх, — проворчал отец. — Он вполне приличный англичанин.

— Богатый, ты хотел сказать, папа, — проговорила она с насмешкой в голосе.

— Без приданого, дочь, не надо задирать нос перед богатством, — заметил отец, и терпимость отразилась в его серых глазах. Для него Челси воплощала образ жены, которую он потерял много лет назад, и он любил ее, несмотря ни на что, как любил ее мать.

— Спасибо, я лучше вообще не выйду замуж, — резко заявила его непокорная дочь.

Данкэн и Нейл улыбнулись: этот спор тоже шел уже давно. Они предпочитали, чтобы Челси осталась в семье. Она следила за уютом в их доме, за тем, чтобы все оставались близкими друзьями.

В двадцать два и двадцать пять ни Нейл, ни Даякэа не думали о браке, их жизнь была удобна и так.

— Ратлэдж богат, черт возьми, Челси, — напомнил ей отец, — и он хочет составить тебе небольшое состояние.

— Которое заплатит долги вашим кредиторам.

Лучше я испорчу свою репутацию на скачках, папа.

Я не хочу ни за кого выходить замуж.

Челси действительно, была довольна своей жизнью. Она не только была в дружеских отношениях со своими братьями, но вместе с ними выращивала скакунов. Ее дни были наполнены делами. Ей нравилось выезживать лошадей. И, не зная никакого женского общества, она не нуждалась в женской дружбе.

— Я пригласил его на ужин завтра вечером.

— Черт возьми, отец. Я ненавижу этого человека.

— Дорогая, — нежно сказал отец, по-настоящему обеспокоенный будущим своей дочери. Не имея денег на то, чтобы бывать в свете, она могла ждать предложений лишь от мелкопоместного дворянства. Но он хотел большего для своей дочери: графа, пускай обедневшего. — Будь просто вежливой.., хотя бы. Человек ищет твоего общества.

— Заставь Данкэна и Нейла жениться на дочерях богатых торговцев, папа, и оставь меня в покое.

— Возможно, мы так и сделаем. Чел, когда придет время, — напомнил ей Данкэн. — Просто Ратлэдж первым выследил твое красивое лицо.

— Мне ужасно повезло! Я не буду, папа. Я не буду с ним мила. Я не хочу думать о браке с ним. У него кожа белая, как у женщины. Пусть Данкэн и Нейл идут и торгуют своей привлекательной наружностью перед бескровными дочерьми пивоваров. Я обещаю относиться к ним, как к принцессам, когда они придут в семью, даже не улыбнусь, когда их отец, пивоварный денежный мешок, будет надевать лиловый жилет и золотую цепочку для часов в два фута [2] к обеду.

Ее слова совсем не казались забавными отцу, потому что его глаза были серыми, как кремень.

— Молодой виконт приедет ужинать, и как моя дочь ты будешь с ним обходительна — и это мое последнее слово.

Фергас из Фергасонов, он говорил голосом, в котором были слышны ноты помещичьего рода, насчитывающего пять столетий.

— Да, папа, — спокойно сказала Челси, поняв, что отец достиг пределов своего терпения.

Ей оставалось всего двадцать четыре часа на то, чтобы потерять свою невинность.

Она надеялась только на то, что герцог Сетский будет спать сегодня ночью в своей постели.

Глава 5

Комната Челси купалась в серебряных бликах светящегося весеннего лунного света; она лежала на своей кровати, полностью одетая, время от времени посматривая на каминные часы, золотые стрелки и цифры которых мерцали в полумраке комнаты. Ей нужно дождаться, пока все уснут, чтобы ее уход не был замечен. К счастью, из-за раннего подъема, необходимого для утренних разминок лошадей, отец и младший брат рано уйдут к себе. Данкэн отправился к герцогу на веселую вечеринку, поэтому неизвестным было лишь местонахождение Нейла.

Десять тридцать. Она подождет еще полчаса. Даже если Нейл сидит в маленькой гостиной, ее уход по черной лестнице должен остаться незамеченным. Хотя она была настроена решительно в отношении епископа Хэтфилдского, мысли о том, что она задумала дерзкое, безрассудное и совершенно неподобающее леди, не мешали ее спокойствию. Она улыбнулась… С какой стороны ни посмотри, ее поведение было непристойным. Она воспитывалась в семье, где мужчины были полностью заняты скачками и разведением лошадей, и была решительно свободна от добродетелей, навязанных девушкам ее возраста. Она не умела вышивать или вести беседу о достоинствах люстрина или тонкого подкладочного шелка. Она не знала, как сидеть с притворной скромностью или мило стушеваться. Когда ее отец был в настроении, он напоминал ей, что леди непременно должна демонстрировать эти неотъемлемые качества.

Она довольно хорошо рисовала, но, к сожалению, не изящные акварели, обычно считавшиеся приличествующими женской школе. Ее первые наброски лошадей, сделанные едва ли не в пятилетнем возрасте, были настолько не по-детски совершенными, что вскоре она стала писать маслом. Картины, изображающие породистых чемпионов и охотничьих лошадей из их конюшен были развешаны по всему дому Она также могла с профессиональным изяществом играть на лютне — талант, доставшийся ей от матери и поощряемый отцом. Когда она играла для него, а это случалось часто, он вспоминал о своей любимой жене.

Оставив размышления о том, как прилично или неприлично вести себя леди, она в смятении подумала о том, как именно она будет обольщать герцога Сетского. В присутствии Данкэна она не могла открыто подойти к нему. А по поддразниваниям Нейла над Данкэном, когда тот собирался на ужин к герцогу.

Челси поняла, что у него будут женщины из Лондона.

Опытные женщины. Кай ей справиться с этим?

Совращение было решительно за пределами ее возможностей. Серебряные блики лунного света выдали ее румянец: она вспомнила восхитительное прикосновение губ герцога и его горячего мускулистого тела.

Несмотря на беспокойство и беспорядочность мыслей в отношении плана действий и неопытность в искусстве обольщения, образ молодого и красивого герцога укреплял ее решимость. Она не будет пассивным участником в товарообменной сделке с Джорджем Прайном, с его противной белой кожей и холодными руками, она лучше расстанется с тем единственным товаром, так алчно меняемым на деньги и титулы на брачном рынке. А поможет ей в этом красивый и распутный герцог Сетский. Ей нравилось слово «поможет». Оно несколько смягчало то, что она задумала, делало менее устрашающим и возмутительным.

Она доставит ему удовольствие, а он поможет ей перехитрить противного епископа Хэтфилдского.

С этой мыслью она встала с кровати, решительная и собранная. Одетая в свое лучшее новое платье для большего обольщения герцога и в надежде, что ее соблазнительность компенсирует неопытность, Челси пересекла освещенную лунным светом комнату и подошла к шкафу. Вынув темный плащ, пахнущий розовым маслом, изготовленным из цветов ее летнего сада, она накинула его на плечи и вышла из комнаты, не оглянувшись.

Ей удалось покинуть дом без неожиданностей, и, сделав большой полукруг, чтобы не разбудить конюхов, Челси вышла на пастбище, примыкающее к парку герцога Сазерлэндского. Прямиком пройдя несколько миль, можно было легко добраться до Сикс-Майл-Ботома, служившего домом герцогу Сетскому на время скачек.

Трава была мокрой, она пахла свежо и едко; воздух был теплым; ветер утих; светила яркая и красивая луна, разбойничья луна. Она улыбнулась от неожиданного сравнения: она шла с нежданным визитом к герцогу Сетскому, так же как ее предки шли походом на соседние земли. Она шла, чтобы взять то, что хотела. Его прекрасное тело.

Сначала в тишине ночи она услышала шум от развлечений, доносившийся из дома герцога Сетского: высокий женский смех, прекрасные нежные звуки скрипки и клавесина, слышные между взрывами веселья. А затем постепенно, сквозь бледный туман, окутавший низины, материализовался свет ярко освещенных окон, как что-то жуткое, фосфоресцирующее, увеличивающееся в размерах при приближении, свет свечей, мерцающих в двухэтажном фасаде фронтонных окон. Сверкающий огнями холостяцкий домик герцога свидетельствовал о его богатстве; он был больше, чем многие загородные дома, включая их дом в Аиршире.

Остановившись на секунду в тени замысловато сделанной железной решетки, отделяющей ее от сада перед террасой, она придумывала лучший способ пробраться внутрь, изучая многочисленных гостей через большие окна. Все женщины казались красивыми, оживленными, веселыми. С разной степенью интимности они расположились с аристократическими щеголями. После внимательного изучения комнат, она обнаружила Данкэна, томно танцующего с рыжеволосой красоткой.

Герцог был в другой многолюдной комнате, он играл в карты, и на коленях у него сидела хорошенькая проститутка. Она часто отвлекала его внимание шепотом и поцелуями, его это, казалось, не раздражало. Он только одобрительно улыбался соблазнительной улыбкой, когда она что-то шептала ему. Затем он ее целовал, иногда продолжительно, в то время как его партнеры терпеливо ждали. Его невнимание к картам не было для него пагубным, так как стопка гиней, сложенная перед ним, свидетельствовала, что он выигрывает.

Иногда он взором окидывал комнату, словно проверяя внимательность своих лакеев к его гостям, вдруг он сделал знак, чтобы принесли новый бокал и другую бутылку. Выбор пал на шампанское.

Возможно ли, думала Челси с легким замиранием сердца, разъединить герцога и сногсшибательную брюнетку, уютно сидящую у него на коленях"? Или невозможно? Или ее обойдут ненавистный Джордж Прайн и ее отец, нуждающийся в деньгах?

Нет, непреклонно подумала она. Ей, конечно же, удастся застать его одного на несколько минут в течение вечера. Где же можно войти в этот великолепно освещенный дом?

На первом этаже она нашла дверь для прислуги, рядом с черным ходом, через которую вошла, и, осторожно пробираясь к лестнице, Челси поднялась на второй этаж, останавливаясь на каждом шагу, дыша отрывисто, в такт бьющемуся сердцу. Капюшон скрывал ее волосы и лицо, и она решила выдать себя за одну из женщин из Лондона, если встретит кого-нибудь. «Не так уж все просто», — поспешно сообразила она, чувствуя себя неловко при мысли о своих ограниченных способностях в роли куртизанки.

Вздохнув с большим облегчением, когда ее туфли коснулись верхней ступеньки, она беспрепятственно пошла по заднему коридору к спуску главной лестницы.

Дойдя до маленькой ниши напротив главного входа, она затаилась за портьерой, решив подождать, когда герцог отправится в свою комнату и покажет ей дорогу сам.

«Осторожно последую за ним в спальню. И тогда… будем надеяться, смогу убедить его переспать со мной». Она стала вспоминать, как он сразу явно ответил на ее попытку физической близости с ним в экипаже и как его тело ответило. Наедине с ним в спальне она сможет преодолеть любые мешающие ему угрызения совести. Она вдруг улыбнулась от осознания чего-то. «Особенно.., после пьяной ночи».

Может быть, он даже не вспомнит, что она была здесь.

На секунду она позволила этой возможности оживить надежды на успех. Какая приятная фантазия — достичь своей цели и остаться неузнанной.

«Но как же быть со страстной брюнеткой внизу? — вдруг подумала она, снова столкнувшись с действительностью. — Герцог не захочет быть один, когда внизу в комнатах столько услужливых женщин. Возможно ли убедить лондонскую проститутку отказаться от удовольствия? С красотой герцога и его любовной славой — навряд ли», — мрачно подумала Челси.

«Проклятье, черт возьми. Кто бы мог подумать, что потерять невинность — это настолько трудно?»

Она вновь подумала о том, что герцог Сетский, с его дурной репутацией — лучшая кандидатура. Просто ей необходимо проявить больше настойчивости.

Она выдохнула в отчаянии. Если бы ее не подгонял приезд на обед Джорджа Прайна, до которого оставалось лишь несколько часов, она выбрала бы менее устрашающее время и место для убеждения. Только бы проскользнуть мимо окружающих его людей.

Какие-то языческие шотландские боги, должно быть, сжалились над ней, потому что некоторое время спустя Синджин поднялся по лестнице, он был один.

Оптимизм Челси вернулся к ней, но тут же исчез, когда он открыл панельную дверь в начале ступенек. Сладострастная блондинка бросилась своим скудно прикрытым телом на него, и после кратчайшего мига удивления, он заключил ее в объятия. Он поцеловал ее долгим неторопливым поцелуем, который закончился шепотом и улыбкой, в ответ на что женщина потянулась к его застежке на поясе. Слегка подталкивая ее в комнату, он тихо закрыл за собой дверь.

«У распутника женщины были везде: и наверху, и внизу, и в комнатах его светлости, — тут же пришло на ум Челси. — При такой широте любовных интересов, он, возможно, будет слишком уставшим, даже если ей удастся застать его одного до утра».

Находясь в замешательстве, Челси взвешивала свои уменьшающиеся возможности. Если бы она лучше знала герцога, думала Челси, возможно, войдя в комнату и как-нибудь убедив сладкую блондинку уйти, она могла бы предстать перед ним. Если бы она не была сестрой Данкэна, ей не нужно было бы заботиться о светских приличиях. Если бы она была посвящена в более интимные сплетни о склонностях Святого к удовольствиям, Челси не пришлось бы колебаться.

Начиная с семнадцати лет, Синджин побеждал во всем, что касалось занятий сексом, — продолжительность, повторяемость и количество партнерш. Он бы с удовольствием усладил их обеих.

Она слегка покусывала ноготок в ужасе от своей нерешительности. «Что делать.., до встречи со зловещим епископом осталось несколько часов».

Терзаясь сомнениями, Челси стушевалась, когда поняла, что какая-то парочка вошла в нишу. Она еще больше расстроилась, когда они решили, что ниша достаточно укромное место для занятий любовью, и устроились в ней. «Что делать? Вдруг герцог сейчас выйдет из спальни? Она потеряет последнюю возможность застать его одного. Черт!»

Если бы Челси была суеверна, она поразмышляла бы о недостатке везения этим вечером. И если бы она верила в судьбу, она отказалась бы от своей ночной миссии как от неблагоприятной. Воспитанная под девизом Фергасонов: «После трудностей еще слаще», она все же не колебалась, у нее оставалось несколько часов до рассвета. И она будет ждать даже в передней ада, если это освободит ее от Джорджа Прайна.

Далекая от передней в преисподнюю, маленькая ниша превратилась в комнату любовного пиршества, когда молодая пара отдалась страсти. Прижавшись к стене, чуть дыша, Челси оказалась невольной свидетельницей любовного свидания.

Ужасающе близко раздалось:

— Мне следовало бы заставить тебя ждать за то, что ты не обращал на меня внимания, играя в карты, — с придыханием упрекнул женский голос.

— Я выигрывал, дорогая. — Она могла расслышать шуршание материи. — И даже твои щедрые прелести не могли меня отвлечь от пяти тысяч гиней. — Последовало короткое молчание, и затем звук поцелуев. — До этого момента…

— Я принесла тебе удачу? — Женский голос был хриплым и низким.

— У-у! — Тихий шелест спадающих на пол одежд сопровождал мужской шепот:

— Огромную.

— О-о, Вил, ты действительно чувствуешь себя счастливым…

— Тысячу гиней тебе, котеночек, чтобы держать госпожу Удачу на своей стороне.

Восхищенный вопль проститутки пронзил затемненное тепло ниши, и в первый раз Челси осознала прибыльность удовольствий. На тысячу фунтов можно содержать конюшни полгода. Если бы у нее не было угрызений совести, она легко могла бы помочь отцу выплатить долги. Все знали, что герцог Сетский был одним из самых богатых людей Англии. Но она сразу вспомнила, что еще не находится в его обществе, что делало дар в тысячу гиней в высшей степени маловероятным, невзирая на щепетильность.

Тяжелое дыхание и глухие стоны врывались в уши Челси. Вдруг женщина мягко умерила пыл.

— Не так сильно, дорогой, у меня будут синяки на груди.

И затем, через несколько секунд, послышался голос Вила:

— Никаких синяков, дорогая. — Его голос перешел в домогающийся шепот:

— Ну, ты знаешь сама.

Затем Челси услышала звук сбрасываемых женских туфель и мужских башмаков. И после продолжительного интервала, контролируя дыхание, чтобы скрыть свое присутствие, молча считая количество приглушенных шлепков пульсирующей вибрации, доходивших до нее, Челси услышала возглас, раздавшийся подобно взрыву:

— О Боже, Вил, о Боже… — И мужской голос потонул в огромном вздохе удовлетворения.

Челси затаила дыхание, боясь, что малейший звук будет слышен. Скоро ли они уйдут? Она молилась, чтобы ни один из них не решил полюбоваться луной из окна.

— Это луна любовников. Вил, дорогой. Посмотри.

Ее бог явно сегодня отдыхал. Может быть, броситься к лестнице? Перешагнуть через их распростертые тела и побежать по коридору? Врасти в деревянную стену? Такие неразумные варианты свидетельствовали о ее паническом беспокойстве, и бесстрашие, которое завело ее так далеко, начало исчезать со скоростью выпитого шампанского у герцога внизу.

— Я куплю тебе луну, Лиз, мой котеночек, и приделаю ее к тому домику на Харлей-стрит, скажи только слово.

— Я хотела бы экипаж, душка, дорогой, — мягко ответила обожаемая Лиз. И Челси отметила умение женщины вести переговоры.

Вил фыркнул:

— Хоть два, мой ненасытный голубь, с подобранными парами, чтобы снаряжать их. Договорились?

— А прислуга, дражайший? — Ее голос перешел в едва слышный шепот.

— Какую хочешь, счет в Барклай и пятьсот в месяц на карманные расходы. Теперь ты меня любишь, сладкая Лиз? Обещай мне свое сердце. — В его голосе слышались приставания, но также теплота и любовь.

Веселый ответ прозвучал очень молодо, прежняя притворная хрипота улетучилась:

— Бери мое сердце. Вил, — тихо прошептала она, — и все остальное. Скажи мне, что любишь.

— Под светом этой луны над головой я отдаю в залог тебе свое сердце.

И Челси услышала мягкий звук шагов по ковру.

Рядом сильно хлопнула дверь, очень громко, и секунду спустя густое контральто объявило:

— Я вижу, у вас все улажено, молодые любовники. — Улыбка в голосе женщины была очевидна. — Он заснул, красивый Сейнт Джон, но ночь только началась. Пошли, Лиз, споем молодым денди внизу.

Сейнт Джон встанет рано из-за своих лошадей, он сказал, что поэтому мы можем спать до обеда. Вил, отпусти ее, я хочу петь.

И словно по мановению Божьей десницы, через несколько минут Челси осталась одна.

И герцог Сетский спал за соседней дверью.

И не было видно ни единой души.

Глава 6

Когда Челси проскользнула в спальню Синджина, ее сердце колотилось так громко, что она инстинктивно прижала руку к груди, чтобы заглушить звук ударов, боясь потревожить легкий сон герцога.

Следующее, что пришло ей в голову, совершенно противоположное по смыслу, но так же волнующее, был вопрос: сможет ли она его разбудить? Может быть, он не спал. Может быть, он в пьяном дурмане после выпитого большого количества ромового пунша или вина, и что делать тогда?

Она стояла, дрожа от сменяющихся панического страха и благоговейного чувства.

Может быть, в конце концов, выйти замуж за белую жабу, епископа? Может быть, его призвание отвлечет его от сексуальных притязаний, может быть, ей придется лишь иногда обедать с ним, и принимать его гостей, и наливать чай его матери. Но затем она вспомнила, как он пытался дотронуться до нее на прошлой неделе в конюшне, когда отец вышел на минуту, чтобы поговорить с конюхом. Глаза Джорджа Прайна были похотливыми, а не набожными, и у него были холодные пальцы, когда он погладил ее лицо.

Нет, Джордж Прайн будет самым отвратительным из мужей, и она будет продана ему на всю жизнь, что бы ни говорил ее отец о необходимости выйти замуж за титул и состояние. Но ведь ее отец женился не на состоянии, и, если задуматься, ему не следовало бы читать ей лекцию о прелестях неравного брака. Он женился по любви, даже когда от его состояния почти ничего не осталось. Поэтому он может проповедовать что угодно, но прежде всего она намеревалась избавиться от отвратительного епископа Хэтфилдского, несмотря на огромную сумму брачного контракта; затем добиться того, чтобы ее девственность перестала быть пунктом торговли; и, в-третьих, попробовать убедить отца, после того как он придет в себя от гнева, что ее репутация разорвана в клочья, и разрешить ей выиграть для них состояние, участвуя в скачках.

Она почувствовала себя лучше, сформулировав свои целя, и постепенно успокоилась.

Ее ночной поступок был лишь первым шагом в ее разумном плане восстановления их семейных богатств.

Как первый обманный военный маневр, необходимо отступление для достижения великой цели.

Она осторожно загасила единственный канделябр, оставшийся гореть на столике; если герцог примет ее за вернувшуюся куртизанку, ее личность останется неопознанной. Было достаточно потерять девственность.

Она благородно откажется обнародовать имя мужчины. Она подумала о том, чтобы потушить слабый огонь в камине, но решила, что его мерцающего света недостаточно, чтобы осветить пространство вокруг кровати, и она не хотела бы отвечать на вопросы о запахе пепла. Она разделась в затененном углу комнаты, осторожно, чтобы не разбудить темноволосого мужчину, лежащего на кровати лицом вниз.

Как работающий член семьи, серьезно занимающийся разведением лошадей, Челси знала о фундаментальном процессе воспроизводства. Герцог Сетский, совершенно очевидно, начинал делать первый шаг в направлении этого процесса размножения. Его переход от сна к бодрствованию был вызван ощущением запаха. Он отчетливо почувствовал сладкий возбуждающий запах роз.

— У-у, — пробормотал он, — ты сладко пахнешь, Поли. — Его тонкий палец мягко погладил изгиб ее талии. — Как лето.

— Спасибо, ваша светлость, — ответила Челси, не совсем уверенная, какой должен быть ответ при данных обстоятельствах, необходимо ли поддерживать вежливый разговор, как при других обстоятельствах.

Его рука скользнула по ребрам Челси, на секунду остановилась на мягкой округлости, где начиналась грудь, а затем вверх к полному мягкому богатству, его пальцы раздвигались, словно проверяя его размер.

— Совершенная… — выдохнул он с удовольствием, и длина его возбуждения увеличилась еще на два сантиметра на ее бедре.

"Сказать снова спасибо? Был ли его односложный комментарий комплиментом или оценкой? Нужен ли ответ? Но в этот момент его нежные пальцы коснулись ее соска, послав горячую волну вниз к животу, и вопросы любовного этикета были сразу же забыты. Он слегка пощипывал, гладил, массировал мягкий бутон ее соска, вытягивал его, пока он не стал тугим и твердым, зажатый между его пальцев.

Челси дрожала от жарких ощущений, слегка вздрагивала, не контролируя себя, словно заколдованная.

— Теперь ты проснулась, любовь, — Синджин прошептал с улыбкой в голосе, открыв, наконец, глаза от жара желания, наполнившего его энергией. — Ты спала? — прошептал он в серую полутьму. — Мне кажется, я спал.

— Немного, — прошептала в ответ Челси. Ей показалось, что она обязана ответить на прямой вопрос, но рука герцога спускалась по ее животу, изгоняя всякую разумную мысль. Пылающий огонь зажегся где-то в глубине: восхитительный и пульсирующий, блаженно разливающийся по всему телу. У нее, кажется, изменилось дыхание. Он слегка провел по ее бледным шелковистым волоскам, и затем его пальцы скользнули в мягкое, гладкое и скользкое. В темноте раздался ее судорожный вздох.

— Ты всегда готова, Поли, дорогая, — нежно заявил Синджин, с легким изяществом шевельнувшись рядом с ней. Он улыбнулся белоснежной улыбкой. — Как удобно… — Он уютно скользнул между ее ног, коснувшись ее влаги.

На секунду она почувствовала себя ужасно неловко, находясь почти в конце своего страстного пылкого предприятия, и хотела, чтобы он продолжал думать, что она Поли. Хотя уже сомневалась в правильности этого.

Помогая себе рукой, чтобы войти в радушную женскую плоть, Синджин сделал плавное движение вперед.

Движение длилось доли секунды. Он был остановлен.

Исправив положение так, чтобы устранить мешающее препятствие, он двинулся в жаркое тепло Челси.

На этот раз отчетливо почувствовав девственную баррикаду.

Окончательно проснувшись, он сказал, необыкновенно смутившись:

— Ты не Поли.

— Нет, сэр, — тихо призналась Челси, чувствуя на себе легкий вес тела Синджина, его приятное тепло, его твердое возбуждение рядом с ее невинностью и то, что он явно ошеломлен, застыв в такой позе.

— Хариет не сказала, что посылает девственницу. — В его утверждении преобладал вопрос. — Ты что, мое бесплатное вознаграждение? — Голос Синджина был похотливым, пресыщенным, а ум быстро приспосабливался к изменившимся обстоятельствам, к тому, что совершенно неопытная женщина находилась у него в постели.

Его агент Сенека упомянул вскользь, что Хариет в этот раз взяла за каждую руку и ногу. Может быть, эта девственница была объяснением чрезмерно высокой платы? Ему было совершенно все равно, его деловые отношения с Хариет всегда были чрезвычайно дружескими.

— Ты боишься? — вдруг спросил он, сознавая, что девушка, находившаяся под ним, лежала совершенно без движения.

— Нет, — честно ответила она, страха не было среди приятных ощущений, блуждающих по ее телу; ей казалось, что она плывет между небом и землей.

— Это никак нельзя смягчить, дорогая, — тихо прошептал Синджин, стремясь утолить свое желание, пальцем мягко изучая ее девственную преграду. — Есть только один путь.

— Я понимаю, сэр, — спокойно вздохнула Челси, ей были странно безразличны сейчас последствия своего поступка в сравнении со странным колдующим жаром, пылающим в ее голове.

— Надеюсь, Хариет хорошо тебе заплатит, это не очень приятно, — добавил он. Он был очень возбужден и полон сексуального нетерпения, но слегка не в себе наедине с девственницей. Он не был уверен в том, что она чувствовала. Он понимал опытных женщин, их страсть проходила сложный, предсказуемый путь. Ему извиниться сейчас или потом? Ему вообще нужно извиняться? Хариет, наверняка, должна была дать хоть примерные подготовительные наставления крошке.

Разве что в случае, когда ее клиенты любили сцены с плачущими испуганными молодыми девушками у себя в постели.

При мысли об этом он спросил:

— Ты уверена, что хочешь это сделать?

— О, да.

— Поцелуй меня, — мягко приказал он, думая облегчить физическую боль другим ощущением.

И когда ее мягкие губы коснулись его губ, странное ощущение чего-то знакомого мелькнуло в памяти на уровне подсознания — это упрямое маленькое воспоминание было немедленно потоплено в нахлынувшей волне возбуждения. Она чувствовала себя, словно в раю мягко, тепло и сладко; чувствовала свое маленькое, замечательное тело, широко расставленные ноги, подходящие под его большие размеры, ее сладкие губы были открыты под его прикосновением, звали его.

«От такого потрясающего восторга умирают?» — подумала Челси, понимая вдруг, почему герцог Сетский так алчно искал чувственных удовольствий.

Если всегда чувствуешь такое упоение, так безудержно пылаешь в агонии страсти, конечно, повторение этих незабываемых ощущений будет главным стремлением.

— Прости, — бессознательно прошептал Синджин еще до самого проникновения; его слова, как трепетное дыхание на ее губах. — Держись. — Он сделал быстрый толчок вперед, ее руки сжали его плечи, и она проглотила свой крик боли.

— Больше не будет больно, — прошептал он, лаская пальцами изгиб ее щеки, его длинные волосы касались ее плеч, когда он лежал на ней. Его мужественность проникла в нее.

— Сейчас не больно, — сказал она со спокойным вздохом удовлетворения, думая о том, все ли так легко теряют девственность, все ли женщины чувствуют себя так, испытывая такое сильное желание, надеясь, чтобы волшебство продолжалось вечно. Ее теплые руки лежали у него на плечах, в эту минуту могущество его точеного тела принадлежало ей.

Он не двигался, целуя ее в губы, веки и мягкие брови, впадину носа, ароматную мочку уха; и Челси подумала, погруженная в легкую дымку своего высокого чувственного наслаждения: «Будет ли продолжение».

Затем он шевельнулся и осторожно скользнул глубже; в экстазе она сделала маленький глоток, испытывая неодолимое желание чувствовать его внутри себя. Когда он вышел из нее, она хныкнула от своей потери… короткий звук показался ему очень побуждающим.

«Она играет», — с любопытством подумал он, слегка изумленный ее живым страстным откликом. Разве , не предполагается, что девственницы ничего не выражают, пока их как следует не обучат? Но он проверил силу ее драматических способностей, сделав скользящее движение вперед, и, если укол ее ноготков ему в плечо — игра, она успешно прошла курс обучения.

Он начал двигаться в ритме, который предпочитал в его многочисленных вариациях, усовершенствованных в течение многих лет, доведя чувство оргазма до пикового состояния. Молодая девственница в его объятиях, прижимавшаяся к нему с удивительной несдержанностью, соответствовала его потребностям и желаниям.

Она не отпустила бы его, даже если бы он захотел, — обстоятельство удивительное и новое после десятка или более лет игры в любовь, с холодной изнуряющей изощренностью. И, ощутив, что у нее начался оргазм, он почувствовал то же, заполняя ее плоть с таким напором чувственной разрядки, какой не испытывал уже многие годы.

Он ощутил себя подростком, столь лихорадочен был его оргазм — исчезли мысли, растворился мир, из его груди вырвался глубокий стон удовольствия.

Челси закричала в конце, даже не осознавая своего высокого пронзительного крика, звук которого заполнил темноту комнаты с высокими сводами, наполнив его таким же сладким удовольствием. И когда она лежала, тяжело дыша, в его объятиях, он поцеловал ее влажные губы своими дрожащими губами.

Они лежали, словно выброшенные на берег тропическим тайфуном, их дыхание было неровным, их тела влажными от пота, в том дивном сладком изнеможении, не сравнимом ни с какими другими человеческими чувствами.

Но реальность постепенно вторгалась в их идеальное чувственное насыщение, и Челси сделала движение, чтобы встать.

— Нет, — лишь выговорил Синджин едва слышно, сильнее сжав в объятиях ее плечи.

— Мне нужно идти, — прошептала Челси, ее ум начал восстанавливать связь с практической стороной мира.

— Куда? — Осторожное удивление прозвучало в этом единственном слове. Проститутки Хариет будут находиться здесь две недели. Он это знал, потому что платил деньги.

Может быть, молодая девушка собиралась разделить свою необычную страсть с кем-нибудь еще из его гостей? — «Навряд ли», — с собственническим чувством подумал он, чувствуя себя в эту минуту герцогом-властелином.

— Сенека сказал мне, что Хариет повысила цену еще на тысячу гиней. Если я плачу за твою невинную головку, милое дитя, я хочу, чтобы мои деньги оправдали себя. — Его голос был мягким, но руки обнимали ее плечи, словно в железной хватке, и вес его тела, хотя и поддерживаемый локтем, не ослабевал. — Дай мне сладкое, милый утенок, — прошептал он, облизывая ее полную совершенную нижнюю губу. — Мне нравится твой вкус.

В ту же секунду он снова жестко был в ней, заполнял ее, раздвигал вновь ее плоть, пробуждая ее желание и потребность, словно она не испытала оргазм несколько мгновений назад.

— Скажи, что ты хочешь меня, — мягко сказал он, удивленный своей просьбой, но еще более удивленный желанием получить подтверждение. С девственницами становишься собственником, как будто купил их полностью, заплатив за ее смирение. Он не знал, какой ответ хотел услышать. — Скажи мне, — побуждал он ее.

— Я хочу тебя.., ужасно… Синджин, — прошептала Челси, слегка задержав дыхание.

И его имя у нее на устах принесло улыбку в его опустошенную душу.

— Скажи мне свое имя, — прошептал он, глубоко чувствуя ее сладость, его глаза закрывались от изысканного трения.

— Флора, — прошептала Челси, потому что не смогла как следует вздохнуть от блаженства, разлитого по ее разгоряченному телу. Имя матери легко пришло ей на ум.

— Я должен был догадаться, — томно вздохнул Синджин, слегка теребя ее за ухо. — Сладкая чувственная и полная страсти, ты не уйдешь. — По крайней мере, пока я не насыщусь, эгоистично подумал он. — Разреши мне показать тебе, — предложил он глубоким хриплым от желания голосом, — благоухающие сады рая… [В 1850 году или чуть раньше некий офицер французской армии в Алжире наткнулся как-то на копию манускрипта «Благоухающие сады». Этот офицер, чье имя скрыто псевдонимом месье Барон Р., переработал перевод книги на французский язык, хотя публикация была задержана до 1876 года.

Первое издание, оригинал рукописи, имело тираж лишь 35 экземпляров.

В течение 1885 года в Париже. Лизо издал подобное оригинальное литографическое издание, и в 1886 году была опубликована «Кама Сутра», переведенная с французского на английский язык сэром Ричардом Бертоном.

В 1888 году Бертон начинает новый перевод «Благоухающих садов», в этот раз непосредственно с рукописи на арабском, включая недостающую часть, опущенную переводчиком-французом из скромности и стыда. В 1890 году Бертон умирает, не успев закончить новый перевод «Садов» Нефзави.

Как известно, его жена сожгла всю рукопись, а его новая версия была утеряна.

«Благоухающие сады» были впервые написаны шейхом Нефзави в начале XVI века для бея Туниса. Книга основана на работах ранее живших арабских и индийских авторов и призвана «анализировать источник нашего высшего наслаждения».

«Благоухающие сады» представляет собой тщательно скомпонованное, систематизированное и детализированное пособие по технике секса, распространенное в арабских странах. Также туда входит коллекция перечислений чувственных удовольствий, сексуальной выразительности, а также сексуальный юмор и нравоучения, воспевающие желание и прославляющие любовь.].

И показал умело и нежно, с чувством признательности к Хариет, что бы ни было у нее на уме, когда она посылала ему этот усладительный нетронутый цветок, с лихорадочным голодом и страстной потребностью.

Они обследовали не только сады рая, но и дружелюбные окрестности дразнящих глупостей, и веселые игры и открыто дарили тепло сердец. Несколько часов спустя, не сдержав еще всех обещаний, они заснули в объятиях друг друга, насытившись, улыбаясь, оба довольные.

Епископ Хэтфилдский был остановлен.

Глава 7

Компания продолжала увеселения без своего хозяина, пока несколько часов спустя один из опьяневших от шампанского гостей не предложил скачки на склоне за домом. Пьяный консенсус горячо сошелся во мнении, что у Варвика потрясающая идея, и кто-то тут же сказал:

— Сходите за Синджином. Пусть Синджин спустится. Он всегда готов к пари.

— Оставьте его, — предложил другой мужчина, чуть более трезвый, чем остальные. — Он сказал, что собирается встать на рассвете, когда пошел спать.

— Только не говорите, что Святой спит наверху.

— Прелестный юноша действительно спит, я-то знаю, потому что оставила его утомленное тело на герцогских простынях. — Замечательное контральто прежней компаньонки Синджина не потеряло своей красоты, несмотря на поздний час.

— Я говорю, приведите его. Он любит скачки и любит побеждать.

— Даю пятьдесят гиней, что он будет ворчать, если его разбудить. Он серьезно относится к лошадям, а утренние разминки начинаются рано.

— Даю пятьдесят гиней, он скорее не упустит шанса прискакать победителем к финишной черте. Давайте разбудим его.

— Я схожу за ним, — дерзко сказал Данкэн после того, как всю ночь пил шампанское, легкое в сравнении с шотландской «живой водой», которую настаивал он и его семья. — Он спал достаточно долго.

— Он спал всего несколько часов. Не беспокойте его.

— Ведите его вниз, — промурлыкала хорошенькая блондинка в шелковом платье цвета персика. — Мне нравится видеть его сонным.

— У него дьявольский характер, когда он сердится, — угрюмо добавил другой мужчина.

— Уже почти утро, — сказал Данкэн с ясностью, упущенной большинством из собравшихся гостей. — Посмотрите на небо.

Все посмотрели с разной степенью трезвости. Действительно, чернота ночи сменилась предрассветной отступающей серостью. И тогда, пока Синджин и Челси спали наверху, ничего не подозревая, созрело решение, что нужно разбудить его перед самым восходом солнца.

Данкэн поднялся по лестнице за герцогом Сетским, чтобы немного повеселиться с ним.

Синджин почувствовал себя необыкновенно обиженным, когда его стали трясти, как ему показалось, лишь несколько минут спустя, после того как он погрузился в глубокий приятный сон. Он проснулся достаточно, чтобы прорычать:

— Убирайся к черту.

Но рука лишь сильнее схватила его за плечо, и он услышал ответное рычание:

— Проснись или умри во сне!

Даже в полусне ум Синджина воспринял высказанное мнение.

Он широко открыл глаза.

Данкэн стоял над ним, держа канделябр в мускулистой руке, его лицо было темным от гнева.

Синджин моргнул дважды, стараясь понять потрясающую сцену.

— Что, черт возьми, с тобой случилось? — Голосом Синджин дал понять, что это грубый произвол.

Это был его дом, его вечеринка, и, если он решил спать, он будет спать, черт возьми!

— Добро пожаловать в семью, Синджин, — сказал Данкэн с резким сарказмом. — Или ты предпочтешь пулю в голову?

К этому времени суматоха уже разбудила Челси; голос Данкэна раздался как первый зловещий вестник несчастья. Она подумала о том, чтобы задержать дыхание, чтобы скончаться тут же на месте, но в семнадцать с небольшим жизнь еще что-то обещала впереди, хотя и не очень много в данный момент. Поэтому она открыла глаза, взглянула на брата, находясь в не очень приличном виде, и сказала:

— Это не его вина, Данкэн. Будь добр, смени тон.

Синджин резко повернул голову, голос Челси — огромный дискомфорт в его мозгу. Он смотрел на нее долю секунды.

— Ты! — выпалил он. Затем он снова посмотрел на Данкэна, который стоял над ним, как воинственный Тор. — О, черт, — пробормотал он. Откуда, черт возьми, она пришла? Диана, Дина, черт, как, черт возьми, звали женщину, с которой он в последний раз делил постель. Хотя это не имело особенного значения в надвигающейся катастрофе, но вдруг ужасная догадка пронеслась у него в голове.

Он попался?

Все было подстроено?

Был ли он спасительным выходом из затруднительного финансового положения Фергасонов из Лоулэнда?

Он старался хоть немного протрезветь после долгой ночи празднования его успехов в Ньюмаркете.

— Простите, — прошептала Челси.

— Простите? — заорал он, уставившись на нее, словно она была приведением.

— Черт побери, Синджин, это моя сестра, — резко вставил Данкэн.

— Не лезь, Данкэн, — , грубо оборвал его Синджин, не поворачивая к нему головы. Затем его голос упал до настоящего шепота:

— Это все было подстроено?

— "Нет, Данкэн не знал.., никто не знал. Это не план, то есть не такой, как ты думаешь. — Челси говорила быстро, стараясь остановить безудержный гнев в холодных глазах Синджина.

— Чего я не знал? — отчаянно потребовал Данкэн. — Черт возьми, Челси. Черт возьми тебя, Синджин. Что, черт побери, происходит?

— Он тоже хороший актер? — мягко спросил Синджин, указывая кивком в направлении Данкэна, холодным, как лед, голосом, впиваясь глазами в Челси.

— Нет, — прошептала она. — Никто не играет, я сейчас уйду, и вы больше никогда меня не увидите.

— Черта с два, — прорычал Данкэн, не совсем ясно уловив хореографию этого представления, но уверенный в том, что видит: Синджин Сейнт Джон лежал обнаженный в кровати с его нагой сестрой, и, если это не закончится звоном свадебных колоколов, он будет не Данкэном из рода Фергасонов, наследником громкого имени.

— Ты женишься на ней, Синджив, или зови секундантов.

— Я ни на ком не женюсь, — выпалил Синджин.

— Я тоже ни за кого не выйду замуж, — закричала Челси, разозлившись, что оказалась именно в той ситуации, от которой хотела избавиться с Джорджем Прайном. Сидя с пылающей копной светлых волос, она кричала:

— Ты, кажется, не понимаешь, Данкэн.

Ты не распоряжаешься моей жизнью. Никто не распоряжается. Я не выхожу замуж за Джорджа Прайна, или за герцога, или за кого-нибудь еще. Теперь убирайся отсюда к чертовой матери, или я завизжу так, что все любопытные со всего дома сбегутся сюда через пятнадцать минут!

— Ты сделала бы это? — осторожно спросил Синджин, когда Данкэн вышел, спокойно сказав:

— Я буду ждать тебя за дверью. Чел.

— ..созвала бы весь дом, — добавил он, как бы разъясняя, прислонившись к изголовью и заняв положение полулежа, не сознавая своей наготы, расслабившись; мерцающий золотой свет от канделябра, который оставил Данкэн, падал на его мускулистое тело.

— Может быть, — так же осторожно ответила она, вставая с постели.

— Подожди, — спокойно приказал Синджин, схватив ее кисть.

— Что? — Она прямо смотрела своими лиловыми глазами.

Синджин повел плечами, но не отпускал ее руку.

— Ты думаешь сделать мне предложение? — язвительно осведомилась она.

Он оценил ее силу воли, но также оценил ее храбрость в кровати.

— Что, если я захочу увидеть тебя снова? — спокойно спросил он.

— Ты хочешь сказать — трахнуть меня снова?

Не колеблясь, он ответил:

— Да! — И отпустил ее.

— Послушай, — с легким вздохом ответила Челси, — я пришла сюда сегодня ночью от отчаяния.

Я не хотела, чтобы меня заставили выйти замуж за Джорджа Прайна, каким бы щедрым ни был свадебный договор. Я избавилась от девственности, и, по-видимому, Джордж потеряет ко мне свой интерес.

Я пришла сюда не для того, чтобы начать карьеру проститутки. Я не могу так поступить со своей семьей. — Она улыбнулась. — Они знают меня достаточно хорошо, чтобы простить один неразумный поступок.

В любом случае, я тебе не нужна. — Она изящно подернула плечами. — У тебя еще целый дом женщин, жаждущих составить тебе компанию. Поэтому спасибо, — сказала она, протянула руку, как сделал бы мужчина по окончании сделки.

Взяв ее руку, Синджин считанные доли секунды обдумывал применимость слова «женитьба» к Челси Эмити Фергасон, но его прирожденный эгоизм взял верх.

— Спасибо тебе тоже, — любезно сказал он, держа ее теплую руку в своей. — Мне понравилось твое общество.

— Увидимся на скачках.

— Да, скачки.

Освободив руку, она вежливо улыбнулась и встала с кровати.

Он смотрел, как она удалилась в полумрак комнаты с опущенными шторами; свет камина обрисовывал ее изящные формы, освещая тонкий изгиб талии, совершенство ног, усиливая полноту груди, ее замечательного профиля. Облако золотых волос приобретало удивительную красоту, обольщая, вызывая желание дотронуться, живо напоминая ему как он чувствовал его в своей руке. Как прозрачный солнечный луч и теплый, как ее кожа.

Удивительное чувство собственности охватило его, словно ему хотелось запереть дверь и удержать ее и будто все гости ему вдруг надоели. Словно он хотел остаться наедине с этой молодой женщиной, диким ночным созданием. В этот миг ему показалось, что у него помутилось сознание, создавая эту, фантазию, и тогда он произнес:

— Я думаю, ты можешь остаться.

Она сразу не ответила, и на короткий миг он поверил в сказки и магию шаманов. Но она улыбнулась, и ее голос раздался в мерцающем золотом свете комнаты:

— Я думаю, Данкэн это не одобрит. — Улыбка превратилась в дразнящую усмешку.

«Как удивительно, — подумал он. — Никаких рыданий. Никаких угроз и требований, что сейчас более подходяще. Вместо этого сладкая улыбка, созданная для поцелуев, для моих поцелуев», — жадно подумал он.

— Ты права, с Данкэном будут проблемы, — ответил Синджин, надеясь придумать средство умерить гнев друга. — И с твоим отцом тоже, — добавил он с резким приступом беспокойства. Хотя Челси всю вину взяла на себя, он знал, как общество посмотрит на это происшествие.

— И с моим отцом тоже, — мягко согласилась она, просовывая руку в сорочку. — Я беру всю ответственность на себя, — спокойно продолжала она. — Тебе не нужно беспокоиться. Ты был мне нужен, и я позабочусь о том, чтобы отец это понял.

"Слегка неприятная и снисходительная для мужчин фраза, не приносящая облегчения, если она действительно сможет удержать отцовское чувство мести.

Они будут требовать возмездия, и Данкэн, стоящий у меня за дверью, тому подтверждение. И еще…" — подумал он, но его беспокойство о мщении было неожиданно прервано резким наклоном Челси за нижней юбкой, и он непроизвольно затаил дыхание. Ее сорочка была наполовину заправлена, покачивание ее груди в дрожащем свете огня было осязаемым сильным обольщением. На короткий миг, наклонившись вперед, она показала чувственный овал груди и атласную глубину в изящном соприкосновении, и Синджин вдруг испытал страстное желание навечно оставить ее в комнате в этом сладостном полуодетом состоянии.

Не подозревая о захватывающем впечатлении, которое она производила, и необычном состоянии мыслей Синджина, красивая мисс Фергасон подняла свою нижнюю юбку, проскользнула в нее головой и сделала легкое движение, чтобы освободить материю, застрявшую на плече.

Только огромная выдержка помешала порыву Синджина вскочить с постели и силой задержать сладострастную молодую женщину.

— Я застряла, — пробормотала она, сделав еще одно дразнящее движение плечами. И когда она невинно подошла к кровати за помощью, у него перехватило дыхание. — Я не могу достать, — сказала она, повернувшись к нему спиной. Не обращая никакого внимания на свою полунаготу, она улыбнулась ему через плечо.

По спине Синджина пробежала легкая дрожь: его рука находилась в соприкосновении с ее мягкой белой кожей. Внезапно он сомкнул руки, обнимая ее за плечи; он повалил ее на мягкую кровать, накрыл своим тяжелым телом и поцеловал медленно, тепло и обольстительно.

— Пять минут, — прошептал он, касаясь ее губ. — Останься еще на пять минут… — Слегка шевельнувшись, он провел теплой ладонью по ее бедру умелым уверенным движением.

— С удовольствием, — выдохнула Челси; вес его тела привел в движение ее новые пробуждавшиеся чувства.

— Отлично, — прошептал Синджин с пьяной улыбкой в голосе, его губы прокладывали дорожку из поцелуев к ее подбородку. Его рука двинулась выше, ближе к медовой сладости, которую он искал.

Она чувствовала его возбуждение: твердое и явное, и ее собственное тело находилось в страшном возбуждении. Словно игрушку, ей предложили тончайшее совершенное наслаждение. Челси сделала очень глубокий вдох, чтобы совладать со своими чувствами, и сказала:

— Но я не могу.

Она ждала раздраженного ответа, холодного протеста против ее отказа, но Синджин лишь прошептал:

— Конечно, можешь. — И коснулся влаги ее потребности.

Желание взметнулось вверх. Осторожное прикосновение его пальцев было таким легким, а ощущения были такими сильными. А он, казалось, точно знал, как нужно к ней прикоснуться.., и как сильно…

— У-у.

Синджин никогда не мечтал о принцессах, живя реальной жизнью, он всегда предпочитал немедленное удовлетворение, предлагаемое готовыми к этому женщинами. Опытными женщинами, которые понимали все тонкости и нюансы любовной игры. Это был спорт, требующий знаний.

Новый владелец необычных сексуальных талантов Святого оставлял в этот момент маленькие серповидные отметки на его широких плечах, издавая глубокие вздохи удовольствия. Он улыбнулся от ее колдовской непринужденности. Прекратив движения, чтобы приостановить ощущения, он послушал, как бьется пульс, и вновь вошел внутрь беспредельно медленно. Она застонала в дрожащем экстазе.

Он накрыл ее розовое лицо ладонями и прошептал:

— Скоро. — Мускулы на спине, ногах и сильных руках поддерживали его в точно рассчитанном движении вперед.

— Сейчас, — взмолилась она, издав жаркий удушливый звук.

— Позже, — прошептал он в ответ, облизывая сочную полноту ее нижней губы. — Теперь можно поцеловать меня…

И когда ее губы шевельнулись, повинуясь его мягкой команде, он дал ей то, чего она желала, и почувствовал во рту начало выхода ее облегчения.

Он встретил ее задыхающееся освобождение своим, подобным взрыву, оргазмом, изливаясь в нее с необычным жарким приступом. И он нежно обнял ее в благодарном преклонении перед ее великолепием.

— Ты оправдываешь свою репутацию, — прошептала Челси, и он почувствовал тепло ее шепота на своем лице.

Он не притворялся, будто не знает о ней.

— Спасибо, — просто ответил он, приподняв голову, чтобы посмотреть в ее лиловые глаза. — Ты оправдываешь обольстительность твоей красоты.

— Спасибо, милорд, — насмешливо ответила она, как сделала бы молоденькая деревенская девушка.

— Ты, действительно, сестра Данкэна? — сказал он с недоверием в голосе. Очевидно, он надеялся на более усваиваемый ответ.

И если бы Данкэн не охранял дверь в спальню, она с удовольствием соврала бы ему.

— Прости, — прошептала она и слегка повела плечом в знак извинения. Имя Данкэна напомнило ей о довольно необычных обстоятельствах ее теперешнего положения, под его светлостью герцогом Сетским, и, снимая руки с его шеи, она нежно толкнула его в грудь. — Мне, действительно, нужно идти.

Он задумчиво посмотрел на нее, эгоистичные побуждения сеяли смуту в его слабых попытках соблюсти хорошие манеры. Что будет, если он удержит ее? Она определенно погибла, если будет сказано хотя бы одно неосторожное слово о ее пребывании в его постели. И, учтиво отклонив наступление, насколько благодарным он должен быть? У ее семьи больше не было состояния, власть напрямую связана с богатством, и превосходство было на его стороне, — Что, если я не позволю тебе уйти? — спокойно сказал он.

— Почему нет? — Неожиданное удивление прозвучало в голосе Челси.

— Из гнусных побуждений, конечно. — Легкая улыбка приподняла уголок его замечательно очерченного рта.

— О! — В ее глазах отразилось маленькое разоблачение, а затем улыбка осветила ее красивое лицо. — Я польщена, ваша светлость, — насмешливо сказала она. — И если бы я могла, как дикари Руссо, жить в государстве природы, я бы с огромным удовольствием осталась. Но я не могу, и вы не можете меня удержать.

— Я мог бы. — Он вдруг закрыл глаза, его густой голос стал хриплым.

— Нет необходимости. — Она тоже говорила очень тихо, но в ее голос проникла новая твердость, и он вспомнил об их первой встрече, когда она грубо приставала к нему. Мисс Фергасон была необычайно самостоятельной женщиной.

Но она была женщиной, в конце концов, и не ровня.., что подтверждалось традицией, культурой и общественным предпочтением. Он мог удержать ее, если не здесь, в опасной близости от семьи, то где-нибудь еще, в отдалении. Она разожгла его страсть, его воображение, она разбудила какое-то необъяснимое чувство собственности. Стояла полная тишина, пока Синджин обдумывал возможные варианты.

— Если я закричу, Данкэн убьет вас.

— Если сможет открыть запертую дверь, то да.

— В конце концов, он откроет…

Улыбка Синджина свела на нет все опасения.

— В конце концов, будет слишком поздно, дорогая. Мой отец иногда пользовался потайной лестницей.

Мы просто исчезнем.

Лежа спокойно, так же как и он, Челси невозмутимо сказала:

— Ты не имел в виду ничего из того, что сказал, поэтому, пожалуйста, отпусти меня.

— Откуда ты знаешь, что я имел в виду?

— Потому, милорд, что я вам наскучу через несколько дней, и зачем ради этого устраивать представление?

«Чертова девчонка была права», — с сожалением отметил он. Она проницательно определила порог его скуки.

— Может быть, я мог бы убедить тебя скрасить мою скуку, — предложил он с чарующей улыбкой.

— После удовольствия, полученного в вашей постели… Если бы не моя семья, я бы с удовольствием, ваша светлость. — В бархатной глубине ее лиловых глаз затаился смех. — Не нужно убеждать.

Ее откровенность была потрясающей, просто сказочной, и чертовски привлекательной.

— Навести меня тогда, я смогу быть осторожным. — В ответ на ее скептически поднятую бровь, он добавил:

— Мне не нужно было до сих пор. Вот открытое предложение. В любое время, в любом месте. Если до тебя будет два дня езды верхом", дай мне время, чтобы добраться до тебя, хоть мои лошади и лучшие в Англии и чертовски быстрые.

— Мои лошади лучшие.

На этот раз бровь герцога поднялась в сомнении.

— Если бы я могла скакать верхом на всех соревнованиях, мы бы всегда выигрывали.

— Ты ездишь верхом? На скачках? Я бы слышал — об этом.

— Инкогнито, конечно, и никогда в Ньюмаркете.

— Ты очаровательная крошка.

Ее улыбка была непроизвольно женской и самоуверенной: «Я знаю».

— Как я могу позволить тебе просто уйти? — Его ленивое протяжное произношение пленяло ее, так же, как и необыкновенная красота.

— Потому что если отпустишь, то увидишь меня на Туне против твоего Мамелуке на скачках Аркадии завтра.

Он скатился с нее, словно она обожгла его огнем, и, приподнявшись на одном локте рядом с ней, сказал приятным голосом с обезоруживающей улыбкой:

— Может быть, тебе будет интересен маленький спор.

— Я не могу позволить себе пари.

— Ты не можешь себе этого позволить? — страстно прошептал он.

— Я предупреждаю вас, милорд, ответ — нет.

— Я знаю, твоя лошадь не может выиграть.

Он провоцировал ее, и она это знала, но он оспаривал ее чистокровных лошадей, а скачки были частью ее жизни тоже. Сидя совершенно прямо, она изучала праздного молодого лорда, славившегося мужской красотой, лошадьми и победами у женщин. В затемненной комнате его холодное длинное тело, врожденная сила, удивительно классические черты, совершенная мужественность, казалось, бросали ей вызов.

— Назовите ваши условия.

— Вы, конечно, — произнес он слегка протяжно.

— Будьте точнее.

— Я хотел бы сказать, навсегда, но вы напомнили мне о том, что надо быть практичным, к тому же всего одни скачки, поэтому… — Его легкая улыбка исчезла, и его голос приобрел властную решительность, с которой он спорил всегда. — Неделю с вами в этом месяце.

Вы называете место, я называю развлечения.

— А если вы проиграете?

— Ваш выбор, конечно, — холодно ответил он.

— Я предпочитаю английские деньги.

— Как угодно. — Он слегка наклонил голову, и черный шелковистый локон упал на лоб. — Назовите, пожалуйста, цену.

— Пятьдесят тысяч гиней. — Это была огромная сумма. Он мог бы отказаться, и ее честь не пострадала бы. Он мог согласиться — и эти деньги выплатили бы долги ее отца за скачки.

— Согласен, — мягко сказал он и снова заулыбался.

— Тогда я могу идти?

— До завтра. Я буду ждать скачек.

— Моя личность жокея…

— ..останется известной мне одному. Даю слово.

И он наблюдал, на этот раз с удовлетворением, как она одевалась, уверенный в том, что скоро встретится с ней.

Он помог ей застегнуть пояс и маленький ряд пуговиц сзади на шее, и он думал, помогая ей расправлять юбку ее простого белого платья, о том, как непохожа она на остальных гостей — женщин. Разница была удивительная, такая, как и странные чувства, и сам факт того, что он испытывал чувства. Обычно в этот момент он заводил вежливый диалог прощания, не думая с нетерпением о следующей встрече.

Он нежно поцеловал ее, когда каждая лента была на месте, и сказал:

— Увидимся на скачках.

— Я выиграю, — весело сказала она.

— Посмотрим, — спокойно ответил он, соблюдая приличия.

Она не может противостоять Мамелуке и Фордхэму. Большой гнедой не проиграл ни одной скачки.

— Готовьте ваши гинеи, — только и сказала она с улыбкой, и, послав ему воздушный поцелуй, повернула ключ в замке, открыв дверь.

Глава 8

— Что, черт возьми, ты там делала? — выпалил Данкэн в ту же секунду, когда она вышла из комнаты, его голос был похож на глухое рычание.

— Не выходила замуж за Джорджа Прайна, — резко ответила Челси. — Сейчас я иду домой, а ты можешь идти со мной или оставаться здесь, как хочешь.

Следуя за ее быстрыми шагами по черному ходу, Данкэн разгоряченно сказал:

— Синджин заплатит за это. Ты знаешь?

— Лишь после того, как я расскажу отцу о том, что сделала. А не после того, как ты расскажешь о том, что сказал красивый герцог о женитьбе. Я думаю, что он не из тех, кого нужно дубиной пригонять к алтарю. Я, в любом случае, не хочу выходить замуж. — Она говорила с глухой страстью в голосе.

И отказалась добавить хоть слово на эту тему, пока не предстала перед разгневанным отцом примерно тридцать минут спустя.

Он грохотал и угрожал, Данкэн и Нейл добавляли свои замечания, разумные и неразумные. В этом ужасном столкновении Челси стояла твердо, с растрепавшимися волосами, подол ее платья запачкался от мок рой травы на лугу, но спину она держала совершенно прямой.

— Вы не можете заставить Сейнт Джона жениться на мне, если только не притащите его связанным по рукам и ногам на церемонию, и тогда вам придется связать меня тоже, потому что я не собираюсь выходить за него замуж. Можете хоть ангелов звать на помощь.

— Он погубил тебя, девочка, — рычал отец,:

— ни один англичанин не уйдет от расплаты за это!

— Он даже не знал, кто я такая, — терпеливо повторила Челси в десятый раз. — Он думал, что я одна из шлюх из Лондона. Я сказал ему, что мой поступок направлен против Джорджа Прайна, и в том, что произошло, виновен ты, а не Сейнт Джон. Я не хочу, чтобы меня меняли как товар в уплату твоих счетов за скачки, и если ты не объяснишь епископу дипломатическим путем, что сватовство закончено, я расскажу ему все в деталях.

Десять минут она находилась под градом мужских оскорблений, мужского гнева и мужского взгляда на честь и практические стороны брака. Она устала, ее выдержка была на исходе, и ее собственное чувство обиды обострилось.

— Может быть, некоторых женщин можно заставить выйти замуж, но не меня, — продолжала она, с трудом сдерживая свой гнев. — Я не знаю, как сказать это еще проще.

Отец посмотрел ей прямо в глаза, это длилось несколько секунд, словно он, наконец, понял смысл ее слов. Он вдруг вспомнил свою молодую жену, ее юную гордость и прямоту.

— Прости меня, — пробормотал он с раскаянием и печалью от своих воспоминаний, — за мою эгоистичность. — И, отвернувшись, он подошел к окну.

Вглядываясь в первые розовые предрассветные блики, он сказал глухо и тихо:

— Прости, что все зашло так далеко.., что тебе пришлось.., пришлось сделать то, что ты сделала, из-за того, что Я не хотел слушать тебя.

— Это не настолько ужасно, папа, — мягко ответила Челси. — Никто не узнает, кроме Сейнт Джона, а он не скажет.

— Не скажет, отец, — согласился Данкэн. — Я тоже с ним поговорю.

— Тебе не нужно разговаривать с ним обо мне, — вставила Челси. — Я не согласна с таким взглядом на вещи. Я в состоянии заниматься нашим хозяйством, конюшнями, вести расходные книги по нашим чистокровным лошадям и счета, — а меня тем не менее считают неспособной ясно объясниться с человеком в том, что касается моей репутации.

— Его собственная репутация, вот что меня заботит, — сказал отец. — У него множество амурных связей, и это постоянный предмет сплетен!

— Ему можно доверять, папа. — Она предпочла не упоминать о том, что его заинтересованность в ней будет сдерживать свободу его поведения.

— Нужно поговорить с ним, чтобы укрепить его молчание, — с жаром произнес граф.

— Я бы предпочла, чтобы свои угрозы ты направил в адрес епископа Хэтфилдского и оставил в покое герцога Сетского. Моя выходка, конечно же, не имеет никакого значения в его распутной жизни, и чем меньше разговоров, тем лучше. — Она надеялась избежать некоторых мужских угроз, на которые Синджин будет обязан ответить, защищаясь. — Если ты все же будешь угрожать ему, папа, он вызовет тебя на дуэль, и тогда мое имя обязательно станет предметом для сплетен.

Пожалуй, он не вспомнит обо мне, когда проснется, его дом полон, ну.., приглашенных женщин.

— Данкэн, ты все же поговори с ним. Я просто хочу быть уверен в его молчании.

Челси была рада и этому, ведь отца не разубедишь.

Помимо этого, отец пообещал послать свои сожаления Джорджу Прайну по поводу обеда вечером и заверил ее, что епископу дадут понять, что его брачное предложение отклонено.

— Спасибо, папа, — с благодарностью ответила Челси. Ее беспокойство, связанное с Джорджем Прайном, было закончено. — А теперь, если вы позволите, я хотела бы пойти спать, — сказав, она покраснела, потому что причина ее усталости была всем очевидна, и, пробормотав что-то о том, что она пропустит утреннюю разминку лошадей, она поспешила из комнаты.

Но кроме смущения, более сильное приятное чувство удовлетворения и очаровательные воспоминания наполнили ее сердце. «Герцог Сетский был таким, каковым его представляли в смысле умения обольщать, но, кроме этого, он был милым и забавным. Именно поэтому, — печально подумала она, — он был необычайно опасен для моего душевного спокойствия».

Она ожидала, что заснуть будет трудно, таким бурным и волнующим был ее вечер, но она мгновенно уснула, измученная переживаниями последнего часа и странно блаженно приятного воспоминания о занятиях любовью.

Герцог Сетский оделся вместо сна, зная, что он скоро будет принимать посетителей из дома Фергасонов. На их месте он сделал бы то же самое. Он не обижался.

Позвав своего секретаря, он прошел с ним в библиотеку, где у них был ранний завтрак в ожидании уполномоченных от семьи Фергасон.

То, что произошло, было несчастной случайностью, но делом поправимым. Его секретарь должен был присутствовать, чтобы записывать предложения по разрешению дела. Самое малое, Фергасоны будут требовать денежной компенсации.

Его спор с Челси был другим делом, связанным с исходом скачки. И он улыбнулся в предвкушении дневного соревнования.

Немного времени спустя доложили о приходе Данкэна, настроение которого было не таким милосердным, как у герцога, и по его требованию секретарь Синджина их покинул, и двое мужчин сели для выработки решения.

" — Мы друзья с Кембриджа, — сказал Данкэн неприветливым голосом. — Поэтому я пришел попытаться разумно разобраться с этим. — Его темные брови приняли угрюмый вид. — Челси рассказала нам, что ты не виновен.

— Я, правда, не знал, кто она. Было темно, ты знаешь, сколько женщин прислала Хариет… — Синджин повел плечами, как бы извиняясь. — Хотя я не прощаю себя за то, что случилось, однако твоя сестра, — он кашлянул с легким замешательством, — решительная молодая дама.

Данкэн слышал историю Челси много раз за последний час, чтобы не согласиться.

— Да.., к сожалению, — неохотно подтвердил он.

— Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал, — сказал Синджин — он дорожил дружбой Данкэна. — Если бы я знал, Данкэн, — продолжил он с явной усталостью в голосе, отчетливо выговаривая слова, — я бы отослал ее обратно домой. Ты знаешь, я не гублю девственниц. — Он этого никогда до сих пор не делал, и его сознание было неспокойным еще и оттого, что он все еще продолжал желать Челси. Хотя и не должен был.

— Я сказал отцу. Но сплетни о твоих связях так быстро распространяются, что он хочет получить заверения в твоем молчании относительно этой ночи.

— Конечно, имя твоей сестры в безопасности.

— Он взбешен, знаешь. И, черт возьми, Синджин, я тоже, но у Челси свое мнение.., черт побери, как жаль, что Прайн увивался за ней.

— Может быть, она не правильно поняла интерес твоего отца в брачном соглашении.

— Более вероятно, что старик не понял ее чертовской решительности не быть с ним связанной.

— Итак, Прайну отказали?

— Да, он получит отказ официально.

Почему отказ этому распутному епископу имеет для него какое-то значение? Не должен, но это было так, и Синджин почувствовал страстное удовлетворение. Он успокоил себя, подумав, что был бы так же рад за любую молодую даму, избежавшую супружеской близости с грубым виконтом Ратлэджским. Но если бы он был честен с собой, он бы признал, что альтруизм не имеет ничего общего с его удовлетворением. Он предпочитал ни с кем не делить замечательную мисс Фергасон, если говорить правду. И затем, чтобы успокоить свое новообретенное осознание случившегося, он сказал Данкэну:

— Позволь мне деньгами слегка исправить несчастные обстоятельства прошедшей ночи. Поскольку я был средством в отказе Прайну, по крайней мере, разреши мне покрыть часть этой потери.

— Господи, нет, Синджин, ты не должен платить за дерзость Челси.

Не смущая Данкэна, Синджин больше не мог навязывать деньги, и вместо этого он сказал:

— Сенека видел вашего земляничного чалого на склонах вчера утром и сказал, что он красавец. Он продается?

— Тун? Нет, это воспитанник Челси, но заезжай как-нибудь посмотреть конюшни, если хочешь. Тебя может заинтересовать внук Эклипса [Эклипс — знаменитый жеребец, считается родоначальником современной чистокровной породы скаковых лошадей.

Впервые, участвовал в скачках, когда достиг пятилетнего возраста и принимал участие в забегах всего два сезона. В течение этого времени не знал поражений. Более двухсот лет документалисты превозносили его удивительные способности как на беговой дорожке, так и в племенном стаде.

В апреле 1769 года, в разгар тренировочных забегов в Банстед Даунсе, имели место секретные предварительные состязания. Легенда гласит, что «жучки» прибыли слегка с опозданием, но они сумели найти некую женщину средних лет, которая дала им всю необходимую информацию. На вопрос, видела ли она скачки, та ответила, что не может с полной уверенностью сказать, были ли это скачки или нет.

Однако она запомнила лошадь, одна нога которой была белой. Она бежала первой с чудовищным отрывом от остальных. Лошадь, шедшая второй, пыталась держаться лидера, но все равно отставала на огромное расстояние. Женщина утверждала, что «тому нипочем не догнать белоногого, беги они хоть до края света».

Третьего мая 1769 года в Эпсоме Эклипс впервые официально участвовал в забегах на четыре мили. Он с легкостью выиграл первый забег, когда появился некий Деннис О'Келли, азартный игрок на тотализаторе, родом из Ирландии. Ему не понравилась расстановка сил на второй забег, и он предложил заключить пари на любую сумму, что он назовет порядок, в котором лошади придут к финишу. Его пророчество — одна из самых известных фраз в истории скачек: «Эклипс — первый, остальные — нигде».], он отлично смотрелся бы с теми геродотовыми кобылами, которых ты купил в Гаферсале прошлой осенью.

И их разговор перешел на обычную тему о лошадях и скачках, долг Данкэна был выполнен, уверения в молчании Синджина получены, честь красивой молодой мисс Фергасон была в безопасности.

Глава 9

К полудню события в Ньюмаркете разворачивались полным ходом. Собирались зрители; по периметру скаковых дорожек стояли экипажи, вокруг которых мужчины пили и обсуждали достоинства своих фаворитов, лишь иногда этот пейзаж оживляли двухместные или четырехместные ландо, в которых сидели дамы, опасаясь превратностей мартовской погоды Ньюмаркета. Мальчики-конюхи сновали туда-сюда, выполняя различные поручения, а в это время жокеи торжественно слушали наставления своих тренеров. Букмекеры были на своих местах с середины утра из-за некоторых ранних ставок, постоянно меняющихся шансов, их общение было какофонией криков, расшифровать которые мог только посвященный.

Синджин пришел к семи, наблюдая за утренними бегами и ранними ставками, затем помогал готовить лошадей к дневным состязаниям. Он и Сенека немного отдохнули, прикорнув на короткое время на душистом сене, только что привезенном с конного завода, но он почти не чувствовал потребности во сне. Он чувствовал неукротимую настороженность, мысли о хорошенькой мисс Фергасон действовали как адреналин, тревожное ожидание дневных скачек между Туном и Мамелуке целиком захватило его Он сделал большие ставки, он намеревался выиграть и обсудил стратегию в деталях с Фордхэмом. Он скрыл личность жокея Туна, но Фордхэм скоро все узнает. Изящную красоту мисс Фергасон невозможно скрыть под мужским костюмом.

Первые две победы в скачках дались конюшне Синджина легко, так как в соревновании не участвовали фавориты. Не выставили ни одной лошади и Фергасоны, хотя он заметил их прибытие на конюшни час назад. Синджин упрекал себя за неустанный интерес к Челси и ее поиск. Он внимательно изучал их приближение, ее не было с ними.

Ее младший брат, Колин, был одет в голубой шелковый костюм жокея. Что произошло? Она отреклась от их спора? Ее отец не дал согласие на участие в скачках в Ньюмаркете?

Женщина-жокей произвела бы фурор, хотя иногда они участвовали в более мелких скачках и, как правило, по прихоти какого-нибудь благородного лорда. Но определенно мисс Фергасон сегодня нет.

Словно в ответ на его упавшее настроение, низкие тучи на небе приобрели серый отлив, поднялся ветер, и признаки надвигающейся холодной влажной погоды повисли в воздухе. Олим только косо посмотрел на Синджина, когда тот с необычной резкостью отдавал приказания Фордхэму на старте.

Фордхэм успокаивающе сказал:

— Нечего беспокоиться.

Синджин понял, что был груб, улыбнулся с сожалением и извинился:

— Я, наверное, устал. Прости меня. — Произнесенные слова лишь вновь пробудили воспоминания о мисс Фергасон, еще более омрачая его состояние. Он напомнил себе, что хорошеньких маленьких деревенских мисс уже достаточно, даже с облаком солнечных волос и замечательным знанием лошадей. Он уже не ребенок в отношениях с женщинами. Они были удовольствием, но необходимостью — никогда.

В скором времени лошадей вызвали на старт. Синджин взглянул на двигающихся к стартовой линии участников, и его внимание сразу же привлек жокей Туна. Ему показалось, что мелькнул светлый локон; добродушное настроение было восстановлено.

Челси и Колин были очень дружны, и, когда сестра рассказала брату о возможности выиграть пятьдесят тысяч экю, если она займет его место жокея на Туне, Колин сразу же согласился.

Колин облачился в голубые шелка графов Дамфрисских, так же как Челси, находясь дома. Приехав на поле скачек позже всех и спрятав свой костюм под плащом, Челси заняла место Колина в седле прямо перед вызовом на забег Аркадии. Отец и братья делали ставки и не заметили подмены. Только их конюх Рос знал об обмане. Восемнадцатилетний юноша, полувлюбленный в Челси, охотно согласился им помочь.

— Ты все равно лучше всех скачешь на нем, — застенчиво сказал он, помогая ей закинуть ногу. — Но когда твой папа начнет кричать, я ничего не знал.

Именно Рос провел ее вдоль линии, где столпились болельщики рядом со стартом, и он оставался с ней до последней минуты, помогая успокоить Туна.

— Просто дай ему волю, — сказал он в качестве последнего наставления. — Хотя ты ведь лучше меня знаешь, как обращаться с этим красавцем, — добавил он и дотронулся до носа Туна на удачу.

И Челси осталась одна сзади толпящихся лошадей, ее сердце сильно билось, она в десятый раз поправляла поводья, чтобы они скользили как шелк между пальцев, в последний раз проверяла застежки на стремени, расслабляя на три счета мускулы бедер, чтобы Тун не чувствовал ее напряжения.

У нее был шанс выиграть деньги, чтобы заплатить — кредиторам отца, а также шанс купить собственную свободу. Но другие, грешные мысли говорили ей, что проигрыш вовсе и не проигрыш. Разве не так?

Несмотря на суету, царящую на старте, Фордхэм заметил своего противника, сидящего на Туне, и начал понимать серьезную заинтересованность герцога в победе. Верхом сидела молодая леди или очень красивый мальчик, но, учитывая амурные предпочтения герцога, первое было вероятнее. Она держала свою лошадь немного в стороне от толпы без видимого усилия, а, по слухам, огромный чалый не был спокоен. Видимо, она была первоклассной наездницей.

И когда флаг упал, Фордхэм увидел, что он стартовал первым, Мамелуке предпочитал, чтобы следовали за ним.

Челси, теснимая на старте жокеем герцога Бофортского, думала сначала, что это было из-за предстартовой толпы, пока, спустя три длины, его лошадь не столкнулась с ней снова. Взглянув, она увидела его кривую усмешку, так же как и поднятый кнут, и едва увернулась от удара.

— Нам не надо сучек верхом на лошадях, поняла? — прокричал он, обгоняя ее.

— Паршивая дрянь почти ударил ее! — прошептал Синджин, схватившись за изгородь, не в состоянии ей чем-нибудь помочь.

Добившись большей скорости от Туна, Челси поравнялась с Петронелем герцога Бофортского и, перерезав ему путь, заставила жокея придержать лошадь, чтобы не врезаться в нее.

— Я не сука, — сказала она в тот момент, когда он дернул лошадь в сторону, не более чем в нескольких сантиметрах от нее. И мило улыбнулась, как сделала бы леди.

Тун, наконец, пустился вскачь в полную силу, он, действительно, несся с бешеной скоростью. Без кнута и плети Челси направляла лошадь на мощного скакуна Синджина Мамелуке. Жеребец герцога шел на четыре или пять корпусов впереди и еще три лошади рядом с ним. И тогда она стала разговаривать с Туном низким проникновенным шепотом, ему хорошо был знаком ее голос.

Она тренировала его, и он бежал для нее лучше, чем для кого-либо. Он слегка прижал уши, и она почувствовала, как удлиняется его шаг. Тун обошел лошадь, скачущую с внешней стороны, словно она стояла на месте, и, подойдя к другой, казалось, еще увеличил скорость. Тун обошел последнюю лошадь прямо перед подъемом в гору, но Мамелуке взбирался на гору, словно его энергия была бесконечной.

— Черт с ним, — прошептала Челси. — Он не будет вечным победителем. — Давай, Тун, мой красавец, ты можешь сделать это…

«Черт возьми, — выдохнул Синджин. — Ее лошадь взлетела на гору. Она рядом с тобой, Фордхэм, — про себя предупредил он. — Дьявол, двигайся же! — Дочь графа Дамфрисского умела скакать, как ангел или как дьявол, — подумал он с усмешкой. — Если бы можно было спросить у наездника герцога Бофортского, почему он хотел выбить ее из круга. Да, но она постояла за себя и чуть не повалила его к чертовой матери».

— Скачки в руках Фордхэма, — мягко сказал Сенека, наблюдая, как Тун постепенно нагоняет Мамелуке на последнем участке подъема.

— Я думаю, он уже понял это, — прошептал Синджин, горя желанием самому оказаться в седле и выиграть скачки.

Два скакуна теперь шли вровень, до финиша оставалось пятьдесят ярдов. Ни один из наездников не трогал кнута, не пришпоривал коня. Который победит в конце концов, зависело от индивидуальности. Мамелуке любил «приходить домой» первым. И он это сделал, стараясь изо всех сил, на два шага опередив Туна.

Рев толпы взметнулся в ветреное небо, и болельщики хлынули к победному кругу. Все внимание собравшихся было обращено на Мамелуке. Челси легко проскользнула к подготовленной площадке, где ждали Колин и Рос.

— Потрясающие скачки, Чел! — закричал Колин, сияя от восторга.

— Здорово сработано, мисс Челси, — его похвала тоже сопровождалась широкой улыбкой. Подставив руку, он помог ей спуститься. Колин подал ей плащ и тут же оказался в седле, и секунду спустя Рос уводил Туна.

Закрепив плащ на плечах, Челси стянула шапочку и опустилась на землю за навесом в море бургундской шерсти. Ее волнение еще не прекратилось, она с трудом переводила дух, возбуждение от скачки еще сильно сказывалось в жаре ее крови. Она почти выиграла… у потрясающего жокея Синджина, Фордхэма. Она почти выиграла! Это значило, что Тун мог победить лучшего, если бы на нем был опытный жокей. Она потеряла драгоценное время, борясь с жокеем герцога Бофортского, потому что не была знакома с его стилем. Она могла бы победить, если бы не это. Она очаровательно улыбнулась от чувства собственного достоинства.

— Ты была чертовски хороша. — Голос был мягким, знакомым и очень близким.

Мгновенно подняв свои лиловые глаза, она увидела улыбающееся лицо человека, занимавшего все ее мысли с самого утра. «Он слишком красив, — подумала она, — чтобы какая-нибудь женщина могла ему отказать».

— Но ты проиграла, — мягко добавил он. Наклонившись, он взял снизу ее руки, поднял и прижал к себе. — И я здесь, чтобы забрать свой выигрыш.

— Дай мне время, — прошептала она, теперь задыхаясь по другим причинам, нежели усталость, она остро почувствовала его знакомое тело, как были знакомы дразнящие глаза и его голос. — Люди увидят нас, — нервно предостерегла она. — Чувство страха уступило лишь ее разгоряченным чувствам.

— Никто нас здесь не увидит, — спокойно ответил он, так как тщательно следил стоя на изгороди после скачек, за ее передвижением: увидел, как она въехала за занавес, пронаблюдал, как ее брат и конюх покинули это место с Туном, и после этого последовал за ней. — Итак, скажи мне, милая Челси, когда и где?

— Я не могу сообразить так быстро, — уклончиво сказала она, стараясь придумать какой-нибудь выход.

— По правилам жокей-клуба в понедельник после обеда ты обязана оплатить спор по скачкам, — спокойно сказал Синджин. — Я готов подождать до этого времени. Но его тон, хотя и спокойный, предполагал, что дольше он ждать не будет.

Был только вторник, у нее была практически целая неделя, чтобы найти решение в ее импульсивном споре.

— Как я узнаю, где тебя найти в понедельник? Мне запрещен вход в помещение жокей-клуба.

— Не беспокойся, дорогая, — прошептал он, наклоняясь, чтобы коснуться своими губами ее мягких губ. — Я найду тебя.

И, опустив руки, он ушел.

А она осталась, затаив дыхание, теплая и желавшая того, чего не должна была желать.

Глава 10

В тот вечер Челси пришлось выдержать суровую лекцию отца, но его гнев был смягчен некоторым выигрышем и большим промежутком времени до его приезда домой.

— Хотя я оценил твою попытку победить, теперь, девочка, я не буду выпускать тебя из виду в дни скачек.

Если бы ты победила, все бы узнали, кто был жокеем, и твоих заколотых волос было бы недостаточно под внимательным изучающим взглядом распределителей на победном круге. — Затем он вздохнул, скорее строго, чем зло, и потянулся за aqua vitae. Налил себе большую порцию, поднял стакан и поднес его к губам, посмотрел на дочь и подмигнул. — Чертовски стыдно, что ты не можешь выступать за нас, ведь ты долетела до финиша на этом огромном животном, словно вихрь.

— Почему я не могу, папа? — мгновенно ответила Челси, пользуясь мягким настроением отца. — Ты видел сегодня, как это было легко.., даже на победном круге.., я могла сойти за мужчину. Я отрежу волосы.

Я могу говорить, как Колин, его голос еще не очень низкий. — Увидев минутное колебание отца, она быстро добавила:

— Я могу делать это, папа, я могу!

— Боже, дорогая, жаль, что не можешь, — сказал он, опускаясь в удобное кресло. — И твоя мама никогда не простила бы меня. Она, возможно, не одобрила бы всей работы, которую ты делаешь с лошадьми.

— Одобрила бы, потому что дедушка говорил, что она была лучшей наезднице в семье. Видишь, она одобрила бы.

— Но не в Ньюмаркете, Чел, — вставил Данкэн, удобно растянувшись на подоконнике. — Просто так не делается. Я знаю, что ты ни во что не ставишь такие вещи, как репутация, но свет, к сожалению, считает по-другому.

— Оставим это, — мягко согласился отец. — Последняя неприятная история, в которой ты побывала, чуть не закончилась катастрофой. — Хотя ему льстили таланты Челси в качестве жокея, и он расправил плечи, но родительский долг был сильнее его желания победить в бегах. — Жаль, что я не могу сказать «да», дорогая. Тебе необходимо подумать о будущем. Тетушка Джорджина должна вывезти тебя в следующем сезоне. Но какой мужчина захочет буйную девчонку с мальчишескими ухватками, которая ездит верхом в Ньюмаркете. — Еще один вздох сорвался с его резко очерченных губ. — Она должна была вывезти тебя в свет в этом сезоне, если бы я не был таким эгоистом и не оставил тебя с собой еще на год.

— Папа, я не хочу выходить замуж, я счастлива с тобой, мальчиками и лошадьми. Многие девушки не выходят.

— Дочери графов выходят тем не менее, Чел. — Голос Данкэна был мягким, словно он не хотел ей напоминать.

— Никто все равно не захочет взять меня без приданого, в любом случае. А я буду вынуждена соблюдать вежливость по отношению к разгульным молодым людям, которые, возможно, не знают элементарных вещей о лошадях.

— Ты не можешь говорить о лошадях. Чел, — пропищал Колин, распростершийся ничком рядом с камином. Уткнувшись подбородком в выцветшую рукодельную подушку, он улыбнулся сестре. — Это не по-женски.

— К дьяволу это «по-женски»! — раздраженно возразила Челси. — Я буду старой девой, буду носить навозные ботинки и курить сигары вместе с конюхами.

И останусь со своими лошадьми.

Менее наивный, чем его дочь, Фергасон из рода Фергасонов не стал выставлять свою дочь на брачный аукцион в этом году, хотя по возрасту она вполне подходила, потому что знал: даже без приданого ее светлая милая красота поставит на колени весь Лондон. И главное, он не хотел пока никому ее вручать.

Епископ Хэтфилдский сделал предложение с почтительным уважением и смирением, уверенный, что угодит ее отцу; он также предложил добрачный договор с ошеломляющей долей в наследстве. Возможно, в Лондоне она нашла бы лучшую партию. Отец лишь просил ее пообедать с епископом. Он не согласился бы ни на что. Тринадцатый граф Дамфрисский провел слишком много лет, лишившись состояния, и он желал лучшего для своей дочери. Реставрация титулов и поместий была одобрена парламентом в 1782 году. Многие его владения были розданы пэрам тори в 1746 году после Кулодена, и был принят закон или нет, никто не собирался отказываться от них. [В 1760 году, ко времени вступления на престол Георга III, в Британии было всего лишь 174 пэра. Вплоть до 1784 — 1785 годов сословие пэров оставалось стабильным, хотя и были добавлены несколько английских лордов, имевших звание пэра Ирландии. К концу XVIII века в период правления премьер-министра Питта-младшего эта цифра увеличилась до 300, а с учетом ирландских титулов — до 500. Премьер-министр Питт щедро даровал титулы.

Множество новоиспеченных дворян составляли преуспевшие генералы и адмиралы, малую часть — политические деятели. Большинство же новых пэров были молодые сыновья крупных землевладельцев, происходившие из старинных семей. Население Лондона насчитывало тогда около 1 млн. человек, тогда как «общество» — семьи, которые, основываясь на своих социально-политических позициях, контролировали существование рафинированного изысканного «лица города», — состояло из трехсот человек.

Генри Филдинг иронически определил все население Великобритании, кроме приблизительно 1200 человек, как «нечто несуществующее, никто».].

Возможно, он ошибался, обдумывая предложение епископа Хэтфилдского с точки зрения денег, но общество смотрело на брак именно так: все старались достичь возможно лучшей договоренности. Любовь — это не все. Он прожил слишком много лет, не пользуясь привилегиями своего бывшего богатства. Он знал разницу.

Поэтому Челси могла питать отвращение к мысли о браке. И могла презирать понятие о брачном договоре. Если она считает, что такая возможность существует, принимая во внимание ее независимый характер, пусть Это будет в пределах условностей общества.

Это означает: сначала брак, наследник, затем разумная свобода в выборе приятелей.

— Найди лорда, у которого есть скаковые лошади, Чел, — предложил Колин. — У тебя будут и лошади, и замужество.

— Нет необходимости искать до следующего сезона, — угрюмо сказал отец.

— У Сейнт Джона лучшая конюшня в стране, — продолжил Колин с юношеским энтузиазмом. — Ты можешь покорить его своей красотой, Чел, и выйдешь богатой из этой сделки.

Наступило молчание, такое, что свет камина стал осязаемым в освещенной свечами комнате.

— Что я такого сказал? — Вспотев от вдруг переменившегося настроения, Колин с любопытством посмотрел на каждого из членов семьи.

Челси выглядела так, словно увидела привидение, лица отца и Данкэна посерели и были угрюмы.

— Сейнт Джон распутник, сын, — наконец сказал отец, — и не подходит.

— На роль мужа, в любом случае, — пробормотал Данкэн.

«Тем не менее он любимый лорд английских женщин, хоть и с дурной репутацией», — подумала Челси.

И теперь она знала почему. Она с трудом пыталась избавиться от его образа с дразнящей улыбкой и горячими поцелуями, от ощущения его тела, экстаза, который он вызывал беспредельно умело, короче говоря, от совершенства самого распутного молодого герцога Англии. Легкая дрожь пробежала у нее по спине.

— Как тогда насчет Бонхэма? — предложил Колин. — У него есть неплохие скакуны, и он живет со своей мамой. В церковь ходит, даже во время бегов.

Челси хихикнула, представив себя замужем за милым Билли Бонхэмом. Он замечательный и честный, но был подобием своей матери и младшей сестры, — местный святой своего церковного прихода, но без искорки жизни.

— Он разведется со мной через две недели, — сказала она с усмешкой. — По требованию своей матери.

— Я думаю, — заметил Данкэн с ответной усмешкой, — он, наверное, дважды подумает, следовать ли совету мамы. Но в конце концов послушается.

— И тогда я буду обесчещена в любом случае.

Ты видишь, папа, я не создана для того, чтобы идти проложенным путем. Я не выйду замуж из-за денег, я не буду послушной женой, и боюсь, что менять платья четыре раза в день будет для меня чрезвычайно затруднительно. Вместо этого я останусь с вами, буду следить за расходными книгами и делать вашу жизнь удобной.

— — Мы все останемся с тобой, папа, — с энтузиазмом провозгласил Колин. — Данкэн вечно говорит, что не сможет вынести брак с дочерью пивовара, и не пьет даже эль. А я не собираюсь жениться, потому что Чел замечательно заботится о нас, поэтому зачем мне жениться.

— Поговори со мной примерно через годик, — насмешливо сказал Данкэн. — Хотя, может быть, ты и прав насчет жены.

— Значит ли это, что вы все собираетесь докучать мне до старости? — шутливо спросил граф.

— Думай об этом… — Челси послала отцу насмешливый воздушный поцелуй.

— Кстати, о неразрывных узах, где Нейл? — осведомился Данкэн, растягиваясь в еще более удобной позе, так же как и герцог, он спал считанные часы.

— Укладывает спать Туна. Традиционная житейская мудрость — баловать скаковых лошадей экзотической смесью, подливая туда добрую долю бренди.

— Значит, ты завтра скачешь на нем? — заметила Челси. — С Чифи. У него хорошие шансы на победу.

Сколько тебе нужно, папа, чтобы полностью расплатиться с кредиторами? — Хотя Челси вела книгу расходов по домашнему хозяйству, скаковые пари отца учитывались отдельно.

Он ответил не сразу, пока Данкэн не произнес — Скажи ей. Если Тун будет выступать на соревнованиях, ты сможешь выплатить большую часть.

— Восемьдесят тысяч.

Челси почувствовала, как кровь отхлынула от лица, и, пока она старалась скрыть шоковое состояние, ее голос слегка дрогнул:

— Ты можешь выиграть столько денег в Ньюмаркете, чтобы покрыть разницу в восемьдесят тысяч?

— Если Тун победит несколько раз, это возможно.

— Если он победит несколько раз, его можно будет продать за приличную сумму, — сказал Данкэн. — О!

Доннель получил тридцать тысяч фунтов за Ормонда в прошлом месяце.

— Я не знала, что вы планируете продать Туна. — Она знала, конечно: все их лошади выращивались на продажу, но надеялась что это произойдет в следующем году, поскольку Туну было всего три года.

— Если он будет хорошо выступать, нельзя упускать время.

Челси все понимала, но у нее всегда были фавориты среди жеребят, и Тун был одним из них Он выбросил копыта вверх всего через несколько минут после рождения, и Челси поняла, что у него есть характер.

Он, казалось, понимал ее, когда она с ним разговаривала; она могла позвать его домой с их самого отдаленного пастбища, насвистывая первые аккорды «Сорванца из Локрояна». И, будучи огромным по размерам животным, 17,2 фута в высоту, он скакал кентером [3] так же легко, как маленькая берберийская кобылка.

В таком случае нужно вплести ему голубые ленты в гриву, чтобы лучше показать его, — сказала она — Я встану пораньше.

— Ты была сегодня молодчиной, девочка, и никто не гордится тобой больше, чем я. — Отец светился улыбкой.

Вытянувшись, она стояла, похожая на мальчишку в выцветших рыжевато-коричневых бриджах и шотландском свитере, который надевала для работы с лошадьми.

— Я выиграю вам деньги на севере, когда закончится Ньюмаркет. И если вы не продадите Туна, он будет рад оказать вам услугу в Йорке и Данкастере. — Улыбка Челси приобрела уверенность, и, когда она направилась к двери — если б не длинные, золотистые волосы, — ее можно было принять за юношу с конюшни. Но ее мысли были менее уверенными.

"Восемьдесят тысяч, восемьдесят тысяч, восемьдесят тысяч… — беспощадная литания у нее в голове. — Возможно ли выиграть столько, участвуя в скачках?

Или невозможно? Тридцать тысяч за ее красивого Туна, — отметила она про себя. — Остается пятьдесят тысяч". Эта сумма бренчала у нее в голове, как вибрирующая струна лютни.

Еще неделю назад она не знала бы, откуда взять такую огромную сумму в пятьдесят тысяч гиней. Или два дня назад. Но теперь она знала, и, хотя в общем-то она не заслужила эту сумму, ведь Мамелуке выиграл, а Тун проиграл, ей все же казалось, что они смогут прийти к соглашению, соответствующему ее желанию и желанию очень внимательного —Синджина Сейнт Джона.

Глава 11

Она почувствовала цветочный запах сразу же, как открыла дверь своей спальни, потому что был не сезон для роз в эти бурные мартовские дни, все еще хранившие признаки зимы. Держась одной рукой за дверную задвижку, она медленно окинула взглядом спальню.

Маленький букет белых торфяных роз, поставленный на столик рядом с кроватью, привлек ее внимание во мраке комнаты.

Когда она подошла ближе, ее охватило знакомое чувство, словно поставленные белые розы принесли в ее комнату присутствие самого дарителя. Карточка, хотя в ней не было нужды, торчала в пушистой зеленой ветке, глубоко в букете:

«Я считаю дни до понедельника».

Под коротким посланием не было подписи, но герцогский герб был достаточной уликой.

«Как хорошо, — подумала она с благодарной улыбкой, — что красивый Сейнт Джон не потерял интереса».

Она вела аскетическую жизнь, без роскоши, но мысль помочь отцу таким приятным образом имела для нее определенное очарование. Если бы она бывала в обществе, если бы ее с детства учили думать о культурных ограничениях чувственности молодой леди, если бы она понимала, что чувственность молодой леди, по сути, не существовала в утонченном мире благородных молодых мисс, она бы с меньшей радостью думала о своем предприятии.

К счастью, ее не учили, и она заснула со счастливой улыбкой.

Ночные удовольствия герцога Сетского были не менее радостны, хотя он не спал, и это не имело прямой связи с блаженными снами красивой дочери графа Дамфрисского… Тем не менее действие происходило в его спальне. Он со своими распутными друзьями проводил традиционную ночь в разного рода сексуальных играх, развлекаясь в данный момент тем, что опускал золотые гинеи в «медовый горшочек» акробатической молодой леди, стоящей на голове.

Рекорд был поставлен среди громких криков и восклицаний, а молодая леди вдохновляла на дальнейшие пожертвования сладострастным отчетом о своих ощущениях.

— Ты устал? — прошептала молодая леди, сидевшая на коленях у Синджина, ее щеки с ямочками и розовые губы находились лишь в нескольких сантиметрах от него. Он был заметно невнимателен к ней и разгульному развлечению, был невероятно спокоен весь вечер.

Он посмотрел на нее непонимающим взглядом, услышав ее слова, но не обратив на них внимания, предавался приятным размышлениям. Но он улыбнулся, когда до него дошел их смысл, и сказал:

— Да.., очень.

— Может быть, пойдем спать? — В ее голосе звучало теплое предложение; ее руки, обхватывающие его шею, слегка сжались, и она подняла хорошенькие губки для поцелуев.

Инстинктивно Синджин наклонился, чтобы поцеловать ее, но ему вдруг не понравились ее губы. Подняв голову, секунду смотрел на нее с удивлением, словно ожидая увидеть другое лицо.

— Я, действительно, устал, — прошептал он, слегка встряхнув головой. — Прости меня, дорогая, — добавил он с изящной улыбкой, — но сегодня я ухожу спать один.

— Я согрею тебя, — мягко выдохнула она.

— Может быть, потом, Молли, сладкая… — сказал Синджин, отстранив ее с легким усилием. — Сейчас я предпочитаю остаться один, — и, поднявшись с обитого шезлонга, он поздравил Люси, которая сидела, считая свои гинеи, и пожелал гостям спокойной ночи.

— Нет, ты так не сделаешь. Еще только полночь, — запротестовал его двоюродный брат Руперт, спавший до двух каждый день.

— Я верю в хороший ночной сон, — шутливо сказал Синджин.

— Хорошее ночное траханье, ты хочешь сказать, — поправил его двоюродный брат с усмешкой.

— Веселье только начинается, — запротестовал еще один молодой денди, когда Синджин направился к двери.

— Веселитесь без меня, — весело отозвался Синджин и захлопнул дверь с решительной твердостью.

— Что это было? — заметил Ворвик, уставившись на закрытую дверь спальни Синджина. — Святой никогда не спит один.

— Он весь уставший, — сказала леди, которую он отставил в сторону. — Человек никогда не спит во время скачек.

— Что имеется в виду, — мягко сказал герцог Ворвик.

— Что Святой не человек? — лениво протянул кто-то.

И когда все завращали глазами, чтобы рассмотреть праздную фигуру в неосвещенной арке окна, епископ Хэтфилдский наклонил слегка голову и улыбнулся.

— Не похоже, Ратлэдж, — резко сказал наследник йоркширского царства.

— Новый повод для сплетен, — сказала одна из дам Хариет.

— Первая одинокая ночь, по крайней мере с шестнадцати лет, и никто из вас, мужчины, не держал пари на это в книге Брукеса.

— Кто мог подумать, что это возможно? — сказал новичок с некоторым благоговением в голосе. — Популярность Синджина среди женщин делала его личность героической, которую боготворили все молодые головы.

— Пусть спит, — сказала Молли. — Что, человек не может устать?

Как он устал, Синджин понял, повалившись на кровать. Он думал о том, как страшно было видеть Джорджа Прайна, присоединившегося к его вечеринке сегодня.

Не враги, но и не друзья, они, конечно, знали друг друга, потому что аристократический мир титулованных пэров был немногочислен. Все-таки почему он пришел?

Вопрос задержался у него в сознании, когда он засыпал. Это было нежелательным добавлением к его приятным мечтам о Челси. От этого его брови нахмурились, его обычно глубокий сон прервался, вздрогнув, он проснулся.

Ужасный епископ Хэтфилдский стоял там с ушами и хвостом Люцифера, смеясь над ним.

Глава 12

Воздух был бодрящим и холодным, лужи во дворе перед конюшней покрылись тонким блестящим льдом.

Солнце скоро прогонит легкий мороз, но тепло уже покрыло румянцем, неприличествующим леди, лицо Челси, которая энергично терла Туна после его утренней пробежки.

— Сегодня на тебя будут смотреть, мой красавец, — прошептала она своему любимцу, начищая щеткой до блеска мягкую шкуру. — Поэтому мы вплетем красивые ленты в твою гриву. И, увидишь, все денди захотят, чтобы ты был их.

Тун заржал, словно поняв, и вскинул голову, показывая свой замечательный профиль.

— Если ты выиграешь у лошадей красивого герцога, ты принесешь немного золота для кредиторов папы… — «Но сможет ли он», — подумала она, и ее бровь вздернулась, образовав складку на лбу: восемьдесят тысяч долга были постоянно у нее в голове.

Как можно обратиться к герцогу по поводу такой огромной суммы? Каков был обычный тариф за неделю.., ну, интимности, и посылался ли чек или договаривались заранее? Насколько возмутительной будет выглядеть ее просьба? Будут ли восемьдесят тысяч маленькой суммой для самого богатого пэра Англии?

Она, конечно, надеялась, но все же сомневалась, что кто-либо, независимо от богатства, сочтет сумму в восемьдесят тысяч фунтов пустяком. Небольшие монархии, наверное, содержали двор на меньшую сумму.

Занятая этими мыслями, она не заметила, как во двор конюшни вошел епископ Хэтфилдский, пока Тун не повернул голову.

Этот человек имел привычку подкрадываться.

— Я думал, что найду вас.., с вашими лошадьми, — сказал виконт, его колебания лишь подчеркивали тот факт, что они были одни.

Встав раньше своей семьи, она вывела Туна прежде, чем остальные лошади отправились на свои утренние разминки, и она была, действительно, одна, хотя отец, братья и конюхи должны были скоро вернуться. И хотя она в общем-то не боялась Джорджа Прайна, его общество все же вызывало в ней чувство неловкости.

Его глаза были холодными, расчетливо злыми и внимательными, без признака теплоты, словно у кошки, преследующей мышь. Зачем такому человеку, как епископ Хэтфилдский.., жена? Почему он хотел предложить такую сумму в брачном контракте, если в его отчужденных серых глазах не светилось и намека на расположение или дружбу? И что он делал здесь, сейчас, так рано.., после того, как отец официально отклонил его предложение?

— Вы рано встали, — сказала она, заметив его взлохмаченный вид. — Или не ложились совсем?

— Я думал сделать маленький крюк по дороге домой, возвращаясь от Сейнт Джона из Сикс-Майл-Ботом, и пожелать вам доброго утра.

— Доброе утро тогда. — Она стояла настороженная, держа Туна за повод. Его уши были прижаты, словно при приближении Хэтфилда он почувствовал опасность. Был ли он вообще другом Синджина?

— Синджин шлет вам привет, — сказал он, словно читая ее мысли. Его голос был мягким. Он стоял не более чем в нескольких ярдах, смотря на нее. Совершенно случайно он видел их за оградой для переодевания вчера после скачек и наблюдал, как они обнимались, шептали что-то друг другу, их нежный поцелуй.

Если бы Синджин знал, он бы понял появление виконта у себя на вечеринке прошлым вечером.

— Синджин? — Челси уклончиво поинтересовалась, пытаясь понять, как много он знал.

— Я видел вас вместе на скачках. — Его медленная кривая хищническая улыбка наполнила ее ужасом.

— Вы, должно быть, ошиблись. — Ей удалось контролировать свой голос, хотя нервы ощетинились, словно шерсть на шее и спине у ее любимой охотничьей собаки.

— На вас был плащ цвета бургундского, я полагаю, а на Сейнт Джоне его обычный варварский наряд.

— Должно быть, это был кто-нибудь еще, епископ, — ответила Челси холодным ровным тоном. Не оставалось другого выхода, как нагло все отрицать; признаться в их интимности, поцелуе, ухаживаниях Синджина… У нее учащенно забилось сердце оттого, что их разговор мог кто-то услышать. Этот человек со стальными глазами знает о пари? Слышал ли он, как они обсуждали выплату долга? Или, может быть, Синджину нельзя доверять, и он в конце концов насплетничал о… Нет, вдруг решила она. По крайней мере, не Ратлэджу.

— А-а… — Мягкий звук означал размышление, несогласие. Задумчиво уставившись на нее, он ответил с ехидно поднятой бровью и очевидной лживой сердечностью:

— Мои извинения, леди Челси, за мою ошибку. — Его голос упал до совершенного шепота:

— Значит, герцог Сетский не является вашим другом?

— Я только слышала о нем.

— Так же, как весь свет. — Должно быть, ее раздражение стало заметным, потому что его голос приобрел располагающую мягкость.

— Да, конечно, — уклончиво пробормотала она. — Если вы хотите видеть моего отца или братьев, — продолжала она, решив закончить дальнейшие разговоры о герцоге Сетском с человеком, которого презирала, — они скоро вернутся с утренних бегов. Миссис Макаулай будет счастлива приготовить для вас кофе или чай, но боюсь, что Тун не может дольше стоять спокойно. Простите меня. — Требуемые обязанности хозяйки были выполнены, и она дернула за повод Туна и направилась в сторону выгула перед конюшней.

— Вы очень красивы, мисс Фергасон.

Небольшая угроза прозвучала в его голосе в солнечном утреннем воздухе, плохо согласуясь с мирным деревенским пейзажем, но явная и ощутимая из-за своего несоответствия. Она обернулась к нему, стараясь скрыть свою тревогу, и обнаружила, как нелогично думает о том, как возбуждающе действовали те же самые слова, сказанные Синджином. Какая порочность скрывалась за ледяными серыми глазами Ратлэджа, заставляющая ее вздрогнуть при этих простых словах?

Стоя прямо, чувствуя себя спокойно рядом с огромным Туном, она сказала с минимальной вежливостью:

— Спасибо.

— Ваш отец сказал, что вы не хотите выходить замуж в ближайшее время?

— Мой отец решил подождать до следующего сезона, прежде чем начать вывозить меня.

— Жаль. Сейнт Джон это знает? — Он спросил тихо, почти шепотом.

Ей вдруг захотелось бежать от этого человека, чувствуя себя преследуемой, загнанной в угол. Его острые черты были зловещими, кожа еще белее при солнечном свете, а массивное тело угрожающим.

— Вы ведете себя дерзко, сэр, — раздраженно сказала она, отказываясь показывать страх перед английским позером-епископом, получившим свои доходные синекуры из-за того, что его семья обладала политической властью.

— А у вас дьявольски замечательный характер, моя прекрасная. Горячий, побуждающий… — Он приблизился на шаг. — Очаровательный… — когда он протянул руку, чтобы дотронуться до нее, она попятилась, быстро оглянулась и, не увидев никого, крепко схватила за повод Туна и вскочила на него.

Огромный чалый сделал быстрый поворот от неожиданности, но Челси уселась на его спине и забрала повод. Затем, в ответ на ее пришпоривание, он развернулся, разбрасывая гравий, и ускакал прочь, оставив епископа Хэтфилдского в одиночестве.

«Мне не следовало убегать, — думала она, пустив лошадь кентером по склонам, — нужно было стоять на своем. Но он почти дотронулся до меня своими ледяными руками».

— Ну, — сказала она вслух Туну, — ты тоже это почувствовал, не правда ли, мое дорогое животное?

Этот человек холодный, как труп.

И когда Тун вскинул голову в ответ, она засмеялась, чувствуя облегчение оттого, что она далеко, радуясь красивому весеннем утру, своему избавлению и ощущению своего любимого коня под собой. Она ехала без седла, без удил. Тун был так натренирован, что легкого сжатия шеи было достаточно, чтобы направлять его. И от истинного наслаждения ездой верхом в прохладное весеннее утро, когда ветер развевает волосы, от благоухающего запаха молодой травы, разлитого в воздухе, бодрящей скорости, такой же приятной, как безоблачное голубое небо, состояние испуга от присутствия епископа Хэтфилдского постепенно ушло.

Они уедут на скачки в Йорк после Ньюмаркета.

Челси улыбнулась, она была довольна своей жизнью и чувствовала себя легко. Ее радостные чувства слились с воспоминаниями о других счастливых чувствах, открытых лишь недавно; эти воспоминания были связаны с красивым мужчиной, с ангельским прикосновением, дразнящими глазами и молодым божественным телом… И она громко засмеялась от восторга.

Это было время социальных изменений, философии Руссо, Лона и Бурке влияли на воображение и культуру (чем отчасти объяснялась бесстыдная широта взглядов Челси), время, когда тори пришлось защищать старую линию политического консерватизма, десятилетие, когда революционные доктрины демократии вырывали колониальную империю из британских лап. Романтизм находился в стадии куколки в литературе, поэзии, садоводстве и искусстве; стадии, на которой культ индивидуальности и концепция личной свободы затрагивали каждую часть общества.

Отец Челси получил образование во Франции, как и многие шотландские дворяне этого столетия. Поэтому, когда его жена умерла при рождении Колина, он повез свою семью за границу, чтобы избежать мучительных воспоминаний. Они прожили во Франции четыре года, прежде чем он нашел мужество вернуться в дом, который делил со своей любимой женой. Учителя тоже вернулись с ними: несколько французов, несколько шотландцев, а также итальянский доктор из Болоньи. Челси хорошо знала новую литературу, одновременно получая классическое образование, так же как и братья.

Она была продуктом своего времени, но аномалией, усиленно сознавая новые виды свободы.

И все же она была женщиной, воспитанной в мужском мире, а независимый дух был позволен только мужчинам, отдающим время мужским занятиям.

Поэтому для нее было естественно пренебрегать запретами, которым подчинялись женщины, менее сильные духом.

— Он очень красивый, Тун, мой дорогой, как могучий древний полководец, — мягко прошептала она, словно исповедуясь коню в своих чувствах. — С голубыми, как небо глазами… — Она наклонилась вперед, обвив руками огромную сильную шею Туна, словно дитя. — И он заставляет меня смеяться.

Проехав несколько миль, она остановила Туна на гребне холма, чтобы дать ему отдохнуть, и откинулась назад на его широкий круп; она смотрела на деревенский ландшафт.

«Словно пастушеский пейзаж Клода или Лорена, может быть, чуть больше возвышенностей», — мысленно оценила она очень насыщенный зеленый цвет, какой бывает только в ландшафтах Англии весной, все купается в великолепном солнечном сиянии. Она позволила миру и спокойствию успокоить ее чувства и наслаждалась ощущением безопасности и глубокого удовлетворения.

Скоро она уедет из Ньюмаркета, прочь от нежелательной фамильярности виконта Ратлэджского.

Тун обещал несколько прибыльных побед сегодня днем; герцог Сетский, без сомнения, одолжит ей денег, хотя пятьдесят тысяч едва ли можно было ожидать.

И все вместе рисовало будущее в розовом свете.

Рожденная и воспитанная в поместье, где занимались разведением лошадей, она мерила жизнь более земными мерками, чем большинство очаровательных юных мисс. Она всегда считала это физическим актом, хотя Синджин Сейнт Джон очень убедительно изменил эти ее приземленные представления. Она поняла вдруг, почему столетиями поэзия восторгалась этим актом и восхищалась изяществом происходящего. Действительно, можно было много сказать об этих изяществах, и паршивец Синджин Сейнт Джон, кажется, был сведущ в них более, чем любой поэт.

И маленький вздох о приятных воспоминаниях слетел с ее губ, когда вдалеке показался наездник — маленькая движущаяся фигура внизу холма. Но когда фигура приблизилась, Челси узнала коня, у нее был хорошо натренированный глаз на лошадей, и, когда огромный гнедой и наездник начали подниматься в гору, она заметила блеск бисера на кожаном костюме наездника.

Она решила подождать, потому что ей нужно было кое-что у него спросить.

Не зная о ее мыслях, Синджин пришпорил коня, впервые заметив сияющее золото ее волос на вершине холма. И он добивался большей скорости от своего жеребца, боясь, что она ускачет.

Но она не ускакала.

И когда она не сделала этого, он почувствовал… она решила, где и когда. Будучи закоренелым реалистом, он подумал, какова же будет ее цена, потому что еще с ранней юности усвоил, что все женщины имеют свою цену. По сути, она уже назначила свою до скачек, вспомнил он и улыбнулся, как бы обдумывая необычную сумму ее оценки. Хотя он полагал, что цена за девственность дочери графа будет выше.

Когда он подъехал к ней и придержал Мамелуке, она сразу же сказала, опуская все светские любезности:

— Следующая неделя вас устроит?

Он бы отказался от оставшихся дней скачек, если бы она сказала «завтра», и такое невиданное нетерпение удивило его. Но он не показал своих чувств и сказал:

— Следующая неделя.

— Ваше жилище в Сикс-Майл-Ботом подойдет?

Она, конечно, говорила простым языком, но он предпочитал находиться подальше от семьи. Ее три брата и отец вполне были способны на возмездие.

«Более осмотрительно выбранное место действия будет менее сдерживающим», — решил он.

— У меня есть маленький охотничий домик в Оакхэме, который, возможно, будет менее.., подозрительным.

— Моя семья уедет в Йорк на скачки, поэтому Сикс-Майл-Ботом тоже подойдет. Я предпочла бы не путешествовать и рискую, что меня могут увидеть.

— Что вы им скажете? — спросил он, неуверенный, что официальная вежливость позволяла ему интересоваться этим.

— Что я поеду навещать двоюродную сестру в Апингем.

— — Почему бы тогда не поехать в мой охотничий домик? Мы можем ехать ночью, чтобы не быть замеченными.

Челси прикусила нижнюю губу, и он решил, что она обдумывает его предложение. Вместо этого она обдумывала, как начать обсуждение денежного вопроса. Пятидесяти тысяч, если быть точной. Смиренно точной. Но когда она вспомнила о десятке или примерно таком количестве женщин в Сикс-Майл-Ботоме, привезенных из Лондона, она решила, что герцог знаком с ценами на удовольствие. Тем не менее она, немного заикаясь, проговорила:

— Если вы предпочитаете ваш.., охотничий домик.., я подчиняюсь, но я.., думала, что… — Она глубоко вздохнула, посмотрела на панораму Кембриджшира перед собой, прежде чем обратить взгляд на Синджина, и быстро, пока не потеряла смелости, выпалила:

— Возможно ли считать это деловым соглашением?

— Сколько? — сказал он с легкой предвидящей это улыбкой, знакомый с «деловыми соглашениями» и позабавленный ее неожиданным волнением. Какой очаровательной она выглядела, покрасневшая и возбужденная, сидящая без седла в поношенной рубашке и мальчишеской куртке, с выглядывающими из-под юбки обутыми в ботинки ногами; а до ее розового колена можно было достать рукой.

Она выдохнула и на секунду задержала дыхание, пока он любовался полнотой ее груди, стесненной зеленоватой бархатной мальчишеской курткой. Затем, сделав глубокий выдох, она призналась:

— Я не могу сказать этого.

— Пятьдесят тысяч? — любезно предложил он.

Она резко посмотрела вверх.

— Откуда вы знаете?

— Пари, дорогая. Очевидно, вы нуждаетесь в пятидесяти тысячах.

— Я — нет, — быстро вставила она, — но мой отец нуждается, и видите ли… — И затем все закружилось в ее голове: восемьдесят тысяч, которые он должен; надежды на продажу Туна, если он выиграет завтра; скидка на эту надежду; затем оставшаяся часть, которую она надеялась получить за…

— Деловое соглашение, — мягко предложил Синджин, когда она не знала, что ответить.

— Я была бы так признательна, — трогательно добавила она, и на долю секунды Синджин подумал о том, чтобы дать ей деньги, как сделал бы джентльмен, не требуя ее общества на неделю.

Доли секунды прошли, и вмешались более эгоистичные мотивы: рядом с ним находилась чарующая Молодая женщина, с розовыми щеками, золотыми, развевающимися на ветру волосами, неземной красоты, теплая одухотворенная натура, которая обольщала смелее, чем самые знаменитые красавицы света.

Она будет его. На неджентльменских условиях. За любую цену.

— Хотите наличными.., сейчас?

— О, нет, я вам верю.

Ее слова были такими наивными, что он испытал муки совести, правда, быстро прошедшие.

— В таком случае считайте, что в конце следующей недели пятьдесят тысяч ваши.

— Большое спасибо, ваша светлость, — тихо сказала она. Ее улыбка была ангельской и одновременно ослепительной, свойственная ее странной способности демонстрировать как невинность, так и обезоруживающую богатую сексуальность.

И в этот момент только героическая джентльменская выдержка — что доказывало, по крайней мере, наличие совести, хоть и редко проявляющейся — удержала его в седле. Конечно, ему было бы чрезвычайно неловко стоять в этот момент: замшевые бриджи скорее служили второй кожей, чем одеянием.

— Это доставит мне удовольствие, — мягко сказал он с некоторой долей чистосердечия и улыбнулся в ответ.

Должна ли она сказать, что польщена? Челси думала, стараясь сдерживать смешок, грозивший вырваться от видимого возбуждения герцога, также отлично сознавая его неописуемо красивую улыбку, осветившую его глаза, легшую складками на его изящной верхней части щеки, поднявшую уголки его губ. Соблазнительно.

— Вы горячий молодой человек, — сказала она с усмешкой, проследив взглядом вниз. — Вы думаете, что сможете подождать до следующей недели?

— Дьявол, нет, — лениво протянул он, тоже с улыбкой. — Мне нужно ждать?

Она, откинувшись назад, опершись на локоть, выглядела очень маленькой на статном Туне.

— Очень заманчиво, — дразнила она, перейдя на мягкое шотландское произношение, скользя взглядом лиловых глаз с темными ресницами по сильному телу Синджина.

— Как уместно… — прошептал он. — Потому что для меня уже более, чем заманчиво. Хочется сказать «нетерпение». «Жажда» приходит на ум.., чуть-чуть и нападение. — И он двинул Мамелуке так, что мог достать ласкающей рукой ее мягкое розовое колено.

Прикосновение его руки, теплой и нежной, вызвало мелкую дрожь по всему ее телу.

— Он видел нас, — сказала она, вдруг вспомнив о мужском прикосновении, от которого недавно спаслась бегством. — Хэтфилд, — добавила она; ее голос был хриплым из-за ответных ощущений, вызванных от скользящей по ее бедру ладони Синджина.

Единственное слово остановило движение Синджи на, и, смотря на нее сверху из-под темных ресниц, он спросил очень мягко:

— Где?

Присутствие Ратлэджа прошлой ночью было объяснено.

— На скачках; За навесом для переодевания. Я все отрицала.

— Он приходил к тебе?

— Сегодня утром, недавно.

— Он обидел тебя? — спросил Синджин, его рука еще согревала ее кожу, но слова, сказанные шепотом, прозвучали резко.

— Я ускакала.., сюда. Он мог? — Она осознала, что инстинкты ее имели под особой основу.

— Тун останется?

Она кивнула головой, он перебросил ногу через круп Мамелуке, соскользнул на землю и, потянувшись наверх, снял ее с Туна. Он не спрашивал разрешения, и она не чувствовала стеснения. Его обеспокоенность была очевидна; действительно, он окинул горизонт минутным внимательным взглядом прежде, чем взять ее руку и повести к маленькому плоскому, как стол, камню. На мягком песчанике были вырезаны инициалы предшествующими поколениями, и он скользнул по ним быстрым рассеянным взглядом, прежде чем приподнять и усадить ее на камень.

— Он такой плохой? — спросила она, когда он задумчиво погладил ее руки.

Зная Джорджа, Синджин понимал больше, чем хотел сказать об извращениях епископа Хэтфилдского.

— Он никогда не был нормальный ребенком, — наконец проговорил он. — Я думаю, няня била его или его старший брат… Я не уверен.

— Отец не знал?

— Нет… Я не думаю, что он знал. — Он поднял глаза и смотрел на нее какое-то время. — Ему нравится делать больно.

— Кому?

— Животным, людям, которые слабее.

— Он не может быть епископом.

— Он и не является им, только по назначению. Он лишь собирает пожертвования. Джорджа не интересует духовенство.

— Мы уедем из Ньюмаркета к концу недели.

— Я буду следить за тобой, где смогу.., на скачках, но ты должна рассказать отцу и братьям о том, что он заходил, когда ты была одна. Я предупрежу Данкэна и расскажу ему пару историй.

— Расскажи мне.

Он покачал головой:

— Не для женских ушей.

— Я выгляжу как женщина? — быстро ответила Челси, задетая тем, что с ней обращаются, как с маленьким ребенком.

Синджин долго смотрел на нее, одетую в старую рыжевато-коричневую юбку, короткую мальчишескую куртку.

— О, да, — сказал он низко и хрипло. — Совершенно точно. Абсолютно. На расстоянии мили.

Его голос коснулся ее, словно летнее солнце, нагрел ее кожу, разгорячил кровь. Его пальцы перестали гладить ее руки и сжали их, словно защищая.

— Все шотландские девчонки такие, как ты? — прошептал он, вопрошая, потому что хотел ее, как мальчишка.

— Все англичане такие; как ты? — прошептала она в ответ, поднимая лицо для поцелуя, чувствуя себя так же как и он.., покоренной и не поддающейся контролю.

Его губы улыбались, когда он поцеловал ее и прошептал, касаясь ее мягких губ:

— Все мамы надеются, что нет…

Но все женщины хотели бы, Челси не сомневалась, мамы или нет. И она отдалась поцелую, желая взять то, что он предлагал.

Он сделал быстрое движение, чтобы она не упала, мягко взял ее за плечи и, подняв лицо, прошептал:

— Ты ездишь верхом так же.., отчаянно.

— И быстро, — мягко ответила она, потянувшись к пуговицам его бридж.

— И дико… — Он расстегнул три пуговицы на ее куртке.

— И дико. — Она хотела ощущать его внутри себя, сейчас, в эту секунду; она хотела почувствовать блаженство, жар, ураганный поток ощущений.

Он поднял ее и опустил вниз, потому что, несмотря на свое нетерпение, он предпочел менее заметное их положение, чем на верху плоского камня на гребне холма, видимого на мили вокруг. Возможно, он защищал себя — врожденный инстинкт самого отъявленного холостяка во всем королевстве.

Трава была мягкой; огромный песчаный монолит служил прикрытием от любопытных глаз, но Синджин быстро изучил окружающий ландшафт, словно волк, нюхающий ветер, и лишь потом обратил свое внимание на Челси.

— Вокруг никого нет, — прошептала она. В расстегнутой куртке, в юбке, расклешивавшейся вокруг нее, она была сочной цветущей молодой барышней, свежей, как весенняя зеленая трава, хотящей его.

Он узнал этот взгляд женских глаз, этот жар, когда забывают о мужьях и слишком внимательных слугах, когда садовый домик во время сбора к завтраку кажется достаточно безопасным, в котором он должен был придерживать одной ногой дверь, что он и делал в высшей степени умело. Поэтому он с улыбкой выразил свое согласие, вместо того чтобы отметить, что кто-нибудь может очень быстро прискакать из-за горизонта. И, потянувшись, он отбросил в сторону с ее груди куртку.

— Тебе не холодно? — Намек на улыбку играл на его губах.

— Напротив, — шептала Челси. Она была такой теплой, что прохладный ветерок действовал успокаивающе на ее обнаженное тело. Желание горело в ней. Ему нужно было только приблизиться к ней — и она его хотела; ему нужно было только улыбнуться медленной ленивой улыбкой — и она таяла.

— Ты спешишь? — Он спрашивал, сколько у нее времени, но его медленные беспорядочные движения вокруг ее розовых сосков отвлекали ее, возбуждали, придавая некоторую расплывчатость его вопросу.

— Да, — прошептала она, — и.., нет. — Мгновенная томная улыбка искривила ее губы, тронула глаза, придала чарующую чувственность утонченно красивому лицу. — И я думаю, ты можешь принять оба ответа.

— С удовольствием, — мягко ответил он, — и начиная с «да», — добавил он, полуприкрыв глаза темными ресницами, расстегивая оставшиеся нерасстегнутыми пуговицы на замшевых бриджах. — Я к вашим услугам…

Он поднял глаза и улыбнулся тепло, открыто, соблазнительно.

Она почувствовала внизу живота волну жадной страсти, разлившуюся по телу при взгляде на его огромное возбуждение, не стесняемое теперь ничем; она почувствовала себя открытой для него, когда он снял мягкую кожу бриджей с бедер. У него была бронзовая кожа, его возбуждение билось о ее живот, и без подготовки, повинуясь ее желанию быстроты, он откинул юбку, раздвинул ее ноги в ботинках и вошел в нее, почти полностью одетую.

«Я видела его во сне прошлой ночью», — подумала она, когда его твердая и длинная плоть мучительно медленно заполнила ее. Воспоминание было вызвано его изысканными одурманивающими движениями, она задрожала от своей физической потребности в нем.

Синджин не верил в сверхъестественное и возвышенное, но степень явного экстаза, атакующего его чувства, обжигала мозг, и трепетная дрожь откровения прошла у него по спине. Как она делала это с ним?

Как эта золотоволосая девчонка с такой силой воспламеняла его чувственность? Была ли она нимфой из Лоулэндов или колдуньей, обладающей волшебством делать его чувства столь глубокими? Но затем она подняла бедра навстречу ему, ее руки скользнули вниз по его спине, и все перестало иметь значение, только горячее и скользкое ощущение вокруг него.

Он хотел ее волшебства, чем бы оно ни было вызвано.

Он хотел ее. Он хотел этого необъяснимого поднимающего необычайного экстаза.

Он вошел глубоко в нее, словно его волнение можно было успокоить физически, словно мощный ритм вхождений и освобождения мог разъяснить таинственную загадку, словно его сила могла преодолеть ее колдовскую притягательную силу.

Она радостно приветствовала его, утонченно мягкая, молодая и горячая; ее голова откинулась назад в восторге; она выдыхала слабые страстные стоны, словно озвучивая каждое мощное волнообразное вторжение в свое тело в момент самого глубокого проникновения.

Каждый короткий стонущий звук заставлял поднимать головы лошадей от травы, которую они охотно ощипывали. Тун беспокоился от звука знакомого голоса, который был возбужденным и необычным для его остроконечных ушей.

Синджин быстрым взглядом заметил стесненное состояние лошадей, но одновременно почувствовал пробные вздрагивания освобождения у Челси. Она стиснула его лицо, и он начал вливаться в нее, она толкнула его вниз, чтобы почувствовать его губы и ощутить его всем телом с головы до кончиков пальцев. В конце она вскрикнула прямо в мягкую подушку его губ, ее кульминация была сильной, оглушительной.

Он слишком часто испытывал оргазм, чтобы освободить неукрощенную свирепость своего облегчения.

Она представляла опасность для его душевного спокойствия.

Она вся была совершенной, неподдельно сексуальной, как языческий весенний обряд.

И в этот момент спокойствие не имело шансов на выигрыш.

«Я должна была бы встать в ту же минуту, — виновато подумала Челси, — я должна была столкнуть неотразимого герцога Сетского со своего горячего тела, расправить одежду и ускакать от этого человека, который показывал свои хорошо известные умения слишком ретиво, божественно и совершенно просто».

Ее поведение шокировало даже ее собственное непоколебимо сильное чувство свободы. Что он подумает о ней? Достаточно было забраться к нему в постель и соблазнить его; по крайней мере, у нее был совершенно основательный предлог для этого. Но валиться в его объятия, не более чем от ленивого взгляда этих бесстыдных голубых глаз.., ну даже ее свободный нрав ставил под сомнение необъяснимую поспешность, с которой она упала на землю под него, как назойливая уличная девка. Глаза ее были крепко закрыты, пока она придумывала какое-нибудь подходящее высказывание, чтобы приветствовать мужчину, известного под именем Святой за его сексуальный опыт, мужчину, находящегося на ней сверху в данную минуту.

От беспокойства ей ничего не приходило в голову, но, в конце концов, ей пришлось открыть глаза, потому что лежать под ним и притворяться, что его вовсе нет, было еще более неловким. И она застенчиво все-таки открыла глаза.

— Я думал, что ты умерла, — сказал он с очаровательным изяществом и мальчишеской улыбкой, которая показалась ей такой обворожительной. Было очевидно, что он ждет" чтобы она освободилась от неловкости.

— Ты, наверное, привык к этому, — услышала свой голос Челси.

Он подавил позыв к смеху и вместо этого сказал, что было удивительно честно для человека, гордившегося умением учтиво отрицать:

— В действительности я к этому совершенно не привык. — Его темные брови сошлись вместе от неопределенности: его чувства были недалеки от состояния Челси. — Ты очень необычная, — сказал он и скатился с нее на спину, закинул руки за голову и стал смотреть в яркое утреннее небо с тем же угрюмым видом, даже не потрудившись прикрыть себя.

Сначала они молчали, она старалась не смотреть на него, но пауза затянулась, а он все не заговаривал, Челси украдкой взглянула на него из-под опущенных ресниц. У него были огромные мышцы — поразительный факт, который она не сумела полностью оценить ночью в Сикс-Майл-Ботоме — и темно-золотистая смуглая кожа, так что его индейская национальная куртка с бахромой казалась очень ему подходящей.

И, заметила она с легким волнением от восхищения, он все еще был наполовину возбужден; она могла видеть отчетливо медленно пульсирующую кровь в расширившихся венах его пениса.

— Ты сердишься? — Ее голос был нерешительным из-за грозного выражения его лица. Но ей также была интересна смена его настроения.

Синджин, не шевелясь, за исключением этого маленького движения, повернул голову, чтобы посмотреть на нее, обвел взглядом ее тело, словно вдруг заметил ее. Наконец, он спокойно сказал:

— Я не уверен.

— Я что-нибудь сделала? — Сев, она прикрыла ноги и неопределенно улыбнулась. — Или не сделала чего-нибудь?

— Он ответил спустя некоторое время, остановив взгляд на ее груди, которая обнажилась из-за расстегнутой куртки.

— Я бы сказал, что ты сделала что-то. — Он говорил очень медленно, словно еще обдумывая значение слов, когда произносил их.

— Мне уйти?

— Нет. — Он ответил так резко, что его голос, казалось, пригвоздил ее к земле.

Тогда она улыбнулась, по крайней мере появилась уверенность, что ее общество не неприятно.

— Что я сделала? Это можно простить, я надеюсь? — Она бессознательно облизала свою полную нижнюю губу, неопределенное движение, маленькое извинение на языке тела.

— О дьявол! — воскликнул Синджин с ослепительной улыбкой. Повернувшись к ней вполоборота, он схватил ее за талию и придвинул к себе. — Это не твоя вина. Это моя проблема, не твоя, и это больше не моя проблема тоже. Это потрясающее весеннее утро, ты самое красивое создание на земле, созданное Богом, и я буду думать о практической стороне жизни, когда мне исполнится девяносто два.

— Если проживешь так долго, позорный повеса, — прошептала Челси в его веселое лицо.

— По крайней мере, я умру с улыбкой.

И он умер, и она, множество раз в то утро «маленькой смертью», как поэтично говорят французы. И ни один не позволил думать о себе, было только сознание божественных ощущений. «Потом будет время взвесить опасную привлекательность мисс Фергасон», — решил Синджин; а Челси успокоила свою совесть, наложив произвольный запрет на единственное наслаждение, которое доставлял ей Синджин Сейнт Джон.

Она будет радоваться каждой секунде, каждому изящному нюансу его очарования, каждому поразительному новому открытию чувственности, каждой улыбке и неистовому бесстыдству до конца следующей недели.

А потом она постарается забыть его, как, без сомнения, и он забудет ее.

Когда они расставались в то утро на полпути между их домами, Челси предупредила Синджина:

— Теперь ты не подходи ко мне на скачках.

Я, действительно, говорю серьезно. Отец будет хмуриться или еще похуже. И насчет Данкэна неизвестно. — Она улыбнулась от его шутливой гримасы повинующегося ребенка и мягко добавила:

— Просто не надо.

Синджин изящно держался в седле, восседая на Мамелуке с ленивой непринужденностью. Он был в одной рубашке, прикрепив куртку сзади к седлу, непричесанные волосы падали на плечи, вдруг появившаяся улыбка напоминала вежливую капитуляцию.

— Я не буду с тобой разговаривать, я не скажу тебе ни слова, я даже думать не буду о том, чтобы тебя увидеть. Я останусь за занавесом своей смотровой площадки, далеко.

— Ты всегда такой сговорчивый? — дразняще сказала она.

— Всегда. — Он улыбнулся.

— Чем и объясняется, без сомнения, твоя репутация. — Оттенок несвойственной ей ревности послышался в ее голосе, неожиданной ревности, учитывая их недолгое знакомство, и нежелательной, но очевидной в ее мыслях, потому что она знала, каким сговорчивым он мог быть.

Он повел плечами, чтобы не раздувать огня, говоря на эту легковоспламеняющуюся тему. — Желаю тебе удачи с Туном, — сказал он приятным голосом после возникшего молчания.

— Ты будешь верхом?

Челси фыркнула, это произвело обезоруживающий эффект из-за отсутствия всякого притворства. Пестрая смесь в одежде шла ей, она будила воображение и одновременно придавала свежесть и естественность.

— Навряд ли, если только мне удастся связать по рукам и ногам большинство членов моей семьи. Чифи сегодня будет на Туне.

— Он лучший. Возможно, тебе не нужно мое пожелание в удаче.

— Я приму его все равно. — Ее голос вдруг стал очень спокойным от воспоминания о том, как важна была каждая победа. — Ты привык побеждать. Для нас это не так привычно.

— Попривыкнете. — Он сказал это легко, но в глазах, скрытых под тенью ресниц, была целеустремленность.

Глава 13

Синджин подошел к ним после первых скачек с ангельским выражением лица и веселостью, которую она заметила, когда их глаза встретились.

— Я просто не мог удержаться, — сразу же сказал он, и Челси подсознательно задержала дыхание, ожидая катастрофы, — чтобы не поздравить вас, лорд Дамфрисский, с рекордной победой Туна.

Он понимал, что рискует, подходя к ним, но ему необходимо было видеть Челси, он думал и чувствовал, как заболевший любовью мальчик. Сердце нетерпеливо екнуло от такого бессознательного построения фразы. «Нет, — сражу же поправил он себя, — не любовью, а чем-то еще».

И близко не было любви.

— Я надеюсь, вы думаете продать этого красавца, — добавил Синджин, он всегда был начеку, стараясь улучшить свою конюшню.

— Возможно, — угрюмо ответил граф, любая попытка серьезно сердиться на Синджина разрушалась от хорошего веселого настроения после победы Туна.

Повернувшись к Челси, Синджин любезно поклонился, и неожиданно ей пришла в голову мысль, что, несмотря на их близость, они, по сути, никогда до этого не встречались на публике. Он был одет официально, в противоположность своему обычному кожаному одеянию с бисером, в пиджак зеленого цвета, безукоризненно сшитый, подчеркивающий размах его плеч. Из-под него немного выглядывал желто-коричневый атласный жилет с вышивкой. Его рубашка была белоснежной; галстук аккуратно завязан; свежие замшевые бриджи скрывали мускулистые ноги; блестящие мокасины завершали совершенное изящество портновского искусства. От ветра ему на щеку упала прядь волос, напомнив ей ощущение его волос на ее лице, и она почувствовала, что краснеет.

— Ваш Тун, — сказал он с мимолетной, но сердечной улыбкой, предназначенной только ей, — замечательная лошадь.

— Спасибо, — сказала она, стараясь побороть румянец на своих щеках, усиленно подавляя воспоминания об их утре, когда Тун был зрителем в их любовной игре. — Мне жаль, что ваш гнедой не победил. Надеюсь, что ваши ставки были не очень высоки.

Ее отец внимательно следил за Синджином, а Данкэн и Нейл сомкнули ряды, как на параде, при его приближении. Только Колин смотрел на герцога с открытой сердечностью, не зная об обстоятельствах, связанных с Синджином и его сестрой.

— В этот раз да, — ответил он. — В остальных случаях мне везло больше.

Данкэн уловил предполагаемую интимность и быстро посмотрел на обоих.

— Как хорошо, ваша светлость. Вам, должно быть, везет.

— Да, действительно везет, леди Челси.

Затем к ним присоединились некоторые из друзей ее отца: два владельца конезаводов и один из Линкольншира, и поздравления продолжались, обсуждение сместилось на следующий забег. Поминутно детально обсуждались предыдущие выступления различных лошадей, выгодные стороны каждой из них в отдельности, а также их шансы на успех. Шел горячий спор, внимание отца и братьев было отвлечено.

— Тебе понравились цветы? — спросил Синджин, заботясь о том, чтобы его не услышали остальные.

Он не сводил глаз с группы мужчин, шумно обсуждающих прошлые истории, связанные с чистокровными лошадьми.

— Тебе не следовало, — мягко ответила она, осторожно переводя взгляд с членов своей семьи на Синджина. Уловив момент она улыбнулась. — Но спасибо.

— Тебе нравятся фиалки?

— Не надо. — Ее шепот стал настороженным.

— Миссис Макаулай приглянулся один из моих конюхов. Он из Шотландии. Абердин, кажется. Так тебе нравятся фиалки или нет?

— Ты ужасно испорченный, — прошептала она, но ее взгляд на секунду встретился с его глазами и разрушил упрек, содержащийся в словах.

— Тогда «да». — Он был проницательным мужчиной.

— Чел, победил или нет Дангэнон Плитуса в Донкастере в восемьдесят пятом во время Сейнт Леджер Стэйкс?

Лицо ее отца приобрело розовый оттенок, который всегда появлялся при жарких спорах о скаковых династиях.

— Победил, — сказала она. — На две мили за три минуты сорок пять секунд, Плитус за 3:55, Мэстфлайтретий за 4:02, затем Жавалин и Доримант.

— Я говорил тебе, Балард, — торжествующе сказал граф, возвращаясь к горячему спору.

— Очень впечатляюще, — спокойно сказал Синджин.

— Воспитывалась в своей семье… — Она повела плечами. — Жизнь в лошадях.

— Твоему отцу будет тебя не хватать, когда ты… — Слова «выйдешь замуж» при данных обстоятельствах прозвучали бы неловко, он заменил:

— Покинешь дом.

— Я не планирую покидать дом. — Челси выделила последние два слова, а потом взглянула на него и улыбнулась. — Не каждая женщина ищет мужа, ваша светлость, будьте спокойны.

Теперь она была не в грубой одежде, а в костюме для верховой езды из ярко-красного бархата, подчеркивающем ее пышные формы; золотые волосы, спутавшиеся в беспорядке всего лишь несколько часов назад, теперь были уложены в прическу, которую завершала маленькая шапочка, украшенная плюмажем; в ушах были изысканные жемчужные серьги; губы были розовыми от утренних поцелуев. Ему почему-то показалось, что красивая дочь графа изменит, свое мнение, когда приедет в Лондон в следующем сезоне и каждый мужчина в свете, кому позволено и не позволено, будет осаждать ее.

Эта мысль заставила его почувствовать раздражение.

— Без сомнения, ты изменишь свое мнение в Лондоне, — сказал он, в голосе его безошибочно, узнавалась ворчливость.

— Если все будет по-моему, я не поеду в Лондон.

Я останусь с семьей в Аиршире и буду заботиться о своих лошадях.

— Твой отец захочет, чтобы ты…

— Возможно, он кое-чему научился, — вставила она. — Как считаешь?

— Чел, подойди сюда. Скажи Харту, что ты говорила вчера о тонике для Туна, который ты даешь после бега.

— Простите, — сказала она герцогу с вежливой улыбкой.

Он видел, как она подошла к группе мужчин и с некоторой небрежностью стала рассказывать, ее объяснение сразу же всех заинтересовало.

«Она бесконечно занимательная, — подумал он. — Но только как женщина, но и как равный человек».

Потрясающая мысль. Он никогда раньше не знал такой способной женщины. Легкая улыбка приподняла уголки его губ.

«Хотя то, что меня привлекало в ней, — реалистично отметил он, — было больше связано с ощущением, чем со способностями».

* * *

Лошади графа Дамфрисского в тот день выиграли все четыре забега, конюшня герцога Сетского довольствовалась вторыми местами. Синджин получил некоторое количество уколов, которые принял дружелюбно.

— Нельзя выигрывать все время, — мило сказал он.

Челси тайком послала ему воздушный поцелуй, зная о его причастности к их победам.

Фордхэм поворчал немного, но Синджин высоко оценил его виртуозную езду, которая обеспечивала точно второе место. Отличная линия, полным галопом на протяжении двух миль.

— И это не надолго, — пообещал Синджин. — Только до конца недели.

Сенека уловил направление амурного интереса его друга в тот день прямо после первой скачки и, когда они возвращались в Сикс-Майл-Ботом, он только предупредил:

— Когда ты поедешь в Оакхэм на следующей неделе, возьми в качестве извозчика Джона. Ему можно доверять.

— Как ты узнал? — Синджин встревожено посмотрел на него, сидя напротив в экипаже.

— Ты послал вперед прислугу, чтобы приготовить охотничий домик. Охотничий сезон закончен, ты словно самец при полном возбуждении, и ты никогда не заставлял Фордхэма или другого жокея придерживать лошадь. Ты проиграл четыре забега сегодня днем. До этого ты за месяц не проиграл четырех раз.

— Она стоит того. — Взгляд удовлетворенного человека встретил глаза Сенеки.

— Я надеюсь, тебя не застрелят.

— Я могу о себе позаботиться.

— Ты хочешь охрану?

Синджин отрицательно покачал головой.

— Ее семья поедет в Йорк на скачки, а она в это время якобы поедет навестить двоюродную сестру в Апингем. Всего лишь неделя, ничего не должно случиться.

Сенека поджал губы, затем приоткрыл рот, чтобы сказать, задумался еще раз и, наконец, произнес:

— Ты никогда не был так.., безответственен. — Все что угодно может случиться из-за незамужней женщины. Ты угодишь к алтарю. Она стоит того?

— Поверь мне. Этого не случится. Я просто не могу сказать тебе сейчас.., почему.

— Я бы поостерегся. — После примерно двух лет сражений в войне короля Георга оба мужчины знали, что такое выжить, но Сенека потерял свою семью в этой войне. Это улучшало защитные реакции.

— Я не хочу телохранителя. Я не хочу, чтобы кто-нибудь был там. Я отошлю Джона обратно на неделю.

— Ты собираешься готовить сам? — Удивление Сенеки было очевидным.

— О, дьявол, я не подумал об этом. — Он знал, что хозяйство ведется армией прислуги, еда не входила в его расчеты. Он предполагал, что кухни существуют во всех его домах, хотя он редко в них заглядывал. — Я привезу еду.

— Как она может быть настолько хорошей? — Сенека говорил с мужским пристрастием, у него были обширные сведения о предпочтениях Синджина в чувственных развлечениях.

Широкая улыбка Синджина служила ответом на вопрос, хотя и в общей форме. И затем он повел плечами.

— Я не знаю. Я должен знать.., учитывая…

— Ты развлекал немало женщин в Англии и на континенте.

— Ив колониях, — весело добавил Синджин. — Она разбирается в лошадях.

— И?

Синджин снова улыбнулся, у него было в высшей степени радостное настроение для человека, который только что проиграл подряд несколько скачек, и это первый раз за десять лет со дня открытия его конюшни.

— И если бы она не умела отличать лошадь от барсука, это не имело бы значения, если говорить правду.

— Ты безнадежен, — смирившись, сказал Сенека.

— Возможно, да. — Синджин снова расплылся в довольной улыбке.

Глава 14

Остаток недели прошел также хорошо.

Лошади проигрывали с минимальным разрывом, так что ничего не было заметно.

Граф Дамфрисский выигрывал.

Синджин тоже считал последние дни Ньюмаркета очень прибыльными. В смысле будущей «недельной благодарности».

Когда в пятницу Туна выставили на продажу, Синджин купил его через агента, не уверенный, что граф продаст ему лошадь. И оставил распоряжение отправить чалого на север в одно из своих владений.

Цветы доставлялись в распоряжение миссис Макаулай в Прайори Коттедж каждый день, в то время, когда граф и братья Челси были на скачках. В среду были фиалки с причудливой запиской, заставившей Челси улыбнуться. Редкие орхидеи — в четверг, привезенные из домашней оранжереи Синджина. Махровые тюльпаны — в пятницу, поставленные в голубую с белым китайскую фарфоровую вазу в виде тюльпана из фамильной коллекции. А в субботу, после окончания соревнований, когда очень поздно Челси зашла в свою комнату, раскрасневшаяся от победы и улучшения их финансов, она обнаружила желтые розы, изящные однолепестковые розы, цветущие за много недель до своего времени.

Маленький мешочек из белого шелка, чуть больше хрупкой розы, был прикреплен к горлышку вазы из севрского фарфора. Развязав шелковый шнурок, она открыла собранную верхушку. Внутри находился настоящий лиловый бриллиант, украшавший брошь в виде цветка чертополоха. Перевернув ее, она прочла маленькую надпись, выгравированную на гладкой золотой табличке: «Как глаза у шотландской красавицы…»

А на карточке, воткнутой глубоко в цветы, Синджин написал: "Мои гости уедут в воскресенье утром.

Приходи ко мне, когда сможешь".

Потребовались некоторые усилия, чтобы проводить гостей к утру в воскресенье. Беспрецедентное усилие, по сути, потому что развлечения в Ньюмаркете обычно продолжались еще несколько дней, а иногда и недели после завершения соревнований.

Поэтому, когда он после обеда в субботу вечером, когда убрали скатерть, объявил, что все экипажи будут готовы для путешествия к девяти часам, раздался многоголосый шум протестов и удивления.

Развалившись в кресле во главе стола, лениво поглаживая ножку своего винного бокала, дружелюбно посматривая, он терпеливо дожидался, пока стихнут возмущенные голоса.

— Для тех, кто находит ранние вставания непривлекательными, — мягко начал он, — мои люди сделали распоряжения в Ред Лаян и Рэм Ин для тех, кто предпочитает, чтобы их не будили утром.

Он уже приказал управляющему и экономке проследить, чтобы прислуга упаковала вещи гостей к вечеру, и девочки Хариет были извещены о новом расписании.

— Приношу свои извинения за изменения в планах.

— Кто-то из родственников умер, старина? — осведомился Фреди Арбустер со все еще поднятыми от удивления бровями.

— Никто из тех, о ком я знаю, — ответил Синджин с радушной улыбкой.

— В чем тогда дело? — спросил Ворвик. — Прекращаешь кутеж? Ты не страдаешь болезнью печени? — Он был не единственным из гостей, кто заметил, что Синджин уклоняется от веселья последние несколько ночей.

— Мое здоровье в полном порядке.

— Может быть, ты дьявольски расстроен. Проиграв столько скачек?

— Вовсе нет. — Его веселость была очевидна.

— Стареешь, старина? Не можешь вынести? — сказала одна молодая голова.

— Если вам нужно знать, — наконец сказал Синджин, — я утром уезжаю.

— Ты нам не нужен здесь. Мы тогда останемся, — сказал Фреди.

— Нет. — В мягком голосе Синджина прозвучала бесконечная властность.

— Почему нет? — спросил Фреди. Они были друзьями с детства.

— У меня на это есть свои причины, — спокойно ответил Синджин.

— Должно быть, женщина, хотя это не повод, чтобы держать нас в неведении. Только не говори, что ты стал осмотрительным. — Фреди был явно шокирован.

— Это не подлежит обсуждению. Я благодарю вас всех за то, что вы составили мне компанию в развлечениях на прошедшей неделе. — Он обвел взглядом всех сидящих за столом, — с мягкой улыбкой и непроницаемым выражением лица. — Сегодня вечером мы выпьем на прощание…

* * *

Челси в первый раз заговорила о возможном посещении своей двоюродной сестры Элизабет несколько дней назад, — вновь упомянув об этом вчера и выбрав благоприятный момент в субботу вечером после празднования победы в скачках, сказала:

— Поскольку путешествие с лошадьми на север займет некоторое время, я решила провести несколько дней с Элизабет в Апингеме. Я присоединюсь к вам в Йорке в следующий понедельник.

Они своими силами перевозили лошадей на соревнования, хотя большинство лошадей из-за трудностей дальнего путешествия между скаковыми полями оставались дома. Но репутация Ньюмаркета была такова, что в соревнованиях участвовало большее количество, чем во всех остальных скачках. Челси знала, какое время необходимо для переезда и полноценного отдыха лошадей. Если она приедет в Йорк через неделю после понедельника, у нее еще будет много времени, чтобы подготовиться к выступлениям.

— Ты всегда была достаточно равнодушна к Лиз, Чел, — заметил Нейл. — Помнится, ты всегда называла ее дурехой.

— Апингем практически по пути. Я помогу миссис Макаулай уложить все вещи после вашего отъезда завтра, у меня еще останется несколько дней, чтобы побыть с Элизабет. Ты знаешь, она присылает приглашения уже в течение двух лет.

— И от всех ты сумела отказаться.

Усмешка Данкэна, стоящего со стаканом в руках, вдруг напомнила ей Синджина, и она с ужасом подумала, что он разгадал ее уловку.

— Она, в конце концов, моя единственная двоюродная сестра по маминой линии. И я могу вынести ее легкомысленную болтовню день-другой.

— Твоя сестра много работала последние недели, Данкэн, — вставил отец. — Она заслуживает небольшой отдых. — Повернувшись к Челси, которая сидела на полу у камина, он проговорил с добротой в голосе:

— Останься подольше, — он усмехнулся, — если сможешь вытерпеть глупость Элизабет и ее тети Джорджины.

В ту же секунду острое чувство вины кольнуло Челси: забота и доброта отца еще больше отягощали ее обман. Но она считала, что пятьдесят тысяч, которые избавят отца от долга, служат достаточным оправданием для ее притворства. Она не позволила себе признаться в том, что притягательная сила Синджина Сейнт Джона превосходила значимость пятидесяти тысяч золотых гиней. Честность тем не менее вновь возобладала, когда она ответила:

— Я не думаю, что мое терпение выдержит более долгий визит, папа. Тетя Джорджина стремится сделать из меня настоящую леди, в память о маме, но она опоздала на много лет. И здесь нет ничьей вины, папа, — продолжала она, когда на лице отца неожиданно появилось беспокойство. — Мне очень нравится моя жизнь.

— Возьми с собой двух конюхов и миссис Макаулай, и старого Эндрю в качестве извозчика. И не езди ночью, — сказал ей отец.

Ее сердце так сильно билось, что она испугалась: а не услышит ли кто-нибудь. Поэтому она начала говорить о сборах, словно это было интересно кому-нибудь из членов семьи. Очень быстро тема сменилась на обычную, о лошадях, и она смогла откинуться в кресле и только прислушиваться к звуку мужских голосов и ударам своего сердца.

«В воскресенье утром» — было сказано в записке Синджина.

Но это невозможно.., и никакого выхода, чтобы послать осторожный отказ. Ее отец, братья, конюхи и лошади не смогут выехать раньше, чем в десять. А ей нужно с миссис Макаулай все уложить, и еще два часа уйдет на то, чтобы дать распоряжения оставшимся конюхам относительно их обязанностей. Уложить ее собственные вещи, которые ей понадобятся в течение недели с Синджином, на это тоже уйдет время. Когда ее семья будет далеко в пути, она намеревалась сказать об изменившихся планах миссис Макаулай, и конюхи могли бы пока остаться на несколько дней в Прайори Коттедж, а она тем временем якобы поедет вперед, чтобы помочь Элизабет ухаживать за тетей Джорджиной, у которой обнаружилась оспа. Поскольку Челси в детстве сделали прививку, она была вне опасности, но миссис Макаулай ужасно боялась оспы. Она скажет миссис Макаулай, что тетя Джорджина вышлет экипаж и конюха, чтобы ее сопровождать, поэтому миссис Макаулай может оставить двух конюхов и Эндрю себе в помощь. В воскресенье Челси встретит их в Грентхэме, откуда они поедут дальше в Йорк.

Записка герцогу, посланная бы с деревенским мальчиком, завтра утром привела бы ее план в действие.

Остаток вечера прошел, как в тумане, ее ум терзался от ее собственных планов, а отец и братья разговаривали об Йорке. Она отвечала очень коротко, когда к ней обращались, или вовсе не отвечала, и, наконец, когда Колин нетерпеливо сказал:

— Чел, ты спишь?

Она посмотрела на них и сказала:

— Я очень устала. — И ушла в свою комнату.

* * *

Челси послала записку Синджину во время своей утренней верховой прогулки через деревню, затем вернулась, чтобы подготовить лошадей к их путешествию на север. Как она и подозревала, было скорее одиннадцать, чем десять, когда конюшни Фергасонов опустели, и последний звук цокота копыт растаял вдалеке. Последняя волна беспокойства схлынула, и некоторое напряжение ушло. Слугам нужно будет что-то объяснить, когда приедет «экипаж тети Джорджины», но они были старинными вассалами и привыкли к неожиданным изменениям в планах семьи. Они также знали особый независимый характер и стиль поведения Челси, а некоторый приземленный взгляд на вещи в сознании шотландцев был заложен глубоко в генах. Они поймут необходимость ее поездки и сочтут слуг тети Джорджины достаточным эскортом. Затем она дала наставления миссис Макаулай и конюхам и отправилась укладывать свои вещи, прислушиваясь, не едет ли повозка «тети».

Когда Синджин получил записку Челси, он уже проводил женщин Хариет, некоторые ворчали из-за раннего подъема, пока он не раздал обычные щедрые дары в гинеях, тогда сонное бормотание быстро сменилось веселой живостью. Его несколько гостей, все же оставшихся на ночь, еще спали, несмотря на то, что их отъезд был назначен на девять.

Взяв записку с собой в библиотеку, он открыл занавески и, опустившись в кресло за столом, разорвал печать. Инструкции Челси, написанные мелким почерком, были пространными, но последовательными, и он улыбнулся, когда читал ее точное определение каждого требуемого от него шага. Он должен был послать экипаж, двух конюхов, извозчика с запиской от сестры Элизабет не раньше полудня. Со слугами нужно отрепетировать их роли, хотя «полагаться на прислугу в этой головоломке опасно. Скажи им, чтобы они разговаривали как можно меньше». Поскольку его прислуга получала очень хорошее жалованье, герцог не опасался, что они не выполнят инструкций, изложенных в письме.

Главной проблемой было найти экипаж без его личного герба. Но поскольку до полудня еще оставалось время, он послал в Ньюмаркет за подходящей каретой.

Любой из друзей Синджина был бы поражен его почтительным отношением к этой женщине. Он с неудовольствием подумал, что в своем интересе к Челси он перешагнул через обычную небрежность. «Возможно, запретный плод соблазняет меня», — подумал он.

Затем, отбросив дальнейшие тонкости по этому вопросу, он решил: пусть все идет к дьяволу, какое-это все имеет значение, если она будет его.

Гостей разбудили раньше времени, потому что ему хотелось видеть свой дом свободным от обитателей.

Им подали завтрак прямо в комнаты, чтобы ускорить их отъезд, и наконец в восемь тридцать шесть он стоял один на дороге, сердечная улыбка удовлетворения освещала его красивое лицо [Дворянство не имело обыкновения просыпаться рано, по крайней мере в Лондоне. В 1782 году завтрак крайне редко подавался до десяти утра, обычно не раньше одиннадцати.

Герцогиня Девонширская пишет, что ее парикмахер-француз прибывал в одиннадцать утра с тем, чтобы сделать ей прическу на предстоящий день, а также упоминает о званом завтраке у принца Уэльского, который длился с полудня до шести часов вечера. Время от трех до шести часов пополудни посвящалось покупкам и визитам. В промежутке от шести до восьми подавался обед. И лишь после обеда люди высшего света «начинали день». Множество из них посещали вечерние спектакли в театре, которые начинались в семь и заканчивались между одиннадцатью и двенадцатью. Затем начинались балы, маскарады, приемы, праздники и другие светские развлечения.

Никто не появлялся в благородном собрании до одиннадцати вечера. В Воксхолле время сбора было между одиннадцатью и одиннадцатью тридцатью. Члены палаты общин никогда не проводили заседаний в дневное время, но работали в течение ночи.].

— Похоже, вы избавились от них, сэр, — сказал его главный домашний распорядитель с улыбкой, зная о беспокойном донкихотском душевном подъеме хозяина.

— Я избавился, не так ли? — сказал Синджин с беззаботным весельем. — Экипаж из Ньюмаркета уже здесь?

— Нет, сэр.

— Скажи мне сразу, как только он прибудет. Ливреи изменены?

— Уже закончили, сэр.

— Я хочу, чтобы во всех комнатах стояли свежие цветы и все было проветрено после вчерашней ночи.

Моя дорожная карета готова? — Взгляд его голубых глаз на доли секунды вдруг сделался резким. — Немного из моих новых поступлений «бордо» выслали вперед?

— Исполнено.

— А венгерское токайское?

— Сделано.

Его облегчение было очевидным.

— И все ли понимают, что, если сплетни о леди, которая прибывает ко мне в качестве гостьи, выйдут за пределы этого дома, ад покажется вам раем по сравнению с моим гневом.

— Совершенно понимают, ваша светлость. — Когда Сомерсет собрал всю прислугу, чтобы внедрить этот факт в их сознание, его слова содержали такое убедительное описание настроения герцога по этому вопросу, что некоторые из слуг вздрогнули от наглядных иллюстраций.

— Хорошо. Спасибо, Сомерсет. — И затем он улыбнулся. — Красивое утро, не правда ли, Сомерсет?

— Очень красивое, сэр, — Сомерсет отметил про себя, что прежде герцог вставал так рано только тогда, когда развлечения Синджина продолжались всю ночь, то есть когда он не ложился вовсе… Да еще чтобы герцог смотрел на утро с таким энтузиазмом… Эта новая леди произвела некоторые удивительные изменения в жизни хозяина.

Молодой герцог спал один последнюю неделю, что почти вызывало опасения за его здоровье, если бы не его камердинер Пили, который вскользь упомянул домоуправителю, что у его светлости новое увлечение.

Возможно, эта леди живет неподалеку, потому что его светлость вернулся после утренней верховой езды в потрясающе хорошем расположении духа, а на коленях его замшевые бриджи окрасились от травы.

Окинув взглядом горизонт в направлении Ньюмаркета, Синджин затем взглянул на солнце, словно проверяя, который час.

— Еще нет девяти, сэр, — подсказал Сомерсет.

— Да, еще рано. — Синджин выдохнул, сделал несколько шагов, обернулся и еще раз посмотрел в направлении Ньюмаркета.

— Может быть, хотите, чтобы я послал Тома узнать насчет экипажа, сэр?

— Нет, нет. Я могу подождать. — Смахнув пылинку с манжета своего кожаного костюма, он снова поднял глаза на дорогу в Ньюмаркет. — О, дьявол, — воскликнул он с легким нетерпеливым вздохом. — Он ведь не мог еще вернуться, не так ли, Сомерсет? — пробормотал Синджин. Такого рода высказывание не требовало ответа. — Кажется, полный дом гостей подействовал мне на нервы, — продолжал он, явное нетерпение звучало в его разговоре с самим собой. — Проклятая кучка развратников. Не могут утром подняться без того, чтобы их не вытаскивали из постели.

Я немного прогуляюсь, — неожиданно сказал он. — Позови меня, когда прибудет экипаж. — И, засунув руки в карманы куртки, он пошел прочь.

Его главному домоуправителю потребовалось время на то, чтобы усвоить это разумное объяснение от человека, который посвятил большую часть своего времени увеселениям в окружении целого дома гостей и находился в постели намного дольше, чем большинство его современников, хотя и не спал.

— Совершенно справедливо, сэр, и я позову вас сразу, как только прибудет экипаж. — Слова унес ветер, а его хозяин уже шагал по насыпи.

Несколько минут спустя, за чаем, в комнате экономки Сомерсет размышлял над тем, кто бы могла быть эта леди, имевшая такую власть, способную изменить жизнь герцога.

— Он не берет с собой прислугу, — лукаво говорила миссис Абетон, ее круглое лицо и кругленькие глазки оживились от любопытства, — поэтому, должно быть, она не леди. Леди не могут одеваться без слуг. — Экономка Синджина в Сикс-Майл-Ботоме, доставшаяся ему по наследству от отца, так же как и имение, знала все до мельчайших подробностей о различных замашках или их отсутствии у женщин, которых Синджин привозил с собой в дом. Она даже мысленно составляла диаграмму проституток в соответствии с их разрядом. И Синджин был бы поражен, узнав, что запись о его прославленной «силе» лежала спрятанной сразу после Книги Бытия, символическое местонахождение, в ее молитвеннике.

Миссис Абетон, так же как и многие вассалы Синджина, относилась к молодому пэру с благоговейным почтением. Он решительно отличался от отца, который, хотя и не был абсолютным человеконенавистником, придерживался явно формального взгляда на герцогский престиж. Синджин же, наоборот, распространял вокруг теплую неформальность, очаровывающую все возрасты, полы и социальные положения. Что являлось предметом разногласий между отцом и сыном.

— Леди она или нет, — напомнил Сомерсет миссис Абетон, — наши инструкции очень ясны. С ней нужно обращаться как с самой королевой. Лилии, которые прислали его светлости из Кингсвея, поставили в гостиной?

— В серебряные вазы. Он уже посмотрел и сказал:

«Так много», — но не сказал, чтобы убрали хоть одну.

Здесь целый вагон этих лилий.

— Ну, комната большая, и окна нужно держать открытыми, его светлость приказал. Мы можем только надеяться, что леди понравится.

Следя за точным исполнением всех приказаний, они не учли небрежного надзора Синджина.

В итоге дом для скачек Синджина напоминал домашний сад, в каждой комнате, как было приказано, стоял большой букет цветов, в открытые окна дул весенний ветер, приветливо смешивая запахи.

С нетерпением ожидаемый экипаж, наконец-то, прибыл из Ньюмаркета; его свита в новых измененных ливреях повторила свои роли; пространная записка от сестры Элизабет была поручена извозчику… И гарцующей на месте паре дали волю. Сделав несколько первых шумных легких шагов, они пошли соразмерной рысью и двинулись с ритмической симметрией по дороге.

Выбрав маленький летний домик в греческом стиле, расположенный на возвышенности, покрытой густой травой, идеальное место для наблюдения за местностью, Синджин ждал, шагая по инкрустированному мраморному полу, как зверь в клетке. Он десяток раз проверил свои французские часы прежде, чем заставил себя сесть, только для того, чтобы снова вскочить через минуту. Он не мог ждать; ему всегда в действительности не хватало терпения — еще один повод для раздоров с отцом, который считал спешку плебейской чертой.

Сознавая свой необычный интерес к юной леди Челси, Синджин пытался много раз смягчить это нетерпеливое желание. Он даже однажды вечером повел в спальню одну из женщин Хариет, как делал, не задумываясь, в прошлом, чтобы этим облегчить свой дух и постоянно усиливающиеся нападки друзей. Но, доведя куртизанку до постели, он угрюмо извинился и пошел гулять на улицу.

После долгих мысленных рассуждений в ту ночь о стиле своей жизни, он пришел к соглашению со своей необычной привязанностью к нетронутой девушке. Синджин прагматично решил, что не следует вкладывать особенно большой смысл в его всепоглощающее страстное желание к чувственной мисс Фергасон. «Какой смысл, — заключил он, — выстраивать аргументы против желания, возникающего к столь обольстительной Челси, когда она будет находиться в моем распоряжении только в течение недели?»

Монахом он не был, хотя подумал с кривой усмешкой: хорошенькая мисс Фергасон могла поставить под сомнение даже его монашеский обет безбрачия. Его необычное отсутствие интереса к женщинам Хариет тоже в большой степени было связано с изумительной мисс Фергасон. Она была особенно пышной; они, на контрасте, не казались таковыми. Несложное для понимания уравнение. Он предпочел не принимать во внимание тот факт, что в прошлом, когда он замечал красоту женщин, его собственное либидо было больше заинтересовано в потреблении. И понятие о сексуальном воздержании в течение всего лишь нескольких дней показалось бы непостижимым.

Он напряженно вышагивал, потому что это уменьшало возбуждение, которое он испытывал, и слегка отвлекало от мыслей о необъяснимом. Вместо сложных вопросов, задаваемых самому себе, он начал обдумывать, с присущей ему гениальностью, изобретательную чувственность, которую он оттачивал до высочайшего мастерства в последние десять лет, несколько отличительных способов доставления удовольствия красивой мисс Фергасон.

* * *

Челси в это время испытывала похожее опьяняющее сумасшествие по отношению к Синджину Сейнт Джону, хотя ее чувства сильно подавлялись необходимостью упаковки вещей вместе с миссис Макаулай. Но она была очень невнимательна, и, после того как миссис Макаулай задала один и тот же вопрос в третий раз, она спросила:

— Ты что-то обдумываешь сейчас, девочка? Ты за все утро едва слово услышала!

Оторванная от своих мечтаний, в которых она находилась в нескольких сантиметрах от дразнящей улыбки Синджина, Челси быстро сымпровизировала:

— Возбуждение от стольких побед в Ньюмаркете все еще у меня в голове, миссис Макаулай. Простите, что я так поглощена собой. — Она, действительно, думала о Синджине, конечно, а его участие в этих победах придавало ее ответу немного правдоподобия.

— Если твои мысли с лошадьми, как обычно, — ответила миссис Макаулай с понимающей улыбкой, — ты можешь не заметить, что у тебя под ногами, поэтому я сама справляюсь с вещами. Ну…

— Я должна помочь.

— Если бы ты помогала, девочка, я бы тебе позволила, но ты больше мешаешь, чем помогаешь, поэтому прочь. Иди, мешай конюхам нагружать повозки, — весело предложила она. Поскольку Челси проводила большую часть времени на конюшне, так же как ее отец и братья, миссис Макаулай была привычна к выполнению домашних обязанностей в одиночку.

Поэтому Челси пошла вниз по дороге к воротам, брошь Синджина с цветком чертополоха колотилась в ее кармане, поэтому она могла до нее дотронуться, не глядя. Ее пальцы гладили бриллиант в виде цветка, скользили по теплому золоту основания, ощупывали одними подушечками пальцев рисунок, заканчивали путешествие на маленькой пчеле, усевшейся на цветок чертополоха. Эмблема дома Фергасонов в ювелирном исполнении была необычным подарком, а настоящий лиловый бриллиант очень редким и безумно дорогим.

По правилам, она должна вернуть его. Незамужние женщины не могут принимать дорогие ювелирные украшения от мужчин. Это предполагало какую-то непристойность. Да, а в их отношениях было что-нибудь правильным? Она улыбнулась, вспоминая множество бесстыдных непристойностей, окружающих их отношения, начиная с их знакомства и ее предложения в экипаже. Поэтому она собиралась сохранить этот многозначительный подарок как сувенир. Его пятьдесят тысяч фунтов — шокирующее нарушение всех приличий, если бы ее заботили такие вещи…

Затем, в голову внезапно пришла мысль, когда она обдумывала шокирующее нарушение приличий в общем и сексуального характера в частности, и она наивно подумала: «Стоит ли мне взять с собой какие-нибудь книги?» В соприкосновении фантазий и романтической идиллии ее блуждающие мысли были заняты семью днями, которые они проведут вместе. И она подозревала, что, даже принимая во внимание репутацию герцога Сетского, в течение недели будут периоды, когда ему не нужно будет ее непосредственное присутствие. Она также сомневалась, будет ли большое разнообразие в охотничьем домике.

Побежав обратно к дому, она выбрала несколько любимых книг и уложила их в чемодан. Она только что спустилась вниз, когда залаяли спаниели, и минуту спустя лакированный голубой экипаж поднялся на небольшое возвышение, приближаясь к Прайори Коттеджу на полной скорости.

«Как это похоже на Синджина», — думала она, загораясь от возбуждения: его извозчик ехал, словно скакал за кошельком в Ньюмаркете.

Ужасный шум царил в течение нескольких минут, когда экипаж, накренясь, въехал во двор и эффектно остановился, разметав гравий. Спаниели лаяли так, словно один только их шум мог остановить вздымающихся лошадей, в то время как миссис Макаулай криком пыталась их успокоить. Из конюшни прибежали конюхи, чтобы узнать причину беспорядка. И если бы приз в пятьдесят тысяч гиней не был ей залогом, у нее не хватило бы мужества разыграть это представление. Одно дело — составить план обмана, совсем другое — привести его в исполнение. Но ее задача была довольно проста. Герцог гарантировал ее отцу будущее без долгов; ради этого она могла сыграть на сцене Друри Лейн.

— Я пойду узнаю, чего они хотят, миссис Макаулай, — сказала Челси, выйдя на веранду.

Она подумала, что выказала достаточно удивления, когда извозчик подал ей записку от ее двоюродной сестры Элизабет.

Она ее внимательно прочла под всеобщим наблюдением, затем объявила серьезное содержание записки в подходяще суровой форме.

Сразу же попятившись, словно испугавшись, что оспа прибыла из Апингема, миссис Макаулай и конюхи встали на почтительном расстоянии. Даже собаки, почувствовав дурные опасения слуг, поспешно удрали на веранду для безопасности.

— Я закончу укладывать свои веши, — вежливо сказала Челси. — Миссис Макаулай, не приготовите ли вы корзинку с едой в дорогу?

Конюхи скоро снесли ее чемодан вниз, но только с лестницы. С этой точки заботу о ней приняли на себя слуги Синджина, помогая Челси войти в экипаж и привязывая ее маленький дорожный сундук сзади. Договоренность встретиться в Грентхэме быстро обсудили на кухне, пока миссис Макаулай укладывала еду.

— Ждите меня здесь, и я пришлю вам записку с точной датой встречи в Грентхэме.

— Что, если бедная женщина будет нуждаться в вас, мисс.., дольше недели? — спросила миссис Макаулай, зная, что граф будет ждать их в Йорке. — Или, может быть, может.., умереть?

Челси сразу же успокоила ее страхи, не нужно было притворяться, чтобы выглядело убедительным:

— Сестра пишет, что кризис у тети Джорджины уже позади, поэтому она не умрет. Элизабет просто нуждается еще в одной сиделке, чтобы помочь ей.

— Очень хорошо, мисс Челси, мы будем ждать от вас известий, — спокойно согласилась миссис Макаулай.

«Как она обманута», — подумала Челси с внезапным чувством раскаяния.

— Или я.., могла бы поехать.., с вами, если это нужно, — добавила ее экономка с бескорыстным состраданием, учитывая ее смертельный страх перед оспой.

Челси почувствовала, как нахлынула еще одна волна чувства вины от ее уловки, но только для того, чтобы немедленно смениться неукротимой бурной радостью. И хотя деньги для ее отца обеспечивали вновь обретенную безопасность для их семейных финансов, она была достаточна честна, чтобы признать, что теперь, когда ее малодушие было преодолено, она с огромным нетерпением ждала встречи с очаровательным герцогом Сетским.

Кучер, с которым она не осмеливалась встречаться взглядом, помог ей войти в экипаж. Челси села очень прямо, сложив руки на коленях, и сидела так, пока дверь не захлопнулась, и они не двинулись. Затем, она придушенно выдохнула, освобожденная, и, выглянув из окна, помахала своим слугам.

Она не улыбнулась, потому что это было бы неприлично при данных обстоятельствах, но под белым батистом ее лифа сердце отбивало бешеную дробь.

Глава 15

Солнце отражалось в голубом полированном экипаже, когда он вырвался из тени деревьев на широкую дорогу, за которой простирались пастбища, у Синджина было достаточно времени, чтобы вернуться в дом и созвать прислугу.

Когда, немного времени спустя, Челси вышла из экипажа, опираясь на протянутую руку Синджина, он приветствовал ее улыбкой с почтением, какое оказал бы знатному посетителю.

Сначала она была удивлена, а потом тронута, когда он представил ее всей прислуге, выстроенной перед домом, как отборный военный отряд. Во многом прирожденный барин, он провел церемонию приветствия так, как поступил бы с любым знатным пэром, выказывая ей такой намеренной любезностью уважение как гостье. Он мог бы сделать по-другому: он мог бы обойтись с ней, как с любовницей.

— Леди Челси нужно освежиться, — сказал он своей экономке, которая немедленно обратилась вся во внимание с удивительной живостью для маленькой круглолицей женщины.

— Ты бьешь их? — спросила Челси вполголоса, смотря, мигая, на Синджина. Вассалы Фергасонов были больше членами семьи, нежели слугами, были скорее склонны давать советы, чем выслушивать приказания.

— Никогда перед гостями, — прошептал он в ответ, — поэтому они в безопасности, пока ты здесь.

Проводите леди Челси в ее гостиную, миссис Абетон, — сказал он громче.

— Я должна пойти одна? — выдохнула Челси полушутя-полусерьезно, стоя перед всей ошеломленной фалангой слуг Сикс-Майл-Ботома.

— Тебе нужно побыть одной? — спросил Синджин.

— Дорогой, — сказала Челси обычным голосом, от ее ласкового обращения даже у невозмутимого Сомерсета на секунду наступило шоковое состояние, потому что Синджин редко выказывал привязанность перед прислугой, — я проехала всего три мили. Я была бы очень рада твоему обществу. — Ее голос упал до еле слышного шепота:

— Хотя я очень желала бы уединения немного позднее.

Синджин улыбнулся и, наклонившись к ней, поцеловал перед всей потрясенной, но позабавленной прислугой. Подняв голову секунду спустя, он сказал:

— Спасибо всем. Сомерсет, ты можешь отпустить прислугу. Миссис Абетон, мы скоро будем завтракать.

— Где? — спросил он Челси, взяв ее руку в свою.

— Не имею ни малейшего представления. — Держа его за руку, ей вдруг показалось, что вся Вселенная окрасилась в розовый цвет и расцветилась радугой.

— Тебе нравятся лилии?

— Я люблю лилии.

— Мы будем завтракать с лилиями, — инструктировал Синджин Сомерсета, — и мое обычное тоже, — добавил он.

Когда Синджин открыл дверь в комнату, приготовленную в качестве гостиной для Челси, от удивления у нее перехватило дыхание.

Волшебная комната: высокий потолок, стены и своды расписаны сюжетами с изображением Нептуна и морских нимф, расцвеченная золочеными украшениями, с гобеленами гигантских размеров, но все это тускнело от огромного количества лилий кремовых, шафрановых и бледно-желтых цветов в пышном тропическом обрамлении, расставленных на столах, столиках, камине, подоконниках, — словом, везде.

— Как мило, — прошептала Челси.

— Я сказал — только лилии, — весело заметил Синджин.

— Ты кричал или урчал в тот момент?

Он засмеялся.

— Определенно. Не слишком ли много? Подожди здесь. — И, быстро повернувшись, он пошел по коридору, заглядывая в каждую комнату на своем пути. У него в глазах также была улыбка, когда он вернулся несколько минут спустя. — Они, должно быть, ободрали все сады вокруг. Посмотри. Это все для тебя.

И Челси была тронута заботой Синджина и прислуги. Весь дом был украшен букетами, всех размеров, цветов и оттенков.

— Спасибо, — сказала она с милой улыбкой, когда они стояли в дверях последней осматриваемой комнаты. — Я глубоко тронута.

— Ну, тогда это стоило того, — дразня, ответил он, — потому что я, определенно, заинтересован в том, чтобы овладеть твоими чувствами.

— Тебе это удается и без посторонней помощи.

Ее прямолинейная откровенность очаровывала.

«Неделю, — подумал он с огромным удовлетворением. — Семь дней, сто шестьдесят восемь часов, десять тысяч сколько-то минут…» Его улыбка могла бы очаровать ангелов на небесах.

— Я очень рад, что встретил тебя, — сказал он низким и хриплым голосом.

— Я знаю, что нельзя так говорить, — прошептала Челси, смотря на него, — но я тоже рада. — И она встала на носки, потянувшись, нежно поцеловала его в подбородок.

Они позавтракали — спинка лосося, спаржа, абрикосовый пирог, ананасовое мороженое («Что-нибудь, что понравится леди», — приказал Синджин) — в саду из лилий; окружавший их запах был как предвкушение, нависшее над безмятежностью их слов. Ни один не ел много, был сладок вкус ожидания.

Синджин пил грушевый коньяк, обнаруженный в горном монастыре на Пиренеях. И благодаря значительным ежегодным пожертвованиям на содержание монастырского храма, он каждый сезон получал около десятка ящиков грушевого коньяка. Он любил его пить во время вялого полудня, у коньяка был опьяняющий весенний запах.

Челси пила маленькими глотками шампанское из очень старинного персидского бокала. И когда она запротестовала против того, чтобы использовать хрупкое стекло в таких земных целях, Синджин только улыбнулся.

— Бахус, с его любовью к красоте, одобрил бы. Он тоже разбирался в лошадях.

— Эти два предпочтения параллельны? — развеселясь, спросила Челси.

— Нет, — любезно ответил Синджин, — но оба допускают сильные эмоции.

— Значит, ты взволнован?

— О, определенно. — Ленивая улыбка тронула изящество его губ, голос стал мягким, как бархат. В любых обстоятельствах она возбуждала его, но здесь, в уединении его дома, устроившись в кресле Луи Четырнадцатого, окруженная и обрамленная пышными лилиями, она излучала непередаваемую свежесть. Она была в простом батистовом облегающем платье, с приколотой под самым горлом брошью чертополоха, которую он заказал для нее. Зеленая лента стягивала ее золотые волосы. Если бы боги могли смоделировать естественную красоту, чтобы ослепить мир, они сделали бы это в ее образе.

— Может, тогда останемся здесь? — сказала она, словно читая его мысли или в действительности читая по его глазам.

— Я так не думаю, — просто сказал он. — Я могу подождать.

— Но тогда, — сказала она, как юная языческая волшебница, сладко и искренне, — в тебе больше здравого смысла.

Он не хотел выводить ее из заблуждения. У него совсем не было здравого смысла в «ожидании», пока она не вошла в его мир. Она открывала в ней черту характера, о которой он не подозревал.

— Поешь что-нибудь, — сказал он с любезной улыбкой. — Мы находимся слишком близко от Прайори Коттеджа. Мы отправимся в Оакхэм, как только дороги станут менее оживленными.

Она надула нижнюю губку, как ребенок.

— Тогда развлекай меня, — сказала она с легким намеком на недовольную гримасу.

— Бах подойдет? — Она заметила инкрустированный клавесин около окна.

— Ты знаешь какие-нибудь шотландские мелодии?

— Немного, — сказал он, не объясняя, откуда шотландские мелодии появились в его репертуаре. Кассандра время от времени наигрывала их утром, когда он еще нежился в постели, ее муж был любителем шотландских мелодий. Много раз утром он входил в ее гостиную и пил свой кофе, слушая, как она совершенствовала свою технику.

— Сыграй.

— И тогда ты будешь довольна?

— Какое-то время, — сказала она с улыбкой.

Он сыграл для нее, перейдя через некоторое время от шотландских мелодий к Баху, Гайдну; его тонкие пальцы легко скользили по клавишам. Синджин был одет как провинциальный джентльмен, в кожаный камзол отличного качества, выделанный под замшу, ботинки блестели, хотя не были новыми, и Челси на минуту забыла о роскошной комнате и внушительном великолепии его титула и состояния. Слушая музыку и наслаждаясь его улыбкой, она на какое-то время забыла, что привело ее сюда.

И… Челси уснула.

Внезапно Сомерсет порывисто распахнул дверь, но Синджин прижал палец к губам и покачал головой. До отъезда еще оставалось достаточно времени, чтобы она выспалась. Ему доставляла удовольствие простая близость розовощекой мисс Фергасон. Почему-то он был доволен.

* * *

Они ехали в тот вечер в Оакхэм при весеннем волшебном свете луны, наполненном запахами цветущей флоры. Вечер был столь прекрасен, что Челси подшучивала над Синджином, будто он заказал этот поэтический мир как лирическое вступление к их совместной неделе.

Он необычайно хорошо ощущал, что ее приподнятое настроение и романтический взгляд на их неделю вместе отличается от его. Плотские мысли не покидали его, в такой близости от восхитительной леди Челси, но самое странное, что ему нравится ее общество.

— Поскольку мы вынуждены путешествовать ночью, я подумал, что будет уместен серебряный свет в больших количествах, — игриво ответил он. — Я рад, что ты одобряешь.

— Ты всегда такой очаровательный?

— Нет, — честно ответил он. — Но ты всегда красивая, — добавил он с улыбкой, — поэтому у меня есть" преимущество…

— Doues gratus eram tibi, — пробормотала она, потом с иронией перевела:

— Пока нахожу твой вид приятным. — Она откинулась на обитое сиденье напротив него, сдержанная, спокойная, уверенная в своей красоте.

— Где ты научилась латыни?

Ему ее вбивали в Итоне.

— Дома, от Тютора.

— Повезло ему, — автоматически ответил он, уверенный, что у учителя Челси были трудности с тем, чтобы сосредоточиваться на латинской грамматике. — Но почему латынь?

— Он был очень старым, — сказала она. — И почему бы и нет, скажи на милость?

«Определенно счастливчик», — распущенно подумал он, его ум находился во власти воображения, представляя молодую красивую Челси и ее наставника по латыни, каким бы старым он ни был.

— Прости меня, — извинился он. — Действительно, почему бы и нет, — любезно добавил он, хотя женщины из его окружения обычно не были сильный в латыни. Будучи человеком своего времени, он считал женщин слабым полом, способным лишь развлекать, вести хозяйство, рожать, а красота с лихвой компенсировала нехватку ума.

Но Челси не подходила ни под одну из характеристик.

— Почему только мужчины должны учиться латыни и греческому? — поинтересовалась она, ее вопрос удивительно не "соответствовал ее чувственной ленивой позе и копне золотых волос, распущенных из-под ленты в провокационном беспорядке.

— Ты и греческий знаешь?

— Да. Это так странно? Мой ум работает так же хорошо, как твой.

— Обычно женщины не знают, вот и все, — сказал он, скорее констатируя, чем приводя аргументы.

— Некоторые женщины — нет.

— Большинство.

— Тогда жаль, — сухо ответила она.

Он смотрел на нее через разделяющее их пространство повозки, продолжая размышлять. Были, конечно, «синие чулки», но он не общался с ними, находя их слишком серьезными. И хотя Челси демонстрировала замечательную независимость, она, казалось, не подходила под шаблон «синих чулок».., хотя во многом была необычной: она выращивала лошадей, она участвовала в скачках, и очень компетентно, она, черт возьми, чуть не обошла Фордхэма, она знает классические языки… Словно стараясь найти ей место среди женщин, живущих нормальной жизнью, он спросил:

— У тебя есть какие-нибудь обычные женские достоинства, кроме этого?.. — добавил он с усмешкой в ответ на ее поднятую бровь.

— Что ты имеешь в виду? — Она была настроена не враждебно, только из любопытства хотела знать, что он считал женскими достоинствами.

— Вышивание, например.

— А Кассандра вышивает в таком случае?

Он растерялся на секунду, как от ее прямоты, так и от неспособности ответить на этот вопрос.

— Ты не знаешь, — сказала она после недолгого молчания. — Что говорит о том, — сказала она с ослепительной улыбкой, — насколько важно вышивание.

— Touche, — признался он, с теплотой и заманчивой улыбкой.

И затем они болтали об увлечениях, которые были интересны им: лошадях, скачках, охотничьих сезонах, рыбалке в Шотландии. У герцога было небольшое имение, унаследованное от деда, куда он ездил ловить красную рыбу. Челси, как он обнаружил, играла на лютне. «Я пошлю за ней, — подумал он, — и мы сможем играть вместе Моцарта». Она рисовала, в основном лошадей, и, следуя методике Стабса, она однажды расчленила труп лошади, чтобы усовершенствовать рисунок.

«Неповторимая женщина», — не единожды воскликнул про себя Синджин во время их легкой дружеской беседы.

Челси, в свою очередь, обнаружила, что он был абсолютно непритязательным, хотя у него было много достоинств и достижений в различных областях. В его имениях выращивали, семенные культуры. Он много путешествовал по континенту, как и все состоятельные молодые люди. Они сравнивали свои воспоминания о Париже. Он рыл канал, соединяющий три его имения, чтобы легче перевозить лошадей на скачки. Он провел во время военной кампаний почти два года в колониях и путешествовал по Ближнему Востоку и Северной Африке в поисках чистокровных лошадей.

— Я планирую опять ехать в Тунис.., возможно, осенью. Друг написал мне, что видел у одного вождя в пустыне потрясающего берберийского коня. Возможно, мне удастся, в отличие от остальных, кто пытался, убедить продать животное.

— Сколько лет коню? Ты часто там бывал? В диких лесах водятся львы? Существуют ли гаремы для женщин? Вожди в пустынях выглядят как на гравюрах в книгах для путешественников? — От любопытства ее вопросы так и сыпались.

И на все он отвечал с анекдотами и красочными подробностями, которые делали пейзажи Северной Африки ясными и живыми. Она вздохнула, когда он закончил.

— Я завидую тебе, твоим путешествиям, — сказала она.

Хотя ее пол не служил препятствием, потому что английские женщины всюду путешествовали в сопровождении своих слуг, у нее никогда не было для этого достаточных средств.

— Возможно, когда-нибудь… — мечтательно проговорила она.

Тогда он еще рассказал ей о своих путешествиях, описывая ей в некоторых подробностях свою поездку из Акры в Тунис. Когда они подъехали к охотничьему домику Синджина, казалось, что они давно и хорошо знали друг друга.

Экипаж остановился перед постройкой в елизаветинском стиле из красного кирпича с ломаной крышей, с уходящими высоко вверх остроконечными фронтонами и десятком труб. Синджин распахнул дверь экипажа и спрыгнул на землю.

— Скорей, я хочу показать тебе ярчайший утренний пейзаж, — приказал он, быстро оглядываясь, чтобы увидеть восход. И когда Челси встала у двери экипажа секунду спустя, он раскинул руки, улыбнулся и сказал:

— Прыгай, я поймаю тебя.

Она упала в его объятия. Синджин повернул ее так, чтобы ей было удобно у него в руках, и поцеловал, нежно приветствуя.

— Я знаю тебя, — прошептала она, словно подтверждая свое невысказанное чувство восхищения.

— Ты совершенство, девочка, — прошептал он, дотрагиваясь губами до кончика ее носа, простота комплимента выражала его собственное удовольствие.

Затем он улыбнулся знакомой распутной улыбкой:

— Я думаю, тебе понравится это местечко.

— Мне нравится. — Ее улыбка была такой же яркой, как утреннее солнце.

Глава 16

Охотничий домик, так же как дом для скачек в Сикс-Майл-Ботоме, был просторнее и больше, чем многие, заполненный вековой экзотической мебелью и предметами искусства, привезенными странствующими предками Сейнт Джона. Свет, проникающий через цветное оконное стекло, наполнял интерьер ювелирной игрой красок, отбрасывающей мерцающие блики на турецкие ковры насыщенно-красного цвета, на поблескивающее золото, сверкающее индиго, глубокий пунцовый и зеленый цвета лета на вышитой обивке, и мягкое сияние на полированные полы и витиеватый деревянный узор.

Атмосфера дома была насыщена богатством, нетленная вечность шептала в комнатах, размещавших поколения Сейнт Джонов и еще служащих обителью для новых поколений.

— Он не всегда был охотничьим домом, — много позже сказала Челси после их обхода дома, когда уже внесли багаж и извозчики уехали. Они сидели в маленькой гостиной с прекрасным видом на зеленую долину, простирающуюся на юг, и медленно пили дымящийся чай. Синджин добавил себе бренди. Они улыбались друг другу, чувствуя безмятежное спокойствие.

— Много лет назад он был пристанищем первого Сейнт Джона, отправившегося в Россию для королевы.

Не стоит говорить, что после своего путешествия в Московию он вернулся по-настоящему богатым человеком и построил себе великолепное жилье в Стэмфорде.

— Кингсвей. — Все знали о министре королевы Елизаветы, который достраивал свой дворец в течение сорока лет службы у королевы.

Синджин кивнул:

— Я предпочитаю этот дом, когда бываю в тех местах. Моя семья осуществляет надзор за Кингсвеем..

— Ты не живешь там?

— У меня есть там свои комнаты.

Определенно, он предпочитал не распространяться на тему о том, что его герцогская резиденция не служила ему домом. Не расположенная выпытывать, Челси вместо этого отметила его умение готовить чай.

— Я не думала, что августейший герцог чувствует себя на кухне, как дома.

Он, в действительности, удивил ее.

— Моя няня. Стили, разрешала мне бывать на кухне. Я думаю, она питала нежность к дворецкому.

Я также думаю, что он был женат.

— Ты научился готовить чай, находясь там, — перебила Челси, не желая затрагивать тему незаконных связей.

Он повел плечами.

— Как и еще некоторым вещам. Повар любил меня, а мои родители считали, что их заботы по воспитанию заканчиваются, когда няня со мной. — Он улыбнулся, не скрывая легкой меланхолии. — Тем не менее, — продолжил он, вернувшись в прежнее хорошее расположение духа, — нам придется приглашать прислугу. С нашей едой все более или менее в порядке, но никто из слуг не осмелился напомнить о необходимости уборки.

— Я помогу.

На его лице изобразилось удивление. Ни одна из женщин его окружения не знала, как вымыть тарелку.

— Спасибо, — любезно сказал он, — но, чтобы быть абсолютно откровенным, я не хочу занимать время…

Челси сразу поняла, потому что его голос сделался хриплым, а глаза наполнились знакомой соблазнительностью.

— Можно, чтобы местные жители приходили на несколько часов в день. Это не будет обременительным. Ты знаешь кого-нибудь?

— Обычно здесь есть прислуга. — Он усмехнулся. — Ты видишь, как я опьянен… Я хотел, чтобы мы были совсем одни.

— Я не хочу показаться неженственной, — ответила Челси, отставив в сторону чашку с чаем, — но я.., ну… Очень тяжело было находиться рядом с тобой в экипаже… — Она остановилась, на секунду опустив темные ресницы с наивной кроткой застенчивостью, не зная, насколько бесстыдной позволено ей быть.

В первый раз в своей жизни она была наедине с мужчиной и не дома.

— Продолжай.'.. — мягко подсказал Синджин, он был очарован ее манерой, ее свежей естественной красотой, тем, как безыскусно она его желала.

Она подняла ресницы при звуке его голоса. Посмотрев на него, она невероятно просто сказала:

— Я хочу быть в твоих объятиях с того момента, как ты выпустил меня в последний раз. Пожалуйста, обними меня снова…

Только Катарина много лет назад просила его так же сладко, и, стряхнув маленький приступ мучительных воспоминаний, он нежно сказал:

— Давай, я покажу тебе вид из моей спальни.

Встав, он протянул вперед руки.

Замечательная королевская кровать занимала почти всю маленькую комнату, навес и изголовье украшала замысловатая резьба, портьеры были вышиты к одному из приездов королевы Елизаветы.

На шелковых занавесках кровати были вышиты шерстью огненные цветы и вьющиеся плети, разноцветные нити еще блестели на темно-синем шелковом фоне, внутренняя сторона занавесок была более тонко оттенена мягким золотом. Огромные пуфы в виде молочая, такие же изысканные, как в природе, украшали углы навеса, как дань уважения совершенному таланту мастера резьбы по дереву.

Взойти к огромной кровати можно! было по нескольким золоченым ступеням.

Шкафчик, два маленьких столика и стол с отличной французской растительной инкрустацией был куплен предком Синджина в гобеленовой мастерской Пьера Голя, бывшего главным изготовителем мебели для Луи XIV. Их элегантность выгодно дополняла королевскую кровать, которая украшала филигранный интерьер.

— Как уютно, — сказала Челси. Произнося эти слова, она подумала, как не соответствует ее эмоциональное состояние такому совершенству. Но комната была скорее спальней, чем гостиной: кровать напоминала роскошный шелковый цветок, мебель состояла не из предметов, а из произведений искусства, все блистало радугой красок и внешним богатством.

Стоя на пороге комнаты, она оглянулась. Синджин стоял за ее спиной и смотрел на нее.

— Я часто так думал, — сказал он с улыбкой, позабавленный ее впечатлением, но понимая ее чувства. Он выбрал эту комнату много лет назад из-за ее цвета и нормальных размеров. — Тебе следует попробовать кровать, — сказал он странно спокойным голосом. — На ней спала королева Елизавета, когда останавливалась здесь.

— О… — С губ Челси слетел мягкий круглый звук, ее роскошные губы немедленно сделались соблазнительными для хозяина дома, который обнаружил, что его спокойствие неожиданно было нарушено. — Ты думаешь о ней, когда спишь здесь?

Он, конечно, не думал: девственницы-королевы были за пределами его эмоциональных интересов.

— Иногда, — соврал он, потому что ее реакция и затаенное дыхание ожидали утвердительного ответа.

— Я знала это. — Улыбка Челси появилась так неожиданно, что вызвала у него страшное возбуждение.

— А теперь ты меня обнимешь? — сказала она, стараясь быть такой же спокойной, как Синджин, но все это было очень новым.

— О, да, — сказал он странно хриплым голосом.

Он подошел к ней бесшумно, как огромная пантера, и взял ее на руки. Улыбаясь лиловой глубине ее глаз, находящихся всего в нескольких сантиметрах от него, он прошептал:

— Я хотел бы запереть тебя от всех… хочу, чтобы ты всегда была только со мной. И я схожу с ума, думаю, оттого, что говорю это.

— Чувствуешь… Я дрожу, — прошептала Челси, — …хочу тебя. И я, должно быть, тоже сумасшедшая, потому что не должна вовсе здесь находиться.

— Но ты здесь, — произнес он, и эти слова прозвучали как странное заявление о собственности.

По ней пробежала дрожь, от безумного желания и предвкушения силы и власти Синджина, от его небрежных легких объятий.

— И я не могу уйти…

— Я не отпустил бы тебя, — сказал он категорично и величественно хриплым голосом, — даже если бы ты захотела. — Он двигался к кровати, представляя, как в действительности смог бы задержать ее, удивляясь неистовости своих мыслей, еще более изумляясь безграничной силе своих чувств. — Я не знаю, смогу ли быть нежным, — предупредил он, испытывая непривычную неукротимость.

Она ответила горячим поцелуем, ее руки на лице Синджина были такими же страстными, как поцелуй.

Оторвавшись от его губ, она подняла лицо и прошептала:

— Я знаю, что не могу быть нежной, поэтому берегись.

В тот полдень они были как молодые разбойники в комнате с драгоценностями, безумные, ненасытные, жадные, — их потребность друг в друге не иссякала.

Вечером Синджин покинул кровать, чтобы открыть окно и впустить прохладный вечерний воздух. Стоя перед окном, он нервно дышал, ощущая сильное душевное волнение.

Ослабев от сексуального избытка, Челси любовалась высокой фигурой Синджина на фоне лавандового неба. Она не знала раньше, как желание может управлять умом и телом, разжигая такую потребность, что исчезает весь мир. Она не знала до сегодняшнего дня, что Синджин Сейнт Джон так просто может заставить ее столь сильно желать себя.

— Вернись, — сказала она.

«Нет, — подумал он, — мне не следует». Он нервничал оттого, что так хотел ее, все еще.., после половины дня. Бесконтрольное чувство.., и это у мужчины, который всегда считал женщин в большинстве своем развлечением, временным развлечением.

— Иди ко мне, — снова сказала Челси, пошевелившись, и он услышал, как ее ноги скользнули по простыне, ноги, которые обвивали его и держали внутри себя, стройные бледные ноги, со вкусом розовой воды — жаркой страсти.

Он постоял еще секунду, влажный воздух охлаждал его лицо и тело, зная, что он должен броситься прочь, потому что ни одна женщина не должна для него столько значить.

— Пожалуйста, — прошептала она, и он отправил здравый смысл во временное изгнание, усилием подавил тревогу, потому что хотел то, что хотел. Он пошел к ней, как подросток, движимый вожделением, прижал к себе и просто обнял" заставляя свои руки не дрожать.

— Это когда-нибудь кончится? — прошептал он, не уверенный ни в чем, кроме того, что она была в его объятиях.

— Спроси меня позже, — в ответ прошептала она, движимая своим неотступным желанием, подняв губы к его губам, раскрыв перед ним ноги. — Я не знаю сейчас. Я не могу думать, все, что знаю, — это то, что я в огне и ты нужен мне внутри меня.

Они запутались в ту ночь, кто кому был нужен, когда и как, в какой степени, но к утру одинаково чувствовали и понимали невообразимое чувство страсти.

Когда на небе появились первые лучи восходящего солнца, Синджин отнес Челси вниз к кухонной двери и затем на улицу к конюшням. На них были только халаты. Его босые ноги чувствовали прохладу смоченной росой травы.

— У меня для тебя есть подарок, — сказал он, остановившись у ограды конного двора.

— Для меня? — спросила она с наигранной застенчивостью, медленно целуя его в шею и крепче прижимаясь к его теплому телу.

— Ты заслуживаешь это, — сказал он, думая о том, что она достойна по меньшей мере богатств пещеры Аладдина, так же как золота Перу и несметных жемчугов Востока за ее редкую, утонченную чувственность.

Он немного повернул ее, чтобы она могла видеть простирающееся на восток поле, где пасся Тун.

— Он твой, — просто сказал Синджин-.

— Это слишком много.

Возможно, она была права. Но его лицо оживилось от радости, это хорошее капиталовложение.

— Когда-нибудь я смогу расплатиться с тобой, — сказала она.

Он усмехнулся.

— Может быть, сможешь.

— Я не имела это в виду. — Но его улыбка была заразительной, и она почувствовала, что улыбается ему в ответ. — Для тебя все имеет сексуальный подтекст?

— Эту неделю — да. — Он говорил это шутя, вспоминая о тревоге, терзавшей его всю ночь. Несмотря на то, что он приобрел свою репутацию за сексуальные излишества, женщины играли относительно маленькую роль в его жизни и никакую в его мыслях. Но Челси постоянно присутствовала в его голове.

— И так каждую неделю, — сказала она, вспомнив о его разгульном образе жизни. — По сплетням, твоя щедрость безгранична. — И в ее настроение вкрался холодный утренний свет или напоминание о его подвигах и славе.

Он посерьезнел от возникшего в ее глазах отчуждения.

— Не верь всему, что слышишь, — спокойно сказал он.

— Даже если бы я поверила в половину услышанного — твои подвиги.., поразительны.

— Тогда не относись так серьезно, — с тоской произнес Синджин, раздраженный от необходимости защищать свою жизнь от сплетен, уличных пересудов и гнева праведников. — Послушай, — сказал он с легким вздохом, — я не знаю, почему моя жизнь интересует такое количество людей. Я никогда никого не обманывал, не скрывался, не притворялся. Мои дружеские связи с женщинами заводились с обоюдного согласия, были сердечными и, — он замолчал, ища благозвучное слово, — доступными. Я поражен тому, что моя жизнь вызывает такой интерес у каждой старой сплетницы в городе.

«Но не меня, — подумала Челси. — Он не знает о силе своей привлекательности, даже эти старые сплетницы, хоть неодобрительно, но замурлыкали бы, если бы Синджин посмотрел в их сторону».

— Не стоит затрагивать эту тему, — сказала она, понимая, как мало у них времени, и напоминая себе о том, зачем она приехала в Оакхэм. — — Делаешь ли ты каждую красивую женщину в Лондоне счастливой, это твое личное дело.

— Не надо, — пробормотал он низким гортанным голосом. — Я повторяю, что большей частью это пустые сплетни.

По крайней мере, у него хватило мужества смягчить свое утверждение. Он явно не вел подсчетов. Она случайно слышала разговор Данкэна с Нейлом о том, какой обширнейший выбор у Синджина среди женщин старше пятнадцати лет. Оказывается, специально нанятый секретарь каждый день сортировал любовные письма с пометками для герцога.

Немного поздновато она задумалась о благочестии. Конечно, ее мог возмущать всеобщий интерес к нему, но она прекрасно понимает безграничную меру его очарования. И кроме того, она приехала к нему, зная, что означает эта неделя в Оакхэме, но и желая ее.

— Прости меня за то, что я сказала, не подумав.

Твоя жизнь принадлежит тебе, и я не имею права комментировать. Друзья? — спросила Челси, улыбнувшись.

Ее откровенность всегда поражала Синджина; он слишком долго находился в хрупком мире высшего общества, где никто не говорил то, что думал.

— Определенно друзья, — быстро согласился он с усмешкой. — Ну, теперь прогуляемся верхом?

Этой простой фразой он предлагал ей удовольствие, которое могло сравниться только с наслаждением находиться в его объятиях, потому что скаковая езда была ее жизнью. Тун — любимой лошадью, а Синджин Сейнт Джон — самым приятным попутчиком.

Они часто ездили верхом в ту неделю, то в бледном утреннем тумане, то в полуденную жару, а несколько раз очень поздно ночью, чтобы остудить тела от жаркого блаженства страсти. Время от времени они также устраивали на плоской равнине скачки Тун — Мамелуке, меняясь победами с дико бьющимися сердцами и пьянящим возбуждением.

Синджин несколько великоват для жокея, но Мамелуке привык носить его, и Мамелуке любил быть первым, поэтому заезды демонстративно выигрывались в течение дня.

* * *

Синджин пожелал вызвать прислугу, так как его привилегированное происхождение не позволяло заниматься такими земными делами, как уборка.

— Я могу помыть тарелки, — предложила Челси.

— Нет, — оборвал Синджин, в недоумении роясь среди вещей, находившихся в чемодане, в поисках чистой рубашки. — Я не для этого перераспределил обязанности десятка людей на этой неделе, чтобы смотреть, как ты моешь тарелки. Боже праведный, где; дьявол, чистая рубашка!

— Кажется, тебе все-таки нужна помощь, — весело заметила Челси, удобно устроившись на кровати и провожая взглядом очередную брошенную вещь.

— Мне также нужна ванна, но сначала я должен найти рубашку, чтобы пойти в деревню и вернуть обратно свою прислугу. — Потерявшаяся рубашка нашлась, он оделся со скоростью человека, у которого вместо крови течет ртуть.

Челси решила ему немного помочь, и в течение часа охотничий дом был похож на жужжащий улей.

— Я не думал, — сказал Синджин, сидя за дымящимся завтраком через некоторое время, — что вожделение становится ничем без хорошей чашки кофе и горячей ванны, но я все исправил. — Он улыбнулся по-мальчишески и с самодовольным удовлетворением, он теперь был чистым и хорошо накормленным.

— Мне кажется, что слова «путь к сердцу мужчины лежит через его желудок» уместны в данном случае, — дразнила Челси, сидя за столом напротив него, чистая, розовая, свежая, в простом шелковом халате, таком же бледно-желтом, как ее волосы.

— Более чем уместен.., существен, — согласился Синджин, думая о том, что непременно купит ей пеньюар из брабантского или алансонского кружева. Подсознательная мысль, не принимающая во внимание краткость их пребывания вместе. Но возможно, эта мысль была предвестником тайных соображений о будущем.

Челси театрально вздохнула:

— Быть вытесненной из твоего сердца миской каши и горячим куском ветчины!

— Посмотри на это так, дорогая, — сказал он на ее второй насмешливый вздох. — Если я буду поддерживать свои силы, то буду в состоянии… — Его улыбка была бесстыдно-нахальной.

Радостный возглас Челси не заставил себя ждать.

И в течение следующих дней Синджин доказывал по несколько раз в день достоинство хорошего питания благодарной шотландской девочке.

В их последнее утро вдвоем Челси проснулась очень рано, словно внутренний голос предупредил ее о скоротечности времени. И она посмотрела, как делала много раз во время их сладких дней вместе, на спящего рядом Синджина, закинувшего одну руку себе за голову. Он всегда засыпал в считанные секунды и спал легко, как беззаботный ребенок. «Вот чистая совесть, — полушутя подумала она в первый раз, когда он перешел из одного состояния в другое в течение нескольких секунд. — Или совсем никакой совести».

Он дал ей пятьдесят тысяч фунтов новыми ассигнациями вчера, объяснив это тем, что не любит прощания, да и не хотел, чтобы она беспокоилась. Теперь она могла понять, почему женщины так добиваются его и почему ни одна женщина не хотела его отпускать.

Кроме присущих ему достоинств, Синджин предлагал мир радости, смеха и отрытой сердечной дружбы.

Челси продолжала любоваться его телом, свежее утреннее солнце купало его в чудесном свете, золотя бронзу кожи, блестя на черных волосах, спускавшихся до плеч, касаясь его щек, прямого носа, резкого подбородка. Он был похож на представителей материнского рода, сказал он ей. Очень большой, широкоплечий и сильный, он напоминал ей воина из других времен, который не подходил эпохе щеголей и денди. Но в нем было и изящество, подумала она с легкой улыбкой, в нем были и рафинированная симметрия, и классическое совершенство.

Едва касаясь кончиками пальцев, она легко провела по его тонкой изящной руке. И он вздрогнул, проснувшись, приветливо и вежливо улыбнулся, увидев ее.

— Доброе утро, — прошептала она с легкой грустью оттого, что больше не увидит его таким.

Он два раза моргнул, не совсем очнувшись от сна.

— Доброе утро, — выдохнул он с легким придыханием.

— Прости.., что разбудила тебя. — Она говорила незначащими фразами, чтобы не произносить неприятные слова, которые неизбежно принесет этот день.

Он встряхнул головой, стараясь быть внимательным к ней, изящный даже в оцепенении.

— Это замечательно, я проснулся. — Он быстро приподнялся на одном локте и уставился в окно. — Сколько сейчас времени?

— Рано. Засыпай.

— Нет.., иди лучше сюда. — Потянувшись к ней, он перевернулся на спину, закрутив ее за собой в этом размахе. — Ну, вот, — прошептал он, снова закрыв глаза. Обнаженная Челси лежала на нем. — Так лучше…

От жара его тела ее кожа казалась прохладной, его внутренняя энергия неутомимой. Он спал меньше, чем она, и посвящал бесконечные часы, ублажая ее любовной игрой.

У нее не было опыта, и она не знала, все ли мужчины так любезны.

— У-у, — простонал он, его руки погладили ее вдоль позвоночника, — поцелуй меня, чтобы я проснулся.

Челси поцеловала его очень нежно, и сразу же маленькая печаль напомнила ей, что больше она не будет целовать его, желая доброго утра.

— Не уходи, — сказал он дразнящим голосом секунду спустя. Она подняла голову, Синджин уже совсем проснулся, и его глаза были близко-близко. Она ответила жестом, словно отделяющим их от действительности. — Никогда.

— Хорошо. Мне нравится здесь.

Они занимались любовью в то утро с особой нежностью, убегающие секунды оставшегося им времени тикали внутри.., как постоянное напоминание. Челси должна была быть после обеда в Грентхэме, иначе могли возникнуть неприятности.

Их неделя почти прошла.

Каждое ощущение казалось сильнее — прикосновение, поцелуй, лихорадка, проносящаяся по телу, их оргазм, который продолжался долгие острые мгновения. Их страсть обновлялась вновь и вновь, словно тела сговаривались задержать их в Оакхэме.

— Я должна идти, — наконец сказала Челси, потянувшись, чтобы убрать за уши волосы Синджина, лежащего сверху, интимным жестом собственности, ее пальцы скользнули у него за ушами и спустились вниз к сильной шее. «Мой», — необъяснимо подумала она.

Синджин взял ее левую руку и, поднося каждый палец к губам, поцеловал теплые мягкие подушечки.

Боже, как он не хотел ее отпускать. Но она была недоступна, он знал. Если бы она была замужем или простолюдинкой, он мог бы продолжать встречаться с ней, но незамужняя женщина из хорошей семьи делала подобное невозможным.

— Ты очаровательна, — проговорил он, его учтивость была автоматической, все вежливые фразы — инстинктивными. — И очень красивая. — В голову пришло еще одно слово: чувственные, любовные слова теперь не подходили. Он был благодарен, что она пробыла с ним целую неделю, их время заканчивалось; требовалось найти подходящие слова.

— Спасибо, — мягко ответила Челси, покраснев, как школьница, от комплимента, — и спасибо тебе тоже за.., все. — На мгновение голос задрожал, прежде чем она успокоила свои эмоции. Она знала, что никогда не забудет Синджина и этой очаровательной недели, но разумные люди осознают рамки дозволенного поведения. Она позволила себе неделю с ним, личный приз, по сути, не считая тех денег, которые он ей дал, но она умела почувствовать неизбежную опасность в их дальнейших свиданиях.

Да и он не попросит ее об этом.

И он не попросил, жизненные привычки твердо стояли против новизны пристрастия к этой женщине.

Они стояли рядом с Туном, Челси уже собиралась сесть верхом. По предложению Синджина она ехала на Туне до Грентхэма, где должна была встретиться с миссис Макаулай.

— Спасибо большое за радостный праздник, — сказала Челси после недолгого молчания.

— Пожалуйста. И когда придумаешь для своей семьи разумное объяснение по поводу Туна, напиши мне, и я доставляю его тебе. — Слова должны звучать легче. Они так и произносились; обычно ему не приходилось сдерживать нежных слов прощания. Но поскольку у него не было никаких намерений жениться и это было единственным честным способом продолжать их отношения с Челси, он воздержался от выражения любых чувств привязанности.

Она грустно улыбнулась…

— Это может занять какое-то время, хотя я достаточно эгоистична и безумно хочу снова владеть им.

— Он твой. Я купил его для тебя. — Он повел плечами. — Считай, что он вместо украшений…

Его слова должны были успокоить, но вместо этого напомнили ей о небрежных подарках, сопутствующих его распутной жизни. Фраза доктора Джонсона, придуманная, чтобы описать Синджина, его любимого друга, вдруг пришла ей в голову: «Это тело есть порок, этот ум есть добродетель».

Мелкая дрожь пробежала у нее по спине при мысли о других женщинах, и новая решимость укрепила ее эмоции. Прятать привязанность было неразумно, но лицо приняло выражение мягкой вежливости.

— В таком случае, когда я выдумаю правдоподобную историю, я пошлю инструкции о месте назначения для Туна; — По крайней мере, ее улыбка была искренней. — Спасибо большое за Туна.

Они были настолько вежливы, насколько предусматривала ситуация, хотя оба чувствовали неловкость.

Вся учтивость была оправдана, слова благодарности, комплименты, доброжелательность, галантные придирки. Они сказали уже все, оставалась только правда.

А это, конечно, не подходило.

Синджин первый сделал шаг к прощанию, бездействие беспокоило его больше. Подставив руки, он наклонился, чтобы помочь ей взобраться в седло.

«Все кончилось», — на кратчайший миг подумала она, и затем поставила ногу на опущенные руки.

Он поднял ее без усилий, помог удобно устроиться в седле.

— Джеду можно доверять, — сказал Синджин, давая поводья Туна ей в руки. — Попроси его обо всем, что тебе понадобится.

— Ты очень добр.

«Она похожа на ангела», — подумал Синджин, любуясь тем, как предполуденное солнце золотило ее волосы, ее круглую шляпу, надетую с изящным наклоном, зеленую ленту по ее краям, сочетающуюся с элегантным зеленым нарядом для верховой езды.

Ему следовало бы подарить ей украшения, подумал он, увидев возле воротника его брошь в виде чертополоха. Рубины и изумруды воздали бы должное ее красоте. Но он не сделал этого, и не сделает, и не увидит ее снова. Она теперь недоступна для него. И эта крайность не выносила размышлений. Поэтому он сказал, не меняя интонации:

— Ты должна доехать до Грентхэма за два часа.

До свидания. — Он хотел бы поцеловать ее на прощание; женщин, которые нравились ему меньше, он бы поцеловал. Но он этого не сделал. Он кивнул Джеду и затем сказал Челси:

— Приятного путешествия.

— До свидания, — сказала Челси. Больше сказать было нечего, ничего, что могло бы смутить ее. Улыбнувшись сверху Синджину, она тронула каблуком Туна.

Синджин не стал смотреть, как Челси и ее эскорт удалялись легким кентером по дороге. Неспокойные нервы влекли его к коньяку. Время было чертовски близко к обеду, а он любил фруктовый коньяк в пол, день. Он не признавался, что надеялся так стереть из памяти золотой образ единственной после Катарины женщины, затронувшей его сердце.

Глава 17

Челси приехала в Грентхэм вовремя для того, чтобы снять комнату в «Антеле и короне» до приезда миссис Макаулай. Джед был отослан обратно в Оакхэм вместе с Туном, а Челси прилегла, дожидаясь появления экономки. Она устала больше, чем ожидала, и сразу же уснула, Челси видела фантастические любовные сны, какие снятся молоденьким женщинам.

Она проснулась, вздрогнув от стука в дверь и от скрипучего голоса миссис Макаулай. Началась ее первая ложь, хотя, рассказав основную историю, она избегала обсуждений тети Джорджины, как могла. А непрекращающаяся болтовня-миссис Макаулай освободила ее от бремени разговора. Присутствие миссис Макаулай разогнало ее любовные фантазии, сгладило чувство потери, помогло облегчить возвращение в знакомый, удобный мир.

К тому времени, когда они достигли Йорка на следующий вечер, Челси почти поверила, что прошедшая неделя с Синджином — сон. Отец и братья, ожидающие их приезда в снимаемом ими доме рядом с треком, их улыбки и немедленные обсуждения расписания тренировок успешно стерли оставшиеся сентиментальные образы прошедшей недели.

Но она не осмеливалась оставаться одна, потому что тогда Синджин стоял рядом с ее кроватью, или в дверях гостиной, или улыбался ей, в тускло освещенных конюшнях. Ее страстные влюбленность и желание появлялись вместе с опустошительной силой.

Как часто в течение последующих дней она напоминала себе о том, что их время вдвоем кончилось.

Тысячу раз каждый день, иногда, казалось, каждую минуту. Затем она бросалась в тренировочную работу с единственной целью заставить себя думать только о скачках. К счастью, работе не было конца; она вставала рано, сама проезжала многие испытательные забеги, помогала в конюшне, ездила верхом по вечерам, следила, чтобы лошади уснули, и только потом возвращалась в дом.

Ей нужно было больше спать, и иногда от совершенного изнеможения она так и делала, но чаще ночью сон не приходил к ней, потому что мысли о Синджине были сильнее усталости.

Вечером, за день до начала скачек, ее отец вошел в гостиную и, упав в кресло рядом с огнем, потянулся за своим графином с шотландским виски. Из набитого разным содержимым кармана его сюртука упал конверт, и, нагнувшись, чтобы достать, он подбросил его Челси, которая сидела рядом за столом, подсчитывая расходы на питание.

— Герцогиня Хэмптон шлет привет.

Челси поймала запачканный и забрызганный грязью конверт, перевернула его, вопросительно взглянув, спросила:

— Как долго ты уже носишь его с собой?

— День или примерно столько же, может быть, два, самое большее — три.

Челси быстро вскрыла печать, заинтересованная посланием от великой герцогини Хэмптонской. Быстро пробежав приглашение, она увидела, слегка нахмурившись от оцепенения, что завтрак, на который ее приглашали, состоялся в тот же день.

— Мне придется послать свои извинения, И в следующий раз, папа, если ты предпочитаешь не обижать герцогиню, ты должен подумать о том, чтобы доставлять приглашения вовремя.

— Хм.., ну, забыл, как видишь. Скажи Бетси, это полностью моя вина.

— Скажу, ты можешь быть уверен, хотя я думаю, вряд ли у меня нашелся бы наряд, достаточно великолепный для собрания герцогини.

— Купи себе какой-нибудь тогда, девочка. Ты знаешь, как Ньюмаркет помог нашему состоянию.

Это замечание дало ей возможность, которую она ждала всю неделю.

— Ты будешь еще заключать большие пари на этих скачках, папа?

Он сильно колебался, зная отношение Челси к его огромным долгам по скачкам.

— Так, небольшие и без особенного азарта, — быстро добавил он.

— Мне хочется поставить несколько гиней на Минто в этих скачках, папа. Он бегает, словно за ним гонится дьявол. Вчера мы проехали лишние две мили, прежде чем он остановился.

— Пожалуйста, девочка, если ты не будешь проигрывать свою честь, как некоторые леди высшего света.

— Я буду осторожной, папа, — ответила Челси, с трудом произнося лживые слова, — ее честь уже давно была продана за пятьдесят тысяч фунтов. Но отдана с таким желанием и готовностью, подумала она. Единственное, о чем она жалела, это то, что ей нужно отказаться от красивого молодого герцога.

Первый день скачек обещал идеальную весну: воздух был ароматным, солнце теплым, ветер с юга пах цветами яблонь. Челси спала беспокойно, но отличный день прогнал ее сонливость, и она смотрела на утренние скачки с заметным оживлением. У Минто были очень хорошие шансы на победу в тот день, так же как у Бали, и, если увидят, что она ставит на обоих, ее уловка с пятьюдесятью тысячами удастся.

Она оделась тщательнее, чем обычно, не спеша заплела голубые ленты в волосы. Достала жемчуг матери, ожерелье и серьги отлично дополняли ее лазоревый люстриновый наряд. Брошь Синджина заняла почетное место в ее ансамбле.

Она опустила глаза, когда шла к смотровому ограждению. Юная дочь графа Дамфрйсского была сегодня ослепительна.

Возможно, сознание того, что ее обман с деньгами Синджина скоро закончится, отразилось на ее лице; возможно, она, наконец, пришла к согласию с коротким промежуточным эпизодом в Оакхэме, который ей уже не удастся забыть; или, возможно, весенний, насыщенный ароматами день придал это особенное сияние ее лицу. Какова бы ни была причина, ее удивительно хорошенькая внешность сделалась еще красивее, и каждый в Йорке хотел, чтобы она улыбнулась ему.

Обожатели увивались вокруг нее, словно пчелы вокруг своей королевы, она смеялась и улыбалась, дразня их, не подпуская к себе с новой отмеченной твердостью. Внешность девушки, достигшей брачного возраста, еще оставалась ей присуща, такой чистой и свежей была ее красота, но она дразнила с новым кокетливым видом и издевалась с насмешливой законченностью, которой недоставало раньше. Она точно знала, как нужно поднять свои темные ресницы, чтобы предполагаемая интимность соблазняла, когда она смеялась над какой-нибудь шуткой, ее полная нижняя губа кривилась с привлекательной чувственностью.

Когда в тот день их лошади выиграли, все с рекордным временем, ее ликование можно было сравнить только с красотой улыбки. Колин вопил, Нейл кричал «ура», а Данкэн и отец считали выигрыш с удовлетворением от тяжело заработанной награды. Виски лилось рекой, и к тому времени, когда Челси устранилась от празднования, ее отец и братья проявляли большую неустойчивость. Оставив свою семью праздновать в мужском кругу, она поехала домой в сгущавшихся сумерках с приподнятым настроением.

Миссис Макаулай разрыдалась, когда ей рассказали новость.

— Уж очень долго не приходила такая радостная новость, сказала она, шмыгая носом, вытирая глаза углом своего передника; Преданная графской семье на протяжении многих лет нужды после Кулодена, она понимала значение этих побед. — Теперь лошадей не продадут так дешево, — сказала она с икающей улыбкой.

— И папа, наконец, сможет выплатить вам кое-какое жалованье.

— Я совсем не беспокоюсь об этом, девочка. Но хозяин будет теперь улыбаться немного побольше, я знаю.

«Ее улыбка была дополнительной наградой», — подумала Челси, миссис Макаулай была таким же членом семьи.

— Все конюхи, кто был в настроении выпить, сейчас в «Белом олене». Я оставила папу и мальчиков приканчивать виски.

Челси знала, что, когда веселье начало ускоряться с шотландским аппетитом на виски, ей было спокойнее находиться дома. Она видела, что скоро начнутся шумные ссоры или угрозы, и молодая женщина лишь прибавит хлопот.

Миссис Макаулай уже развязывала завязки фартука, ее глаза светились от радости, она сказала:

— Может, и я пропущу рюмочку.

И через несколько минут Челси осталась одна.

Глава 18

Челси была голодна, так как ей некогда было думать о еде. Она отправилась в кладовую миссис Макаулай, чтобы найти для себя что-нибудь. Отыскав пирог с дичью, инжир, хлеб из овсяной муки и масло, она пошла с маленьким подносом в гостиную и устроилась за столом около окна. Расслабив тесьму вокруг горла, она стянула шелковый шарф и с шеи и сбросила ботинки. Усевшись на желтый деревянный стул, она стала смотреть в окно на буколический вид перед треком.

Вечерние сумерки оставляли на небе светло-лиловый фон и розово-лиловые полосы с тонкой каемкой золотого заката над горизонтом. Мирный пейзаж: отличный конец для в высшей степени удачного дня.

Челси ела медленно, наслаждаясь спокойствием, тишиной, благополучным настроением. Долги ее отца скоро будут выплачены; их скаковые лошади выиграли достаточно, чтобы содержать конюшню в обозримом будущем, и она даже может получить обратно Туна.

Она «выкупит» его обратно на «выигранные» деньги.

«Жаль, — подумала она с улыбкой, — что нельзя „купить“ также и сладкого Синджина Сейнт Джона».

Какой это был бы красивый приз. Она держала бы его в маленьком доме только для своих удовольствий, как делали лорды с любовницами. Улыбаясь, Челси на секунду задумалась, подперев подбородок рукой, как долго такой скандальный герцог Сетский сможет оставаться в хорошеньком домике. Она подозревала, что только день.

После этого веселье сменилось более жестокими мыслями по отношению к Синджину Сейнт Джону.

«Он не захочет, это точно, ограничивать сексуальные аппетиты одной женщиной, знакомый с толпами услужливых дам. И в этом вся беда», — подумала она со вздохом, погружаясь в воспоминания о пользующемся дурной славой герцоге Сетском. Желая ее, он был готов платить ей пятьдесят тысяч за неделю. Но не больше. Поэтому, чем скорее она его забудет и отбросит изящные фантазии о днях, проведенных в Оакхэме, тем скорее сможет продолжать жить своей жизнью.

Быстро собрав тарелки в аккуратную стопку и с решительной тщательностью стряхнув со стола крошки в ладонь, словно этим стряхивая с себя образ Синджина, она усилием воли направила мысли в более продуктивное русло. Итак, в каком порядке распределят они завтра лошадей? Минто должен отдохнуть после своего выдающегося финиша сегодня, принесшего отцу дополнительные пятьдесят тысяч фунтов.

Они могут выставить Бродпенда в первых скачках на приз, и, возможно, Триполи неплохо выступит в скачках Квин Рибон… Неся поднос на кухню, она обдумывала наиболее правильную расстановку лошадей.

Поднимаясь по затемненной лестнице несколько минут спустя, Челси думала о том, как долго ее отец и братья будут праздновать их победы. Она улыбнулась. Они будут дома до полуночи, без сомнений понимая необходимость раннего подъема, впереди еще один день скачек. Они вернутся шумной толпой после стольких часов празднования и завтра утром будут жаловаться на головную боль.

Пройдя по узкому холлу, она вошла в свою комнату, пересекла ее по покрытому ковром полу, направляясь к маленькому туалетному столику с зеркалом, который стоял рядом с округлым окном, выходившим на постройки конюшен. Во дворе все еще кипела работа, отметила она, конюхи устраивали лошадей на ночь.

В каждом стойле висел фонарь, их свет смешивался в полумраке, одни стойла были открыты, другие заперты на ночь. Минто мыли, он стоял довольный в теплой воде, которую любил. Она распорядилась налить дополнительную порцию портвейна в лошадиную смесь по поводу праздника.

Сев перед зеркалом, Челси распустила волосы и не спеша расчесала их в сотый раз, как полагается по правилам. Положив расческу с ручкой из слоновой кости на полированный стол, она отстегнула брошь с чертополохом с ворота, сняла жемчужные серьги матери и жемчужное ожерелье, поочередно кладя каждое украшение в ларец из перегородчатой эмали. Ее движения были вялыми, словно убывающий свет сумерек разбрасывал вокруг пары усталости.

Расстегнула платье и спустила его с плеч, люстриновый шелк заскользил по ее коже — она потянула вниз узкие рукава. Выпрямившись, она дала платью упасть на пол, и с ленивостью в движениях, которую приписывала двум рюмкам виски, выпитым ею, и целому дню суеты, она подняла платье и бросила его на стул, обещая себе, что утром повесит его. Челси медленно потянулась на фоне слабого света, падающего из окна, возбуждение дня постепенно отступало.

— Ты не ответила на приглашение Бетси придти к ней, — прошептал мягкий знакомый голос.

Челси, резко обернулась, ее взгляд заметался по комнате.

Синджин сидел на стуле у дальней стены, тень от драпировки кровати делала его очертания еще более расплывчатыми. Его длинные ноги были вытянуты вперед и скрещены, руки изящно лежали на подлокотниках, наклоненная поза обозначала глубину стула времен королевы Анны.

— И поздравления с победой ваших лошадей. — Он говорил так, словно они встретились в парке на дневной прогулке, осторожным вежливым голосом, с искусной шутливостью в тоне.

— А.., она твой друг, — мягко обвинила Челси, не обращая внимания на его легкомысленный тон. Она удивилась приглашению в мир высшего света от герцогини Хэмптонской. Герцогиня была старше, по-настоящему богатой и очень модной. Челси, из-за того что еще не выезжала, не могла быть постоянной посетительницей всех собраний герцогини.

— Нам тебя не хватало.

— Значит, ты был там. — С какой легкостью, в этом она не сомневалась, он вошел в окружение герцогини, как легко он входил в мир красивых женщин.

— В манере разговаривать…

— В какой манере? — Ей не следовало спрашивать.

Ей, конечно, не стоило спрашивать таким резким тоном. Она должна была лучше контролировать свои смешные вспышки ревности. Но она отлично понимала его и представляла среди восхищенных подруг герцогини.

— Я ждал тебя наверху.

Он ждал ее! Звук золотых колоколов, голоса ангелов и пение птиц в райских садах зазвучали на короткий миг в голове Челси, пока ее здравый смысл не взял верх над чувствами. Синджин Сейнт Джон едва ли интересовался романтическими полетами фантазии.

— Герцогиня часто играет роль сводницы для тебя? — сказала она непринужденным тоном, как делали, в ее представлении, утонченные дамы, когда заигрывали и кокетничали.

Холодная суровость угадывалась в ее словах, несмотря на притворное легкомыслие. Синджин, конечно же, не нуждался в сводницах — ведь столько женщин страстно добивались его, но этого не стоило говорить, поэтому он произнес:

— Она подруга моей матери и согласилась оказать мне услугу. Не было никакого намека на что-нибудь неприличное.

— Твоей матери? Правда? — У нее был игривый тон, не соответствующий ее свежей святящейся красоте и длинным ниспадающим волосам; чистота простой рубашки и нижней юбки украшали ее, словно невинную и безупречную добродетель.

— Правда.

— Почему?

— Потому что я хотел тебя видеть, — ответил Синджин, понимая значение ее расплывчатого вопроса.

— Как долго?

— Три дня.

— Где ты остановился? — Опять эта ревность, словно она имела на нее какое-то право. Но она не могла больше сдерживать эти накатывающиеся приступы.

— В городе.

— О, как осмотрительно расплывчато.

— Ты сердишься?

— Ответь на мой вопрос.

— В Хэмптон Мэноре.

— Я так и думала.

— Ты ошибаешься.

Она знала его. Она знала сплетни.

— Я всегда ошибаюсь?

Он ответил с любезной нерешительностью:

— Мне что, переезжать со своими домами?

— Не нужно этого делать ради меня.

— Ты единственная, ради кого я сделал бы это.

— Почему я? — Ей не следовало быть такой дерзкой. И если бы она большую часть недели не убеждала себя, что может прожить без Синджина Сейнт Джона, она не была бы такой отчаянной. Она давно бы упала в его объятия, приняла бы любое объяснение его присутствия. Она не настаивала бы на словах.

Тогда он сменил свою непринужденную позу, его самого охватывало беспокойство от странности его присутствия в Йорке, за много миль от того места, где он намеревался быть, бесконечно далеко следовало ему находиться с точки зрения здравого смысла.

Он выпрямился, потом опять скрестил ноги и расслабился.

— Потому что, если хочешь знать, — сказал он неохотно выговаривая каждое слово, — ты постоянно была в моих мыслях. — Его голос упал до хрипоты:

— Особенно ночью…

— Я знаю. — Хотя она едва выдохнула, произнося эти слова, они раздались взрывом в тишине комнаты.

Синджин отреагировал со скоростью хищника — его взгляд насторожился, став пронзительным от напряжения. С гипнотической силой он направил его на Челси.

Никто не говорил ни слова в течение долгого времени, и потом он улыбнулся медленной, ленивой улыбкой, от которой останавливалось сердце.

— Ну тогда.., ты рада, что я пришел.

— Нет. — Она сжимала руки.

— Скажи мне правду, — произнес он мягко, снимая ногу с ноги и поднимаясь со стула.

— Нет. — Она сделала шаг назад.

Он стоял, не шевелясь, будто знал, что ему не нужно шевелиться, будто очень хорош? знал, что значит ее «нет».

— Я видел тебя на скачках сегодня. — Его голос был низким, спокойным, не содержащим угрозу. — Ты замечательно выглядела в этом голубом наряде.

«Конечно, он разбирался в тонкостях женских материй», — подумала она, но поняла, что не способна вызвать в себе нужного негодования. Вместо этого она обнаружила, что думает об особенной нежности его прикосновения, о необъяснимой улыбке, когда он ее целует, поэтому у его поцелуя был вкус счастья.

Заволновавшись вдруг при мысли о его поцелуе, она попыталась укрепить поколебавшуюся решимость.

— Тебе, действительно, следует уйти.

Он медленно стал подходить к ней.

— Моя семья скоро вернется.

— Я буду очень спокойным.

Ей следовало насторожиться от его необдуманного ответа, но вместо этого дрожь желания побежала по ней.

— Они придут наверх ложиться спать, — протестовала она.

— Они не узнают, что я здесь. — Он был очень близко.

— Мой папа спит в соседней комнате.

— Мы запрем дверь.

«Это невозможно, — подумала она, — безумно». Не следовало разговаривать с этим самонадеянным распутником, который нечаянно забирается в мою спальню и так же нечаянно собирается там остаться. Но она не сказала опять, чтобы он ушел, и это заметили и он, и она.

— Ты не боишься? — спросила она, словно ее вопрос или его ответ имели значение, когда неминуемые последствия его появления осязаемо висели в воздухе.

— Мне следует?

— Это очень опасно… — настаивала она, стараясь внести некоторое подобие благоразумия в из ряда вон выходящую сцену.

— Действительно? — Он сказал это так спокойно, словно спрашивал о возможности получить отказ от Сомерсета.

— Действительно, — резко ответила Челси, раздраженная вдруг его спокойствием, когда страх быть обнаруженными приводил ее нервы в состояние шока, и еще потому, что он не может опять небрежно вторгаться в ее жизнь, подумала она, легко позабыв, кто и в чью жизнь вторгся изначально. — Я не знаю, как ты вошел, — сказала она поучающим тоном воспитательницы, отчитывающей кого-нибудь за грязные ботинки, — но буду тебе признательна, если ты уйдешь тем же способом.

— Я вошел через дверь.

Он сумасшедший. Она ожидала, что он взобрался на крышу галереи, или по плющу на стене, или вскочил на подоконник с одного из огромных деревьев во дворе.

— Ты ненормальный, — выпалила она.

— Не сейчас, — спокойно ответил он с такой улыбкой, которая может соблазнить даже в чистилище. — Но я схожу с ума по тебе. И я проехал добрую половину Англии, чтобы снова тебя увидеть. У него было ангельское, открытое выражение лица, без следа искусственной вежливости или притворства. Он подошел к ней и нежно погладил ее щеку тыльной стороной руки.

Когда он только направился к Челси, она заметила, что ждет его приближения. Одно дело обдумывать возможность уступить обольстительному соблазну Синджина Сейнт Джона, когда желаемое находилось на каком-то расстоянии, но, когда барьер всего в нескольких сантиметрах, тут уж любая сдержанность уступит.

Она подняла к нему лицо и сказала с застенчивой улыбкой:

— Если бы я могла, я заставила бы тебя уйти…

— Если бы я мог уйти, — мягко ответил он, — я бы ушел.

И еще секунду они стояли, не прикасаясь друг к другу, испытывая оставшуюся скованность, борясь с чувствами, которых предпочли бы не иметь.

Затем Челси наклонилась к нему, едва заметно, это можно было скорее почувствовать, чем увидеть.

Этого было достаточно. Это был конец.

И Синджин сжал ее в объятиях, секунду обнимая ее и вздрагивая, затем приблизился губами к ее губам.

Он снова чувствовал себя подростком, начиная спешить. Он ласкал губами ее губы. Он опасно не контролировал свои желания, ему было все равно, если бы даже кричали: «ПОЖАР». Ликуя оттого, что держит ее в объятиях, он так прижал ее к себе, к своему горячо возбужденному телу, словно в пылу сражения, не чувствуя ничего, кроме потребности захватить. У него опять было такое чувство, будто нужно пройти километры вражеской территории и отряды противника, чтобы она была его. Ощущения были совершенно новыми, странными, совсем несвойственными его характеру и такими жестоко сильными, что он физически ощущал их тяжесть.

Он уже подталкивал ее к кровати, пожирая губами ее губы, чувствуя ее мягкое тело под своими блуждающими руками, заставляя свои безумные чувства нестись с отчаянной скоростью.

«Запри дверь, запри дверь», — кричал разум Челси, потому что она хотела Синджина с таким же неумолимым неистовством, хотела открыть себя ему.., сейчас… хотела чувствовать его внутри, хотела в эту секунду утолить свою чудовищную потребность.

Бесстыдно руки стягивали с него куртку, она хотела чувствовать прикосновение его обнаженного тела.

— Я хочу чувствовать твою кожу, — прошептала она. И он опустил ее руки с плеч, отвечая в тот же миг на ее мольбу, снимая с себя одежду.

— Сними с себя нижние юбки, — приказал он низким и свирепым голосом, расстегивая пальцами пуговицы на поясе, не сводя с нее глаз.

И она отчаянно изо всех сил дергала завязки на своей нижней юбке дрожащими пальцами, разрывая отличное белье там, где сразу не расстегивалось, стягивая легкий материал и кружево через бедра, и толкала его ногами с безумным равнодушием, которое шокировало бы ее, если бы она не была поглощена страстным желанием. Столь же безумно и быстро она отбросила в сторону рубашку, желание так мощно пульсировало в ее теле, что, казалось, ритм страсти виден невооруженным глазом.

— Не двигайся, — скомандовал Синджин хриплым низким голосом, обводя взглядом ее обнаженное тело.

На нем были надеты только штаны из оленьей кожи и ботинки, и его пальцы расстегивали пуговицы бриджей.

Челси не могла пошевелиться, даже если бы захотела. Ее взгляд был устремлен на огромную выпуклость под брюками Синджина, растягивающую мягкую кожу штанов от паха до талии.

Одна пуговица расстегнута, затем другая. Тонкие пальцы Синджина двигались вниз по второму ряду, когда Челси застонала, и он поднял глаза; на губах появилась улыбка чувственного, соблазнительного обольщения, и он сказал бархатистым голосом, донесшимся до нее через тускло освещенное пространство:

— Хочешь помочь?

Она пошла к нему, потому что не могла остановить себя, даже несмотря на его улыбку. Он знал, как размер его возбуждения действует на женщин. Веселость в его глазах свидетельствовала об этом. Но ей было все равно. Она расстегнула оставшиеся три золотые пуговицы, взяла его обеими руками и стала гладить по всей длине обеими руками, возбуждая дрожащими пальцами. Она услышала, как он сглотнул, и, взглянув вверх, увидела, что он закрыл глаза, не дыша и не шевелясь. Она улыбнулась, обрадовавшись его ответной реакции. Затем наклонила голову и взяла его в рот, и нежно скользнула языком вокруг пульсирующей головки его возбуждения.

Это было слишком для его возбужденного состояния, он отстранил Челси, поднял, как ребенка, и положил на кровать, последовав за ней в доли секунды, забыв о бриджах и ботинках. Секунду спустя он был внутри нее, глубоко, войдя с такой силой, что она осталась бездыханной на ошеломительный миг.

Когда, наконец, Челси смогла говорить, она отчаянно прошептала:

— Дверь…

Синджин посмотрел наверх быстрым оценивающим взглядом, но он не мог больше оставить ее горячее, зовущее тело, как не мог оставить свое сердце обескровленным, — таким бесчувственным он был к голосу своего разума.

— Пожалуйста.., замок… — молила Челси, в ужасе оттого, что мог войти ее отец.

— Тихо, дорогая, — прошептал Синджин. Накрыл губами ее губы, и ритм его проникновении ускорился.

Ощущение оргазма захлестнуло остатки здравого смысла и способность воспринимать мир. Мир исчез для Челси, только горячее пламя желания пылало в ней, когда она изгибалась навстречу следующему мощному удару сверху вниз. Она таяла. Он мог чувствовать блестящий жар, окружающий его, мягкая ткань отступала, когда он погружался внутрь. Она закричала. Приглушенный, низкий сдержанный звук в доме ее отца. Но ее руки вцепились в него, ее ногти впились ему в спину, и он узнал колеблющееся глубокое дыхание наступающего оргазма. Он улыбнулся от пьянящего осознания этого и слегка вышел, преодолевая сопротивление ее невыпускающих рук.

— Нет… — взмолилась она, неистово притягивая его обратно, и он вошел снова, сделав последнее движение немного глубже, к дальней стенке.

Ее оргазм начался дрожью по всему телу; он впился в нее так же спеша, как и она, такой же жадный до освобождения, лишенный этого с Оакхэма.

Они лежали изможденные, Синджин уткнулся лицом в подушку рядом с лицом Челси. Она была расплющена весом его огромных форм, но тело на короткий миг лишилось способности чувствовать, словно ощущения существовали за пределами ее разума.

Пока постепенно рамки рассудка и чувств не совместились, биение их сердец не замедлилось и блаженство и реальность не встретились на одной земле.

— Теперь запри дверь, — прошептала Челси, зная, что она не может отпустить его сегодня ночью, невзирая на опасность быть обнаруженными.

— Теперь я закрою дверь, — сказал Синджин, звук был невнятным из-за подушки. Секунду спустя он поднял голову, улыбнулся и сказал:

— Хорошо, решено. — И он поцеловал ее вновь, менее осторожно, менее нежно, но тщательнее, с большим вниманием к деталям.

Ей пришлось напоминать дважды, прежде чем он встал и закрыл дверь, но он сделал это в конце концов, и они были, по крайней мере, защищены деревянным барьером двери, когда отец и братья громко протопали по лестнице часом позже.

Ее тело напряглось при первых шагах на лестнице.

На секунду у нее перехватило дыхание, а потом она прошептала:

— Тебе нужно идти.

Она толкнула его в грудь, но Синджин только покачал головой и прижал палец к губам. Он поднял голову, как волк, нюхающий ветер.

— Челси, ты не спишь? — проревел ее отец, добравшись до конца ступенек.

Голос отца, с которым Челси разделяло всего несколько шагов и несколько сантиметров двери, наполнил ужасом ее душу.

— Эй, Чел, — закричал Данкэн, — завтра мы опять выставим Минто!

— Челси! — Граф постучал в дверь. — Просыпайся, девочка, и помоги нам отпраздновать событие. Мы выиграли восемьдесят тысяч гиней сегодня!

— Ответь, — шепотом сказал Синджин.

— Я сплю, папа,; — сказала Челси испуганным шепотом.

Синджин усмехнулся и сделал знак кричать громче.

— Что, а? Не слышу тебя!

Брови Синджина поднялись, словно говоря: «Видишь?»

И, глотнув с явным усилием, Челси проворчала достаточно громким голосом, чтобы было слышно в коридоре:

— Я сплю, папа.

— Не надо со мной так разговаривать!

Синджин сделал движение внутрь ее, Челси всосала предательский вздох возбуждения.

— Ты пьян, папа. Иди спать. — Она старалась говорить решительно, но получалось лишь с придыханием. «Боже, как хорошо, когда он внутри».

С усмешкой Синджин наклонил голову, ткнулся носом в ее ухо и прошептал:

— Если ты не избавишься от них, я не смогу трахать тебя.., как следует.

Она должна была оскорбиться, и, если бы жесткая напряженная плоть не пронзала ее и ее желание не разжигалось вдобавок ленивыми маленькими движениями и, что странно, близостью ее семьи тоже, возможно, она бы так и сделала. Но она не могла думать… только чувствовать.

— Что я должна?

Тогда он скользнул вверх еще немного, обрывая ее слова, огонь ворвался в ее чувства, и неосторожный крик прорвал тишину, немедленно заглушенный поцелуем Синджина.

— Челси! С тобой все в порядке? — Рев графа прерывался возбужденным стуком в дверь.

«Я кончу до или после того, как они взломают дверь?» — на мгновение подумала она; ее тело было в огне, оргазм приближался.

— Увидимся утром, — прошептал Синджин.

— Нет! — беззвучно запротестовала она, прижимаясь к нему крепче, бесстыдная в своем желании.

— Я имел в виду, — прошептал Синджин, улыбаясь, — скажи это им.

«Он слишком небрежен, — подумала Челси, в ее голове пронеслось мимолетное негодование, — крайне пресыщен, слишком привык получать удовольствие в чужих домах». И если бы она так отчаянно не хотела того, что он мог дать ей, что давал другим женщинам, если бы не находилась на несколько уровней ниже сознания, она не согласилась бы с его небрежностью.

Но, объятая страстью, она последовала его указаниям и закричала от крайнего возбуждения:

— Поздно! Увидимся утром!

Затаив дыхание от страха и роскошного великолепия потребности, она подождала, раскроют ли ее обман. Скрипящее топтание, шепот, затем шаги, и, когда они спустились в холл, она прошептала:

— Я ненавижу тебя.

Лицо Синджина было очень близко, рассеянный свет канделябра еще больше затемнял его веселые глаза под нависшими бровями.

— Я вижу, — сказал он низким и хриплым голосом, — но помни, что я проскакал полстраны, чтобы увидеть тебя.

Его слова послужили ей напоминанием, что его небрежность, возможно, была одной из привычек, но не чувством. Он с большим самообладанием смотрел в лицо опасности. И он, действительно, проскакал очень большое расстояние.

— Спасибо тогда, — сказала она, без труда оказавшись в состоянии страсти, обвив его шею руками с ленивой непринужденностью, — что пришел.

— Я не знал, будут ли мне рады. — Конечно, он знал, имея достаточный опыт, но он был любезным мужчиной.

— И мир еще держится?! — весело ответила Челси, точно зная о его привлекательности для всех, но бесконечно обрадованная тем, что он нуждался в ней.

— И может, ты чертовски желаема ради твоего же блага, — поддразнил он в ответ.

— Или твоего.

— Или моего, — мягко признался он'.

— Хотя, возможно, тебе не следовало приходить, — сказала Челси. — Это очень опасно. — Но она сказала это с удовольствием, как говорят: «Ну, что вы», — в ответ на подаренные бриллианты.

— Утром, — с наблюдательностью отметил Синджин, — это может показаться опасным. В данный момент я нахожу тебя бесконечно соблазнительной… — Затем губами он провел по ее щеке. — Я думаю, — прошептал он бархатистым голосом, — в следующий раз я позволю тебе кончить стоя.

«Я умру от блаженства сегодня ночью», — решила Челси, почувствовав усилившийся трепет меду ног при словах Синджина, сказанных шепотом.

— Но ты должна вести себя тихо, — добавил он, касаясь ее кожи теплым ртом, — или твой отец убьет меня.

Ему пришлось ждать третьего раза, прежде чем она кончила стоя.

Синджин ушел почти на рассвете, медля так, что Челси была в панике, что проснется вся семья, слуги и конюхи.

Он поцеловал ее на прощание, затем вернулся, прежде чем открыть дверь, и поцеловал снова, нежно держа ее лицо в ладонях; поцелуй был сладким, сочным, нежным.

Но он не говорил слов любви или обязательств.

Она и так знала, конечно.

Она знала, что он никогда не произнесет их.

Глава 19

Следующая неделя застала Синджина в Лондоне, потому что сезон был в полном разгаре. Городские дома были начищены сверху донизу. Мужчины, не вовлеченные в светские мероприятия, придумывали большое количество разнообразных мужских развлечений, к которым и присоединил свою склонную к этому душу Синджин.

В активной суете Кассандра требовала некоторого исключительного права на его время. Так же, как мать, брат и сын.

Поэтому, хотя Синджин не забывал восхитительную леди Челси Фергасон, живописные воспоминания об их приятных развлечениях немного потускнели от бесконечного числа общественных обязательств, составляющих лондонский сезон. Он вспоминал о ней в тех случаях, когда на глаза ему попадалась женщина с золотыми волосами или он вдруг испытывал острое чувство потери. Но он быстро стряхивал его с себя и забывал в светском водовороте событий. Мать требовала, чтобы он ее сопровождал, и, как послушный сын, он подчинялся. Жена брата устраивала большие вечера в доме Сетов, что тоже иногда требовало его присутствия. Кассандра часто хотела, чтобы он сопровождал ее на маленькие неофициальные вечеринки. Его собственные развлечения занимали значительное время. А большую часть дня он проводил со своим сыном, юным Боклерком Сейнт Джулесом.

* * *

Семья Фергасонов вернулась в Аиршир, как только закончились скачки в Йорке, и Челси провела апрель, наслаждаясь мирным спокойствием провинции. Она любила весну больше всего, вокруг резвились жеребята, и она подолгу лежала на холме, возвышающемся над пастбищем, наблюдая за ними.

До соревнований в Донкастере оставался месяц.

Туда решили отправить Минто и Туна, чтобы они попробовали себя против южных лошадей. Туна прислали ей две недели назад, ее объяснение по поводу выигранных денег в Йорке было принято семьей. Покупатель был неизвестен — ведь Туна продали через агента. Челси объяснила, что новому хозяину пришлось продать конюшню за долги на скачках. Все искренне порадовались, как чрезвычайно повезло Челси.

Глава 20

— Папа, скорее, или ты не успеешь на аукцион, чтобы купить мне лучшего скакуна.

— Их видели вчера, Бо, — спокойно ответил Синджин, примеряя шейный платок перед трюмо в своей комнате. Пимса он отпустил. — И Таттерсаль придержит их для нас, даже если мы опоздаем. — Он улыбнулся своему беспокойному девятилетнему сыну. Мальчик был его точной копией в этом возрасте. Затем добавил успокаивающе:

— Но мы Не опоздаем.

Его сын улыбнулся, ободренный тем, что Таттерсаль не продаст большого ирландского скакуна до их приезда.

— Сегодня я поеду верхом на Мамелуке. Джед сказал, что можно. — Он переминался с ноги на ногу, стараясь быть терпеливым, пока его отец тратил, по мнению Бо, чрезмерно много времени на одевание.

— А что скажет Мамелуке по этому поводу? — пошутил Синджин.

— Я ему нравлюсь, папа. Я каждое утро кормлю его морковью, и он помнит меня.

— Возьми для него несколько кусков сахара, — сказал Синджин, указывая на шелфидский тайник на бюро рядом с дверью. У него всегда было немного сахара с собой, когда он шел к лошадям. — Мамелуке особенно любит сахар.

Проследив в зеркале полет сына за сахаром, Синджин улыбнулся.

— В таком случае, — с иронией ответил он, ставя на место последнюю петлю с натренированным мастерством, — я потратил слишком много времени на этот платок.

— Я не буду так угождать женщинам, когда вырасту, папа, — заверил Бо, подставляя стул, чтобы достать до верха бюро, — и тогда мне не придется столько беспокоиться о галстуке и всяком таком. Саар говорит, что на этих женщин нельзя положиться в бою. Кроме бабушки и тети Вив, конечно. Саар говорит: «Только к женщинам в семье надо относиться со всяческим уважением».

Синджин улыбнулся над типично мальчишеским неинтересом сына к женскому полу.

— Хотя совет Саара замечательный, иногда встречаются друзья-женщины, с которыми нельзя быть грубым. Саар, несомненно, объяснит тебе это когда-нибудь… — Надевая голубой элегантный пиджак, он добавил:

— Советы Саара относительно лошадей также хороши. Слушайся его, и ты станешь настоящим мужчиной.

— Саар говорит, что я уже настоящий мужчина, — гордо ответил Бо, стоя навытяжку, как, по словам конюха-бедуина, стоят воины перед лицом врага [4].

Синджин улыбнулся, в его глазах блеснула гордость. Его сын, к которому он когда-то ничего не испытывал, рос настоящим мужчиной. Благодаря Саару, Бо уже ездил верхом, как степной кочевник. Мать Синджина позаботилась об учителях для его сына, а семья Дэмиена предложила общество двоюродных братьев и товарищей по играм; Бо любили все, но больше всех — Синджин, публично признавший его в том возрасте, когда обычно этого не делают. И хотя Бо не мог официально унаследовать герцогский титул Синджина, он уже был наследником его богатств.

— Ну, мы готовы? — спросил Синджин, одетый в голубое и светло-коричневое, с безукоризненно начищенными ботинками и белейшей рубашке. Волосы заплетены в аккуратную косичку камердинером утром.

— Я готов с семи часов, папа, то есть с тех пор, как ты пришел, по словам Стили. Она видела тебя из окна детской.

Неудобно. Его старая няня все еще следила за ним.

— Она помолилась за мою душу? — спросил он с усмешкой.

— Непременно, папа. — Лицо Бо осветилось испытующей улыбкой. — Стили говорит, что она должна жить, потому что кто-то должен молиться о твоей рас.., распущенности, — с трудом выговорил он незнакомое слово, — и за всех твоих шлюх. Что такое шлюха, папа? Саар не хочет мне говорить.

— Ну, и не следует, — сказал Синджин, стараясь подавить смех. — Когда ты подрастешь, я объясню.

— Саар говорит, что бог Стили не понимает мужчин.

— Возможно, аллах, действительно, смотрит на некоторые аспекты.., э.., жизни немного по-другому, чем Стили, — мягко согласился Синджин, хотя регулярные молитвы Стили активно действовали, по крайней мере, последние десять лет, вытаскивая его из лап дьявола, за что он был ей глубоко признателен, игриво подумал Синджин. — Теперь пойдем узнаем, что там с ирландским скакуном, — добавил он, переводя разговор в более безобидное русло.

* * *

Дни Синджина проходили быстрой чередой, потому что лондонский сезон предлагал увеселения и развлечения в неограниченном количестве. Он отказался идти к Алмаксу и вежливо улыбаться толпам жеманных мисс, привезенных в город на показ, но он отдавал долг вежливости, посещая небольшие приемы у многочисленных дочерей, племянниц и сестер его друзей. Не стоит и говорить, что он пользовался огромным спросом, как лучший приз на брачном аукционе в течение последних десяти лет.

Кассандра была с ним почти каждую ночь, потому что его распутной душе нравился особенный вид женской хватки, но он не был ей верен, так же как и она.

Они были созданы для удовольствий, увлекались необычным, развлекались переменами, забавлялись разнообразием в их любимом спорте — сексе.

— Скажи мне, что ты нашел в Джейн Бентвин, — говорила Кассандра, медленно проводя пальцем по груди Синджина однажды ночью или, скорее утром, потому что бал леди Вентворт продолжался до трех.

— Если ты скажешь мне, что делает Вили Ченовит, чтобы позабавить тебя, потому что мне сказали, что у него кроличьи повадки.

— — И кто тебе сказал это?

— Салли Стенли, — сказал он с усмешкой.

— Может быть, Салли не знает, как должным об разом очаровать Вили. — В голубых глазах Кассандры, смотрящих на Синджина, был многозначительный намек. — А ты все еще не объяснил особой привлекательности Джейн Бентвин.

— Джентльмен не обсуждает особенности, дорогая, ты знаешь это.

— Тебе следует когда-нибудь написать мемуары.

— Следует? Следует ли? С какой целью, скажи, ради Бога?

— Для развлечения публики.

Его ресницы опустились еще немного, прикрывая спокойную голубизну.

— Почему бы мне, — мягко сказал он, — не оставить это занятие для куртизанок этого века?

— Ты хочешь сказать, что я куртизанка? — В голосе Кассандры не было обиды; женщина с практическим умом, она понимала, что ярлыки были некоторым следствием титулов и богатства. Королева могла быть шлюхой, но сначала она была королевой.

— Вовсе нет. Ты, я полагаю, верная жена герцога Бачена.

— Ты абсолютно вежлив, дорогой. — Она потянулась вверх, чтобы поцеловать его. — Теперь, если бы эта вежливость могла распространиться на одну дополнительную услугу… — замурлыкала она.

— Тебе недостаточно услужили сегодня ночью? — пробормотал насмешливо Синджин.

— Ты, как пагубная привычка, дорогой. Ублажи меня…

— Если ты ублажишь меня взамен.

— Скажи мне.

И когда он сказал, маленькая дрожь пробежала по ее телу.

— Они, действительно, делают это в гаремах?

— Некоторые определенно…

— Ты делал это раньше?

— Это имеет значение? — Его глаза сделались вдруг невыразительными.

Он не собирался ей говорить, она могла это видеть, поэтому сказала:

— Нет.

— Ну, тогда давай посмотрим, понравится ли тебе это.

Глава 21

В то время, когда Синджин развлекался и развлекал среди большого числа английских пэров и леди, в особенности последних, Челси проводила последние дни апреля в одиночестве.

Чувствуя странную сонливость, она освобождала себя от большой части работ в конюшне. Поскольку ее отец всегда чувствовал себя немного виноватым за то, что она была так вовлечена в скачки и все, что с ними было связано, он извинил ее с благословением. "Может быть, она наконец-то становится женщиной, — думал он, — и освобождается от мальчишеских замашек. Возможно, с приходом весны она становится романтически чувственной, как ее двоюродная сестра Элизабет.

А может, кое-какие из бесконечных поучений Джорджины способствовали этому".

Независимо от причины, граф был доволен, что Челси обратилась к менее мужскому времяпрепровождению. Ей придется выйти замуж однажды, и ни один будущий жених не будет считать объездку лошадей необходимым умением для жены.

Пока отец Челси с благодарностью думал о том, что она не занимается больше грубой работой, Челси почти все время спала. Сначала, когда Челси чувствовала постоянную усталость, она поддерживала себя весенним тоником и чаем из ягод шиповника, думая, что она переутомилась от их загруженного расписания скачек в последний месяц. Но тоники не снимали сонливости. Она стала спать еще больше. И ела за двоих.

Ее неизвестная болезнь обнаружилась однажды утром в мае, когда, обеспокоенный ее отсутствием за завтраком, отец Челси вошел в ее комнату и обнаружил дочь, позеленевшую и страдающую рвотой, над ночным горшком.

— Я, должно быть, съела что-нибудь, что плохо на меня подействовало, — сказала она несколько минут спустя, лежа с холодным полотенцем на лбу. Рядом сидела горничная.

— Я пойду справлюсь у миссис Макаулай и найду что-нибудь, чтобы привести в порядок твой желудок, — тихо сказал он, хотя ему понадобилось огромное усилие, чтобы голос оставался спокойным.

Его дочь выглядела такой юной и невинной в белой ночной рубашке. Ее волосы разметались по подушке, а лиловые глаза мучительно напоминали о его жене.

«Это моя вина, — с яростным приступом подумал он. — Боже, прости меня, я в ответе за это». Из-за давления, которое он на нее оказывал в отношении епископа Хэтфилдского, его дочь нашла способ скомпрометировать себя.

И теперь вот. А отцом был позорный распутник Сет.

Он успокоился на секунду, отгоняя худшее подозрение. Может быть, она действительно страдала от болезни желудка.

Однако час спустя, после расспросов горничных Челси и миссис Макаулай, эта хрупкая надежда умерла.

У нее не было менструации со времени Ньюмаркета.

И он пришел к горькому заключению, что этот распутник Синджин Сейнт Джон все-таки будет его зятем.

* * *

Фергас Фергасон подождал до обеда, чтобы поговорить с дочерью. За обедом Челси легко восполнила то, чего лишилась за завтраком, так что утреннее недомогание казалось ничтожным воспоминанием.

Они сидели в саду из роз его жены, за которым тщательно ухаживали после ее смерти, светило теплое и приветливое майское солнце, а он пытался подобрать более деликатный путь, чтобы начать этот нелегкий разговор. Завораживающее множество цветущих роз окружало их, ветер доносил ароматный запах розового масла с Ривс Клайд в нескольких милях от дома. Эта красота была несогласуемой с неловким разговором, который должен был состояться.

— Ты чувствуешь себя лучше теперь? — спокойно спросил граф, смотря прямо на дочь, сидевшую против него на маленькой выложенной плитами веранде. Откинувшись на небольшом диване, она была очень похожа на женственную леди в белом хлопчатобумажном платье и зеленых шелковых туфлях.

Челси перевела взгляд с холмов, окружающих их равнину, обратно на отца. Она улыбнулась:

— Я чувствую себя замечательно. Не нужно сидеть со мной, как с больной, папа. У меня все в порядке.

— Миссис Макаулай сказала мне, что ты спишь после обеда последние недели.

— От этого меня не тошнит, папа. Я думаю, что весенний воздух делает меня ленивой.

— Или что-нибудь еще, — спокойно сказал он.

В голосе отца прозвучала хрипота, которая заставила Челси внимательно посмотреть на него.

— Например, что?

Он сначала глотнул, прежде чем произнести слова, застрявшие у него в горле:

— Как ты думаешь, ты можешь быть беременной? — сказал он наконец.

Желудок Челси, казалось, тоже услышал вопрос, и она почувствовала колеблющиеся острые приступы тошноты.

— Я не думала об этом. — Ее голос был едва слышен.

Лицо Фергасона покраснело, и это было заметно, несмотря на загар. Он страшно пожалел, что нет какой-нибудь родственницы, близкой Челси, которая могла бы поговорить с ней об этом. Но таковой не было, и, в конечном счете, он был в ответе за то, что произошло.

— Миссис Макаулай и твои горничные, э.., сказали.., что у тебя не было месячных со времени Ньюмаркета.

— Всего шесть недель, папа, — быстро ответила Челси, покраснев от смущения. Отлично разбираясь в технике выращивания лошадей, она тем не менее никогда не обсуждала интимных женских вопросов со своим отцом.

— То, что тебя тошнило сегодня утром.., и то, что ты спишь…

«Папа, пожалуйста! Ты, должно быть, ошибаешься, папа! По-другому не может быть», — в отчаянии подумала она, хотя подсознание твердило о необычных изменениях, происходивших с ней. Она никогда не отдыхала днем с раннего детства, и поэтому, наверное, должна быть причина ее усталости. И даже она удивилась, как быстро ее тошнота прошла и сменилась огромным чувством голода.

Граф вновь подумал о вине Сейнт Джона, но, как честный человек, он осознавал, что осуждения достоин не только герцог. Его собственное упрямство побудило Челси совершить этот возмутительный поступок. Он не знал, конечно, о событиях в Оакхэме или Йорке.

Челси, однако, отлично знала об этом приятно проведенном времени, равно как и о значительно увеличившейся возможности оплодотворения. Синджин не всегда был благоразумным и осторожным, так же как и она, если говорить всю правду, хотя Синджин научил действию «греческих губок». И конечно, их неоткуда было взять в ту ночь в Йорке.

— Возможно, ты делаешь поспешные выводы, папа, — предположила она, опустив ноги на землю и сев очень прямо. — Шесть недель очень маленький срок.

— Мы подождем еще две недели, — спокойно согласился он, — но если не будет.., никаких изменений… — его темные брови нахмурились, — тогда ты должна выйти замуж за Сейнт Джона.

— Нет! — Она вскочила, возмущенная заявлением отца. — Я не выйду замуж вот так. Это все равно что толкать меня в объятия ненавистного Хэтфилда. — Она начала ходить туда-обратно, чувствуя себя, словно в клетке, ее ожидало то же будущее, которого она так старательно избегала. Она остановилась на полушаге, повернувшись к отцу:

— Сейнт Джон не женится на мне в любом случае. Он не хочет жениться.

— Думаю, что не хочет, у него уже есть наследник.

Изумление от его заявления отразилось у нее на лице.

— У него есть сын?

— Я думал, ты знаешь. Он открыто признал мальчика.

— Сколько лет ребенку? — Как будто, это имеет значение, пронеслось в ее воспаленном мозгу, как будто это имеет, хоть малейшее значение, есть у него сын или десять сыновей, что вполне вероятно.

— Мальчику девять. Скандал, связанный с его рождением, запомнили многие.

— Кто мать? — Она должна знать, хотя уже знала, что были сотни, тысячи соперниц, которым Синджин уделил внимание.

— Никто не знает. Он поссорился с отцом из-за этого и с тех пор с ним не разговаривал.

— На кого похож мальчик? — Почему ее интересуют детали; она должна держаться в стороне от мужчины, вошедшего на короткое время в ее жизнь и ушедшего с той же небрежностью.

— Он копия отца. Сейнт Джон держит его в Кингсвее у герцогини Доваджер. Он не отдаст его в Итон, ходят слухи, потому что ему не нравятся хулиганы и он хочет защитить своего сына. В Кингсвее больше учителей, чем в школе.

«Но Синджин не живет в Кингсвее, — подумала Челси, вспоминая его слова о герцогском имении. — Из-за непримиримости с отцом? Его сын приезжает в Оакхэм? Мальчик жил в какой-нибудь из комнат, которую занимала она? Он так же наслаждался очарованием своего отца, как и она?»

— Как зовут мальчика?

— Боклерк Сейнт Джулес, в честь баронского поместья Сетов Сейнт Джулес.

Челси вздохнула; еще одна грань жизни Синджина была раскрыта, еще одна причина его безразличия к браку обнаружена, кроме обычных для молодого богача и титулованного холостяка. Ему не нужна была женитьба ради денег или титула. В наследнике герцог Сетский тоже не нуждался. Он у него был, так же как и брат, наследующий герцогский титул в случае его смерти.

— Папа, если.., ну.., если подтвердится моя беременность, ты понимаешь, что я думаю о браке с совершенно чужим мне человеком? — Слово «чужой» не соответствовало правде, хотя в некотором смысле это было так, учитывая то, что она знала Синджина девять суток. — Да и герцог не изменит своего отношения к браку. Разреши мне поехать на соседнюю ферму.

Другие женщины имеют детей вне брака. Я не против, папа. Моя жизнь — в моей семье.

— Я не хочу, чтобы ты была опозорена в глазах всего света. Каковы бы ни были обстоятельства. Ты моя дочь, и он должен жениться на тебе.

— Я против. Сейчас, позже, всегда. — Голос Челси был мягкий, но в нем слышалось упрямство. — Ты не понимаешь, как сильно я презираю выгодные аристократические браки. Как ты можешь заставлять меня отдать свою жизнь человеку, которого я едва знаю, человеку, который, в свою очередь, не хочет меня? — Искра надежды зажглась в ней, когда она говорила.

Как мог ее отец заставить Синджина подчиниться? Он не мог. Поэтому она не стала продолжать бесполезный спор, а сказала:

— Возможно, все это не понадобится, папа. Возможно, все разрешится само собой, и мы сможем спокойно жить дальше.

— Я надеюсь на это, — тихо ответил отец, но он уже составлял план о необходимом ему сопровождении из членов рода в случае упорства или сопротивления жениха.

* * *

В течение двух недель здоровье Челси было основной заботой нервничающих членов семьи. Вероятность того, что она беременна, увеличивалась с каждым днем. Утренние приступы усилились, а к ним добавилась вечерняя тошнота. Сомнения по поводу ее состояния отпали.

Она пыталась убедить отца в том, что сама сможет воспитать ребенка в одном из небольших имений, но никакие доводы не имели успеха против мужских принципов чести. Она, наконец, прокричала ему однажды, после очередной неудачной попытки:

— Если бы я была девчонкой с фермы или простой женщиной, денег было бы достаточно, чтобы решить дилемму, но я графская дочь, и шотландская гордость требует, чтобы он женился на мне! К черту вашу гордость! Это моя жизнь!

— Но ты графская дочь, девочка. И этого не изменить. Он женится на тебе, потому что я не допущу, чтобы внук родился в позоре.

— Подумай обо мне, папа. Боже праведный, что за брак у меня будет?

Ничего вразумительного он ответить не мог. Как не мог позволить дочери жить в уединении с внебрачным ребенком, как не мог думать о том, чтобы отречься от римской церкви своих предков. Ведь он был воспитан с ясным пониманием родовых понятий чести, наследных традиций шотландской культуры, которые требовали, чтобы зло было исправлено. Они восходили к воинскому кодексу чести, который защищал эти принципы и оберегал женщин.

Спор закончился.., опять.

Челси хотела заручиться поддержкой братьев, но.

Данкэн и Нейл придерживались мнения отца. Нельзя вообразить, чтобы их сестра родила ребенка вне брака, несмотря на то, что в Сикс-Майл-Ботоме соблазнительницей была она. Только Колин разделял ее нежелание выходить замуж за человека, которого она едва знала, человека, который, скорее всего, питал такое же отвращение к браку, как и она.

И он предложил убежать вместе с ним и помогать заботиться о ребенке после его рождения. Челси уже задумывалась над предложением Колина, но, подумав, поняла, что ни ей, ни Колину не позволят бежать ни в одно из их владений.

— Спасибо, Колин, — сказала Челси, улыбнувшись своему младшему брату. — Может быть, ты поможешь позднее убежать от моего мужа.

— У него лучшие лошади в Англии, Чел. Постарайся научиться ладить, с ним, — сказал Колин с логикой мальчика, которая не принимала во внимание такие препятствия, как привязанность и чувства.

Дело было не в том, что она не испытывала никаких чувств к очаровательному распутнику, а в том, что она не хотела выходить замуж против своей воли, так же, как выходить замуж за, человека, который не только отрицал брак в принципе, но продолжал бы жить так, словно у него нет жены.

— Говорят, он очень обходителен с женщинами, — продолжил Колин и покраснел, по думав, что его сестра слышала об этом. — О, дьявол. Чел, может быть, он не будет таким уж плохим, — сочувственной скороговоркой закончил Колин. — А если он будет вести себя подло по отношению к тебе, скажи мне, и я увезу тебя.

Я подумаю о местах, где папа не сможет нас найти…

— Я возьму с собой украшения, и мы заживем на широкую ногу, — шутливо добавила Челси, зная, что в ее теперешнем положении или когда ребенок будет маленьким, она не сможет никуда бежать.

Количество скандальных историй и несчастных браков в семье пэров было достаточно велико и достигло не только севера Алжира, но и сердца графа.

Поэтому Челси знала, что, если герцог будет с ней плохо обращаться, отец возьмет ее домой.

* * *

Прошли две недели ожиданий. Однажды утром, когда Челси спустилась к завтраку, она обнаружила, что, кроме нее и миссис Макаулай, в доме никого нет. Колин был послан с письмом к членам семьи Фергасонов, а отец и старшие братья отправились в Лондон.

— Значит, они уехали, — покорно сказала она миссис Макаулай, ждавшей ее в пустой гостиной к столу.

— Да, деточка, они отправились за твоим женихом.

— Надеюсь, они привезут его живым, — мрачно ответила Челси, зная, насколько Синджин противился браку.

— У него хватит сил я духа, — чтобы произнести обет, девочка. Уж твой отец позаботится об этом.

Теперь скажи мне, что бы ты хотела поесть, деточка, в ближайшие дни тебе потребуется много сил.

— Он возненавидит меня, — сказала Челси, побледнев, подойдя к стулу рядом с окном, и опустилась на него с отрешенным видом.

Миссис Макаулай не стала говорить банальностей.

Зная о жарких спорах в последние две недели, она подозревала, что скорее права была Челси.

— Он изменит свое мнение, девочка, когда узнает тебя, — успокаивающе ответила она.

— Нет, не изменит, — прошептала Челси, чувствуя себя, как в ловушке, беспомощной и обреченной. — Никогда.

Глава 22

Сезон был в полном разгаре, и из уважения к их долгой дружбе и уступая особенным уговорам Кассандры Синджин согласился помогать ей в роли хозяйки на приближающемся балу ее племянницы Лавинии Врокслей.

Герцог Баченский предпочитал ловить красную рыбу, а не выезжать на балы; по сути, он не отступал от этой традиции последние тридцать лет.

— Он поступал так до того, как ты родился, дорогой, — насмешливо заметила Кассандра, объясняя отсутствие мужа и одновременно отвечая на вопрос Синджина об отношении герцога Баченского к тому, что другие мужчины подменяют его на месте хозяина.

Хотя связь Синджина и Кассандры была хорошо известна в маленьком мирке высшего света, требовался, по крайней мере, вежливый кивок одобрения со стороны ее мужа, чтобы публично выставить напоказ их отношения. Вскоре этот кивок должен был последовать, так же как и огромное количество копченой рыбы к торжеству.

— Он не эгоист, — ответил Синджин.

— Это связано с возрастом, дорогой, — заметила она, стоя у кровати и вытаскивая шпильки из волос. — У человека в семьдесят лет другие интересы, чем у тебя.

— Признайся все-таки, Кассандра, — ответил Синджин, удобно растянувшись на кровати, — он позволяет тебе большее отклонение от правил, чем это делают другие.

— За что ему платят благодарностью. — Ее страстный голос показывал, какого рода эта благодарность.

— А-а… — тихо проговорил Синджин, — и все-таки Бачена нужно поздравить с такой необычной эгоистичностью.

Их ленивые голоса раздавались в наполненной ароматами комнате, для давних любовников это был знакомый разговор.

— Ты не правильно понимаешь, Синджин, мой сладкий. В действительности он самый эгоистичный из всех мужчин.

— А-а… — снова сказал Синджин, понимая совершенно все. — Что ему нравится больше всего?

Чтобы сделать приятное Синджину, Кассандра не напомадила волосы, и они пышными тяжелыми черными прядями упали на голые плечи. Кассандра улыбнулась:

— Я не должна.

— Похоже на угрызения совести, но поздно, котеночек. Мне любопытно знать.

— Знать о сексе? Тебе, дорогой?

— Мне просто интересно знать, — мягко сказал он, развеселившись, — какую цену ты заплатила за то, чтобы я был рядом с тобой в доме Бачена?

Она колебалась доли секунды.

— Дай слово, что то, что я скажу, останется между нами.

Он кивнул, затем усмехнулся:

— Я просто замер от любопытства.

— У Бачена есть молодой лакей, — сказала она, забираясь к нему на кровать, улыбаясь так же, как и он.

— Да? — Он мог предположить, но хотел услышать это от нее. Его губы все больше растягивались в улыбке.

— И мы устраиваем особого рода представления для Бачена.

— А он смотрит?

— Конечно.

— Еще кто-нибудь смотрит?

— Синджин!

Он подозревал, что Бачен смотрит, так как у него была репутация мужчины, испытывающего стремление к наблюдению эротических сцен.

— Как зовут молодого счастливца?

Она повела плечами:

— Я точно не знаю.

— И ты ему нравишься? — шутя сказал он;

Лежа на боку, опираясь на локоть, она водила рукой по подбородку Синджина, который уже покрылся щетиной в этот поздний час.

— Похоже на то. — Улыбка прозвучала в ее голосе.

Остановив медленные движения Кассандры, Синджин взял ее руку и с усмешкой прошептал:

— Я никогда не был лакеем, а ты требовательная хозяйка.

— Ты распутный повеса, Синджин, — игриво сказала Кассандра, пытаясь освободить свою руку.

— Я думаю, я недостаточно скромный. — Он весело посмотрел, продолжая держать ее руку.

Он подозревал, что лакей Бачена был тщательным образом подобран по своим физическим данным.

— Скажи мне, что он говорит.

— Я не знаю, Синджин…

Он никогда раньше не видел, чтобы она краснела.

Но он заметил, что ее соски стали твердыми.

— Скажи мне, — шептал он, поднося ее пальцы ко рту и нежно их покусывая, — и я посмотрю, что я могу сделать…

* * *

Он сделал, и, как оказалось, с очень хорошим шотландским акцентом, и он был более нескромным, чем высокоодаренный лакей Бачена. И много позже, прежде чем уснуть, Кассандра сонно прошептала:

— Ты прелестный негодник…

В полусне Синджин ответил:

— А ты самая восхитительная ,шлюха, которую я знаю…

* * *

Итак, два дня спустя он стоял на верхних ступенях лестницы в доме Бачена рядом с Кассандрой, ее глупой молодой племянницей, провинциальным бароном-отцом и матерью Лавинии.

Леди Врокслей, осуждавшая принятую в свете неверность, сделала исключение для роли Синджина в семейном торжестве; поскольку Кассандра была благодетельницей, сделавшей возможным светское общество для юной Лавинии, ее осуждение ограничивалось холодными ответами и хмурыми взглядами в сторону бесчестного герцога Сетского.

Тем не менее то, что Синджин стоял рядом с Кассандрой, служило огромной притягательной силой, порождающей массу сплетен.

Он бесчестный, согласились все. И бесстыдный.

Дерзкий тоже. Беззастенчиво-наглый, как Кассандра, судачили сплетники. Высшее общество развлекалось, решив посмотреть на вызывающее зрелище — Кассандра и Синджин, жена и муж на один вечер.

Дебют юной Лавинии Врокслей собрал самое большое общество в сезоне.

— Никогда не думал, что увижу одомашненного Святого, — с сарказмом заметил один из его друзей, проходя мимо выстроившихся встречающих.

Поклон Синджина был изящным, улыбка покорной. «Кассандра умеет убеждать».

— Разыгрываешь джентльмена, Синджин, дорогой? — лукаво промурлыкала одна из его знакомых женщин, делая реверанс хозяину и хозяйке.

— Стараюсь, — ответил он с усмешкой.

— Джордж уезжает на неделю в Кент, — продолжила она, смысл фразы был очевиден.

Кассандра повернула голову и бросила сердитый взгляд:

— Право, Каролина, нельзя ли подождать с этим?

— Ты познакомилась с мисс Лавинией, Карло? — мягко вставил Синджин. — Кажется, она очаровательная девушка.

Взгляд Каролины Данфорд был устремлен в глаза Синджина дольше, чем полагалось.

— Я уверена в этом. Помни же… — И она прошла дальше, слегка коснувшись кружевным веером щеки Синджина.

— Боже милостивый, Синджин, — прошипела Кассандра, не забывая улыбаться гостям, — эта женщина нахалка. Она не могла написать тебе утром записку?

Лицо леди Врокслей стало сердитым. Сет был воплощением порока, женщины открыто предлагали ему себя. Если бы Кассандра не тратила огромные деньги на Лавинию, она была бы не прочь поделиться своим мнением с этим слишком красивым франтом и рассказать о том, что в мире еще есть уважаемые люди.

Но вдруг ее глаза в удивлении широко распахнулись, рот открылся, и она.., простила Синджину Сейнт Джону все его грехи, потому что узнала человека, пробирающегося через толпу, чтобы приветствовать герцога Сетского.

— Вечер добрый, Синджин, — проговорил приблизившийся молодой человек, одетый по последнему крику моды. — Похоже, у вас здесь весь город собрался сегодня.

— Вечер добрый, Прини, — небрежно сказал Синджин молодому принцу Уэльскому, компаньону во многих его кутежах. — Ну, теперь, когда ты здесь, вечер, конечно, будет иметь успех.

— Где крошка, ради которой ты это делаешь? — осведомился принц, пробегая взглядом линию встречающих.

— Не для крошки.

Взгляд принца вернулся к Синджину, их глаза встретились, выразив взаимопонимание.

— Кассандра, — сказал он, когда она повернулась к нему с улыбкой и реверансом, — ты сама сегодня выглядишь на восемнадцать. Как может твоя племянница выходить в свет?

И когда леди Врокслей, осознав огромную честь, выпавшую дочери в день ее дебюта, изогнулась в низком поклоне перед своим будущим королем секунду спустя, Синджин взглянул на часы и сказал беззвучно Кассандре:

— Долго еще?

* * *

Несколькими часами позже, после тысяч незначащих реплик, после сотен ящиков шампанского, после полного репертуара музыки и танцев маэстро Донги, после легкого ужина и карт и нескольких тысяч бутылок шрабового пунша, Синджин и Кассандра вошли в ее будуар.

— — Чрезвычайно забавно, — насмешливо воскликнул Синджин, падая на кровать Кассандры. Последний гость был вежливо выпровожен, солнце только начинало подниматься над стеной сада, окрашивая фасад дома Бачена в розово-красный цвет [До начала XIX века, когда впервые был образован и начал действовать институт полиции, высокие стены, окружавшие городские жилые дома, были насущной необходимостью. В XVIII веке в Лондоне орудовали многочисленные воры и взломщики. Даже в самой жалкой лачуге дверь была сделана из железа или обита им, и окна были забраны решетками с целью защиты от ночных нападений. Каждый двор был окружен высокой стеной-крепостью с тяжелыми воротами.

Каждую ночь на улицах города и дорогах к нему совершались ограбления. Этот факт отразил Др. Джонсон в стихотворении «Лондон»:

Готовься к смерти, если бродишь здесь в ночи,

Коль вышел из дому, то завещанье напиши.].

— Чрезвычайно успешно [5], — более уместно заметила Кассандра, тоже с иронией произнося наречие, выбранное в данное время светом, — потому что Лавиния плюс Тремаин или Джорджи Сесил.

— Поэтому все это было плодотворным, — спокойно сказал Синджин, сбрасывая туфли с бриллиантовой пряжкой и начиная расстегивать кремового цвета атласный короткий жилет. — Тремаин или Сесил будут прикованы кандалами к — прости мне мою резкость, — добавил он с усмешкой, — твоей очень скучной племяннице. И что хуже, — продолжил он, стремительно подняв темные брови, — один из них станет зятем скучной и праведной леди Врокслей.

— Замолчи, Синджин, — сказала Кассандра с самодовольной улыбкой. — Я выполнила свой семейный долг.

— И черт с Тремаином или Джорджи.

— Конечно, дорогой, если они такие…

— Глупые?

— Я думала немного иначе — доверчивые…

— Мы что, расставляем здесь сети? — Синджин замер на секунду, он сам не раз избегал охоты на мужчин на протяжении многих лет. Это сделало его циничным, настороженным и немного возмущенным.

— Ну же, сладкий, не воспринимай это как личную обиду.

Кассандра умела хорошо различать настроения Синджина, и она гордилась тем, что смогла так долго поддерживать его интерес к себе, не оказывая давления. При первых намеках на ограничение или обязательство Синджин Сейнт Джон обычно исчезал. — Ты можешь предупредить Тремаина и Сесила, если так ты будешь чувствовать себя лучше. Приданое, которое я дала Лавинии, добудет ей мужа. Необязательно, чтобы это были они, если это причиняет тебе боль, — с улыбкой заметила она, и, закончив развязывать пояс и ленты выреза у шелкового кисейного платья, отпустила легкий материал, который с шелковым шелестом упал на пол.

— У тебя все-таки дразнящая манера самовыражения, Кассандра, — сказал Синджин хриплым шепотом.

Кассандра стояла посередине бессарабского ковра, одетая в крохотную шелковую рубашку, скорее прозрачную, чем матовую. Она была единственной женщиной, которую он знал, с такой большой грудью, не нуждающейся в корсетах!

— К черту Тремаина и Сесила, — сказал он с усмешкой. — Иди сюда.

Солнце высоко поднялось над садом, когда Синджин и Кассандра, довольные, уснули.

* * *

Они проснулись в жаркий сонный полдень от перебранки, которая доносилась через открытые окна.

Внизу со стуком открылась дверь или захлопнулась, по звуку трудно было определить. Сквозь туман, все еще царивший в голове, Синджин уловил два или три слова, сказанных по-шотландски. Но секунду спустя сердитые голоса стихли, и весенний полдень вновь погрузил его в сонливое состояние.

Кассандра откатилась от Синджина, послав ему воздушный поцелуй; он пробормотал что-то неразборчивое и уснул.

Проснувшись опять несколькими минутами позже, он понял, что возбужденные голоса раздавались уже ближе, хотя все еще были приглушенными. Приподнявшись на спине, опираясь на локти, он бросил взгляд на спящую рядом Кассандру, а затем повернул голову в сторону двери.

Теперь шаги были слышны отчетливо, кто-то шел тяжелой решительной походкой в их сторону.., и он безошибочно определил металлический звук оружия в нескольких ножнах.

В долю секунды он вскочил с кровати и почти застегнул черные атласные бриджи, когда дверь со стуком отворилась.

И в дверном проеме показались граф Дамфрисский и два его сына, все вооруженные палашами, кортиками и пистолетами.

«Даже если бы я имел при себе оружие, шансы складывались бы не в мою пользу», — подумал Синджин.

— Мы пришли за тобой! — проревел Фергас Фергасон, звуком своего голоса выводя из туманного оцепенения Кассандру, проснувшуюся от дверного грохота.

— С какой целью? — грубо спросил Синджин, оскорбившись.

— Ты можешь одеться, если хочешь, — сказал граф, переходя от гнева на шотландский, — или можешь идти с неприкрытым задом. Мне это безразлично.

Не получив ответа на свой вопрос, Синджин решил обуть хотя бы туфли, куда бы его ни вели. По гневу графа Дамфрисского Синджину нетрудно было догадаться, что здесь замешана Челси.

— Я могу что-нибудь сделать? — спокойно сказала Кассандра, сев на кровати, окончательно проснувшись и прикрывая грудь простыней. Смысл развивающихся событий можно было угадать. Вооруженный разгневанный отец и два его сына пришли, чтобы увести Синджина, это, конечно, связано с соблазнением.

Она узнала Данкэна. Кто была леди?

— Скажи Сенеке, — сквозь зубы ответил Синджин, засовывая руки в рукава рубашки. Одев ее через голову, он добавил:

— И Саару.

— Можете им сказать, что Сейнт Джон отправляется в свадебное путешествие, — прогремел граф, — и навряд ли вернется в ближайшее время.

Синджин стремительно поднял голову при слове «свадебное» и застыл на месте, с жилетом на уровне локтей.

— Вы сошли с ума, — сказал Синджин таким ледяным тоном, что Кассандра поежилась, несмотря на жаркий полдень.

— В этом ты прав, Сейнт Джон, — выкрикнул Фергас Фергасон. — Я вне себя. Теперь попрощайся с леди Бачен, потому что ты больше не будешь согревать ее постель.

— Как умно, — сказала Кассандра вполголоса, — но все услышали ее слова в абсолютной тишине комнаты, и граф еще больше нахмурился.

— Умно или смешно может быть в лондонском свете, но браки обязательно случаются в семье Фергасонов, моя леди, поэтому вам придется подыскать другого скакуна для вашего развлечения.

Она не считала возможным сдерживать порочные наклонности герцога Сетского независимо от того, женат он или нет, но тон графа мешал высказывать вслух такие замечания.

— Вы переходите границы дозволенного, граф, придя сюда, — заявил Синджин, кое-как одевшись и кипя от гнева. — Но вы дурак, если считаете, что можете силой заставить меня жениться.

— Ты женишься, даже испуская последний дух, если это потребуется, но ты женишься. — Граф Дамфрисский нацелил пистолет на грудь Синджина, его руки дрожали, взгляд был суровым. — Свяжите его, — приказал он сыновьям.

— Дьявол, это какое-то средневековье, — сказал Синджин, когда Данкэн и Нейл приблизились. Но ему было интересно: как много они знали, Челси во всем призналась? Они знают об Оакхэме и той ночи в Йорке? Он не мог отрицать своего участия в соблазнении их сестры. Но, Господи, женитьба?!

— Может быть, это средневековье, — сказал коротко и грубо Данкэн, с решимостью добавив:

— Но она моя сестра. — Это было бесповоротное утверждение факта, и никакие обвинения не имели здесь значения, фамильная честь требовала справедливости.

«У них были различные представления о справедливости», — подумал Синджин, увидев, как Нейл развязывает на своем поясе веревку. Черт побери, но он не собирается идти отсюда, как ягненок на бойню.

Он ударил кулаком в удивленное лицо Нейла и с нечеловеческой силой отбросил в сторону Данкэна так, что последний растянулся на отличном цветочном ковре Кассандры. Синджин побежал к открытому окну.

Они могут обсудить особенности семейной чести при менее неблагоприятных для него обстоятельствах, он один и не был вооружен, и их силы равнялись один к трем.

Когда Синджин вскочил на подоконник, одна пуля просвистела рядом с его лицом, а когда нога была уже с другой стороны, граф холодно сказал:

— Следующий выстрел для твоей дамы.

Крыша портика находилась меньше чем в двух метрах под ним, и за доли секунды он взвесил искренность угрозы графа и близость свободы. Но у него, конечно, не было выбора: нельзя было подумать даже о малейшей возможности причинить вред Кассандре.

Он перекинул ногу обратно в комнату и сел на широкий подоконник, изучая Кассандру, которая была в ужасе от своего положения заложницы.

— Вы защищаете женщин только в пределах семейного круга, как я понимаю.

— Давай все по порядку, — ответил отец Челси таким же грубым голосом, как и Синджин. — Твое присутствие у алтаря перевешивает теперешнее хорошее состояние здоровья герцогини Баченской.

— Благородные поступки в цене.

— Возможно, но, кажется, ты забыл о цене, когда развлекал мою дочь.

Его дочь! Кто эта крошка? Опасность ее собствен ной жизни миновала, и теперь ее ум сплетницы пытался вспомнить всех мисс с севера. Почему она никогда не слышала о дочери графа Дамфрисского? Только Синджин мог найти красотку, которую никто не видел.

И пока дуэли оставались средством удовлетворения за мужское оскорбление, у Синджина не было шансов защитить себя. Его за руку притащат к алтарю, как самого простого смертного.

— Ваша дочь никогда не упоминала об этой цене, — нагло сказал Синджин, удивляясь тому, что все еще считал себя связанным честью с тайной пятидесяти тысяч фунтов, которые дал Челси.

— Вы, действительно, думаете, что у вас так что-нибудь получится?

— Я знаю, что получится. Выгляни в окно. Ты бы не ушел далеко.

Синджин обернулся, окинув взглядом дорогу и сад, которые минуту назад были пустыми, кроме нескольких пчел на цветах. Отряд шотландцев в зелено-голубых юбках, цвета клана Фергасонов, с оружием в руках окружил выход и охранял ворота.

— Итак, вы бы не стали стрелять в Кассандру? — сказал Синджин, вновь поворачиваясь лицом к противнику.

— Возможно, нет. — Голос графа звучал так же двусмысленно, как и его ответ. — Но не делай ошибки, думая, что моя вежливость распространяется на тебя, — добавил он. — Потому что я застрелю тебя в одно мгновение. С каждой минутой мне становится все труднее и труднее сдерживать себя.

— Но тогда ваша дочь лишится мужа, которого вы так усердно преследуете, — лениво протянул Синджин.

— Я не сказал, что убью тебя.

Неожиданно Синджин испытал какое-то чувство неизбежности, словно перед ним захлопнули дверь.

Быстро выглянув из окна, он сосчитал — двадцать пять, достаточно, чтобы силой разрешить этот вопрос.

Он попался, и основательно.

Вашу дочь может расстроить выбор, сделанный вами, — сказал он спокойно, переведя взгляд голубых глаз обратно на графа. — Вы думали об этом?

— Постоянно, — резко сказал Фергас Фергасон, его взгляд был непреклонен. — Теперь свяжите его.

Глава 23

Кассандра послала за Сенекой, как только группа прикрытия шотландцев покинула ее дом, но это было много часов спустя, после того, как забрали Синджина.

Фергасоны имели большой запас во времени.

Кассандра встретила Сенеку в вестибюле, явно обеспокоенная положением Синджина. Провожая его в библиотеку, она почти все рассказала ему в общих чертах до того, как предложила сесть.

— Дамфрйс забрал его? — спросил Сенека, опускаясь в большое кресло, относящееся к эпохе короля Якова I. — Ты уверена?

— Я знаю Данкэна. Я уверена. — Кассандра ходила туда-сюда, не в состоянии успокоиться, после того как ее продержали взаперти в течение шести часов вежливые, но первобытно здоровые и молчаливые члены рода Фергасонов. Для женщины, склонной к легкомысленной болтовне, долгие часы молчания были мучительны.

— И ты думаешь, они направились на север? — Сенека не выказывал никаких опасений, а лишь задавал краткие, быстрые вопросы по существу. Он твердо намеревался покинуть Лондон в течение часа.

— Дамфрйс скакал на север, поэтому я думаю, что в его имение в Аиршире.

— Такой большой отряд не останется незамеченным. Их легко будет выследить.

— Они уехали около шести часов назад…

— Мы скоро отправимся в путь. Саар вооружает сейчас конюхов.

— Вам потребуется больше, чем несколько конюхов против армии рода Дамфриса. Он, действительно, намерен женить Синджина на свой Дочери. И немедленно.

— Я беру с собой бедуинов, — спокойно сказал Сенека, — которые смогут за себя постоять. — Он улыбнулся уверенной улыбкой, которая, казалось, говорила, что любые трудности преодолимы. — И возможно, церемония состоится не в ту же минуту, как они прибудут.

— Если ты берешь с собой бедуинских головорезов, можно считать Синджина свободным. Но я подозреваю, у невесты было достаточно времени, чтобы организовать «торжество», а Дамфрйс предполагал погоню, иначе не оставил бы здесь отряд, чтобы не дать возможность сообщить тебе. Я думаю, что церемония состоится немедленно…

Сенека повел плечами, сознавая непримиримое отношение своего друга к браку.

— Ну, в таком случае существует развод.

— Если дочь Дамфриса какая-нибудь непорочная молодая девушка, суд и парламент могут не согласиться на развод. Если она честная, у Синджина просто не будет причины… Дерби проиграл свое дело, потому что те, с кем он изменял, выступили против него [Замужняя жизнь Элизабет Стенли с самого начала представляла собой откровенный скандал. Эдвард Стенли, 12-й граф Дерби, самый богатый человек Англии, привел к алтарю неизвестную девятнадцатилетнюю красавицу, которая, как утверждают авторы того века, была «принесена в жертву» Стенли ее тщеславной матерью, герцогиней Арджилл. «Такой союз не обещал много счастья, и частенько из Оукса (имение Дерби) были слышны горестные вздохи юной красавицы. Леди Дерби, однако, сумела отыскать способы времяпрепровождения в городе, — продолжает документалист, — лорд Дерби также имел свои интересы». И когда он четыре года спустя повстречал Элизабет Фаррен, актрису «Ковент-Гардена», то попытался развестись с женой.

Когда дело о разводе стало обсуждаться во всеуслышание, взаимная супружеская неверность графа и графини Дерби стала основной темой разговоров, а любовные авантюры леди были обсуждены публично в суде. Однако она имела неопровержимые доказательства против своего мужа, поэтому тот добился лишь формального развода, и ему пришлось оставить за ней титул Дерби. Впоследствии леди Дерби, брошенная непостоянным и изменчивым Дорсетом, вызывала сочувствие и симпатию друзей, однако королева уже не допускала ее ко двору.

Лорду Дерби пришлось ждать с большим нетерпением смерти бывшей жены с тем, чтобы жениться на молодой актрисе Элизабет Фаррен. Леди Дерби умерла лишь в 1797 году, и только тогда Эдвард Стенли, низкорослый человечек, считавшийся как самым богатым, так и самым уродливым пэром королевства, женился на Элизабет Фаррен.]. — Кассандра хлопнула по портьерам с шелковыми кисточками, проходя мимо. Она была раздосадована тем, что забрали Синджина. — В конце концов, Синджин переспал не с той женщиной.

Сенека вздохнул.

Он тоже это знал, чертов дурак.

Кассандра вдруг прекратила свою беспокойную ходьбу.

— Она что, такая красивая?

Сенека молчал, уловив ноту зависти. Кассандра была одной из красавиц света, но экзотической, яркой и темноволосой.

— Она другая, — по-доброму сказал он.

— Она, должно быть, совсем другая, раз поставила Синджина на колени.

— Девушка любит лошадей, — сказал он, используя слова, которые произнес Синджин, чтобы прекратить вопросы.

— Что, черт возьми, это значит? — Ее черные брови вдруг вопросительно поднялись. — Мы что, обсуждаем порочное извращение?

Сенека покачал головой. Улыбка оживила его серьезные черты.

— Я очень сомневаюсь в этом, я просто повторяю его замечание. Но тебе придется спросить у Синджина.

— Я, конечно же, спрошу, когда он вернется в город со своей новой женой. — Улыбку Кассандры нельзя было назвать приятной.

* * *

Сенека и Саар выехали немедленно с маленькой группой конюхов. Они надеялись на лучшее в своем предприятии, на то, что это будет скорее скрытый рейд, чем фронтовая атака. В любом случае, даже у герцогов уже не было вооруженных отрядов, поэтому собрать большие силы за такой короткий срок было невозможно, хотя преимущество Синджина заключалось в том, что он привез своих конюхов из диких степей. Их с колыбели обучали только двум достойным мужским занятиям: лошадям и сражениям.

Система шотландских кланов, хотя теоретически была сломана сорок лет назад после Кулодена, не уменьшила семейных обязательств внутри рода. Граф Дамфрисский, как наследник титула и фактический владелец имений клана, имел в своем подчинении верных соплеменников, составляющих грозную армию.

Размер отряда Фергасонов мешал тайному передвижению, и их путь был очевиден, начиная со ступеней дома Кассандры. Шотландцы спешили, не заботясь о том, чтобы скрыть свой путь. Несмотря на то, что преследователи были на чистокровных лошадях Синджина, они не смогли сократить интервал в семь часов.

Сенека знал, что граф Дамфрисский с отрядом тоже будет скакать на самых лучших лошадях. Ни одна из групп не останавливалась для сна или отдыха. Лошадей фергасонский отряд менял на станциях, где заранее было оставлено подкрепление. Сенека и Саар взяли берберийских скакунов из конюшни Синджина, о выносливости которых ходили легенды. Они могли скакать несколько дней галопом, не уставая. Выбранные ими хеймурские степные лошади, поэтично окрещенные как «пьющие ветер», демонстрировали завидную скорость, красивый свист ветра и замечательную способность преодолевать триста двадцать миль в двадцать четыре часа [6]. На быстроногих отважных хеймурских скакунах отряд Синджина надеялся сократить разрыв во времени, потому что английских лошадей не тренировали на выносливость.

Саар и Сенека испытывали радостное возбуждение, которого они уже давно были лишены, когда вихрем неслись спасать своего друга. Воспитанные в условиях аскетичных культур — один из Северной Африки, другой из Северной Америки, — они ни в чем не испытывали нужды: у них было достаточно умения, чтобы накормить лошадей, им хватало скудных, взятых с собой запасов, а также смертоносных пистолетов, заткнутых за пояс, и ружей, висевших за спиной. Останавливаться не было нужды.

Они мчались на север, отряд черных всадников верхом на стройных, длинноногих гнедых с раздувающимися ноздрями и огромными глазами. Ими командовал краснокожий индеец, одетый в кожаную куртку с бахромой, украшенную бисером. Экзотический отряд вызывал возбужденные возгласы в деревнях и городах вдоль Великой северной дороги, по которой они проезжали.

Саар скакал целеустремленно, со смертоносной скоростью.

* * *

Тем временем Синджин, окруженный Фергасонами, со связанными перед собой руками, продолжал трястись в направлении севера лишь с короткими остановками, чтобы сменить лошадей. Новую лошадь ему всегда приводил один из членов клана где-нибудь за деревней, которую они проезжали.

У Синджина была многочисленная охрана, поэтому никому не пришло бы в голову помогать ему. Но побег был постоянно у него на уме; он не хотел становиться мужем без сопротивления. Жизнь Кассандры была вне опасности, он рисковал только своей.

Он оставался настороже, высматривая знакомые места и ища возможность бежать. Вечером они проезжали ремонтируемый мост, который был сужен и мог пропустить только двух человек одновременно, впереди был лес. Случай упускать было нельзя. Он нетерпеливо сидел в седле, ожидая, пока проедут три пары всадников перед ним, внимательным взглядом изучая окрестности в поисках укрытия. Наконец, наступила его очередь, и, сопровождаемый всего одним шотландцем, он тронул лошадь, считая удары копыт по деревянному настилу. Синджин думал о близкой свободе; как только его лошадь опять ступила на твердую землю, он ударил ее каблуками, направив точно к группе деревьев вдоль дороги, и помчался прочь. Целясь в самую гущу, он выехал на тенистую зеленую линию, на двадцать ярдов опередив своего первого из кричащих преследователей.

— Остановите его! — закричал граф Дамфрисский, все еще находясь на противоположном берегу реки, выхватив пистолет из чехла, приделанного к седлу, и прицелясь.

Синджин пришпоривал коня, злобно ударяя каблуками по бокам гнедого. По лицу хлестали ветки, подлесок трещал и ломался, когда подгоняемая лошадь, словно таран, неслась по густым зарослям.

Сзади раздавался тяжелый топот преследовавших лошадей, всадники стреляли, но на такой скорости трудно было целиться, а густая растительность служила прикрытием.

Впереди показался долгожданный просвет. В таком густом лесу возможность остаться без лошади была ужасающе рельефной, и Синджин с благодарностью заметил манящее чистое небо в пятидесяти ярдах от себя. На открытом пространстве он мог набрать скорость. Несясь во весь опор, Синджин выскочил из леса и быстро огляделся: слева — река, прямо впереди — вспаханное под пар плавно уходящее вверх поле, далеко справа — шпиль какой-то церквушки.

Повернув направо, он снова пришпорил лошадь и с благодарностью почувствовал, как она напряглась, готовясь увеличить скорость. У Фергасонов были отличные скакуны. Если добраться до деревни раньше преследователей, можно найти убежище в церкви.

В вечерней тишине раздались громкие крики преследователей, выскочивших из леса, и вокруг него снова засвистели пули. На открытом пространстве он был превосходной мишенью. Пригнувшись низко к шее лошади, Синджин оценил расстояние до возможно спасительной деревни. Самое большое — четверть мили, и у него был шанс. Еще пятьдесят ярдов.., может, повезет застать главного судью графства дома? Шотландский способ добывать женихов являлся незаконным в цивилизованном мире.

Ближе…

Ближе…

Всего только двести ярдов еще…

Он уже мог дотронуться до деревенской изгороди, отделяющей ее от дороги, когда пуля настигла его.

У Фергасонов, должно быть, собственные заряды, мелькнуло у него в сознании, когда мощный удар выбил его из седла. Но он не смог сразу определить место попадания, потому что ударный шок, казалось, отдавался во всем его теле и голове с беспорядочной взрывчатой силой.

«В каком состоянии их мишень, — шутливо подумал Синджин, удивляясь, что чувство юмора сохранилось даже тогда, когда он испытывал мучительную боль. — Челси получит своего жениха мертвым или живым?» Его связанные руки, похоже, отказывались слушаться. Это неопределенное дурное предчувствие возникло, когда вращающаяся земля стала приближаться с отчаянной скоростью, и он обнаружил, что сил не хватало, чтобы смягчить падение.

Синджин услышал ужасный крик, ударяясь о землю. Этот крик, все еще звучавший в его теле сильными мучительными приступами, каким-то образом издал он сам. Спустя целую вечность невыносимая боль сконцентрировалась в одно терзающее агонизирующее ядро там, где рука соединялась с плечом.

«Ага, — неясно подумал он, уже плывя к зовущей темноте. — Плечо, это не смертельно. Фергасоны отличные стрелки. И Челси Эмити Фергасон не обманули с женихом».

* * *

Они отнесли его окровавленное тело к деревенскому аптекарю.

— Несчастный случай на охоте, — сказал граф голосом, предполагающим, что любые расспросы нежелательны. — Рану нужно промыть и перебинтовать. За ночь мы должны проехать еще некоторое расстояние, — коротко добавил граф. — Поэтому плечо надо плотно перевязать.

Аптекарь трудился над Синджином, благодарный за то, что его пациент без сознания, потому что ни один человек не мог вынести боли при извлечении из тела разлетевшихся осколков пули.

— Ему нужно отдохнуть ночи, — осторожно объяснил аптекарь, завязывая последний бинт. — Рана может открыться от тряски.

— Мы сможем отдохнуть завтра, — резко ответил граф. — Приведите его в чувство.

И когда Синджину поднесли к носу нашатырный спирт, он дернулся и пришел в себя, все еще представляя в полусне, что находится в колониях. Через секунду он застонал от ужасной боли и, открыв глаза, вспомнил, что страдает не от ран, полученных в Сарагосе, а является жертвой своего будущего тестя.

Ночная быстрая езда была невыносимой терзающей пыткой, и Синджин знал наверняка, что это радует сердце графа Дамфрисского. Герцог сжимал зубы от глухого ритма тряски, которой подвергалось его покалеченное плечо, благодарил аптекаря за дозу настойки опиума, спасавшую от потери сознания, и думал, как однажды сможет отплатить тем же человеку, ломающему ему жизнь.

Синджин никогда не был мстительным, но в течение той долгой, казалось, бесконечной ночи, испытывая резкую боль, он обнаружил, что обладает способностью чувствовать ярость. Засевшую глубоко внутри ненависть, способную вскармливать ответную месть через несколько поколений.

Жаль, что его кровавая страсть была направлена против будущего тестя.

* * *

Они прибыли в Холибоу, в Аиршире, ранним вечером на следующий день. Без всяких церемоний Синджина проводили в приготовленную для него спальню на первом этаже, с горячей ванной и чистой одеждой.

Он никого не увидел, кроме престарелого слуги.

Когда его помыли, заново перебинтовали, одели и накормили, старик унес остатки еды и банные принадлежности. Спустя короткое время в дверном проеме комнаты показался Нейл, с синяком от недавнего удара Синджина, и сказал:

— У вас есть пять минут на то, чтобы привести в порядок ваши отношения с моей сестрой.

Дверь захлопнулась за Нейлом, звук повернутого ключа напомнил, что он в плену. И герцог стал ждать следующий акт ужасающей драмы в своей новой, полной мешающих жизни препятствий.

Синджин испытывал отвращение и гнев такой силы, что понять это мог только человек с такой неограниченной властью. Он находился в неестественно затруднительном и неприятном положении. Его принуждали, ограничивали, держали в плену. Неслыханно для пэра такого ранга, чересчур для такого человека, как Синджин, не покорившегося отцу, а вместо этого много лет назад порвавшего с ним навсегда.

И теперь он был ранен и в плену — и почти женат насильно.

Все из-за суки с золотыми волосами.

Глава 24

Синджин стоял посреди комнаты, глядя на дверь.

Гнев его был настолько сильным, что приходилось сжимать кулак здоровой руки, чтобы не ударить во что-нибудь. Лучше в одного из Фергасонов.

Челси выглядела очень бледной, когда вошла в комнату. Зеленая с голубым шаль, скрепленная на плече серебряной брошью с изображением семейного оружия, резко контрастировала с пепельным цветом ее лица. Он почти почувствовал к ней жалость, таким трагическим был взгляд глубоких лиловых глаз. Но ощущение сразу же рассеялось от скрежещущего звука ключа, снова повернутого в замке, напомнив, что до насильственной женитьбы оставалось всего несколько минут.

— Ты сука, — проорал он. — Ты этого добивалась с самого начала, не так ли? Пятьдесят тысяч было недостаточно для вас. Богом проклятые бандиты Низменностей. Ты захотела мой титул тоже.

Два розовых пятна появились на бледных щеках Челси от его грубых слов, и, если бы ее несчастье не было столь велико, она бы ответила с той же горячностью. Но она находилась в плену так же, как и он.

— Я сожалею обо всем, что случилось с твоим плечом, и.., о гневе отца. И независимо от того, что ты думаешь, — спокойно сказала Челси, — я не являюсь добровольной участницей всего этого. Я понимаю твой гнев, — продолжала она, прижав руки к двери, словно ища поддержку под его дьявольским взглядом. — Я в такой же степени подвержена тяжеловесным методам отца, но ты не можешь отрицать своего участия.., по крайней мере.., с точки зрения равной ответственности. Это твой ребенок, в конце концов.

— Возможно, — сказал он тихим злобным голосом, оставаясь неподвижным, с жестким холодом в глазах. — Насколько я помню, «греческие губки», которые я дал тебе в Оакхэме, все-таки использовались.

— Это могло случиться до или после Оакхэма, хотя, — сказала она с едва уловимой тенью сарказма, не склонная пассивно принимать роль авантюристки, — как я помню, не раз в Оакхэме ты был слишком нетерпелив, чтобы дать возможность воспользоваться «греческими губками».

Ей всегда удавалось говорить убедительно, и, если бы его не держали в плену, чтобы вскоре, оказывая давление, женить, он бы охотно принял ее доводы.

— Ты могла переспать с кем-нибудь еще между Ньюмаркетом и Оакхэмом или сейчас, — нагло сказал он. — Мне не нравится быть выбранным в качестве отца твоего ребенка.

— Ты несешь ответственность за свои поступки, несмотря на твое высокое положение. — Каждое слово было произнесено с одинаковой сдержанностью, но лиловые глаза Челси наполнились негодованием. Она вдруг вздохнула с легким сожалением. — Послушай, — спокойно продолжила она, — я не спорю о том, кто в большей степени ответствен за это, и понимаю свою роль в зачатии ребенка. Если бы я не была так уязвима для силы моих отца и братьев, так же как и ты, я бы сейчас здесь с тобой не разговаривала. Я бы спряталась где-нибудь до рождения ребенка. Без тебя, даже не ставя тебя в известность. Без всяких требований. Я не была ни в чем заинтересована, когда мы с тобой встретились, только в возможности избавиться от епископа Хэтфилдского. Я до сих пор ничего от тебя не хочу, но моя семья против, и я бессильна что-либо сделать. — Ее подбородок слегка поднялся, а глаза изучали его с некоторой предвзятостью, отсутствовавшей раньше. — Но другие мужчины берут на себя ответственность за своих детей… Конечно, это неслыханная вещь в твоем изысканном мире.

Синджин смотрел на нее, насмешливо прищуривая глаза, при каждом резком слове его плечо слегка вздрагивало:

— Такие, как Девоншир, ты имеешь в виду, который держит жену и любовницу под одной крышей, а также свое кровосмешение, вертящееся под ногами.

Или наших знаменитых герцогов королевской крови, имеющих детей от многих женщин, но не женившихся ни на одной. — Его голос был холодным, как лед. — Может, ты имеешь в виду Тофама Болингброука, наплодившего детей жене Честера. Или ты, возможно, думаешь о Левесон-Горе. Он только что женился на младшей дочери Литсестершира после того, как в третий раз сделал беременной Диану Фаулер. Не надо со мной говорить об ответственности как член методистской церкви, — резко сказал он. — Я — Сет, и это устраняет ответственность, о которой ты говоришь.

Он был прав, конечно, ни одного пэра столь высокого ранга не заставляли жениться насильно. Так же, как не заставят его, если она будет стоять на своем.

— Если бы я могла, я бы убежала, — прошептала Челси, ослабевшая от недель бесполезных споров со своим отцом. Она не хотела мужа. Затруднительное положение, в котором она теперь находилась, возникло из-за ее желания избежать именно этой западни. — Я хочу, чтобы ты был моим мужем не больше, чем хочешь ты, чтобы я была твоей женой. — Слова в конце прозвучали лишь как отголосок звука, и она вдруг села на ближайших стул, у нее закружилась голова.

Синджин стоял в стороне, подозрительный, слишком хорошо знакомый с женскими уловками. Клетчатая шаль Челси, волочащаяся по полу, была для него символом мира, все еще живущего по средневековым обычаям. В его утонченном мире избегали публичных скандалов. Необычная беременность не требовала брака. Часто дети благородных семей имели разных отцов. Беременные леди-аристократки уезжали за границу, чтобы родить ребенка любовника, и возвращались из своих «путешествий» с ребенком «двоюродной сестры», которого затем воспитывала родственница, удаленная от света. Все понимали, что есть разумные решения. В конечном счете брачные отношения совершались для продолжения династии, ради необходимых наследников, иногда по любви, но не по причине беременности.

Наблюдая за ее увеличивающейся бледностью, он уже собирался спросить, не нужна ли его помощь, когда она отрывисто сказала:

— Таз. — И прижала руки ко рту.

Он двинулся с молниеносной быстротой, схватив таз для умывания с подставки возле окна, и, сделав выпад вперед, поднес керамический сосуд к ее рту как раз вовремя, чтобы поймать отторгнутый обед. Она выглядела такой несчастной, что он почувствовал, как его горечь немного ослабевает.

— Тебя часто тошнит? — спросил он, предлагая ей свой носовой платок.

Она кивнула, ее желудок все еще не освободился.

Отставив таз, Синджин присел, нежно вытер ей глаза и рот, видя, как она дрожит.

— Тебе холодно? — Он не был жестоким человеком от природы. Опять звучал знакомый, низкий, густой голос.

Она отрицательно покачала головой, и ее тело задрожало от нового приступа.

— Бедняжка, — пробормотал он. Встав, он подошел к кровати, сдернул покрывало и, вернувшись, аккуратно обвязал им Челси.

Он слегка улыбнулся и сел на корточки, так, что их глаза оказались на одном уровне. Это была первая улыбка, увиденная ею с того момента, как она вошла в комнату.

— Мне теперь придется играть роль няньки?

— Мы не будем вместе, — сказала Челси.

На его лице изобразилось удивление.

— Они отвезут тебя на север, в рыбачий дом.

— Почему?

— Они думают, что ты можешь сделать со мной что-нибудь плохое…

Что-то нечеловеческое мелькнуло в его глазах, ужасное и свирепое, и Челси подумала, что, может быть, ее семья права, опасаясь за нее. Но он, кажется, взял себя в руки, хотя голос стал настороженным.

— На сколько?

— Пока не родится ребенок.

— Невозможно! — вырвалось у него. Он вскочил, взглянул вниз на Челси, злость снова вернулась к нему, развернувшись, он шагнул к окну.

В голове пронеслась арифметика: "Шесть месяцев!

Нет, семь! Дьявольская чертовщина! Эти шотландские бандиты понимают, какой сейчас век?" — Его пальцы, прижатые к подоконнику, побелели.

Обернувшись, он сказал отрывисто и сжато:

— Что, если я откажусь?

— Это не имеет значения. Папа созвал еще людей для эскорта на север. Еще тридцать Фергасонов будут следить, чтобы ты не отказался.

— Я очень сожалею, — сказал Синджин леденящим безжалостным голосом, — что встретил тебя.

Она вздрогнула от его дикой ненависти, не в силах противостоять ему в данную минуту. В любом случае, она уже две недели сражается без успеха со своей семьей, без всякого успеха, и она устала.

— Я тоже сожалею, — проговорила Челси. — Бледно-лиловая тень легла вокруг ее уставших глаз. Он ни в чем не считал себя виновным, он винил ее, будто его соблазнительное очарование, легкая дружба, нетерпеливое преследование не были связаны никоим образом с обстоятельствами, которые свели их вместе. — Как удобно для мужчин, — сказала она со страстью в голосе, — иметь возможность уйти.

— Как удобно для женщин, — грубо сказал он, — устраивать западню.

* * *

Через несколько минут граф Дамфрисский с суровым лицом предложил им выбирать, хотят ли они быть связанными или стоять свободно на своем венчании. Но венчание состоится. И молча стал ждать ответа.

— Куда я смогу бежать? — сердито сказал Синджин, не собираясь произносить брачный обет в положении раба.

— К чему притворяться, отец, когда меня заставляют подчиниться твоей воле, словно крепостную?

Свяжите меня, — сказала Челси, и каждое отдельное слово падало, как капля яда, в гробовую тишину.

— Очень хорошо, — резко сказал ее отец, чье терпение кончилось еще две недели назад.

Независимо от ее желания, его твердолобая дочь не родит на свет внебрачного ребенка. Он шотландский помещик, и ему будут подчиняться, как подчинялись Фергасонам еще на заре истории, и если ей нравится строить из себя мученицу, пусть.

Краткий кивок семейному священнику несколько минут спустя, и церемония началась. Пятьдесят вооруженных членов клана Фергасонов были свидетелями, блестящее оружие сверкало в освещенной свечами церкви.

Одетый в вещи Фергасонов, в специально найденный просторный пиджак, не стесняющий перебинтованного плеча, Синджин стоял неестественно прямо, не вслушиваясь в слова, глядя неопределенно поверх лысой головы священника. Он часто не сознавал значительности своей семьи и имени, но его вдруг охватило торжественное чувство на церемонии бракосочетания, не зависящее от неортодоксального характера происходящего. Следующая герцогиня Сетская стояла рядом с ним, еще одна жена Сейнт Джонов в длинной истории, восходящей к первым нормандским баронам.

Сейнт Джоны пришли в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем. Они стояли рядом со своим королем, сильные и доблестные, во время тягот первых лет и потом, на протяжении столетий. Его сын, возможно этот ребенок, унаследует его титул. Трезвое размышление для мужчины, никогда не задумывавшегося о браке всерьез.

Он взглянул на свою невесту, связанную, как цыпленок к жарению, стоявшую рядом с ним. И первый раз со времени своего похищения почувствовал желание засмеяться. Несмотря на различия, а их было много, невзирая на противозаконность его насильственного брака, дочь графа Дамфрисского, конечно, не принесет покорной крови в семью.

Она, должно быть, почувствовала на себе его взгляд, потому что посмотрела вверх в ту же секунду, и, видя его сдерживаемую улыбку, нахмурилась.

— Ты видишь какой-нибудь мерзкий юмор в этой ситуации? — прошептала она. Цветы у нее в волосах качнулись от негодования.

— Я нахожу твой способ послушания неуклюжим, моя дорогая герцогиня. — Белое муаровое платье было неподобающим образом украшено связывающей ее веревкой.

— Я еще не твоя чертова герцогиня, — прошептала она, не обращая внимания на негодование своего отца и недовольный вид священника.

— Хотите ли вы, леди Челси Эмити Фергасон Дамфрисская, — произнес нараспев священник, заканчивая короткую церемонию, — чтобы этот мужчина стал вашим законным мужем?

— Нет, — выпалила она.

— Она говорит «да», — вежливо заметил ее отец. — Продолжайте.

Маленький священник осторожно перевел взгляд с одного лица на другое, но, стремясь не быть проколотым, как подушка для иголок, пятьюдесятью клинками, оскверняющими Храм Господний, не смог сделать ничего другого, как продолжить:

— Берете ли вы, Синджин Сейнт Джон, герцог Сетский, эту женщину в законные жены?

Синджин посмотрел на серьезное лицо Челси, бросил быстрый взгляд на воинское множество, окружавшее его, и решил, что скажет сам свои слова на собственном венчании.

— Да, — произнес он ясным голосом.

Неловко сняв свое кольцо с левой руки, так, что поврежденное плечо вызвало боль, от которой на лице изобразилась непроизвольная гримаса, он надел огромное кольцо на безымянный палец ее руки, затем нежно закрыл ее руку в кулак. До этого оно принадлежало его отцу и деду. Это был подарок предку Сейнт Джона за верность, как говорит предание, от короля Ричарда по возвращении из Земли Обетованной.

— Оно живет в тебе, моя герцогиня, — прошептал Синджин семейный девиз Сейнт Джонов, особенно подходящий в данном случае.

«Все кончено», — подумал он, когда священник захлопнул молитвенник. Через два месяца после того, как он обнаружил сестру Данкэна в своем экипаже.

Он был женат.

«Все кончено», — подумала Челси. Кольцо Синджина, еще теплое от его пальца, было у нее в кулаке, как его ребенок в утробе. Случилось то, чего она хотела меньше всего на свете.

Она, была замужем.

* * *

Как всегда во время свадеб, ни с невестой, ни с женихом не советовались, и сразу после короткой церемонии Синджина впихнули в закрытый экипаж вместе с двумя вооруженными Фергасонами, а остальная "охрана выстроилась впереди и сзади от повозки.

И началось его путешествие на север.

Челси развязали, отправили в ее комнату и заперли.

Их первая ночь медового месяца оказалась бессонной как для невесты, так и для жениха, но не по обычным романтическим причинам.

Они оба планировали побег.

Глава 25

Челси оставили под охраной в Холибоу, но основная часть шотландцев вместе с отцом и братьями сопровождала Синджина в путешествии на север. Люди Синджина будут заинтересованы освободить его, и поэтому граф разделил свои силы соответствующим образом.

В конюшнях почти не оставалось лошадей, в доме были освещены всего несколько комнат, когда Сенека и Саар прибыли в Холибоу. Более тщательная разведка показала, что в доме как будто находилась одна Челси и умеренное число охраны.

Новая невеста одна? И под охраной? Определенно она и ее родители не ладили, заключил Сенека. Но он был вынужден дождаться, пока вся прислуга уйдет спать, пока глубокая ночь опустится на старый каменный загородный дом, окутав все в скрывающую тьму.

Тогда Сенека и его отряд без кровопролития и с минимальными трудностями вытащит Челси из кровати. Поскольку их стиль ведения войны предполагал неожиданность нападения, все были хорошо подготовлены к необходимым тактическим действиям.

Патрулирующих охранников заставили замолчать одного за другим, а Сенека и два бедуина взобрались по гранитной стене с помощью веревки, удобно наброшенной на верх водосточной трубы.

Челси даже не заметила, как трое мужчин забрались в ее комнату через окно, приоткрытое, чтобы впустить чистый ночной воздух. Они неслышно прошли по ковру; обувь без каблуков была бесшумна, оружие, заткнутое за пояс, не издавало ни звука. И первый испуг и страх от прикосновения руки, закрывшей ей рот, быстро отступили, когда она открыла глаза и увидела в темноте лицо Сенеки.

Челси махнула ему, чтобы показать дружеское расположение, и, когда рука осторожно приподнялась, она прошептала:

— Я знаю, куда они его повезли.

— Куда? — спросил он тихо, чтобы слышала только она.

— Я покажу тебе.

— Нет, просто скажи. Ты будешь нас задерживать. — Затем, вспомнив, как она почти выиграла у Фордхэма, сказал немного по-другому:

— Мои люди не привыкли путешествовать с женщинами.

— Ну, хорошо тогда, — мягко сказала Челси и улыбнулась, — им придется попробовать это. Вы не знаете, куда везут Синджина, я знаю. И пока вы не заберете меня отсюда, я не скажу.

Сенека колебался лишь доли секунды, взвешивая возможные опасности, но два его спутника, высокие темные тени у ее кровати, казалось, не отпугивали графскую дочь. Итак, если она хочет испробовать более смертоносный способ… И она была, судя по всему, новой женой Синджина.

— Синджин женился на тебе? — спросил он, чтобы прояснить ситуацию.

— Да.

— г По собственному желанию? — Хотя ответ был достаточно очевиден, ему требовалась большая определенность.

— Конечно, нет.

— А ты? — Это было ужасно невежливо, но имело значение, если она хотела ехать с ними.

— Меня связали во время церемонии.

Никакой двусмысленности. Взять ли ему ее? Сенека вздохнул, здравый смысл кричал о категорическом несогласии.

— Значит, охрана здесь, чтобы держать тебя взаперти, — неопределенно сказал он.

— И не впускать вас, — добавила Челси.

Когда она улыбнулась, Сенека сразу же понял, как она смогла ослепить даже такого пресыщенного мужчину, как Синджин.

— Оденься поудобнее, — сказал он, смягчившись. — Мы редко останавливаемся.

Челси уже сбрасывала одеяло с кровати, пока он говорил. Никакая излишняя скромность не могла уменьшить ее желания свободы.

— Дайте мне пять минут, — сказала она, свешивая голые ноги с кровати, не задумываясь над тем, чтобы прикрыть их ночной рубашкой. — Там нет другой двери, — продолжала она, направляясь к маленькой комнате, смежной с ее спальней. — И можете быть уверены, я не покончу с собой.

Сенека ухмыльнулся. Новая герцогиня не уступит Синджину, он не сомневался, и впервые после того, как услышал о похищении друга, немного расслабился. Он не знал о планах графа Дамфрисского, по крайней мере его дочь не вызывала возражений, и, более того, она была независимой молодой леди, с очаровывающим характером, значительный шаг вперед по сравнению с поверхностными красавицами света, которых обычно развлекал Синджин.

— Всего через несколько минут Челси вышла одетая и обутая для нелегкой поездки верхом, с маленьким кожаным ранцем через плечо.

— Я не вернусь сюда, — сказала она. — И если Синджин не захочет, чтобы его жена жила в непосредственной близости, — продолжала она с улыбкой, — я взяла с собой кое-что на этот случай…

Насколько понимал Сенека, в намерения герцога Сетского не входило то, чтобы его жена нуждалась где-нибудь, словно нищая, но при таких необычных обстоятельствах брака он придержал свое суждение о чувствах Синджина до того момента, когда поговорит с ним. В общем-то, он мог захотеть, чтобы она убралась с глаз долой без шиллинга в кармане.

Челси провела их вниз по черной лестнице, через дверь на террасе, кухню и садом к открытой площадке конюшенного двора. Тогда Сенека и его люди проводили Челси к своим спрятанным лошадям и товарищам и помогли сесть верхом на мускулистого берберийского коня, Сенека оседлал лошадь, остальные последовали его примеру. Без единой команды, жеста или слова они тронулись кентером, оставляя позади молодой кустарник, и выехали на дорогу.

Челси выдерживала скорость без труда, ровный галоп был привычным для нее после тренировочных эстафетных скачек каждое утро и вечер. Иногда она дотрагивалась до мягкой кожи своего ранца, прикрепленного к луке седла, убеждаясь, что деньги, достаточные для ведения маленького домашнего хозяйства в течение нескольких лет, на месте. Тысяча фунтов Синджина, сохраненная на случай непредвиденной финансовой ситуации, в действительности, оказалась спасительным средством: ее и ребенка. Первый раз со времени осознания своей беременности она думала о будущем ребенке с удовольствием.

У нее опять была независимость, тоже, по крайней мере, будет, когда Синджина спасут и он вернется в Лондон. Никто из них не хотел этого брака, абсурдность действий ее отца разрушала их жизни. Конечно, с ним будет легко сговориться о том, чтобы жить отдельно. И поскольку у Синджина уже был сын, этот ребенок, которого она носила в себе, не представлял для него интереса.

«Я научу тебя ездить верхом, — сказала она про себя, как будто ребенок уже мог слышать ее. — А ты научишь меня тому, какими бывают дети», — подумала она с улыбкой. Она найдет маленький домик рядом с Ньюмаркетом, потому что она собиралась продолжать заниматься тем, что делала лучше всего, — выращивать скакунов.

Глава 26

Два дня спустя они достигли пустынного берега Рэтрей Хеда и укрылись в заброшенной хижине мелкого фермера, почти омываемой водами Северного моря.

Одетая для холодной погоды, которую приносили с собой ветры с севера, Челси вышагивала по знакомым семейным владениям, в то время как Сенека и Саар проводили разведку места заключения Синджина.

Маленький дом, сделанный из прибрежного камня, с блестящей от сильных ветров и дождей крышей, резиденция, предназначенная для Синджина, одиноко возвышался на берегу реки Дин. Низкорослые сосны, посаженные прошлыми поколениями, молчаливо свидетельствовали о неблагоприятном правиле природы: ничто выше, чем болотистая поросль, не разрастается на продуваемом ветром берегу.

Они недавно приехали, потому что провизия все еще лежала сваленная в кучу на заднем дворе с подветренной стороны горы. Разведчики Сенеки остались наблюдать за передвижением, расписанием караульной охраны, стараясь отыскать признаки нахождения Синджина. Они обнаружили, что герцога держат в комнате на втором этаже; однажды им удалось заметить его Но было очевидно, что даже в комнате он находился под наблюдением охраны, так как больше возле окна он не появился.

Граф пришел к Синджину утром, неизменная схема после их приезда, держа в руках брачный договор, составленный адвокатом Фергасонов. Каждое утро на протяжении четырех дней он приказывал: «Подпиши это», — и четыре утра Синджин отказывался. В это утро их разговор потерял всякое светское подобие, прежде поддерживаемое. Оба мужчины были настроены открыто враждебно после четырех раздражающих дней, оба в бешенстве от тупика в их жизни, ни один не склонный к малейшей учтивости.

— Если ты не подпишешь, — сквозь зубы процедил граф Дамфрисский, хлопнув документом об стол рядом со стулом Синджина, — ты сгниешь на этом пустынном берегу, даю слово. — Оскорбленное чувство каждый раз возрастало, когда он имел дело с надменным Сетом.

— Тогда я сгнию, потому что ваша семья не получит ни пенни больше, чем предусмотрено законом.

Даю слово, Фергасон! — Синджин был привязан к стулу после того, как вчера сделал выпад вперед, схватив своего тестя за горло. — А ваша дочь пусть лучше родит ребенка, который хоть немного будет походить на меня, иначе вы и этого не получите.

Граф ударил Синджина со всего размаху с такой силой, что голова Синджина откинулась назад.

— Подбирай слова, когда говоришь о моей дочери, — мягко сказал граф, массируя ушибленную руку, — или она не узнает тебя, когда увидит в следующий раз.

— Можно надеяться, что это случится не скоро, — тихо сказал Синджин странно далеким голосом из-за звона в ушах. — Боюсь, я не смогу себе позволить содержать ее. Она уже обошлась мне в восемьдесят тысяч. Это ваши долги за скачки, — дерзко добавил Синджин, слизывая кровь с разбитой губы.

Граф, хотя и очевидно пораженный ошеломляющей новостью, не собирался признавать какой бы то ни было долг перед человеком, погубившим его дочь.

— Ты лжец, — проорал он, — такой же, как и развратник. Она выиграла деньги на скачках в Йорке.

— Она выиграла их в моем охотничьем доме в Оакхэме, — мягко проговорил Синджин, — обычным способом… — Честь джентльмена больше не действовала при сложившихся обстоятельствах гнусного заточения, и если Фергасон намеревался побоями заставить подписать его брачный договор, пусть также поймет меру участия своей дочери в ее теперешней беременности. — Чтобы удовлетворить ваших кредиторов, я полагаю… — отрывисто добавил он. Состояние его плеча ухудшилось сегодня, подергивание опустилось ниже по всей руке, кисть кровоточила от связывающих веревок, и ему было чертовски наплевать, если граф Дамфрисский удавится от оглушающего неверия. В данный момент, если бы ему удалось освободиться, он бы задушил его сам.

У медленно приближающегося графа лицо так потемнело от гнева, что Синджин напрягся, готовясь к удару. Но граф не ударил его. Он нагнулся немного вперед, так, что его лицо находилось очень близко от лица Синджина, и затем, нарочно грубо схватив его за плечи, чтобы причинить боль, сказал тихим шепотом:

— Если ты прав, винить нужно тебя за совращение моей дочери, если ты врешь, я изобью тебя, как мерзкую дворняжку, за осквернение имени моей дочери.

Я проклинаю тебя за то, что ты зародил ребенка в утробе моей дочери, и ты поплатишься за это, Сейнт Джон.., горько. Этим договором, своей кожей, своим душевным спокойствием.

Побледнев от ужасной хватки графа, Синджин мрачно сжал зубы, твердо решив не опозориться, упав в обморок. Его взгляд встретился с взглядом графа.

— Пошел к черту, — слабо сказал он.

Пальцы графа сжались еще сильнее.

В ушах у Синджина зазвенело, перед глазами поплыли черные точки, и только железная выдержка спасла его сознание от зовущего забытья. Пот выступил над верхней губой, пальцы побелели от напряжения, а зубы обнажились в отвратительной улыбке.

— Не могли бы наши адвокаты обсудить это? — прошептал. Синджин. — Потому что я больше не могу сконцентрироваться.

— Для тебя все игра, — возмутился граф, — соблазнение моей дочери тоже… — В ярости от бесполезного крушения жизни своей дочери и несправедливого бессовестного высокомерия своего зятя, даже в отчаянном положении, он хотел убить пресловутого распутника, разрушившего судьбу Челси.

«Я могу уничтожить его, — думал граф, — выжать из него жизнь и кровь и спасти мир от развращенности его небрежных грехов». Он еще сильнее сжал пальцы, и чувство удовлетворения хлынуло в мозг Фергасона, когда причиняемая им боль стала сильнее. О страданиях Синджина свидетельствовали вздувшиеся вены на шее, пот заливал ему глаза, а ноги сильно упирались в пол, словно помогая прямо сидеть на стуле.

Ничто не нарушало тишину комнаты, кроме мучительного скрежещущего дыхания Синджина.

— Боже милостивый, помоги мне, — воскликнул Фергасон в горячечном порыве, отпуская плечи Синджина. — Я не могу… — Он резко выпрямился и свирепо посмотрел на герцога. Он не мог убить связанного человека, даже находясь в крайнем возбуждении.

Прошла минута, прежде чем уничтоженные болевые центры в голове Синджина среагировали, и еще несколько секунд, прежде чем нервная система получила сообщение о спасении. Его зубы разжались, и он набрал достаточно воздуха в легкие, чтобы вновь сказать с донкихотским высокомерием:

— Если это игра, Фергасон, когда моя очередь?

— Возможно, когда родится твой ребенок, — резко произнес в ответ отец Челси. — И ты назовешь оружие.

— Что за неожиданное рыцарство, Дамфрис? Почему бы просто не избить меня до смерти? — Голос Синджина был слабым от переполняющего его гнева.

Если говорить правду, то граф был глубоко обеспокоен разоблачениями Синджина. Если раньше он не знал о тайных свиданиях между герцогом и его дочерью, кроме единственной ночи в Ньюмаркете, то теперь он был принужден столкнуться с большой вероятностью виновности Челси. А также своей, если утверждение Сета о деньгах было правдой. Ум отказывался привести в Порядок хаос, царивший в его голове, у него щемило сердце и болела душа за несчастное будущее своей дочери. Герцог Сетский, символ порока, ублажающий всю женскую половину Лондона, пользующийся дурной славой с юношеских лет, при нормальных обстоятельствах был бы последним в списке возможных мужей для его дорогой дочери.

— Не торопи судьбу, Сейнт Джон, — резко сказал граф и, вдруг повернувшись, вышел из комнаты.

Челси даст ответы на его вопросы.

* * *

Графа и его сыновей видели уезжающими утром четвертого дня.

Когда сообщили новость Сенеке, он сказал:

— Наконец-то.

Сенека исчез на остаток дня, готовя побег Синджина.

Глава 27

Необычная труппа двигалась вперед по серой, каменистой местности. Над ними кружили морские птицы, встречая, криками их вторжение или, возможно, разноцветные флаги, привязанные к закрытой повозке, которую тащили два великолепных гнедых.

Четыре всадника, закутанные в огромные черные плащи, развевающиеся от влажного бриза, дувшего с Северного моря, ехали вслед за повозкой. Их лица нельзя было разглядеть из-за капюшонов.

Человек экзотической внешности, правящий повозкой, был одет в кожаный костюм с бахромой. Его голову украшали торчащие перья и блестящие кожаные нити с бусами. Рядом сидел пятый закутанный в плащ человек, играя на странной флейте из резной слоновой кости, чей навязчивый звук уносили вперед своенравные ветры.

Когда они приблизились к серой гранитной постройке, показались вооруженные шотландцы, которые стали внимательно их рассматривать. А члены труппы отмечали про себя посты охраны: четверо у конюшни, трое на вершине холма над домом, двое сзади, один у окна комнаты Синджина, еще двое у окон на первом этаже. Не хватало одного из пятнадцати мужчин, несущих дежурство по двенадцать часов, который выполнял другие обязанности.

Высокий темноволосый представитель клана, в котором уже узнали одного из руководителей, остановил их в ста ярдах от скромных въездных ворот. С двумя помощниками он в течение нескольких секунд молча смотрел на странное сборище, а затем произнес командным голосом:

— Изложите, по какому вопросу.

— Мы путешествуем по Высокогорью для услаждения и развлечения публики, полковник, — ответил Сенека, склоняя украшенную перьями голову в почтительном поклоне.

— Как вы это делаете? — спросил шотландец менее грубым голосом, поскольку его повысили до полковника.

— Предлагаем развлечения паши Магхреба Непревзойденного: акробаты и клоуны, заклинатели змей, искусные наездники для изумления и восхищения…

Человек заколебался, но чувство долга взяло верх, и он сказал:

— Нет, вам придется ехать своей дорогой, у нас нет времени на развлечения.

— У нас есть нектар из фруктов Сахары, любезнейший, который приносит рай в душу и тело тех, кто его попробует.

Два охранника выказали немедленный интерес, один даже возбужденно заговорил со старшим:

— Я слышал, как рассказывали об этом божественном ликере, Дугал. От Мака Тавиша, который когда-то знал человека, приехавшего из той земли. Он такой же приятный, как спиртное Высокогорья, по его словам.

— Мы здесь на службе, а не ради развлечений, — напомнил старший, хотя его голос не был непоколебимо тверд.

— У нас есть драгоценность из гарема паши тоже, — быстро вставил Сенека, понимая, что нужно пускать в ход последний козырь, чтобы получить согласие руководителя. — Красивая Лейла танцевала для самого паши.., наедине, — вкрадчиво добавил он.

— Где она? — Интерес мужчины был теперь очевиден, но он все еще осторожничал.

— Восхитительная Лейла сейчас отдыхает в повозке, потому что она танцевала до изнеможения прошлой ночью в Петерхеде.

— Покажите ее.

— Она танцует только при луне, милейший, — запротестовал Сенека, — и спит весь день, чтобы запастись, — он многозначительно помолчал, — необходимой энергией для вечера…

Такое сильнодействующее обещание пробило брешь даже в самом высоком чувстве долга, и шотландец, посмотрев на своих товарищей, которые явно находились в волнении, предвкушая вечернее празднество, сказал:

— Вы можете разбить лагерь там. — Он показал в угол конюшенного двора. — Но танцующую девицу лучше разбудите до захода солнца, иначе вы уедете.

— —Вы не будете разочарованы, полковник. Пышный цветок Лейла танцует, как сама Батшеба.

«Спасибо большое», — нервно подумала Челси, лежа свернувшись калачиком в повозке, зная о своей катастрофической неспособности к гаремным танцам.

Она пошевелила затекшей ногой и сосчитала часы до того момента, когда она сможет свободно выйти из маленькой повозки. Хотя появиться перед своими родственниками в виде девушки из гарема будет, возможно, еще менее удобно, чем находиться в теперешнем положении.

Мужчины весь день готовили грубую сцену для представления. Поскольку для осуществления задачи им нужны были различные материалы, часть которых забрали у шотландцев после диалога на языке жестов и англо-индийского гибрида или с помощью перевода Сенеки, строительство предоставило значительные возможности для изучения дома и подступов. Каждую охраняемую позицию нанесли на бумагу, также отметили дверные замки, сосчитали количество оружия, определили кратчайший путь на юг.

К вечеру, основательно подготовившись, Сенека и бедуины расслабились, шутили между собой и иногда с шотландцами, только Челси все еще панически нервничала. Они были воинами по профессии и смотрели с холодным самообладанием на вечернюю операцию.

Исчезнув вчера вечером, Сенека отправился в Петерхед, чтобы пополнить запасы и купить ткань для костюма Челси, многочисленные шелковые шарфы, которые будут прикреплены к ее рубашке, как лепестки цветов. Еще один шарф полностью скроет ее лицо ниже линии глаз и послужит вместо вуали. Челси провела большую часть дня, когда она якобы давала отдых своей красоте перед вечерним танцем, за шитьем костюма. К счастью, швейные способности Челси будут оценены только при лунном освещении.

Челси никогда не могла достичь уровня мастерства миссис Макаулай в рукоделии. Готовые изделия обычно были с кровяными пятнами, узловатыми и сморщенными, а отсутствие практики не улучшило ее плохие умения. Когда, сидя в повозке, Челси конструировала свой костюм, казалось, она столько же раз уколола свои пальцы, сколько ей удалось проткнуть материал.

Настроение людей резко изменилось, когда один из охранников, пришедший с дежурства в комнате Синджина, вскользь упомянул о том, что узник очень плох из-за своей раны.

— Возможно, мы раньше вернемся домой, — заметил страж, — если заражение распространится в крови.

Большая решимость, казалось, охватила людей.

Повозка, которую они провезли с собой, была специально приготовлена на этот случай, потому что они знали, что рана Синджина от постоянной езды могла находиться в опасном состоянии. Но никто тем не менее не думал о возможности смерти.

Сенека не обсуждал нового открытия с Челси, чтобы не беспокоить, но он и его люди понимали, что теперь их время имело четко очерченные рамки. Синджина во что бы то ни стало нужно было забрать сегодня ночью. Это означало, что сегодняшнее представление не повторится завтра, в качестве новой попытки в надежде на успех. Это значило, что они с оружием в руках, если понадобится, проделают свой путь туда и обратно.

* * *

Луна светила особенно ярко в ту ночь, словно знала о важности представления, которое состоится под ней.

Сначала выступил флейтист, очаровывая местную рептилию до покачивающегося состояния, как у себя дома. Музыка имела гипнотический эффект на змею, свернувшуюся в клубок в теплой маленькой корзинке, и также привлекала внимание стражей.

Следующим на сцену выскочили четыре араба-конюха, обутые в белые сапоги. Они ошеломили публику своим мастерством. Словно сделанные из гибкой резины, а не из человеческой плоти и костей, они кувыркались, показывали трюки и прыгали через головы друг друга так же легко, как дети прыгают через лужи.

Тем не менее шумное одобрение охраны могло усилиться выпивкой, нектаром пустыни, который Сенека, двигаясь среди небольшой аудитории, разливал в подставленные кружки. Его экзотический напиток был сильнодействующей смесью высокогорного виски, финикового ликера и опиума.

Распределение ликера требовало стратегической сдержанности. Хотя Сенека хотел вывести охрану из строя, он не мог позволить им заснуть от наркотического опьянения до того, как Синджин будет похищен из дома. Предводитель шотландцев этой ночью назначил основную команду охранять Синджина. И они не пили. Заметив, что все зрители, опьянев, уснули, они могли насторожиться и почувствовать опасность.

Все зависело от Челси.

Ей будут подсказывать.

Тем временем мужчин развлекали скаковыми трюками, а Сенека продолжал осторожно подливать ликер.

Было почти девять часов, когда самодельный занавес сзади повозки раздвинулся и на грубо сколоченную сцену ступила Челси.

Среди зрителей на секунду наступила полнейшая тишина, все мужчины смотрели на сцену с открытыми ртами. Затем последовали бурные аплодисменты, руки взмывали в освещенное луной небо, словно фейерверки.

Золотые волосы Челси падали ей на спину, веки над закрывающей лицо вуалью были накрашены, плечи и руки обнажены, блестя в лунном свете, округлая полнота груди видна в декольте переделанной рубашки. На лодыжках — золотые браслеты, на пальцах ног — кольца.

Словно осуществившаяся мечта каждого мужчины о далеких гаремах, она была сладкой и красивой и.., не более чем в десяти футах от них.

Сделав глубокий вздох, она изящно подняла руки над головой, подождала первых звуков флейты, и музыка заиграла, и зазвенели колокольчики на ее ногах, и в холодной летней ночи ожило изящное видение из экзотического гарема, из мира покорных женщин и чувственных наслаждений. Она двигалась по сцене в нежном покачивающемся ритме, обещая улыбкой райский восторг, притягивая к себе внимание каждого мужчины. Она соблазнительно подняла ресницы, закружилась под шумные аплодисменты и поверх голов своих зрителей увидела, как Сенека и Саар проскользнули в дом через черный ход.

Потом Челси начала вековой танец соблазнения и обольщения, телом предлагая безудержную страсть, скользя маленькими босыми ногами по грубым доскам, как по шелковым коврам Каируана, колдуя под музыку флейты, звучащей как зачаровывающая песня сирены.

Никто из мужчин не пошевелился. Они внимали каждому медленному движению ее изящного гибкого бледного тела, лишь наполовину скрытого блестящими шарфами, из-под которых была видна розовая кожа женщины, зовущая потрогать, почувствовать…

Краснокожий индеец предложил им рай в нектаре, он выполнил свое обещание. У них перед глазами танцевала великолепная очаровательница паши, смущавшая своей красотой луну.

* * *

Спрятав трех стражников, находящихся без сознания, в кладовой кухни, Сенека и Саар пробирались наверх. Наконец, они достигли комнаты Синджина и постучали.

— Давайте, идите, теперь ваша очередь смотреть танцовщицу, — прокричал Сенека, стараясь подражать шотландскому акценту.

Дверь открылась. Прежде чем удивленный стражник успел свалиться на пол от мощного удара, нанесенного ему Сенекой тупым концом пистолета, Саар уже наполовину был в комнате, атакуя второго с помощью свинцового раскручивающегося маятника на кожаном ремне. Охранник попал в его ловушку и тяжело упал.

Синджин поднял голову на шум. Безумные глаза с трудом улавливали быстрые движения из-за полусознательного состояния. Услышав голос Сенеки, он заставил свой сопротивляющийся ум функционировать и потряс головой, стараясь сосредоточить взгляд на чем-нибудь. Саар! Медленная улыбка показалась на его лице, и он поднял голову.

У него вырвался стон: животный, гортанный и низкий, когда он пошевелил левым плечом и рукой. Синджин стиснул зубы от ужасной боли через секунду, когда ощущение было воспринято центрами головной нервной системы, и сказал голосом, который поднимался из легких, но звучал как еле слышный шепот:

— Вы выбрали подходящее время. — Он слегка улыбнулся. — Завтра могло быть поздно.

— Ты можешь идти? — быстро спросил Сенека, понимая тяжесть его увечья, если уж Синджин признавал свою слабость.

— Да, я пойду. — Слова Синджина звучали решительно, он был преисполнен храбрости, но голос стал еще слабее. Силы покидали герцога даже тогда, когда он говорил.

— Держись за нас. Если ты сможешь стоять прямо пять минут, мы выберемся отсюда.

— Чтобы выбраться отсюда, а подпишу договор с дьяволом. Поднимите меня, и я буду стоять.

Двое мужчин секунду обдумывали, как им лучше сделать это. Его елевая рука, раздувшаяся вдвое, была вся в кроваво-красных подтеках, бинты на плече пожелтели от гноя, Сенека перерезал веревки как можно осторожнее, но от этого у Синджина на лбу выступил пот, даже этого небольшого прикосновения было достаточно, чтобы вызвать боль в его поврежденной руке.

Но он подавил стон, поднимавшийся изнутри, его чувства настраивались на свободу. Когда Саар и Сенека медленно подняли Синджина, он снова проглотил крик. «Скоро выяснится, на что я способен», — подумал он, стараясь побороть несоответствие между тем, что происходило у него в голове, и разрушительной агонией от вертикального положения, терзающего его.

— Оба мужчины подставили плечи, чтобы поддержать шатающегося друга, Сенека и Саар секунду смотрели друг другу в глаза за спиной Синджина, пораженные ужасным состоянием, в котором находилось могучее тело. Время значило многое, они знали это. Силы Синджина были ограничены, и поэтому на то, чтобы уйти, у них оставалось всего несколько минут.

— Ты слишком много выпил, — быстро сказал Сенека, — и мы ведем тебя в повозку, чтобы ты отоспался.., если кто-нибудь спросит.

— Выпить, это было бы чертовски здорово, — сказал Синджин сквозь зубы. Ноги держали его тело в положении стоя только за счет силы воли, а жгучая боль раны была почти невыносимой.

— У меня есть кое-что, — ответил Сенека, — с опиумом.

— Стимул, — прошептал Синджин, — чтобы мне спуститься по лестнице. Дайте мне оружие, — добавил он. — Я не вернусь сюда.

Сенека сунул ему в правую руку маленький кинжал.

Герцог сжал пальцы вокруг резной костяной рукояти с довольной улыбкой и, осмотрев комнату, бывшую его тюрьмой и, возможно, ставшую бы его местом смерти, если бы не Сенека, сказал:

— Наконец-то немного справедливости.

Они закрыли его длинным черным бурнусом, надев капюшон на лицо, начавшее обрастать бородой. Черная щетина делала его более похожим на бедуина.

Когда они шли, каждый шаг был пыткой для Синджина. Любое, даже самое маленькое движение отдавалось терзающей болью в плече и руке. Им пришлось остановиться наверху лестницы, чтобы дать ему отдохнуть. Сдерживая дрожь в коленях, он прошептал:

— Идите, — всего через несколько секунд, так велико было желание стать свободным.

«Сделай шаг, — мысленно говорил Синджин, стараясь укрепить свои силы. — А теперь еще, — командовал он своему непослушному телу. — Еще один, еще…» Каждый раз, чтобы сделать шаг, требовалось удивительное мужество и железная воля, чтобы удержаться на ногах.

Наконец, трое мужчин добрались до нижней ступеньки.

— Сейчас мы идем через заднюю дверь к повозке на конюшенном дворе. Еще ярдов пятьдесят, — подбодрил Сенека, — и все будет кончено.

— Поставьте меня в нужном направлении, — прошептал Синджин, тяжело опираясь на Сенеку здоровой рукой с едва заметным кинжалом в огромной ладони.

— Ты уже слишком много выпил, если кто-нибудь спросит, — напомнил Сенека, не уверенный, что в этом состоянии ум Синджина мог долго удерживать какую-либо мысль.

— Я хотел бы свою порцию макового сока сразу, — весело ответил Синджин, — если доберусь живым до повозки. — И он крепче сжал кинжал в ладони, понимая, что следующие пятьдесят ярдов будут испытанием его воли и сил.

Саар открыл дверь, и на них повеяло вечерней свежестью.

«Благословенная свобода», — с благодарностью подумал Синджин, если он сможет пересечь строй шотландцев, заполнивших открытое пространство перед домом. Они выросли в поле его зрения, как осуществившееся видение. Чувства воспринимали информацию медленно, не считаясь с опасностью, и он дважды моргнул, чтобы появилось четкое изображение.

Затем Синджин услышал музыку, словно еще одна дверь в его сознании медленно открылась. Затем мысли прояснились, и он увидел танцующую девушку с вуалью на лице, выступающую на грубо сколоченной сцене под блестящим светом весенней луны.

Челси! Его реакция на нее жила в нем так глубоко, что, несмотря на отупение его пылающего мозга, он сразу же узнал ее, даже под вуалью и с ярко накрашенными глазами. Даже в смешно накрученных развевающихся шарфах.

Эти обнаженные руки, пышная полнота груди были вырезаны в его памяти. Он помнил ощущение ее бледных волос, как ни препятствовали этому боль и жар; богатство ее стройных форм, ее ноги — обнаженные, как тогда, когда она скользила вниз по его ногам, чтобы сильнее прижаться к нему в страсти.

Не сознавая этого, он остановился и лишь секунду спустя понял, что Сенека и Саар тянут его вперед.

Он старался определиться среди беспорядка, царящего в его голове, и найти место Челси в этой странной сцене, но ищущий порыв ускользнул от него. Он чувствовал ненависть и радость при виде ее, удовольствие, и предательство, и злость, которая была схожа со жгучей болью, разливавшейся вниз от плеча.

«Уже слишком поздно или еще слишком рано, — подумал он с дурным предчувствием рока. — Было слишком темно, чтобы хорошо различать ее.., или не слишком темно, чтобы я узнал ее по запаху, или слишком людно», — решил он, оглядев головы зрителей, несясь со своими мыслями по безумным дорожкам, без соответствующих откликов на противоречивые чувства отчаяния и счастья, наполняющие его. Там слишком много шотландцев — это было совершенно ясно, независимо от его боли, или жара, или беспорядочных чувств. И он с усилием отбросил всякие размышления, кроме относящихся к побегу.

Через секунду сзади послышались шаги. Кто-то шел прямо по тропинке к повозке, удобно находясь в тени конюшенной стены.

— Эй, там! — закричал командир шотландцев.

И они все трое остановились на полушаге, настороженно и выжидающе.

— Я хочу еще нектара! — И он протянул перевернутую вверх дном кружку.

— Мой друг хватил немного липшего, ваша милость. Разрешите мне отвести его на покой, и я немедленно вернусь с вашим нектаром.

— Сейчас, слышишь, сейчас.

Если Сенека двинется, оставив Синджина без опоры, он упадет. Саар не сможет держать его один. Если Синджин рухнет, его узнают без всякого внимательного изучения.

— Сейчас, черт возьми, ты, краснокожий дьявол! — прокричал свирепо шотландец, агрессивно настроенный от выпитого.

Челси стояла, не двигаясь, на сцене и смотрела, так же как и все, на трех мужчин. Было очевидно, что Синджин отчаянно болен. Даже под скрывающим его огромным плащом, она различала сгорбленные плечи, неловко повисшую голову, ноги, поставленные так,. чтобы удержать равновесие.

У нее отчаянно билось сердце, ладони сделались влажными, острая боль беды сдавила легкие, она понимала, что была причиной его отчаянно тяжелого положения. Неужели он умрет из-за нее?

В экстремальной ситуации у нее сработал первичный инстинкт, ее пальцы, казалось, бессознательно двинулись к верху рубашки. Она могла спасти его, может быть, или, по крайней мере, дать ему возможность неузнанным добраться до повозки.

— Лейла покажет вам все! — выкрикнула она дразнящим голосом, предлагающим большее. Низкий хриплый голос несся в толпу.., возвращая глаза всех к ней, к розовой атласной ленте, которую Челси держала между пальцев. — Посмотрите на то, что обожал паша Магхреб. Посмотрите, чему учит султанский гарем. — Резкое движение — она дернула за ленту, и зрители затаили дыхание. Бант развязался, рубашка разошлась на четыре дюйма, и глаза всех мужчин устремились на сладкую долину в тени разреза.

Командир-шотландец сразу же забыл о ликере, вся охрана с той же готовностью бросила службу, потому что на кое-как построенной сцене в глухом высокогорном районе воплощалась потаенная мужская фантазия.

Немедленно позабытые, трое мужчин преодолели расстояние до повозки так быстро, как позволяло ослабленное состояние Синджина: Но взобраться на маленькую повозку оказалось мучительнее, чем он смог вытерпеть, испытывая боль распятия. Все его силы ушли на путешествие от дома. Он проиграл в борьбе с наступающей чернотой, которую удерживал усилием воли, и он разрешил убаюкивающему покрывалу бес сознательности успокоить свою боль. Но хватка, с которой он сжимал маленький кинжал, осталась такой же твердой, словно участок мозга знал, что опасность еще не миновала.

Быстро обменявшись несколькими фразами, Саар и Сенека решительно изменили план побега: Саар останется с Синджином, чтобы приготовить достаточно опиума и уменьшить боль, Сенека вернется к зрителям и продолжит разливать ликер, теперь по-настоящему обильно разбавленный опиумом. Сенека понял, что восхищенная мужская аудитория не будет удовлетворена, пассивно наблюдая, как Челси снимает свой костюм. Он знал, что необходимо действовать очень быстро, сознавая, что, как только красивая герцогиня Сетская окажется обнаженной, пройдет немного времени, прежде чем стража потребует физического осуществления своих фантазий.

Собрав остальных членов группы, Сенека заставил каждого разливать «нектар пустынь». Мужчины двигались среди зрителей, щедро распределяя опиумный ликер по кружкам.

Зная о плане споить стражу, Челси раздевались так медленно, как могла, смотря поверх глазеющих на нее мужчин, нервничая от голодных взглядов. Поскольку ее лицо скрывала вуаль, она оставалась, по крайней мере, неузнанной, но все же мысль оказаться обнаженной перед столькими вожделенными взглядами была проверкой ее неустрашимости. Она также сознавала действие ликера на нужную сдержанность и надеялась, что опиум будет действовать быстро. Но одежды было так мало, что скоро на ней остался лишь последний шелковый шарф, и нервы напряглись до предела, когда она изящно кружилась и поворачивалась под простенькую мелодию флейты.

Но вот первый член клана уснул, и она внутренне вздохнула с облегчением. Засыпавшие шотландцы вскоре посыпались, как кегли, пока, наконец, все зрители не лежали в благодарной бессознательности.

Флейтист немедленно перестал играть, когда последний шотландец откинулся назад. Он встал, выхватил из-под себя плащ и предложил его Челси с маленьким характерным арабским кивком.

Каким-то образом с тех пор, как герцог Сетский вошел в ее жизнь или она вошла в его, прозаическая нормальность ее существования неожиданно прекратилась.

— Наша благодарность моей леди за спасение нашего лорда. Да будет здоровье и удивительное счастье всегда с вами. И да защитит вас Бог! — Взгляд его темных глаз был благодарным; даже намека на неуважение не промелькнуло в нем.

Идя босиком по двору конюшни минуту спустя, укутанная в шерстяной плащ, Челси слегка вздрагивала после кошмара ее отчаянного поступка.

И если бы кто-нибудь сказал ей два месяца назад, что она будет танцевать обнаженной перед членами своего клана, она сочла бы его ненормальным.

Но она танцевала, и что еще мучительнее, теперь существовала опасность того, что из-за нее ее муж мог не выжить.

Какой странный вкус был у слова «муж»; она подумала: какой новый, и необычный, и печально меланхоличный, учитывая обстоятельства их брака.

Она должна постараться, если ее маленькие умения помогут, спасти его; хотя Челси не чувствовала в себе достаточно сил для выполнения огромной задачи. Какое это ужасное понятие — мужская честь, рассуждала она, какое грубое, и какую безнадежность чувствовала она в его тисках, словно жертва, жена человека, которого едва знала. Сейчас не время для угрызений совести, спохватясь, напомнила она себе, когда всего в нескольких ярдах от нее, в повозке, может быть, умирал человек. Она молилась, чтобы этого не произошло.

Она не хотела, чтобы ее избавление от Джорджа Прайна стоило кому-то жизни.

И на краткий миг она почувствовала ненависть к своему отцу и его кодексу чести.

Она и Саар оставались в повозке с Синджином во время их путешествия на юг. Они выбирали неприметные объездные пути, осторожно передвигаясь по ночам. Спали, когда могли, по очереди ухаживая за Синджином, силой вливая суп и жидкость в его пересохшее горло, каждый день меняя бинты и повязки на распухшей, раздувшейся руке и плече, делая компрессы, известные Саару и Сенеке.

Опиум уменьшал боль Синджина, и он находился в забытьи, только сны, казалось, тревожили его. Он не чувствовал боли, когда перевязывали ему руку. Но никто не осмеливался раздражать богов, предполагая, что он идет на поправку. Арабский ум чувствовал отвращение к тому, чтобы просить богов о личном счастье, поэтому среди многочисленных заклинаний они выбрали: «Табатк аллах» (Да сохранит его Бог от дурного сглаза). Но ему нужно было больше, чем мольбы. Это Сенека знал. Он никогда не видел такой гнилой и мучительной раны, которая не унесла бы жизнь человека.

Неопытная, только Челси оставалась оптимисткой:

Синджин был слишком могучим, чтобы не побороть инфекцию, у него было слишком много жизненной силы, чтобы позволить этой энергии умереть. Она даже не думала об их ребенке в эти суматошные дни, но, если бы подумала, она захотела бы, чтобы его отец жил, чтобы смог увидеть его.

Синджин существовал в знойной пустыне, знакомой ему по путешествию в Блед [7], о которой ему, когда бы он ни открывал глаза, напоминало склоненное над ним лицо Саара. Вместе с другими похожими воспоминаниями возникало одно странное, нетипичное, расплывчатое видение — Челси, танцующая в лунном свете, как арабская девушка, но одетая по-другому, не как женщины в мусульманском мире… И очень близко от него иногда, как была в их спальне в Оакхэме.

Во рту у него пересохло, тело горело, как под солнцем в пустыне, грозящим убить своим теплом. Но он не хотел умирать, думал он с возвращающейся злостью; он хотел жить. И вместе с жаром в теле в его голове одновременно бушевал огонь мести — к семье его жены, к своей жене, к проклятым Фергасоиам за то, что поместили его сюда, на край черной бездны смерти.

Глава 28

От преследовавшего их Фергасона удалось ускользнуть, двигаясь только окольными и кружными путями.

Им, зачастую, приходилось передвигаться ночью и не быстро, чтобы не причинять беспокойства плечу Синджина. Утром, на седьмой день пути, они добрались до охотничьего домика Синджина в Хаттоне.

Синджина внесли в дом на носилках, сказав экономке, и прислуге, что его ранило на охоте. Грумы-бедуины разместились на всей территории небольшого поместья, что было тут же замечено постоянными его обитателями.

Никто, однако, не интересовался странностями господина, вероятно, потому, что он щедро платил им, освобождал от работы но всем деревенским праздникам, никогда не был с ними грубым, ну, и никогда не бил. К тому же некоторые пожилые слуги знали еще отца Синджина, так что к причудам семейства Сейнт Джона уже попривыкли, как привыкли к сумасшествию Тауншедов и к эксцентричным выходкам семьи Хервей.

И вообще, человека, который нанимает в таком количестве каких-то дикарей, даже без этой странной раны «на охоте», можно с уверенностью назвать по меньшей мере легкомысленным. К тому же за те-годы, что Синджин привозил с собой на охоту множество всякого народу и того и другого пола, прислуга перестала удивляться непредсказуемым выходкам своего хозяина.

Вся следующая неделя прошла в постоянной заботе о ране Синджина. Благодаря неусыпному вниманию, непрекращающимся припаркам из ромашкового масла, чесночного сока, листьев шалфея и тысячелистника, благодаря питательным напиткам, которые вливались ему прямо в горло, примочкам из тимьянового масла, которые накладывались на его гноящиеся раны, состояние Синджина стабилизировалось. А опиум уменьшал его страдания, в то время как Саар, Сенека и Челси попеременно дежурили у постели больного.

В обед, на восьмой день после их приезда в Хаттон, Синджин впервые пришел в себя и заговорил со своим другом Сенекой.

— Я так полагаю, что самое худшее уже позади, — произнес он, несколько растягивая слова. Его еще слабая улыбка и привычная дерзость — это было так трогательно. А глаза его, еще, правда, несколько затуманенные опиумом, светились уже не лихорадочным, а здоровым, радостным огоньком.

— Тебе виднее, — ответил Сенека, однако не замедлил потрогать его лоб. — Лучше, — коротко заметил он. — По всей видимости, лихорадка уже прошла.

— Мне нужно поесть, — тут Синджин улыбнулся, — а женщины пусть придут чуть попозже…

— Твои дела идут на лад, — улыбнулся Сенека, — но, на мой взгляд, этот шажок стоит сделать в свое время.

Синджин рассмеялся, причем это был смех уже практически здорового человека.

— Только при условии, что этим шажком будет ростбиф, картошка и зеленый горошек.

— А где мы? — вдруг спросил он, пытаясь таким образом выяснить, кто же здесь повар.

— Мы в Хаттоне.

— Далеко от Лондона.

— Зато близко к Рэтрей Хеду.

Сенека заметил, что у Синджина мгновенно изменилось выражение лица. Улыбки как не бывало.

А я уж было забыл про это, — сказал он. Когда он попытался приподнять левую руку, голос его вдруг задрожал и лицо исказилось от боли. — Сколько это продолжалось?

— Две недели. Одна из них в дороге.

— Челси тоже была в Рэтрее, или мне это приснилось?

— Она провела нас в рыбачью сторожку.

— Значит, мне следует поблагодарить ее. — Но в его голосе не было тепла.

«За это и за то, что она помогла нам скрываться и после того, как мы покинули эту сторожку. По крайней мере, она заслужила это», — думал Сенека, а уж остальное было не ему решать.

— А может, не стоит…

— Может, и не стоит, — согласился Сенека.

— Я поблагодарю ее, но позже, когда вновь смогу встретиться с ней. — По его тону было видно, что он не собирается делать это в обозримом будущем.

— Она сейчас внизу.

Синджин закрыл глаза. Ему было тяжело думать о ней. К тому же он был еще не готов заниматься такими сложными и запутанными делами, какими были их отношения.

— Я не хочу ее видеть, — прошептал он. Ресницы его поднялись, и глаза гневно засветились. — Она чуть не убила меня.

— Ее отец чуть не убил тебя.

— Или кто-то из его прихвостней. Какая, черт возьми, разница, — с горечью продолжал он. — Не имеет значения, кто спустил курок. Это была папашина идея, и теперь не важно, кто стрелял в меня. Но благодаря моей «дражайшей супруге» я сейчас в дурацком положении. Скован по рукам и ногам до гробовой доски. И теперь она начинает торговать своим телом на Пиккадилли, так что, я думаю, парламент даст мне развод. Я сомневаюсь, что она настолько глупа, чтобы ждать, пока фортуна отвернется от меня. А я знаю — она отнюдь не глупа, — добавил он гневно. До нее еще никому не удавалось стать герцогиней Сет. — Однако ее отцу надо отдать должное. Только этот шотландский дикарь все еще считает женитьбу военной кампанией. — Сенека не стал обращать внимание Синджина на то, что преследование юной леди Челси не останется без последствий. «Но пускай выздоровеет, а там посмотрим».

Когда Сенека сказал Челси, что Синджин не желает ее видеть, она ответила:

— Хорошо. — И больше никаких вопросов, хотя она была его женой и могла потребовать объяснений.

— Однако передай ему, что, когда ему станет лучше, я все же хотела бы встретиться с ним, чтобы… выяснить.., ситуацию. Еще скажу ему, что я постараюсь уговорить моих родственников больше не беспокоить его. Так и передай.

Всю следующую неделю она старалась держаться подальше от комнат Синджина. Любовь к лошадям тянула ее в конюшню, и она теперь много времени проводила с грумами. К тому же ее осведомленность в таком неженском деле импонировала бедуинам.

Но особое уважение к ней все же было вызвано ее необычайной храбростью той ночью в Рэтрее. У арабов смелость в большом почете, а юная герцогиня доказала свое бесстрашие. Ее сообразительность и хладнокровие спасли их от кровопролитного столкновения.

За то время, что Челси провела в конюшне, она узнала много нового о породах лошадей и услышала кучу интересных вещей о том, как лучше тренировать лошадь. Ведь арабы тренировали своих лошадей совсем не так, как англичане и шотландцы. К тому же Челси поразила их своим умением держаться в седле, и как-то утром на импровизированных скачках через выгон на север от поместья она пришла первой. Опомнившись от шока, так как у них женщина стоит ниже по положению, грумы проявили завидное благоразумие, решив не обращать внимания на тот факт, что она — женщина. Для Челси, которая выросла среди мужчин и жила в мире скачек, состоящих почти полностью из мужчин, не составило труда найти общий язык с арабами. Она каталась на лошадях, помогала ухаживать за ними и иногда участвовала в прогулках на рассвете.

После одной из таких прогулок, несколько дней спустя, Сенека сказал, что Синджин сможет встретиться с ней после обеда в небольшой гостиной на первом этаже.

Челси пришла слишком рано. После того как Сенека сказал ей о встрече, она вся изнервничалась. Она пыталась унять свои опасения, постоянно повторяя, что ей в принципе не за что извиняться. Разве что за ту первую ночь, но это событие бледнело на фоне последующих домогательств со стороны Синджина.

Но что были доводы рассудка по сравнению с теми страданиями, которые она испытывала при виде того, как ее родственники издевались над ее мужем. И теперь она не могла сидеть и спокойно ждать, как предполагала вначале, желая встретить мужа как можно более вежливо и учтиво, что было, по ее мнению, в порядке вещей в мире, в котором он жил. Вместо этого, когда он вошел; она стояла у окна и нервно барабанила пальцами по стеклу.

Заслышав его шаги, она резко обернулась. Он не переставал удивляться ее красоте. Синджин просто не ожидал, что какая-то деревенская девушка может быть такой восхитительной. В простеньком миткалевом платье с небрежно завязанным поясом и распустившимся шелковым бантом Челси, казалось, пренебрегала всеми законами моды. Ее локоны свободно ниспадали на плечи и источали какой-то неповторимый дурманящий аромат. Ее глаза.., эти огромные бархатистые фиалки, просто сводили его с ума. Он почувствовал, как теряет контроль над собой. Синджин тут же подавил в себе это чувство. Благодаря похожим чувствам он и оказался сейчас в таком неудобном и неприятном положении.

— Сенека говорит, ты хотела встретиться со мной, — холодно произнес он, не заходя, однако, в комнату.

Он сильно похудел, что было заметно, даже несмотря на рубашку с длинными рукавами и экзотические арабские бриджи. Вытащив руку из повязки, он спокойно стоял в двери, такой далекий и чужой. Его было не узнать. В глазах — ни капли дружелюбия.

Таким она его никогда не видела. «Что-то от его отца, который, поговаривали, был неприятным человеком, должно быть, передалось и сыну», — подумала она, пытаясь не обращать внимания на холод, струившийся из его голубых глаз.

— Я сказала Сенеке, что постараюсь уговорить своих родственников больше не преследовать тебя.

— Каким же образом? — Синджин знал, что никакого перемирия не было заключено.

— Я напишу отцу, что, если он убьет тебя, я покончу с собой.

— Совсем необязательно. Я могу позаботиться о себе сам.

Теперь он уже точно знал, что все это были проделки Фергасона, сомнений больше быть не могло.

— Что-нибудь еще? — отрывисто сказал он.

Казалось, всем своим видом он демонстрировал абсолютное нежелание разговаривать с ней.

— Только ребенок.

— Что ребенок?

— Я хотела узнать, собираешься ли ты забрать его у меня.

Ей было известно, что у женщин практически не было никаких прав на своих детей, и если муж хотел забрать ребенка, то женщине оставалось только подчиниться. Синджин колебался. Разговор о судьбе ребенка казался ему преждевременным.

— Поговорим об этом, когда ребенок родится.

— Спасибо, — вежливо ответила Челси, пытаясь не выказать чувства облегчения по поводу того, что он решил отложить разговор на эту тему.

— И я рада, что тебе уже лучше. — «Если бы так разговаривали незнакомые между собой люди, то это было бы понятно, — думала Челси, — но только не те, у кого была интимная близость, полная бурной страсти».

Синджин уже повернулся, чтобы уйти, но передумал и обернулся, спросив:

— Куда же ты собираешься?

— Тебе не все равно?

— Нет, — немного поспешно, как ему показалось, ответил Синджин.

— Пока не знаю.

— Ты не должна уезжать из Англии. — А про себя подумал, что ему нужно знать, где находится его ребенок, и, сам того не желая, добавил:

— Ты моя жена и должна меня слушаться.

Челси, наверное, меньше удивилась бы, если бы он дал ей пощечину.

— Нет, — только и смогла она произнести, обиженная до глубины души. — Никогда, слышишь, и ты еще об этом пожалеешь.

Ей бы следовало быть более благоразумной и согласиться с ним, несмотря на гордость.

Возможно, эта попытка удержать ее была лишь проявлением еще — неосознанной потребности отомстить. Возможно, ему хотелось, чтобы она на себе ощутила, что значит быть в плену. Возможно, это было еще что-то более зловещее и коварное. Еще неприведенное в исполнение наказание за то, что она сделала с ним. Чем бы это ни было, он не даст ей так легко уйти с обломков того, что когда-то называлось его жизнью. И как бы она сейчас ни разговаривала, пусть сначала заплатит…

— Твоя семейка заставила меня уже о многом пожалеть. Что еще ты хочешь сделать? — не скрывая насмешки, поинтересовался Синджин.

Осознав свою ошибку, Челси сразу же попыталась сгладить эффект от своих слов:

— Пожалуйста, извини меня за несдержанность, но со мной моя семья обращалась не намного лучше, чем с тобой. Я погорячилась. Я просто хочу спокойно жить там, где мне захочется. У меня даже в мыслях не было причинять тебе новые хлопоты.

После недель ругани и запугивания ей хотелось только спокойствия и тишины.

— Кроме этого, — продолжал Синджин, — зная склонность твоей семьи к насилию, твое присутствие здесь — гарантия моего спокойствия, по крайней мере.

Считай, что ты у меня в гостях, до того времени, пока я не вернусь в Лондон.

Первым ее желанием было закричать от негодования, но она остановилась, поймав на себе его взгляд, полный ледяного равнодушия. В его поместье, охраняемом вооруженными стражниками, он был единственным ключом к ее свободе. Чтобы еще больше не усугублять свое и без того ужасное положение, она, подавив растущее возмущение, лишь произнесла:

— Да, ваша светлость.

Однако ей не удалось скрыть дерзкой насмешки, проскользнувшей в ее голосе. К черту его! Как только представится случай, она непременно сбежит. А благодаря дружбе, завязавшейся между ней и "грумами, ждать, по всей видимости, придется недолго.

— Ты не должна выходить из дома, — как будто читая ее мысли, произнес он. И когда ее брови от удивления поднялись, он добавил:

— Я наслышан о твоей победе над Джахиром. Верховая езда, должно быть, большой соблазн, но в твоем положении… Подумай о своем ребенке.

— Моем ребенке? Неплохо придумано. Если мне не изменяет память, это наш ребенок. — И раз уж с ней обращаются как с пленницей, то ни о какой вежливости и речи быть не могло. — Ты отец и мой муж.

Он вздрогнул при слове «муж» и невозмутимо ответил:

— Поживем — увидим.

— Тебе слишком часто приходилось общаться с проститутками. Видимо, это и смягчило твой приговор.

— А насколько я помню, ты не так давно сама познакомилась с их образом жизни. Зная твою природную склонность к любовным приключениям, позволь мне решать судьбу ребенка. Ведь пока твой отец не соизволил сообщить мне о твоем положении. А два месяца — большой срок…

— Достаточный, чтобы ты успел переспать с сотней женщин, мой повелитель, — не скрывая сарказма, заметила Челси. — Мы, провинциалки, гораздо скромнее.

— И за это время ты не развлекалась с мужчинами? — В тоне его слышался скептицизм.

— Я предпочитаю моих лошадей, — резко возразила Челси.

Он рассмеялся над ее жеманной репликой; он имел в виду совершенно другое, — Я думаю, твоя невиновность будет доказана.

В свое время, конечно. А пока ты останешься здесь. До тех пор, пока я не передумаю.

— Дрянь, — прошипела она, не в силах вынести подобную наглость.

— Как тебе будет угодно, — мягко ответил он, как будто не замечая ее вспышки. — Но запомни, дорогая, твой ребенок таковым не будет, — все еще улыбаясь, закончил он. Затем повернулся и ушел не простившись.

«Он воображает, что я буду жить согласно его приказам, что как он сказал, так и будет», — обиженно подумала Челси. Но уже через несколько минут она успокоилась, перевела дыхание и, уже забыв о ссоре, обдумывала новый план. «Как же отсюда выбраться?» — спрашивала она себя, пока ее взгляд не остановился на конюшне.

* * *

«Надо было бы помягче с ней», — думал Синджин, вернувшись к себе в комнату. Глядя на него, можно было и не заметить, что он ранен, особенно когда он в свободной бедуинской одежде, но он еще был слаб.

Тем более ему столько времени пришлось стоять. Да, он сейчас не в лучшей форме, и от левой руки пользы мало. Немало времени пройдет, пока все придет в норму. Хотя уже вчера он стал поднимать левую руку со свинцовым грузом до уровня плеча.

Сенека не замедлил обозвать его бездумным глупцом, когда через двадцать минут нашел его, обессиленного, лежащим на постели. У него даже не хватило сил, чтобы выпустить из руки грузило для седла.

— Дурак, — воскликнул Сенека. — У тебя ум есть?

Рана может открыться.

— Я был осторожен, — едва слышно прошептал Синджин со слабой улыбкой.

— Может, я чего-нибудь не знаю, но у тебя есть какой-нибудь нормальный план действий, — не без сарказма поинтересовался Сенека, вытаскивая грузило из руки друга.

— Если Фергасоны появятся здесь, я убью их.

— Они не прорвутся через бедуинов, это точно, так что ты перестань пытаться сойти в могилу раньше времени. Из одной тебя и так едва вытащили. — Сенека редко повышал голос, но сейчас был один из таких случаев. — Челси у нас заложница, и они не посмеют явиться сюда.

«Вероятно, поэтому он так настаивал, чтобы она осталась здесь», — думал Синджин, взбираясь по лестнице на второй этаж. — Мудрое решение с точки зрения военной тактики. Решение, свободное от мыслей о ее фиалковых глазах, полных красных губах и даже о том, что солнце так замечательно просвечивает ее миткалевое платье, очерчивая тонкую стройную фигуру.

«Лучше бы не просвечивало», — подумал он через секунду, пытаясь забыть и ее аллюр, и то, что у него как-никак есть жена. Ведь другие мужчины — черт возьми, большинство — игнорируют тот факт, что они женаты. Он вполне может делать то же самое, и совершенно безнаказанно.

Нет, Челси нужна ему здесь потому, что она — часть того долга, который он намеревается заплатить.

И она будет первым взносом.

Глава 29

Три ночи спустя Челси в костюме для верховой езды, с сапогами в руках на цыпочках выскользнула из своей комнаты. Неслышно пройдя через холл и стараясь держаться в тени, она спустилась по черной лестнице. Этим вечером Синджин впервые спустился вниз, чтобы поужинать, и они с Сенекой засиделись допоздна за портвейном. Сквозь открытое окно ее спальни, что была прямо над столовой, доносились звуки разговора. Она не слышала, о чем говорили мужчины, но смех раздавался все чаще и чаще. «Наверняка сегодня он будет крепко спать», — подумала Челси.

Молодой месяц почти не давал света. «Это очень кстати», — подумала Челси. Она надела сапоги и очень осторожно, избегая освещенных мест, добралась до выгона. Здесь она вытащила из-под куста акации уздечку, спрятанную заранее. Без труда преодолела изгородь и подошла к забору, отделяющему четырех кобыл от жеребцов. Теплой весенней ночью лошади предпочитали своим стойбищам луг с нежно-зеленой травой.

Когда Челси подошла ближе, Сафи перестала щипать траву, подняла голову и, как бы здороваясь, издала едва слышное ржание. Челси особенно часто каталась на ней, и молодая кобыла знала ее запах.

Безупречно выученная лошадь даже не шелохнулась, пока Челси вставляла удила и накидывала уздечку. Она вскочила в седло, устроилась поудобней и, будто пытаясь успокоить лошадь, шептала ей:

— Доберусь до Ньюмаркета и отправлю тебя обратно. Это недолго. — Челси тронула поводья и повернула Сафи в сторону забора.

— Ну, моя хорошая, не подведи. Но-о, — скомандовала Челси и пришпорила кобылу.

Почти сразу лошадь перешла в легкий галоп. Завидев забор, она стала набирать скорость. К забору она уже неслась во весь опор и перелетела через него так, как будто у нее выросли крылья.

«Свободна! Свободна! Свободна!» — пронеслось в голове у Челси, как только копыта лошади опять коснулись земли.

— Спасибо тебе, быстроногое создание, — прошептала Челси, припав к спине лошади, — спасибо тебе, спасибо…

Звук ее голоса уже растворился в темноте, когда ночной воздух пронзил резкий свист. Через мгновение ее кобыла уже остановилась. И не успела Челси опомниться, как Сафи уже неслась обратно, взрывая мягкий дерн пастбища. И как ни натягивала Челси поводья, лошадь, закусив удила, мчалась обратно. Без колебаний перескочив через забор, уже через несколько секунд Сафи, радостно пофыркивая, слизывала с ладони Синджина кусок сахара.

— Хасан проводит тебя обратно в дом, — небрежно сказал Синджин, нежно похлопывая лошадь по шее и не обращая на Челси внимания. Рядом с ним стоял грум-араб, готовый помочь ей спуститься на землю.

— А если я не пойду? — Челси была вне себя.

Он просто играл, позволяя ей думать, что она на свободе, прекрасно зная, что в любой момент может вернуть ее обратно.

— У тебя нет выбора, — сказал он, едва взглянув на нее. — Ведь так?

— Я тебе покажу «нет выбора», — воскликнула Челси и взмахнула кнутом.

Синджин отступил на шаг и, правой рукой схватив кнут, без труда выкрутил его из ее руки.

— Снять ее, — резко приказал он Хасану.

— Тебе больше не с кем драться, — усмехнулась Челси, потирая руку, в то время как Хасан с секунду стоял в нерешительности.

— — Я, должно быть, сделал тебе больно, — произнес он, совершенно безучастно и отчужденно протягивая остаток сахара груму. — Отныне ты будешь сидеть взаперти в своей комнате. — И, пристально взглянув на нее, мягко добавил:

— Как непослушный ребенок.

Фраза эта вышла, по его мнению, не совсем удачной, потому как в это время он думал о том, как, однако, она не похожа на ребенка.., какая она женственная. А ощутив ее восхитительный запах, он даже отступил назад, как будто ища поддержки.

Челси же слезла с лошади, исходя из своих собственных соображений. Во-первых, она не хотела быть униженной в глазах Синджина, во-вторых, ей не хотелось смущать ее новых друзей-арабов. Они бы, конечно, сняли ее с лошади, так как их кодекс чести устанавливал определенные привилегии для женщины, но это поставило бы и их и ее в неловкое положение.

Они проводили Челси в комнату торжественно, как на параде.

«Она взаперти, — дошло до Челси, когда за ней захлопнулась тяжелая дверь. — Это что? Ирония судьбы, — размышляла Челси через некоторое время, изредка поглядывая на двух стражников, поставленных под окном, — или дважды жертва мужского превосходства?» Сначала отец, а теперь и муж выбрал ее заключение как форму утверждения своих прав на ее жизнь.

Естественно, что ее отец не был заинтересован ни в ее свободе, ни в свободе Синджина, но это не было оправданием того, что она была, по сути, их собственностью. К черту! Как она устала расплачиваться за свою независимость.

Можно ли ожидать от мужчины хоть каплю понимания? Ведь они вместе могли бы решить все проблемы, связанные с этой женитьбой. К тому же они уже договорились обо всем в общих чертах. Ни он, ни она не хотели этого брака. Ни тот ни другой не хотели жить под одной крышей. О главном они договорились, а уж остальное можно решить по ходу!

У нее ушло не больше минуты, чтобы обдумать, как наверняка привлечь внимание мужа. Только уж не слишком ли это по-детски? Но она тут же отогнала эту мысль и улыбнулась так же загадочно и самодовольно, как еще недавно улыбался ее муж.

Сенека и Синджин едва расположились в библиотеке за рюмочкой коньяку, как ночную тишину нарушил оглушительный грохот. Окно было открыто, и казалось, что грохот идет со всех второй, хотя вскоре источник шума был установлен.

— Женщины, — недовольно проворчал Синджин.

— Ты с ней уже переговорил? — поинтересовался Сенека.

— О чем? О ее родственниках, которые чуть не лишили меня жизни? Зачем? У нее слишком тонкая шея — могу сломать ненароком.

— Сколько ты собираешься ее здесь держать?

— Пока ее родственники не успокоятся.

— Это может и не случиться.

Синджин пожал плечами и допил содержимое своего бокала.

— Как только я буду в состоянии, я прикончу всех этих сволочей.

— — Данкэн был когда-то твоим другом.

— Был. Но узы дружбы рвутся, если их слишком сильно растянуть.

В комнате Челси продолжалось разрушение: слышался звон разбиваемой посуды и треск ломаемого дерева. Все эти звуки эхом отдавались по всему дому.

Мажордом не замедлил придти, чтобы узнать мнение Синджина по этому поводу.

— Завтра все уберите. Она к тому времени остудит свой пыл. Пусть все ложатся спать. Уже ничего не сделаешь.

Хотя сам Синджин пошел наверх после того, как один из арабов, стоявших под окном Челси, подошел к хозяину, беспокоясь, как бы госпожа не причинила себе вреда. Синджин прислушался, а потом сказал:

— Смотри, чтобы она не сбежала.

Но когда минут десять спустя на террасу с грохотом свалился туалетный столик, едва не задев одного из стражников, Синджин, вздохнув, сказал Сенеке:

— Такое впечатление, что она не собирается ждать до утра. — Наполнив свой бокал, он одним глотком выпил коньяк, неестественно тяжело вздохнул и встал. — Если я не вернусь, — произнес он, мрачно улыбаясь, — посылай подкрепление.

Глава 30

Синджин вошел в комнату и, захлопнув за собой дверь, с минуту стоял, наблюдая за Челси так, как будто одного его присутствия было достаточно, чтобы она подчинилась. Перламутровые пуговицы его полосатого жилета мерцали при свете свечи; замшевые бриджи казались бархатными; рубашка была белее снега; ноги в ботинках для верховой езды твердо стояли на ковре, будто у него было право так вот вызывающе смотреть на нее.

В отместку за это каменное спокойствие она запустила в него последней статуэткой. Она ударилась о стену всего в сантиметре от цели и, разлетевшись сотнями, осколков, упала на ковер.

Он даже не сдвинулся с места, хотя на скуле у него выступила капелька крови. Не сводя с нее глаз, он вытащил осколок и бросил его в кучу остальных.

— О Боже! Я очень сожалею, — произнесла Челси.

По правде говоря, она не была ни капли раздражена или разгневана, просто в подобной ситуации ей больше ничего не оставалось.

— Да уж, не помешало бы, — мягко ответил Синджин, оценивая степень разгрома. В комнате ничто не осталось нетронутым. Что не удалось сломать, было испорчено. Она даже умудрилась свернуть несколько стержней из передней спинки кровати.

— Я уже не знала, как еще привлечь твое внимание, — сказала Челси. И пока он думал, что существует несколько менее разрушительных способов, например послать записку, она добавила:

— Даже сейчас ты не особенно торопился. Наверное, ты привык уже к женским истерикам.

Он не был настолько глуп, чтобы поверить в это, хотя, откровенно говоря, одной записки было бы недостаточно. При любых обстоятельствах он с большой неохотой согласился бы поговорить с нею потому, что он совершенно не был уверен, что сможет удержать себя в руках. Соблазн отомстить ей за те изменения, которые она принесла в его жизнь, был непомерно велик. Гораздо спокойнее было вообще не встречаться с нею. Даже сейчас ему стоило немалых усилий не ударить ее.

— Ну что ж, привлекла. — Он окинул взглядом комнату, усеянную осколками стекла и обломками мебели. Затем добавил, улыбнувшись:

— Это вычтется из твоих карманных денег.

— А у меня уже есть карманные деньги?

Она сказала это так трогательно, что он поразился мысли о том, что они официально все-таки муж и жена, и любое напоминание об этом действовало ему на нервы.

— Прямо как твой папаша, — отрывисто сказал Синджин.

Слово «женитьба» и все, что с ним связано, уже буквально сидело у него в печенках, напоминая о недавней пытке; какая уж тут любовь.

— Мы можем поговорить как разумные люди о нашем.., гм.., положении?

— Нашей женитьбе, ты хочешь сказать, — он все же выдавил из себя это ненавистное слово. Челси и бровью не повела.

— Да.

Он прикинул расстояние между ними, размер комнаты — слабая защита для худенькой женщины, все еще одетой в костюм для верховой езды.

«Но даже в гневе я никогда не подниму руку на женщину», — соображал он. Даже при том, что мысль ударить ее за грехи отца казалась ему привлекательной, он не мог заставить себя сделать это.

— О чем ты хочешь поговорить? — тихо спросил он, ища глазами, куда бы сесть. Но все вокруг была или разломано или усыпано осколками, так что он остался стоять.

— Главное, сколько ты намереваешься меня здесь держать.

— Не знаю.., может, пока здоровье не позволит мне расквитаться с твоим отцом и братьями.

— Со всеми?

— Это будет зависеть от твоего отца.

— Что ты хочешь от него? И могу ли я помочь?

— Мне нужна лишь свобода, тебе с ней, кажется, тоже не особенно везет.

Он был, к сожалению, прав.

— А до тех пор я — заложница?

— Что-то вроде этого. — И тут ему пришла мысль:

«А если ребенок будет совершенно не похожим на меня, можно будет отказаться от него». Пусть для этого даже придется скупить весь Ватикан. Денег у него хватит.

— Подождем, пока родится ребенок — добавил Синджин.

Челси вдруг почувствовала необыкновенную слабость. Беременность давала о себе знать, к тому же от мысли, что придется провести в заключении столько времени, у нее перехватило дыхание.

— Тебе плохо? — Она была бледной, как бумага.

— Немного кружится голова, — прошептала она и присела на подоконник, не доверяя своим ногам.

Свежий ночной воздух немного взбодрил ее.

Когда головокружение прошло, она улыбнулась:

— Мне не стоило устраивать такой разгром. Я думала, что смогу убедить тебя и ты меня отпустишь.

— К сожалению, не могу. Пока ты здесь, твой отец не посмеет появиться. Осталось не так долго ждать.

— Больше шести месяцев, — она взглянула на него; равнодушно-отчужденно он стоял, прислонившись к двери.

— Ты не веришь, что это твой ребенок?

На секунду он задумался, как бы это помягче сказать:

— В моем положении, — наконец произнес он, — я бы хотел быть совершенно уверен. Этот ребенок мог бы стать наследником моего титула.

— Мог бы?

— Если он мой.

— А если нет?

— Мягкость мягкостью, но в то же время надо оставаться честным: я разведусь с тобой…

Она тоже была не против как-то решить все эти проблемы, но это было сказано так холодно, что она невольно обиделась. К тому же он был человеком дела.

В те времена мужчины не несли почти никакой ответственности за свой любовные похождения. Были, однако, исключения, но увлечение редко оканчивалось свадьбой. И только женщины, с которыми было о чем поговорить, могли требовать чего-либо от своих любовников. Обычно это была либо счастливая судьба, либо необыкновенная красота.

С другой стороны, любовник тоже должен быть открытым для такого рода разговора. А это значит, что он либо нуждается в деньгах, либо ниже ее по положению. Ни то ни другое Синджина не касалось.

Синджин знал, что, если только не случится чего-то из ряда вон выходящего, как в случае с графом Дамфрисским, он в полной безопасности.

— Ты не сможешь развестись со мною, — возразила она из упрямства, задетая за живое его непомерным высокомерием. Он знал, что она имела в виду, и не знал, говорила ли она правду или притворялась. На сей раз она была уверена.

— Это мы еще посмотрим.

— Опять вернулись к самому началу. Буду ли я свободной после рождения ребенка?

— Конечно.

— Даже если он унаследует твой титул?

Он не упомянул о том, что у него уже есть, сын.

Но она должна была знать об этом. Он никогда этого не скрывал.

— Конечно.

— А ребенок?

Они опять пришли к этому вопросу. К вопросу, о котором он не хотел ни думать, ни отвечать на него сейчас. Слишком много других проблем надо решить в первую очередь.

— Я не знаю, — честно, ответил он, смутившись, когда увидел, что она расплакалась.

— Прости меня, — через мгновение, глотая слезы, произнесла она. — Я так часто.., стала.., плакать… — Хотя Челси и предвидела такой ответ, она необычайно расстроилась. Ее нервы были расшатаны до того, что, казалось, любое событие выводило ее из равновесия.

— Слава Богу, ты больше ничем не кидаешься, — заметил Синджин.

— Кажется.., это уже.., прошло, — произнесла Челси, икая и вытирая слезы.

И она вдруг показалась ему такой маленькой и несчастной. Лицо еще не высохло от слез. Сидит на подоконнике и болтает ногами туда-сюда, прямо как ребенок. Он невольно смягчился.

— Ты часто плачешь?

— Боюсь, что постоянно.

Он улыбнулся этому извиняющемуся тону.

— Я бы не хотела так часто плакать. Я не, ищу сочувствия.

— А я не тот человек, у кого его можно найти, — ответил он, но взгляд его утратил прежнюю холодность, и он вдруг ни с того ни с сего сказал:

— Ты не можешь здесь спать.

Тут он на время задумался, как бы ища, что добавить к этой спонтанной реплике. И в этот момент в голове у него возникла мысль, так же неожиданно, как из-за кулис на сцене появляется актер.

Она могла бы лечь с ним.

"Почему бы и нет, — думал он, — она же его жена.

Почему бы и нет, — продолжал он размышлять, — еще раз она не забеременеет".

«Почему бы и нет, раз больше никого нет».

«Почему бы и нет, в самом деле»., — Тебе ведь нужна чистая комната, — как бы объясняя свою предыдущую реплику, сказал он.

— Я уберу все с кровати. В последнее время я могу уснуть, кажется, на чем угодно.

Он забыл о том, каким бесстрастным и.., жестоким он был все это время. Оттолкнувшись от двери, он двинулся к ней. Вечер начал принимать неожиданный оборот.

— Ты все еще сердишься? — Она наблюдала за его приближением с некоторым опасением.

— За это?

Она кивнула и вся напряглась. Он покачал головой и улыбнулся:

— Твой нрав будет пару дней поводом для сплетен у прислуги. Как насчет того, чтобы заново отделать комнату?

— Что это с тобой?

Он пожал плечами. В голове у него творилась такая неразбериха, что он не нашел достойного ответа. Она стояла перед ним, таким высоким, подняв голову, и лицо ее казалось ему лишь большими влажными глазами. Интересно, будут ли у ребенка такие же необыкновенно глубокие глаза? Он вдруг впервые осознал, что она сейчас вынашивает новую жизнь.

— Как ты себя чувствуешь? — едва слышно спросил он.

— Устала, — слабо улыбнулась она, — как обычно. — И если бы он вдруг стал утверждать, что пришел к ней и без ее буйно-настойчивого приглашения, она бы не стала спорить. Она, действительно, устала; И не только физически, но и морально. Последние несколько недель напоминали настоящую войну. Сейчас же Синджин предлагал временное перемирие — о большем она и мечтать не могла.

— Я найду тебе ночлег получше, — сказал он, сначала прикоснувшись к ее плечу, чтобы не испугать, а затем, стараясь причинять как можно меньше беспокойства плечу, взял ее на руки.

— Хм, а ты не стала тяжелее.

— Немножко. Я, по-моему, только и делаю, что сплю. И прости меня за все это. — Она сделала неопределенный жест рукой, означавший, видимо, царивший в комнате беспорядок.

«Как его жена, пользуясь лишь его именем, она, наверное, могла бы получать кое-какие деньги, — подумал он, — хотя он ведь не подписывал брачного соглашения, так что на нее не записано ни имущества, ни денег». Возможно, она все еще была бедна.

— Не надо извинений. Я не должен был быть столь деспотичным. Тебе нужно что-нибудь?

— Моя расческа, — сказала она, и он поднес ее к бюро, на котором, кроме расчески и зеркала, ничего не осталось.

— Ты суеверна.

Она лишь печально улыбнулась.

И тут он заметил, что ни одно зеркало в комнате не было разбито. И когда он вновь посмотрел на нее, его глаза были такими же теплыми, как раньше.

— Завтра что-нибудь придумаем, — сказал он.

— Должно быть, лесные феи услышали меня. — Она опять улыбнулась. — А я чуть не сбежала.

Ему не хотелось портить ей настроение, к тому же он вспомнил, что она и так часто плакала в последнее время. И он добавил:

— Да, ты чуть не сбежала.

И пока он нес ее вниз в свою спальню, он поймал себя на мысли, что рад этому.

Еще не зная, что делать, Синджин прошел через комнату к небольшому дивану напротив камина. Его терзали противоречивые чувства.

— Я, наверное, тяжелая ноша для тебя, — тихо заметила Челси.

Он тоже так думал, глядя на доброе личико той, что разбила всю его жизнь.

— Не такая уж и тяжелая. Пока, — пошутил он.

В комнате вдруг воцарилось молчание. Еще несколько нерешенных проблем разделяло их.

Он чувствовал себя подлецом из-за своего желания, несмотря на то что было между ними раньше.

Она же чувствовала себя в полной безопасности, сидя у него на коленях.

Молчание затягивалось. Никто не хотел начинать разговор первым.

— Я устала.

— Ты устала? — сказали они одновременно и рассмеялись.

— Я еще и проголодалась, — добавила Челси, — если ты не возражаешь.

Синджин едва не сказал: «Из-за чего же». Он был слишком увлечен тем, что теплое, мягкое, нежное существо сидело у него на коленях. Он вовремя спохватился и вместо этого произнес:

— Конечно, я не возражаю. Сейчас позвоним повару.

Небольшой импровизированный пикник, устроенный им посередине его кровати, помог возобновить их дружбу. В этот вечер Челси наслаждалась вареными яйцами под соусом, холодным пудингом и разогретыми пшеничными лепешками с кишмишем, запивая душистым хаттонским медом. К тому же она съела еще порядочную порцию бифштекса.

К удивлению Синджина, она съела еще два апельсина.

— Ну, дорогая, если твой аппетит не ослабнет, ребенок будет весить килограммов десять, не меньше.

— Разве это плохо? — ответила она, польщенная его вниманием. — Я ничего не могу с собой поделать.

Я постоянно голодна. Но мужчине этого не понять.

— Почему же нет? — Голос у него понизился на пол-октавы.

— Ты больше не сердишься? Перестал меня ненавидеть? — И, еще не договорив, она поняла совершенную ошибку.

Мужчины, она осознала это очень рано, не любят, когда их спрашивают о чувствах.

— Могу я взять свои слова обратно? — поспешила спросить она, пытаясь, улыбнуться.

— Будь так любезна.

Она оказалась права. У него не было ни малейшего желания отвечать. Он вздохнул, откинулся на спинку кровати, провел рукой по своему подбородку и произнес:

— Я не знаю, что чувствую, но мне приятно, что ты больше не плачешь и что ты сейчас со мною.

— А мне приятно, что твоя рука выздоравливает. А сейчас, когда мы обменялись любезностями, позволь мне вытереть у тебя со щеки кровь, она опять пошла.

— Ты мне не надоедаешь.

— Тебе это кажется необычным?

— Очень.

— Тогда я не буду менять своих манер.

— А ты собиралась?

— Я хотела, но у меня ничего не получилось. Боюсь, что я слишком долго была сорвиголовой.

— Может, поэтому ты мне нравишься.

— Не знаю. А ты этого не узнаешь, пока я не осмелюсь быть откровенной; ведь раньше в женщинах тебе нравилось лишь одно.

Он подумал, что для своих неполных восемнадцати она была совсем неглупа.

— Моя семья, ваша светлость.., одни мужчины.

Любой научится…

— Пожалуйста, просто Синджин.

— Не знаю, осмелюсь ли я?

— Осмелишься.

Этого не стоило говорить молодой девушке, которая много лет была предоставлена самой себе. Хотя, учитывая его состояние, в этом был смысл.

Она выбрала самый взрывоопасный способ стереть кровь: медленно приблизилась к нему, уперлась руками в его плечи и, наклонившись, слизнула ее.

Вряд ли стоит говорить, что никто не выспался этой ночью и в пребывании в Хаттоне появилась своя прелесть.

Глава 31

Едва прошли теплые весенние дожди, как уже покрывшиеся зеленой листвой холмы и долины, переливаясь всеми цветами радуги, засверкали под солнцем.

Последние две недели в Хаттоне превратились в огромное удовольствие для примиренных Синджина и Челси, которым не было никакого дела до того, что творилось в окружающем их мире. Они смеялись, весело болтали и занимались любовью, они кормили друг друга, читали вслух отрывки из любимых книг и занимались любовью, они гуляли пешком, катались на лошадях и занимались любовью; они жили в раю… и занимались любовью.

Сенека вернулся в Лондон, на случай нападения Фергасонов была оставлена часть охраны. Плечо Синджина выздоравливало, раненая рука вновь набирала силы.

— Ты уже думала, как назвать ребенка? — спросил он как-то после обеда, когда они, одетые по-домашнему, лежали в саду под яблоней.

Челси слегка повернула голову и улыбнулась, не переставая медленно ерошить его волосы. Затем покачала головой, но слишком лениво для того, чтобы кто-нибудь понял этот жест. Она уже начала засыпать, разморенная теплыми лучами солнца.

— Значит, выбор за мной? — Глаза его озорно засверкали.

— Где ты берешь энергию? — улыбнулась она.

— Но я и не отдаю ее ребенку, дорогая. А тебе позволено ничего не делать, — сказал он и усмехнулся. — Почти ничего. Вообще-то мне нравится Альфред.

До того как она успела ударить его, он отскочил прочь и, лежа в недосягаемости от ее сжатого кулака, спросил:

— Тебе не нравится Альфред?

— Это наверняка будет девочка.

— Очень интересно. — И, подперев голову рукой, Синджин представил себе семью: подрастающий кавалер и дочка. — А ты уверена… — Ему нравилось поддразнивать ее. А еще ему нравилось, что скоро родится ребенок. Между ними больше не было вражды, она потонула в сладком очаровании беззаботной жизни в Хаттоне.

— Совершенно, — ею овладели странная уверенность ее нянюшки, когда та предвидела какое-нибудь очередное знамение. И, прислонившись к шершавому стволу яблони, она мягко произнесла:

— Назовем ее Флора, в честь моей мамы.

— Это имя не сходило у тебя с языка той, первой ночью. — Он замолчал, пораженный вдруг мыслью, что чуть было не потерял ее.

— Флора, правда? Что, правда говорила? — За бурным исступлением той ночи детали потерялись, остались лишь чувства. Она помнила только поцелуи, бедность, которая опустошала.

— А я отчетливо помню, — произнес он очень низким голосом, протянув руку и дотронувшись до ее ступни. Не будучи суеверным — даже за игровым столом он больше верил в мастерство, чем в удачу, — и поддался заблуждению: не поверил в судьбу, которая подарила ему Челси Фергасон.

«Он был слишком близок, слишком привлекателен», — думала Челси, сквозь траву наблюдая за человеком, который похитил ее сердце. Неустанный, как солнечный свет, неуловимый в своей привлекательности, непостоянный, как ветер, он приносил всегда смутное удовольствие. Она любила его больше, чем следовало, больше, чем благоразумная женщина могла себе позволить. Весь мир сокращался до размеров одного чувства, когда он смотрел в ее глаза. Как сейчас.

С озорным приглашением. Как ей хотелось в этот момент сказать о своем желании. Он же никогда не говорил о любви прямо, напротив, аккуратно подбирал шутливые и притворные слова. И она, взяв себя в руки, сказала с едва заметной улыбкой:

— Если ты будешь себя хорошо, очень хорошо вести, то, может, я тебе позволю выбрать одно из остальных имен Флоры.

Намек, выраженный в подчеркивании степени этого «хорошего поведения», понятный мужчинам, подобным Синджину, и ее шутливый тон подтолкнули его к, более откровенным действиям.

— Ну, может, Альфреда, если все-таки девочка… — Он усмехнулся:

— Хотя нет, я точно знаю, как тебе угодить.., дай подумать, Парфения или Зульфия. — .Обхватив ее колени руками, он медленно придвинул ее к себе и горячо зашептал:

— Дай мне знать, когда будет это «очень хорошо». — Он поцеловал ее ступню, легонько покусывая нежную кожу. Взглянув на нее, он добавил:

— А если к тому времени тебе будет не до разговоров, можешь просто кивнуть.

Нежно прикоснувшись к внутренней стороне ее колен, он потихоньку надавил на них. Мужчине с такими тонкими и изысканными манерами не приходилось долго упрашивать. Женщины сами охотно раскрывались перед ним.

— А если я не смогу кивнуть? — прошептала Челси; его прикосновений, голоса, чарующих глаз было достаточно, чтобы привести ее в экстаз.

— Там видно будет, — сказал он, в то время как руки его уже скользили по ее бедрам.

Она была влюблена в него до безрассудства, она почти ненавидела его за потерю свободы. За те невидимые нити, которые связали ее сильнее, чем физическое принуждение. И пока она ругала себя за свою потребность в нем, за свою зависимость от него, он доставлял ей неизъяснимое блаженство.

«Жизнь в Хаттоне — просто рай», — думал Синджин, дотрагиваясь до влажной впадины между ее бедрами. Он был доволен, больше — очарован. Дни его выздоровления были наполнены пылкой страстью и нежностью, смехом и радостью. Более склонная к привязанности и менее осторожная в отношениях с людьми, Челси принимала свои чувства за любовь.

Синджин — нет. Он просто не знал, что такое любовь.

Но когда их губы встретились в нежном поцелуе и их сердцами овладело чувство необычайного возбуждения, было не важно, воспринимали они это как любовь или нет.

Глава 32

После того разговора под яблоней три дня и три ночи шел проливной дождь, но это никак не сказалось на идиллическом образе жизни в Хаттоне. Просто живописные окрестности Хаттона сменились удобными комнатами дома Синджина;

Проснувшись наутро четвертого дня, Челси увидела все тот же ливень.

— Здесь часто так льет? — спросила она, лениво потягиваясь.

В полудреме, не открывая глаз, Синджин ответил:

— Никогда не был здесь весной, — и, накрыв лицо подушкой в попытке укрыться от света, пробормотал:

— Не на что охотиться.

Сев на кровати, Челси стала расчесывать взъерошенные волосы, после чего еще раз лениво потянулась.

Как хорошо, несмотря на дождь! Какое блаженство, в отличие от обычного распорядка дня, когда столько дел и в доме, и на конюшне. Она взглянула на мужа, растянувшегося в беспорядочно разбросанных одеялах и простынях, прижимавшего подушку к лицу, как бы оттягивая наступление утра. Она сказала в направлении подушки:

— Давай сегодня сделаем леденцы. — Из-под подушки послышался невнятный звук. — Я ужасно голодная. — В ответ еще менее понятное бурчание. — Синджин!

Он открыл глаза, потому как подушка была вырвана у него из рук и далеко отброшена. И еще потому, что он почувствовал на себе теплое женское тело. Она, расставив ноги, села ему на бедра. Сделав над собой небольшое усилие, он окончательно проснулся. Это было не особенно сложно после нескольких лет пробуждений в незнакомых будуарах, когда на сон остается пара-тройка часов. Он улыбнулся, увидев ее розовощекое личико.

— А ты знаешь, как их готовить? — поинтересовался он вместо привычного приветствия «Доброе утро, дорогая», которое он произносил любой женщине, делившей с ним постель. — Бьюсь об заклад, ты не знаешь, — добавил он.

— Я знаю, как их вытаскивать, — сказала она с таким важным видом, как будто остальные этапы приготовления роли не играли.

— Ну, раз уж мы оба не имеем ни малейшего представления о приготовлении леденцов, почему бы тогда просто не сказать повару, а пока поспать.

— Мы всегда делали леденцы в плохую погоду…

На секунду его глаза широко раскрылись от удивления, но затем он иронично прищурился:

— Как благоразумно с вашей стороны.

Он в плохую погоду находил себе более веселые занятия. И не только в плохую.

— К тому же я хочу есть, — сказала Челси, не замечая его насмешки.

— Ты все время хочешь есть.

— Я же ем за двоих.

«Для такого утра она выглядела слишком радостной, — думал Синджин, — эдакая щебечущая лесная фея, которая к потопу успела приготовить лодку».

Для него же этот утренний час был менее благоприятным, сказывались две бутылки кларета и пара рюмок коньяка. Взгляд его полуприкрытых глаз скользил по жене, единственному источнику его наслаждений здесь, в Хаттоне. И он решил, что взамен на то необычайное удовольствие, которое она ему доставляет, он мог бы поучаствовать даже в приготовлении леденцов.

— Я думаю, — сказал он и взглянул в ее глаза, полные ожидания, — раз уж ты ешь за двоих, то мы просто должны сделать леденцы…

— Сейчас? — Вся ее неугомонность и почти детская нетерпеливость прозвучали в одном слове.

Он вздохнул. То, что хочет разум, не всегда хочет тело. Однако, взяв себя в руки, он приветливо улыбнулся:

— Сейчас.

Она буквально выпрыгнула из кровати, взяла свой халат из кресла, закружилась от радости и накинула его на плечи.

Приподнявшись на локтях, Синджин улыбался ее светлому и радостному настроению в такое серое и тусклое утро. Ее зелено-голубой халат подходил к ее светлым волосам и пасмурному синевато-серому дню.

Парча халата мерцала как лазурь, пока она, перелетая от шкафчика к столу и бюро, собирала его халат, расческу, свой гребень и зеркальце. От всей этой суматохи у него еще сильней разболелась голова.

— Дорогая, ты слишком быстро передвигаешься сегодня, — сказал Синджин, откидываясь на подушки. — Посиди хотя бы минутку.

— Так лучше? — с улыбкой поинтересовалась Челси, сразу же замедлив свой темп. Накинув на себя его шелковый халат, волочившийся на ней, словно шлейф, она, будто королева, профланировала вдоль кровати.

Но ее улыбка не переставала выдавать ее настроения, проказливого и радостного, а ее просвечивающиеся волосы напоминали ему нимфу.

— Ты порезал ногу, — сказала она, подойдя к кровати. И, не глядя, уложив все то, что она держала в руках, чтобы повнимательней рассмотреть каплю крови у Синджина на бедре.

Он сразу же сел и, глядя на кровь, спросил:

— Порез? — тоном, каким чопорная девственница произнесла бы «половая связь».

— Я сотру ее, — Челси стала искать, чем бы вытереть ему ногу.

Недоумевая, как можно порезаться во сне, да еще на мягком матраце, —Синджин уголком простыни стер кровь.

Пореза не было. Кожа была нетронутой.

Внезапная догадка поразила его в следующую секунду, приведя его в некоторое замешательство, расстройство, настораживающее волнение. Всегда избегавший длительных отношений с женщиной, Синджин имел только самые общие представления о выкидыше.

— Я думаю, это твоя кровь, — осторожно сказал он, когда Челси возвращалась от небольшого столика, на котором стоял умывальный таз. На лице его не дрогнул ни один мускул, хотя необычайное страдание и переживание вдруг переполнили его.

Уронив мокрую тряпку, как будто обжегшись, она закрыла рукой рот и будто онемела. Пораженная, Челси безмолвно стояла посреди комнаты. Тиканье часов в этой внезапной тишине казалось необычайно громким. И в этот момент она подумала, что у нее, должно быть, остановилось сердце: настолько она похолодела от слов, произнесенных Синджином.

— Надо проверить, — тихо предложил Синджин.

Освободившись от одеял и простыней, он осторожно сел, спустив ноги на пол. Причем он как-то странно контролировал свои движения, как будто тишина требовала обдуманных действий.

И когда мгновением позже Челси проверила, на белом полотенце виднелось красное пятно. Лицо ее стало мертвенно-бледным.

Повинуясь бессознательному импульсу, она сжала ноги, как будто это могло отвести беду, как будто она была в состоянии контролировать неумолимое кровотечение. «Я потеряю его, — была ее первая мысль, — и нашего ребенка». Она закрыла глаза, пытаясь противостоять подступившим слезам.

«Я никогда не хотела любить его», — думала она, а к горлу подступал комок. И до Хаттона ей это удавалось. Но Синджин своим очарованием заставит поверить даже в любовь. А когда он с такой легкостью и теплотой начинал говорить о ребенке, то она даже попыталась строить какие-то планы. Но сейчас ее ребенок был в опасности, все ее мечты под угрозой, страх того, что она может потерять своего ребенка, охватил ее рассудок. И единственное, что она чувствовала в тот момент, была огромная горечь, гнетущая и беспредельная. На глазах выступили слезы и, печально сверкая, стали скатываться по ее бледным щекам.

В этот миг Земля, казалось, слетела со своей оси, но Синджин, увидев ее слезы, уже спешил к ней. Подняв ее на руки, он прижал ее к своей широкой груди. Переливающаяся парча, как след ее слез, упала на ковер.

— Может, так и надо, — прошептал он, пытаясь ее успокоить, — не надо плакать.

Челси прижалась к нему, и он почувствовал, как ее теплые слезы катятся у него по груди.

— Позовем повивальную бабку.., доктора, они. скажут. Ну, не плачь. Может, обойдется.

Он автоматически произносил эти фразы утешения, обдумывая между тем возможные действия.

Перспектива личной свободы завладела им подобно видениям святого Антония в пустыне. Его прежняя жизнь забрезжила, как мираж, на горизонте. Жестокое и эгоистичное слово «развод», как сильнодействующее лекарство, завладело им. Но параллельно с его эгоистичными интересами в нем еще существовали увлечение и привязанность к Челси, так же как сожаление по их ребенку, возможно, уже слишком слабому для этой суровой жизни. «Как их непрочные отношения, — думал он, — и свадьба по принуждению».

Он был огорчен и разочарован, как будто всю прежнюю жизнь он был лишь игрушкой в руках злодейки-судьбы. И вообще, его настоящие чувства не подвергались никакому определению. Но природные доброта и способность к состраданию взяли вверх в той неразберихе, что творилась у него в голове: нужно было немедленно позаботиться о Челси.

— Я пойду позову повивальную бабку, — произнес он мягко, покачивая ее нежно, как ребенка. — Полежи пока на кровати, только секундочку, — добавил он, в то время как она обвила руками его шею.

— Нет, — попросила она.

— Пожалуйста, дорогая… — настаивал он.

— Это обязательно? — Ее голос дрожал, слова едва были слышны. Если бы в тот момент она не была потрясена своей утратой, она бы удивилась своей беспомощности. Но, беззащитная перед своими чувствами, она нуждалась в утешении, надежде; ей нужна была его поддержка.

— Обязательно, дорогая.., как предосторожность.

— Нет, останься со мною. — Никто в целом мире не мог почувствовать того, что чувствовала она. Эти капли — как смертный приговор, невидимые, беспощадные, холодящие душу. Ей не хотелось оставаться одной. Ей не хотелось, чтобы он покидал ее.

Он понимал если не ее страх, то ее нежелание .оставаться одной. Поэтому, держа ее левой рукой, он правую просунул в рукав халата, затем, переложив ее на правую руку, он надел халат. Завязав при помощи зубов и одной руки пояс, он нежно поцеловал Челси в лоб и быстрыми шагами вышел из спальни.

Пронеся Челси по темному коридору, он остановился на верхней ступеньке лестницы.

— Миссис Барнс, — закричал он, — Нэд, Джим, Френк. — Вереница имен, словно в водовороте, закружилась вниз по винтовой лестнице, разносясь по всему первому этажу.

И вся прислуга явилась немедленно, потому как их хозяин никогда не повышал голоса. Увидев леди у него на руках, они поняли, что случилось несчастье.

Появление герцога в такой ранний час уже означало, что что-то случилось. К тому же лицо госпожи было все в слезах.

— Мне нужен доктор или доктора. Мне нужны повивальные бабки. Немедленно, — сказал он сильным и властным голосом. — Пошлите столько грумов, сколько потребуется. Саара ко мне. Бедуины пусть тоже едут. — Он отпускал охрану. Сейчас Челси грозит большая опасность. — И завтрак для леди! Немедленно.

Его приказы, отданные твердым и решительным тоном, заставили всю прислугу придти в движение.

Большего он пока сделать не мог.

Им оставалось лишь ждать.

Пассивное ожидание невыносимо…

Синджину нужно было чем-нибудь заняться, бездейственность чужда его натуре, но это было невозможно, не беспокоя Челси. Поэтому он, все еще держа ее на руках, сел в кресло у окна, наблюдая, как в разные стороны разъезжаются грумы. Саар с бедуинами уже ускакал. Вот одна группа отправилась на север в Глендейл за доктором Хэтчемом, другая — на восток в Уэйтфилд к доктору Грегори. Две другие — в соседнюю деревню за повивальными бабками.

Когда принесли завтрак, Синджин стал уговаривать Челси поесть.

— Ты должна, — говорил он ей, — должна подкрепиться. Вот попробуй земляники или шоколада, пирожное… — И так, выбирая кусочки с подноса, стоящего на столе, он кормил ее и не переставал говорить, чтобы хоть как-то отвлечь. — Дороги размыло после дождей, люди еще не скоро вернутся… Так что кушай, ну, открой ротик, моя хорошая. Мама всегда говорила, что весной в Хаттоне воды больше, чем в Брайтоне.

Вот и ров весь наполнился. На ложечку пудинга, кушай, сердце мое. А миндальный крем, твой любимый.

Может, повесим твою новую картину в столовой? Отодвинем шкаф с фарфором, как раз места хватит. Вот попробуй.., тост с ветчиной и еще с каким-то соусом.

А это? Как ты думаешь, это стилтонский сыр? Хорошо, еще ложечку… Это рецепт еще матушки миссис Барнс.

Он надеялся, что его голос хоть немного утешает ее, отвлекает, пусть ненадолго, не давая оставаться одной с таким горем. Но, несмотря на все это, мысль о кровотечении не исчезала. «Если не двигаться, если кушать, прекратится ли оно? Выживет ли ребенок при таком кровотечении? Ну остановись! У всех женщин так? Остановись же, пожалуйста, пожалуйста!»

Так она молила небеса, потому что не хотела терять своего ребенка. У него уже были и пол, и имя. Она разговаривала с ним, строила планы на будущее. Она искренне раскаивалась и просила прощения у всех богов и духов за свой эгоизм. Наверное, она слишком сильно настаивала на девочке, и теперь они наказывали" ее. «Простите меня, простите, — беззвучно умоляла она, — и я не хотела, я не знала, я беру свои слова обратно, простите меня».

Но боги и духи если и слышали ее, то оставались равнодушными к ее мольбам. И только Синджин помогал ей справиться со все усиливающимся кровотечением. Пришлось приложить новое полотенце, предыдущее уже все пропиталось кровью.

— Дорогая, — сказал он, выкинув использованное полотенце, — полежи немножко, а я пока спущусь и поговорю с миссис Барнс. — Ему стоило больших усилий сохранять спокойный тон. — Тебе нужен доктор. Я ничем не могу тебе помочь. Пожалуйста, дорогая, я очень быстро — туда и обратно.

Не дожидаясь ответа, он встал из кресла. Синджин не мог просто так сидеть и наблюдать, как его жена истекает кровью. Поэтому он намеревался найти помощь, даже несмотря на ее протесты.

Положив Челси на кровать, он укрыл ее одеялом, в одно мгновение натянул на себя бриджи и рубашку.

Босиком он бросился вниз по лестнице на кухню, на ходу задавая вопросы и требуя немедленных ответов.

— Почему еще не пришла помощь? Где доктора?

Почему не привезли повивальных бабок?

И с каждым ответом его и без того хмурый взгляд становился все более сердитым.

Френк вернулся с половины пути в Глендейл: снесло мост в Онгли. Доктор Грегори уехал в Манчестер на прошлой неделе. Нэд еще не вернулся, но по мосту в Икли невозможно проехать в такой дождь. Джеймс пока тоже не вернулся.

То мечась, как загнанный зверь, то стоя без движения, Синджин задавал вопросы прислуге. Причем он внимательно смотрел в глаза говорящего, как будто мог повлиять на ответ. Он даже подумал, не отвезти ли Челси саму к врачу, но тут же выбросил эту мысль: на экипаже по таким дорогам не проедешь.

Сорок минут прошло, а помощи все не было. Прислуга крутилась вокруг него, но, кроме сострадания, они ничем не могли помочь. И вдруг Синджин похолодел от мысли о том, сколько крови Челси может потерять, пока не… Отбросив эту мысль, он лихорадочно искал какое-нибудь решение. Он не на дуэли, где всегда под рукой доктора и секунданты, не на поле боя, где тебя скорее убьют, чем тебе понадобится помощь врача. Саар имеет кое-какие познания по медицине, но это в основном касается пулевых ранений, порезов, сломанных костей, но никак не выкидышей.

Вдруг у него в голове всплыли все ужасные истории о родах: смерть леди Блэйр, жены Пэджета, которой было чуть больше девятнадцати, дочери Харольда, которая не дожила и до первой годовщины свадьбы, сестры Кэллистера, с которой он танцевал на ее первом балу за несколько месяцев до трагических родов. Все эти женщины были молоды; и тут — смерть, в считанные дни или даже часы. Но эти грустные истории его никогда не касались.

До сегодняшнего дня.

Человек, имевший практически неограниченную власть, был сейчас бессилен. Синджин и раньше попадал в ситуации, опасные для жизни, но не было случая, чтобы он не смог выпутаться. Однако ни его геройство, ни смелость, ни холодный расчет ничем не помогут Челси. Он был бессилен перед волей небес и силами природы.

Он больше не нашел ничего лучшего, как сказать:

— Дайте мне знать, если хоть что-нибудь узнаете о Нэде и Джеймсе. — Он смягчил свой тон, а то прислуга и так была достаточно перепугана. Никто просто не осмеливался подняться к нему, чтобы доложить о неудачных попытках.

— Я хочу знать немедленно, — сказал он и окинул взглядом стоящих навытяжку слуг. — Понятно?

Все послушно закивали головами, но никто не посмел вымолвить и слова под пронизывающим взглядом этих голубых глаз. И только миссис Барнс произнесла:

— Да, ваша светлость.

— Оседлайте мне Мамелуке.

Синджин решил, что если еще десять минут не будет никаких известий, то он сам отправится за повивальной бабкой. Деревня Дедхам Клоуз прямо за рекой.

Глава 33

Когда он вернулся в спальню, Челси уже задремала. Он осторожно, чтобы не разбудить ее, надел сапоги без шпор, достал из шкафа кожаный жилет Предвидя, что придется пересекать реку вплавь, он оделся полегче.

Присев на кровать, он попеременно посматривал то на Челси, то на большие настенные часы в углу комнаты Десять минут, не больше, а потом — в Дедхам Клоуз.

И когда часы отсчитали установленный срок, он быстро поднялся, как будто чья-то невидимая рука подтолкнула его. С минуту он не решался двинуться, наблюдая за женой, казавшейся такой крошечной на огромной кровати. У него вдруг засосало под ложечкой от страха за это хрупкое беззащитное создание, лежавшее под балдахином из красного бархата, который напомнил ему в этот момент кровавую реку.

Резко повернувшись, он быстро вышел из комнаты, подгоняемый жутким видением и болезненной бледностью жены.

Сопровождать его было некому: прислуга рыскала по всему графству в поисках помощи. Но он знал дорогу в Дедхам Клоуз, да и Мамелуке чувствовал его нетерпение.

На дорогах стояла непролазная грязь, особенно ненадежными были те места, где протекали ручьи. До перекрестка в Синдаме Мамелуке дважды споткнулся и упал на колени. Оставшиеся две мили, до реки больше походили на топкое болото, и Синджину пришлось трижды спрыгивать на землю, чтобы провести лошадь.

Пока Синджин добрался до фермы Виллар, он промок насквозь и испачкался с ног до головы. Мамелуке же от такой езды был весь в пене.

Поля, холмы, рощи — все замерло под унылым дождем. Порой Синджину казалось, что они с Мамелуке одни во всей вселенной. В такую погоду даже птицы и звери не осмеливались выходить из своих укрытий.

Вскоре сквозь туман он различил указатель дороги на Дедхам Клоуз. До брода оставалось не больше полумили.

Услышал он их раньше, чем увидел. Пронзительное ржание лошадей и крики людей прорывались сквозь завесу дождя. И, выехав к реке, он увидел Джеймса и Джонатана, пытавшихся заставить лошадей войти в бушующий поток.

Миссис Хобс ждала их на другом берегу, сидя в дождевике на старом коренастом жеребце, у которого, видимо, не было ни малейшего желания входить в бурлящие воды. Несколько деревенских жителей собрались вокруг нее, пытаясь сдвинуть коня с места. Но безуспешно. Обычно в этом месте сквозь прозрачную воду было видно песчаное дно, а глубина была не больше четырех футов, сегодня же река вышла из берегов, вода была грязно-коричневой от поднявшегося со дна песка. Да и в ширину было не меньше восьмидесяти футов, а в глубину футов пятнадцать, а то и больше.

Подъехав к Джеймсу и Джонатану, Синджин спросил:

—Миссис Хобс уже долго ждет? — Он боялся, как бы она не устала.

— Нет, недолго, — ответил Джон. — Нет, паромщик, привел ее, как только я докричался до него.

— Я постараюсь перебраться туда на Мамелуке.

Помогите ей.

И, не теряя времени даром, он проехал ярдов пятьдесят вверх по течению. Великолепно выученный чистокровный жеребец не осмелился ослушаться, когда Синджин направил его в неспокойную реку.

Понимая, что от него хотят, Мамелуке отважно бросился в воду. Синджин, предварительно намотав поводья на руку, поплыл рядом с ним. Мамелуке изо всей силы работал сильными и натренированными ногами, тяжело дышал, дюйм за дюймом приближаясь к противоположному берегу. И вот долгожданный момент: ноги коня коснулись дна. И вот они уже на берегу. С секунду Синджин стоял как вкопанный, пытаясь отдышаться. Но время было дорого. И поэтому, вскочив в седло, он поскакал к группе людей, собравшихся вокруг повивальной бабки. Течение отнесло их гораздо дальше, чем он рассчитывал.

— Чертовски мокро, однако, — улыбнулся он, подъехав к ним. — И спасибо вам.., за то, что.., вы пришли, миссис Хобс, — еще тяжело дыша, произнес он. — Мы сможем.., переплыть на Мамелуке… На него можно положиться, — сказал он и резко выдохнул, переводя дыхание.

— Да, конь, кажется, сильный, — сказала она, слезая со своего жеребца.

За тридцать лет, что она принимала роды, миссис Хобс уже не пугалась плохой погоды. Через мгновение она уже восседала на спине Мамелуке.

— Держитесь крепче, — сказал Синджин, ведя коня к реке. Мысль о Челси заставляла его спешить. И вот они опять борются со стихией: временами плывя, временами просто сносимые течением. Тем временем Джеймс и Джонатан вошли в воду и наблюдали за ними, не в силах ничем помочь. Но всему бывает конец, и вскоре Джеймс уже вел коня, а Джонатан помогал Синджину выйти на берег.

— Примите мои извинения, миссис Хобс, — сказал Синджин под радостные возгласы кучки людей, стоявших на противоположном берегу.

— В Хаттоне я прикажу дать вам сухую одежду. — Он чувствовал такое облегчение, что нашел кого-нибудь, кто поможет Челси, что даже улыбнулся.

— Ваша светлость, бывало и хуже. Схватки давно начались?

У Синджина исчезла улыбка.

— Боюсь, это не схватки. Она всего лишь на третьем месяце. Но у нее ужасное кровотечение.

— Когда началось?

— Утром. Надо торопиться, если вы не возражаете, — он прикинул, сколько уже прошло времени. — Вы поедете со мной на Мамелуке.

Синджин взглянул на Джеймса и Джонатана: они уже были в седлах.

Обратный путь показался Синджину ужасно долгим. И пока они добрались до Хаттона, он рассказал миссис Хобс о состоянии Челси.

Миссис Барс встретила их на пороге. Внутри их уже ждала сухая одежда, горячий чай и хорошая новость:

Челси все еще спала. Синджин переоделся, чтобы не испугать жену, когда она проснется, и поднялся в спальню. Через несколько минут пришла и миссис Хобс, уже в сухой одежде и теплых тапочках. Не теряя ни минуты, она принялась за дело.

Синджин мог встретиться лицом к лицу с сильным противником, переплыть разбушевавшуюся реку, сразиться на дуэли, но он был совершенно неспособен чем-либо помочь жене в ее теперешнем состоянии.

Поэтому он так остро нуждался в опыте и знаниях миссис Хобс. Следуя ее указаниям, он распорядился, чтобы принесли полотенце и горячую воду, пока она сама раскладывала необходимые инструменты. Когда все было готово, Синджин разбудил Челси.

Присев на край кровати, он наклонился к жене и прошептал:

— Проснись, дорогая. Здесь миссис Хобс. Она тебе поможет.

Челси открыла глаза и улыбнулась: Синджин сидел с мокрой головой, будто только что искупался. Она уже забыла о кровотечении и о том, почему она до сих пор в постели. Но в следующее мгновение ее взгляд пронизала боль воспоминания. Он взял ее руку и, немного поглаживая, прошептал:

— Она поможет тебе, вот увидишь. Обязательно. — Он поднес ее руку к губам и осыпал поцелуями. — Ну, не плачь, моя хорошая, — добавил Синджин, увидев, как заблестели ее глаза. У него и самого наворачивались слезы.

Он был готов бросить к ее ногам всевозможные драгоценности, меха, скупить для нее целые магазины, если бы это хоть как-то помогло сохранить их ребенка.

Но ни его богатство, ни титул, ни власть, ни положение в обществе не имели сейчас ни малейшего значения.

Ему оставалось лишь разделять ее страдания.

Миссис Хобс, с огромным старанием и тактом, с большой аккуратностью осмотрела Челси, но ее диагноз не принес облегчения. Такое кровотечение могло означать лишь конец беременности. Отчего, почему это произошло — неизвестно. Она сказала, что причины выкидыша вообще едва ли можно определить точно.

— Но вы молоды и здоровы. У вас еще будут дети, — пыталась успокоить Челси миссис Хобс, которая и не могла знать, что это меньше всего теперь зависело от юной герцогини. Она не знала, что буквально несколько недель назад Синджин заявил жене, что разведется, если ребенок не его. И вот теперь вообще нет никакого ребенка.

Синджин тоже слышал слова миссис Хобс. В голове у него опять нарисовались картины будущей свободной жизни, однако теперь более отчетливые и ясные. Он уже затруднился бы ответить, нужны ли ему еще дети.

Затем миссис Хобс предложила Челси какое-то лекарство, которое должно было облегчить ее состояние и ускорить выздоровление. Но Челси даже не желала слышать об этом, она все еще не могла поверить, что потеряла ребенка. «А лекарство, — думала она, — выпить никогда не поздно».

— Отлично, — сказал Синджин, — все будет по-твоему. Позволь мне проводить миссис Хобс, и я сразу же вернусь.

В коридоре, подальше от его спальни, он задал ей самый трудный и важный вопрос, на который она честно ответила:

— Ее светлость потеряла ребенка. — И добавила, вздохнув:

— Я очень сожалею.

— Я постараюсь убедить жену, что надо принять это лекарство, если вы совершенно уверены.

— Ни один ребенок не переживет такого кровотечения, — сказала миссис Хобс без колебаний.

— Ладно, — едва слышно произнес он, — я понял.

Я поговорю с женой. Можете ли вы остаться здесь, пока ей не станет лучше?

— Я останусь, насколько это возможно, — как всегда просто сказала миссис Хобс. — Прошу прощения, ваша светлость, но миссис Денсмор скоро должна родить. И миссис Говард. У нее уже седьмой. А эти поздние дети, ох как не любят ждать.

Синджина охватило чувство зависти к этим двум женщинам. У миссис Говард будет седьмой ребенок, а его собственный малыш умер.

— Нет, вы не можете уехать, потому что вы нужны моей жене, — сказал он, но тут же одумался. — Пожалуйста, оставайтесь, сколько сможете.., и огромное вам спасибо еще раз, — уже спокойнее произнес он.

Поручив миссис Барнс позаботиться о миссис Хобс, Сянджин поднялся к жене. Он не отходил от ее кровати всю ночь. Миссис Хобс заглядывала каждый час посмотреть, как себя чувствует больная. Каждый раз она предлагала сменить Синджина, но он отказывался. Он знал, что Челси, проснувшись, обязательно будет искать его.

Где-то около полуночи прекратился дождь. Стало непривычно тихо. Синджин открыл окна, наслаждаясь музыкой ночи. Потом он слегка потянулся. Так много изменилось за этот день: еще не сформировавшись до конца, умерла маленькая жизнь, Челси еще не смирилась с потерей, его собственные чувства в полном беспорядке. И вообще, вся его жизнь изменилась с того дня, когда он встретил Челси Фергасон в Ньюмаркете.

С кровати донеслось шуршание, и он услышал свое имя.

— Я здесь, — сказал он, подходя к постели. — Как ты себя чувствуешь?

И он стал рассказывать обо всем подряд: о местных сплетнях, привезенных миссис Хобс, о специальном блюде, приготовленном поваром для Мамелуке, передал ей привет от Саара. Он нежно гладил ее руку.

И через несколько минут, когда она снова задремала, он поцеловал ее в щеку.

Синджин просидел возле нее всю ночь в кресле," придвинутом к кровати. Небритый, с расстегнутым воротом, вытянув ноги, физически и морально изможденный. Лишь сознание того, что его присутствие необходимо для Челси, успокаивало его.

Когда наступило утро и восток позолотился от восходящего солнца, Челси открыла глаза.

— Дождь кончился. Может, это предзнаменование.

В ее голосе было столько надежды, что Синджин и сам был рад с этим согласиться, но, когда миссис Хобс приходила сменить полотенца, они опять были все в крови. Восход или нет, так или иначе, но кровотечение продолжалось.

— Дорогая, тебе надо выпить этого лекарства, а то может начаться лихорадка, — сказал Синджин тихо, беря ее за руку. — Тебе надо слушаться миссис Хобс.

Ребенка уже нет.

— Не говори так! — воскликнула она и отвернулась от него, вырвав свою руку.

— Я бы с удовольствием не говорил, но вынужден, — честно признался он. И подумал, что месяц-два назад, наверное, выкидыш был бы решением всех проблем для них обоих. Но в последние недели его чувства к Челси начали меняться. И когда она с такой теплотой и лаской говорила о девочке, то Синджин невольно думал о ней как о реально существующей его дочке.

— Миссис Хобс уже тридцать лет принимает роды, ей можно верить, — добавил он мягко.

Челси повернулась к нему, ее глаза были полны отчаяния.

— А я не хочу! — выкрикнула она, и это был крик души, вопреки всякому здравому смыслу.

Она казалась совсем маленькой в его рубашке с закатанными рукавами, со своими тоненькими ручками и огромными глазами на бледном лице. Синджин вдруг почувствовал, что несет ответственность за нее.

Это было очень необычным ощущением для него, никогда не вникавшего в дела и проблемы своих любовниц. Возможно, правда, он не общался с ними так долго, чтобы быть чем-либо обязанным.

Но состояние здоровья жены казалось ему в тот момент гораздо выше его собственных представлений о личной свободе.

— Прошу тебя, делай то, что говорит миссис Хобс, а когда ты поправишься, мы поедем в Лондон. Тебя же еще никто не видел. — И на лице у него появилась знакомая дразнящая улыбка. — Я ведь должен показать тебя свету.

То, что он предлагал ей, было пределом ее мечтаний: публичное признание в свете.., и она, его жена, рядом с ним.

— А почему ты думаешь, что я хочу посмотреть на высшее общество?

— Это оно хочет посмотреть на тебя.

Синджин вспомнил, как любопытствовал свет по поводу молодой жены герцога Сета.

— К тому же ты сможешь встретиться с моей семьей, — добавил он.

За все время, что она его знала, он никогда не упоминал о своей семье, кроме как о чем-то давно прошедшем.

— Боюсь, я не смогу все это выполнить.

— Тогда я тебя поддержу, — ответил он и улыбнулся. — А иной раз и ты меня. Видишь ли, выезды в общество сопровождаются употреблением крепких спиртных напитков на приемах и вечерах.

Челси улыбнулась, и это была первая улыбка за два последних дня. Синджин мысленно поздравил себя с тем, что выбрал правильную стратегию.

— Теперь будь послушной девочкой и слушайся миссис Хобс.

— А насчет ребенка, это точно?

— К сожалению, да.

Губы ее скривились, и уже через секунду она снова плакала. Синджин стоял и молчал, взяв жену на руки.

Ведь это был и его ребенок, и сейчас он чувствовал не меньшую горечь и опустошение. Возможно, его молчание помогло ей успокоиться. Если бы слезы могли вернуть ребенка, Челси проплакала бы всю жизнь. А раз нет, она решила успокоиться и действовать.

— Позови миссис Хобс, — сказала она, все так же уткнувшись в его плечо. Но Синджин услышал эти слова, как будто они были четко произнесены в тихой и пустой комнате и эхом отозвались в его мыслях.

Протянув руку, он дернул шнур звонка.

Когда миссис Хобс переговорила с Челси, Синджин вместе с ней спустился в столовую.

— Я вам уже говорила и скажу опять, ваша светлость. Не позволяйте ей все время лежать. Пусть ее светлость не меньше четырех раз в день встает с постели. И надо, чтобы она все время была в тепле?

— — А когда она будет готова к поездке?

— Это зависит от ее организма.

— Она была довольно сильной…

И он вспомнил, как она без труда ухаживала за лошадьми на конюшне.

— Ну, может быть, через неделю или две, но все равно ехать придется медленно.

* * *

Челси пила чай в то утро, через два дня после того, как миссис Хобс уехала. Молодость брала свое, и Челси чувствовала себя все лучше и лучше. И тем не менее Синджин настаивал на том, чтобы она неотступно следовала указаниям повивальной бабки. Он лично проверял, чтобы повар готовил бульон по специальному рецепту миссис Хобс.

— Ты когда-нибудь думал, что увидишь герцога, размешивающего суп в котелке? — спросила повара миссис Барнс сразу после того, как из кухни вышел Синджин, распорядившись добавить в бульон еще немного листьев горчицы.

— Я никогда не думал, что увижу его бодрствующим до полудня. По крайней мере, раньше такого не было.

— Да, женитьба его здорово изменила, — заметила миссис Барнс, присев на стул возле окна.

— Ее светлость его изменила, — уточнил повар.

— Он берет ее с собой в Лондон.

Она взглянула на повара, и оба понимающе заулыбались.

Миссис Барнс при упоминании об очаровательной герцогине вздохнула и поудобнее устроилась на стуле, а повар, менее романтичный, лаконично сказал:

— Боюсь, что хозяйка уже подтачивает коготки.

* * *

Но случилось так, что на следующий день Синджина вызвали в Лондон для срочной встречи с его управляющим из Туниса, которого, в свою очередь, неожиданно отзывали в Северную Африку. Бей, с его склонностью к самолюбованию, опять будоражит европейских фабрикантов, в том числе и Синджина. Так что теперь Али Ахмед собирался возвращаться с первым кораблем.

Хотя и визит Али Ахмеда был запланирован уже давно, внезапная женитьба Синджина, его пленение, а затем рана и выздоровление никак не давали им встретиться. А теперь оставалось очень мало времени.

Сидя с Челси на террасе, он объяснял ей причины своего отъезда:

— Чтобы застать Али Ахмеда, мне надо уехать уже завтра. Я вернусь через пять, самое большое — шесть дней.

Челси знала о письме от Сенеки, которое привезли после ленча.

— Я бы не поехал, если бы не внезапность его отплытия. Паша периодически, когда ему выгодно, начинает недолюбливать неверных. И сейчас, по всей видимости, готовится одна из таких кампаний. Ты справишься здесь одна?

— Постараюсь. Я уже прекрасно себя чувствую.

Действительно, на щеках Челси появился румянец, она стала чаще улыбаться.

— Когда я вернусь, ты уже совсем выздоровеешь, и мы сможем поехать в Лондон.

— Сначала мне надо бы повидаться с отцом.

Синджин тут же нахмурился.

— Зачем?

— Устроить перемирие.

— — Мне не нужно твое посредничество. Твой отец… пусть катится ко всем чертям.

— Отлично, — сказала Челси, не желая ссориться, но и не оставляя своего намерения переговорить со своей семьей.

— Я не желаю иметь никаких дел с твоими родственниками, — резко сказал Синджин.

— А ты не возражаешь, если я буду иметь с ними дело?

— Как хочешь.

Все же Челси была его женой, а не рабыней.

— Ты поедешь в Лондон, а я — на север. До Аиршира всего один день пути.

— Гм. — Он, конечно, мог изобразить из себя тирана и никуда ее не пустить. Но, посмотрев ей прямо в глаза, лишь произнес:

— Только возвращайся быстрей.

— Я вернусь через три дня.

* * *

Она так бы и сделала, если бы не ужасное состояние дорог. Десять часов ухабов и ям утомили ее совершенно. И, добравшись до Аиршира, она послала Синджину письмо, в котором говорила, что решила задержаться на несколько дней, пока не отдохнет как следует. «Я приеду к тебе в Лондон через десять дней, — писала она, — я отлично себя чувствую, погода замечательная, лошади в прекрасной форме. Папа передает тебе привет. Джед говорит, что он положит побольше подушек в мою карету». Еще она писала, что необычайно горда, так как лошади, которых она когда-то тренировала, теперь побеждают на скачках. Закончив письмо, она колебалась, как его подписать. «Любящая тебя жена» — она не решилась, слишком мало времени прошло, и она пока знала своего мужа недостаточно хорошо. В конце концов Челси остановилась на нейтральном «В добром здравии, Чел».

Благодаря почтовым дилижансам Джона Палмера, доставляющим почту из Шотландии в Лондон всего за два дня, Синджин получил письмо Челси еще до того, как спланировал обратную поездку в Хаттон.

Когда принесли письмо, Синджин и Сенека сидели в библиотеке и изучали списки грузов, отправленных в Тунис. Взяв с подноса, внесенного слугой, свиток, Синджин в нетерпении сорвал печать. «Неужели с Челси что-нибудь случилось?» — думал он. Узнав из первых строк, что все в порядке, дальше он читал уже менее внимательно. А дойдя до привета от тестя, ухмыльнулся. Дочитав до конца, он протянул его Сенека вместо объяснений.

— Она приедет через несколько дней, — сказал Сенека, — и тебе не придется возвращаться в Хаттон.

— Если только они решатся отпустить ее, проклятые варвары…

Синджин откинулся в кресле и с силой сдавил подлокотники.

— Почему бы и нет? — спросил Сенека, полагая, что Фергасоны изменили свое отношение к новому родственнику, если уж сам граф передает ему привет.

— Откуда мне знать, почему шотландец делает так, а не иначе? Они все бандиты и разбойники.

— Твоя жена тоже? — улыбаясь, поинтересовался Сенека.

Синджин тоже улыбнулся, обрадованный таким поводом разговора.

— В какой-то степени.

Он вспомнил ее настойчивость.

— Она сделала мне предложение, как все эти хитрюги шотландцы, но — в его голосе послышались радостные нотки, — я пока не жалуюсь.

— Что я вижу, ты получаешь удовольствие от супружеской жизни? — спросил Сенека и откинулся на спинку кресла. Синджину это напомнило что-то неприятное, потому как он перестал улыбаться и немного погодя ответил:

— Не знаю. Вообще не могу разобраться в своих чувствах. Брак — самое последнее дело. Одному Богу известно, сколько несчастья принес брак моим родителям. Да и есть ли вообще хоть один счастливый брак?

Он был знаком лишь с жизнью ради получения мимолетного удовольствия, и теперь мысль о жизни с одной-единственной женщиной заводила его в тупик.

У него также не было опыта длительных отношений или любви.

— Мы еще посмотрим.

Синджин употребил это «королевское» местоимение, такое удобное и привычное для него. Без ребенка развестись гораздо легче. У него есть еще время подумать, пока не приехала Челси. Хотя он обещал ей остаток сезона. И сдержит свое слово.

Глава 34

Челси прибыла в дом семьи Сет днем раньше, чем ожидалось. Это был вторник, половина пятого вечера.

Как оказалось, время было не совсем подходящим.

Только что на чай приехала герцогиня Бачен.

Вся прислуга сбежалась посмотреть на молодую хозяйку и проводить ее в картинную залу. Через несколько минут о ее прибытии уже объявили небольшой компании, собравшейся за чаем. Причем две женщины смотрели на Челси с явным неудовольствием.

Челси, одетая в костюм для верховой езды, улыбаясь, стояла в дверях. Синджина всегда поражала красота жены. Однако тут же ему пришла в голову мысль, что ее непременно нужно будет сводить к модистке.

Синджин немедленно поднялся и направился к жене. И когда он приблизился к ней, та бросилась в его объятия. Челси так была счастлива вновь видеть его после долгих пяти дней разлуки.

— Боюсь, я отвлекаю тебя? — прошептала она.

— Ни в коем случае. Вивиан все равно устроила бы это чаепитие, поэтому я просто рад, что ты спасла меня от этой скукотищи, — прошептал он в ответ.

— Синджин, ты так и будешь секретничать со своей женой или, может быть, представишь ее нам? — поинтересовалась герцогиня Бачен.

— Пойдем, дорогая, — произнес Синджин, беря ее под руку.

Пока они шли через весь зал к залитому солнечным светом уголку, где собрались все гости, он добавил:

— Только не стесняйся и не суетись, а то они тебя загрызут.

— Хороший совет.

— Полезный совет, если хочешь выжить в свете.

И, обращаясь к матери, произнес: у — Мама, позволь представить тебе мою жену.

Мать Синджина, Мария, герцогиня Доваджер, в свои сорок пять лет еще считавшаяся красавицей, очень мило и тепло приветствовала жену своего сына.

Дэмиен, совсем непохожий на брата, за исключением разве роста, казалось, был рад познакомиться с нею.

Его жена, смотревшая на Синджина с более чем сестринской любовью, что Челси тут же заметила, произнесла:

— О, сапоги! Как это мило…

Взгляд ее тем временем лениво и оценивающе скользнул по Челси.

— Да, я немного проехала верхом, чтобы чуть-чуть развлечься в дороге, — объяснила Челси. Вероятно, ей все-таки стоило сменить обувь, и, если бы эта мысль пришла к ней раньше, она бы, без сомнения, сделала это.

— На вас, должно быть, шотландское платье. Вы его сами шили? — Тон жены Дэмиена был столь высокомерен, а ее маленький носик был поднят так высоко, что Челси решилась на небольшую ложь:

— Я даже сама пряла пряжу и ткала. Синджину нравится, когда я занимаюсь хозяйством.

Она взглянула на мужа, едва сдерживающего улыбку.

— Я поражаюсь, чего она только не умеет, — сказал он, развивая ее шутку.

— Меня зовут Кассандра, — произнесла герцогиня Бачен до того, как Синджин успел ее представить.

— Вы надолго приехали?:

— мягко спросила она, и в то же время глаза ее холодно сверкнули.

Более неделикатного и бестактного вопроса нельзя было и придумать. Челси сразу поняла, что Кассандре было известно все об их отношениях с Синджином.

Челси решила не позволять более издеваться над собой и необычайно спокойно ответила:

— Я приехала немного поразвлечься. Синджин хотел показать мне Лондон. Я права, дорогой?

— Совершенно. А пока не хочешь ли чаю? — ответил он, меняя тему разговора.

— У мамы есть немного черного китайского чая, который она бережет как зеницу ока. А может, бренди?

Лично я предпочитаю бренди. Дэмиен, а ты? — спросил он, подводя Челси к матери. И, получив одобрительный кивок от брата, он подошел к небольшому столику и, наполнив рюмку, осушил ее залпом. «Иначе трудно будет с Кассандрой и Вивиан», — подумал он.

И лишь затем налил брату и еще раз себе., — Дорогуша, все будут несказанно рады увидеть вас, — сказала мать Синджина, протягивая Челси чашку чая. — Сейчас почти все в городе. Надо обязательно устроить бал в твою честь. Синджин завтра же отведет тебя к мадам Дюбэй, — продолжала она, попеременно смотря то на сына, то на Челси. — Он все устроит.

Я уже вижу вас в розовом платье с шелковыми цветами. Ах, это будет замечательно.

— Маман, опять вы, — перебил ее Синджин, — может, Челси не хочет одеваться на твой вкус. Может, ей вообще хотелось бы красное платье?

— Дитя мое, это ведь не так? Красный — это для…

— Мама хочет сказать — для женщин определенной профессии. Я думаю, не стоит так беспокоиться, мадам Дюбэй знает разницу.

— А я думала, тебе нравится красный, — опять вмешалась в разговор Вивиан. — Та женщина, что была с тобой на Ротонде неделю назад, была в красном.

— Она была с Сенекой, а не со мной. Но так или иначе, моя жена не будет носить платьев такого цвета.

И хотя разговор становится все более увлекательным, я отказываюсь говорить о моде.

— А интересно, вы скоро получите наследство? — продолжала Кассандра, обращаясь к Челси таким тоном, будто спрашивала о ее литературных вкусах.

Челси вспыхнула, но, прежде чем успела ответить, Синджин пришел ей на помощь:

— Кассандра, если это случится, тебе расскажем в первую очередь. Но пока герцогине лишь семнадцать…

— Восемнадцать, — перебила Челси, как будто это имело значение.

— Восемнадцать? — Он тут же вспомнил, она говорила, что ей семнадцать лет и девять месяцев, в тот первый день в его карете. — Значит, мы пропустили твой день рождения?

Челси кивнула.

— Когда он был? — спросил он, как будто они были одни в комнате.

— Три дня назад.

— Отлично, тогда мы устроим бал в честь твоего дня рождения, — пока Синджин говорил, он уже думал о том, какой же подарок приготовить для жены. — И ты непременно должна быть в белом. Мама, где тот жемчуг, который носили все герцогини Сет? Хотя ты, конечно, хотела бы бриллианты? — обратился он к Челси.

— Я уверена, что ей сейчас больше нужны балы и танцы, чем дети, — заметила Вивиан, вмешиваясь в их разговор о драгоценностях семьи Сет, которые, она полагала, будут принадлежать ей.

В этот момент дверь в комнату распахнулась и три мальчика гурьбой вбежали в зал.

— Папа! Пойдем посмотрим, какая там лошадь! — закричал Бо, кидаясь к отцу. — Она рыжая, как наша ирландская кузина, и такая высокая!

— И такая спокойная, — перебил ее кузен Бен.

— — Джед даже кормил ее яблоками, — не отставал самый младший из них.

— Боюсь, это Тун, — сказала Челси, — должно быть, он слишком миролюбиво настроен сегодня, если позволяет Джеду кормить его яблоками. Тун не любит города.

— Это ваша лошадь, мадемуазель? — спросил Бо недоверчиво.

— Мадам Сет, — поправил Синджин. — Это Челси, — сказал он, обращаясь к группе мальчиков. — Она обращается с Туном как настоящий жокей. Кроме того, ей несколько раз даже удавалось обогнать меня на Мамелуке.

— Правда? — за всех спросил Бо.

Челси заметила, что, когда Синджин представлял ее, он не сказал ни «мачеха», «ни жена».

— Мы с Туном обогнали твоего отца на Мамелуке возле Оакхэма, — сказала Челси. — Там можно хорошо разогнаться, если земля сухая.

Брови взрослых удивленно поднялись. Все знали," как тяжело ездить верхом у Оакхэма.

— Мамелуке потом еще неделю дулся на меня, — озорно поглядывая на мужа, сказала Челси.

— Это потому, что он привык выигрывать, — сказал Бо.

— Я думаю, мы как-нибудь поедем покататься, и Челси покажет тебе несколько приемов.

В разговор опять вмешалась Кассандра и, как всегда, попыталась уколоть Челси:

— Это же замечательно — иметь в семье жокея. Эта профессия приносит много денег, не так ли, Челси?

— Довольно много, — ответила Челси и много значительно взглянула на Синджина, так что даже Бо это заметил.

— Что это значит? — удивился Бо.

— Я выиграл спор, — коротко ответил Синджин. — А когда ты немного подрастешь, я объясню тебе, как это делается. И почему ты до сих пор не поздоровался с бабушкой?

Мальчики бросились к герцогине, а Вивиан тем временем спросила:, — Неужели женщинам позволяют участвовать в скачках?

— На небольшие провинциальные скачки женщин допускают, — ответила Челси. — И мне доставляет огромное удовлетворение выигрывать у мужчин.

— И часто вам это удается?

— Довольно часто, к тому же я постоянно тренируюсь.

Чтобы заполнить образовавшуюся паузу, Синджин сказал:

— Я думаю, мальчики лопнут от нетерпения, если мы сейчас же не пойдем посмотреть эту чудо-лошадь.

Он подал Челси руку, и они в окружении детей отправились в конюшню. Пока они шли, Челси все думала, как же это замечательно — быть членом этой небольшой семьи.

— Я думаю, они привыкнут к Туну, а он — к ним и я смогу завтра с утра покатать их, пока город еще спокоен.

— Однако что же это за конь такой? — сказал Дэмиен, ставя свою рюмку, и поднялся. — Я пойду взгляну на него.

— Это самый большой конь, которого ты когда-либо видел, — сказал самый младший из мальчиков, Харри, беря отца за руку. — Как ты думаешь, тетя Челси разрешит нам посидеть на нем?

«Тетя Чел — как это замечательно звучит», — подумала Челси.

— А ты привезла в семью Сет огромное возбуждение. И добро пожаловать в Лондон, дорогая.

Туна вывели из конюшни, так что дети могли по очереди сидеть на нем. Конь вел себя не совсем спокойно: он еще не привык к городскому шуму. Но когда в седле сидел Бо, Челси сказала:

— Тун, это сын Синджина, и ты должен вести себя хорошо.

Конь тут же успокоился. А пораженный Бо закричал отцу:

— Папа! Папа, он понимает. Смотри, смотри, он позволяет мне ездить на нем.

— Я думаю, ты ему понравился, — сказал Синджин и, повернувшись к Челси, добавил:

— Как видишь, Бо без ума от лошадей.

«Как и его отец», — подумала Челси.

«Как и его мачеха», — подумал Синджин, наблюдая за Челси.

— Хочешь покататься? — спросила Челси, видя, как возбужден Бо. Маленькая копия отца. И она представила себе Синджина в детстве.

— Да, да! И я могу сам держать поводья! Я ему понравился. Наклонившись к отцу, он прошептал:

— Папа, если все женщины такие же, как Челси, то я теперь понимаю, почему ты проводишь с ними столько времени.

И, выпрямившись, сияя, как солнце, он медленно поскакал вокруг двора.

— Это был комплимент тебе, хотя у него не хватает вежливости для его девяти лет; Ты его совершенно очаровала. Еще не так давно он сказал мне, что ,он никогда не будет интересоваться женщинами.

Но его сын не мог знать, что далеко не все женщины похожи на Челси. Ведь она была откровенна, ей не было дела до великосветских манер и повального увлечения тряпками.

— О-о, о-о! — закричал Бо. — Смотрите!

— Тун хвастается. Я научила его кое-чему. Подними поводья вот так, — крикнула Челси и показала руками, как их поднять. — Он будет танцевать.

— Как необычайно для скакуна, — удивился Синджин. — Когда ты успела так его выучить, это же отнимает уйму времени.

— А чем еще заниматься в Аиршире?

— Дэмиен, что скажешь? Я нашел не только жену, но и тренера для моих лошадей.

— Я бы сказал, это дополнение. К тому же и Бо от нее без ума, — заметил брат.

— Он замечательный мальчик, — прошептала Челси, наблюдая за Бо. — Такой жизнерадостный. Ты должен быть счастлив…

Хотя Синджин наблюдал за сыном, он уловил немного грустный оттенок в ее голосе. И, обняв ее, он сказал:

— Ты ему понравилась. Я очень рад.

Он не мог сказать большего, он не мог сказать:

«У нас будут еще дети», — он хотел, но не мог.

— И я очень рад, что ты приехала в Лондон.

Пока Тун был центром внимания во дворе, в картинной зале Вивиан и Кассандра обсуждали женитьбу Синджина.

Одетые почти одинаково, но зато по последней моде, они, после того как все ушли в конюшню, решили сменить чай на бренди.

— Не больше шести месяцев, — сказала Вивиан, водя пальцем по кромке бокала.

— Она, должно быть, беременна, ив таком случае ему не хватит шести месяцев.

— Она должна забеременеть. Я забыла.

— Как ты могла проглядеть это. Твой муж получил бы титул.

— Синджин так долго избегал женитьбы и.., был так предан Бо. Теперь Бо в любом случае получит большую часть наследства семьи Сет. А что он для этого сделал? Ему ведь и дела нет до всего этого.

— Хотя мне, конечно, нет никакого дела до всего этого, я готова поставить на эту маленькую шотландку. Она со странностями. Это и привлекает Синджина.

Ставлю пятьсот фунтов на то, что он не разведется.

Виван улыбнулась:

— Ты, как и все остальные, ошибаешься в его постоянности. Пятьсот плюс еще пятьсот, итак, тысяча на то, что Синджин разведется с нею до весны.

— Хорошо, как начнется сезон охоты, я приеду к тебе за деньгами.

И, подняв бокалы, они выпили, каждая уверенная в своей победе.

Глава 35

В этот вечер ужин был подан рано и проходил «в тесном семейном кругу», не было лишь Вивиан, которая предпочла немного отдохнуть перед карточным вечером в Блейк-Хаусе. Отсутствовала также герцогиня Доваджер, которую ранее вызвали ко двору. Челси сидела между Бо и Харри за небольшим столиком, установленным так, чтобы сидящим открывался вид на сад, освещенный китайскими фонариками. Она чувствовала себя дома, окруженная мужчинами. Напротив сидели Дэмиен и Бен, Синджин был хозяином за столом. Беседа вращалась вокруг семейных «обеденных» тем, и Челси заметила, что на тему о тренировке лошадей было наложено вето.

В доме у Синджина было два французских повара, поэтому еда была превосходной и в то же время простой, предназначенный как для взрослых, так и для детей: тушеная ветчина по-бургундски, картофель, хэмпширская форель, зеленый горошек, маринованные огурцы, яблоки в тесте, торт с дикой малиной, египетские арбузы. Синджин за обедом больше пил, чем ел, однако для Челси это не было новостью после Хаттона. Отвечая на вопросы мальчиков, Синджин чаще полагался на опыт Челси. Дэмиен, не интересующийся лошадями, однако принимал участие в общей беседе, время от времени рассказывая о некоторых эпизодах своего детства и детства Синджина с целью удовлетворить любопытство своих сыновей. Эти драгоценные детали Челси мысленно отмечала и сохраняла в памяти с тем, чтобы вернуться к ним в свободное время, Оба, Дэмиен и Синджин, научились ездить верхом в возрасте двух лет в родовом поместье их матери в Ирландии. Каждый год в летнее время они продолжали совершенствоваться в этом искусстве. Мария.

Сейнт Джон наблюдала за тем, как мальчики весело смеялись над своими смелыми проделками.

— Тебе скучно? — спросил Синджин Челси, нагнувшись к ней через головку маленького Харри. В шуме и жужжании беседы его голос прозвучал низко и тихо. — Надоели все эти разговоры о лошадях и детские вопросы мальчиков?

— Знаешь ли, я ведь никогда не была знакома с интересами маленьких девочек или больших девочек по этому поводу, — ответила она и добавила с улыбкой:

— Все это мне очень знакомо. И мне совсем не скучно. Моя собственная тема для разговора — тоже исключительно лошади.

— Придется нам составить для тебя подходящие реплики для Элмакса, а то патронессы решат, что ты не похожа на истинную леди.

Легкая улыбка Синджина противоречила этому утверждению, так же как и его взгляд, который лениво рассматривал и оценивал женскую фигуру.

— Я подхожу? — дразняще спросила его Челси.

— О, да, — тихо произнес Синджин, поднимая стакан с вином, словно приветствуя ее красоту. — Элмакс будет у твоих ног.

— А я, может быть, не хочу ехать.

— Ехать куда? — вмешался в разговор Дэмиен.

— Элмакс, — ответил Синджин. — Скажи Челси, что она ослепит своей красотой даже самых старых.

— Это так, дорогая, — галантно подтвердил Дэмиен, — у ваших ног будет лежать любой.

— В таком случае пусть останется дома, — произнес Синджин. Его улыбка была шутливой, но взгляд вдруг стал задумчивым.

— А они будут дарить мне цветы и подарки? — воодушевилась Челси. — И можно мне завести свой «двор» в будуаре, как другие светские дамы?

— Ну уж нет, к черту! — Реплика Синджина прозвучала удивительно неистово, даже для него самого.

Челси притворилась безутешной.

— Но в таком случае все будут думать, что я слишком неуклюжа или нерасторопна, ведь в женском будуаре обсуждаются все главные события дня.

Темные брови Синджина сердито сошлись на переносице. Его собственный опыт пробуждения поутру в женских спальнях был слишком свеж в памяти.

— А ты-то откуда знаешь об этом?

— От Данкэна, — нежно ответила она. — Мне кажется, ты сам знаешь множество подобных леди.

Сев чуть пониже на своем стуле, Синджин сердито посмотрел на жену:

— И как это мы перешли на такую тему для разговора, будь она проклята?

— Ты говорил, что мне не нужно бояться Элмакса…

Улыбка Челси была прелестной, отблески свечей золотили ее кожу, и Синджин подумал, что даже в этом неприхотливом провинциальном костюме она затмила бы самых роскошных красавица Элмакса. И он предвидел, что ему придется играть более серьезную роль, чем просто сопровождающего, о которой он ранее думал.

— Поговорим об этом завтра, — прорычал он неожиданно для себя и для всех.

— Да, ваше светлость, — ответила Челси с наигранным послушанием.

— Ты собираешься повергнуть меня и мою жизнь в уныние, не так ли? — вздохнул Синджин. Он понял, что резко меняется его эгоистичный образ жизни в случае, если придется быть «дуэньей» при жене каждый вечер. И когда он пообещал Челси городские развлечения, то как-то не вполне представлял себе свою собственную роль в схеме.

— Тебе не нужно беспокоиться о моей деятельности. Я уверена, что буду прекрасно проводить время.

Дэмиен, вновь вовлеченный в мальчишескую беседу, краем уха уже слышал, как удивительная молоденькая герцогиня Сет будоражит его обычно невозмутимого брата. Независимость Синджина была ловко нарушена этой наездницей из Аиршира. Поэтому оставшиеся несколько недель сезона обещали быть интересными. «Возможно, — думал Дэмиен, — я буду вынужден посетить какой-нибудь званый вечер и наблюдать фейерверк, стоя между скромником братом и его провинциальной женой».

* * *

Немного спустя детей препроводили на их этаж, в детскую, где им были даны жаркие обещания устроить верховую прогулку на следующее утро. После обмена прощаниями «до завтра» и поцелуями «доброй ночи» взрослые разошлись по своим апартаментам.

Половина Синджина в Сет-Хаусе представляла собой несколько изящных комнат — спален и гостиных с видом на Грин-парк. Багаж Челси был распакован, и, пока Синджин прохаживался по ее спальне, открывая и закрывая дверцы шкафов и ящички бюро, она уселась перед камином, который на летнее время был декорирован папоротником и лилиями. Челси наблюдала за мужем.

Внимательно исследовав ее небольшой гардероб, он сказал:

— Моя комната вот здесь, — указывая на дверь, ведущую на его половину. Таким образом он ответил на вопрос жены, который она не успела задать.

— Итак, господа высшего света живут таким образом?

— Да, — сказал он на ее скрытое удивление. — Тебе нужно раздеться, — добавил он со вздохом.

Синджин боролся со своей обычной безрассудной страстью к жене. До того момента, как Челси нынешним утром вошла в картинную залу, он думал, что сумел подавить в себе это желание.

Удалившись на некоторое расстояние от Челси, Синджин сел, и откинулся на атласные подушки, скрестив ноги в сапогах. Затем он сложил руки на груди и произнес:

— Прости, но ни один из твоих нарядов здесь носить нельзя. — Он хотел сказать ей совсем другие слова, поэтому его фраза прозвучала более сжато и сухо, чем ему хотелось бы.

— Ты можешь это утверждать после беглого осмотра?

— Я уже известил мадам Дюбэй, что мы будем завтра у нее в одиннадцать часов утра. Тебе удобно это время?

— А что, если нет?

Челси явно поддразнивала его, но бесцеремонность Синджина изумила ее.

Взгляд темных глаз Синджина был таким, словно он впервые увидел Челси с того момента, как они вошли в спальню. Она улыбнулась:

— Одиннадцать — прекрасно, но у меня слишком мало терпения для выбора нарядов, предупреждаю.

— В таком случае мы придумаем что-нибудь, чтобы развлечь тебя.

Синджин вновь мог контролировать свои бешеные эмоции и импульсы, поэтому голос его приобрел ленивые томные интонации.

«Все, что мне нужно для развлечений, — это ты», — хотела сказать Челси, однако она уже поняла, что в загадочном великосветском мирке, где никогда не говорят прямо то, что думают, где мужья спят не со своими, а с чужими женами, где любовницы пьют чай в окружении семьи любовника так естественно, словно их визит — все равно что визит епископа, — в этом мире нужно быть благоразумной и мудрой. Поэтому Челси произнесла:

— Я уверена, визит к мадам Дюбэй будет крайне интересен, и я обещаю вести себя соответственно.

— Это не судебный приговор и не наказание.

На губах Синджина заиграла едва заметная улыбка.

— Для меня — именно так, — улыбнулась в ответ Челси.

— Ну, хорошо, тогда — это обязанность в доме Сетов.

— Разумеется, ваша светлость, я к вашим услугам.

— Ты — странное дитя.

Голос Синджина был задумчивым, словно он переоценивал свое предыдущее высказывание.

— Нет, я не дитя, Синджин, — мягко произнесла Челси, словно напоминая мужу его собственное имя.

Будто ему нужно было напомнить его. Синджин тут же встал:

— Боюсь, что у меня уже были планы на сегодняшний вечер еще до твоего приезда. Прости, но завтра утром я буду в твоем распоряжении.

И он направился к выходу.

— Ты собираешься навестить герцогиню Бачен? — спросила Челси, не будучи уверенной, может ли она допрашивать своего мужа, но ей требовалось это знать.

Остановившись на полпути, Синджин резко развернулся и мгновение стоял неподвижно. Затем ответил:

— Нет. Во вторник по вечерам собрание высшего общества.

Он вовсе не был обязан давать объяснений, и это на несколько секунд привело его в раздражение.

— Спи спокойно. Ты, должно быть, очень устала после Долгого путешествия.

Синджин был вежлив, обаятелен.., и сдержан.

Это положило начало «модели» их пребывания в Лондоне.

* * *

На следующее утро Челси слышала, как вернулся Синджин. С его приходом в прилегающих комнатах началась бурная деятельность, камердинер отдавал распоряжения слугам. Хлопали двери, звук быстрых шагов говорил о спешащей по поручениям прислуге, а из гардеробной Синджина доносилось журчание льющейся воды. Сет-Хаус, построенный отцом Синджина в начале 60-х годов XVIII столетия, имел удобства внутреннего водоснабжения.

«Интересно, — подумала Челси, — где и с кем он был всю ночь?» Однако сезон еще не был завершен, и большинство аристократических семей еще пребывали в городе, поэтому Челси не сомневалась, что у Синджина был богатый выбор. Ну как можно притворяться, что не замечаешь ночных отсутствий мужа?

Как можно научиться быть безразличной и равнодушной к столь вопиющей неверности?

Но в этот момент до Челси донесся радостный и бодрый голос Бо, который здоровался со своим отцом, и тут же она услышала стук в дверь. Это горничная принесла ей горячий шоколад и пирожные на завтрак.

Челси была уже наполовину одета, так как некоторое время до этого уже бодрствовала, поэтому она была почти готова к обещанной мальчикам прогулке верхом.

Она была запланирована на половину восьмого утра с тем, чтобы избежать наплыва посетителей в парке.

— Я пришлю к вам служанку, госпожа, — быстро сказала вошедшая горничная. — Вам не нужно одеваться самой.

— Я почти закончила туалет, — ответила Челси, быстро продевая руки в рукава своего старенького коричневого саржевого пиджака. — Благодарю вас.

Молоденькая горничная поставила поднос на стол и, быстро поправив букет роз в вазе, перед тем как развернуть вышитую салфетку, замерла во внимательном ожидании.

— К вашим услугам, госпожа, как пожелаете, — произнесла она, хотя ее бровь удивленно поползла вверх. Горничную изумило столь необычное поведение молодой герцогини. Она подумала о том, что поговаривают, будто леди умеет ездить верхом на скаковых лошадях и прибыла из Шотландии, — это, возможно, как-то объясняло ее странности. Лондонская прислуга была очень хорошо осведомлена о том, как следует вести себя людям бомонда.

— Его светлость будет готов через двадцать минут. Он будет ждать вас внизу. Он просил передать вам его утренние приветствия.

«Как странно, — подумала Челси, беря салфетку у горничной, — выслушивать „доброе утро“ мужа от горничной вместо его привычного утреннего поцелуя и теплых объятий». Но Челси уже научилась кое-чему, поэтому придала своему лицу изысканное выражение, улыбнулась девушке и произнесла:

— Спасибо. Передайте мой привет его светлости. — И, оставшись одна в огромной золоченой зале и глядя на роскошный поднос с завтраком, Челси размышляла, привыкнет ли она когда-нибудь играть роль герцогини, как того требовал этикет. Потом Челси тихонько вздохнула и помешала сливки в чашке с шоколадом. Оставаясь внутри провинциалкой, она уже почувствовала себя зажатой тисками протокола и жеманного притворства. Однако ее заинтересовала суета большого города за высокими стенами Сет-Хауса. Суматошная метрополия завораживала Челси, она пристально вглядывалась в столицу. В конце концов, Бо, Бен и Харри вели себя совершенно искренне, а прогулки верхом на Туне всегда доставляли ей удовольствие. Что же касается мужа…

Ее наивные представления о лондонском обществе требовали пересмотра. «А возможно, потребуются и некоторые изменения в планах моего супруга», — подумала она, слегка улыбаясь. Ей следует об этом подумать.

На этой радостной ноте энергичная, с надеждой в сердце, Челси обмакнула пирожное в шоколад и с удовольствием съела его.

Утренние скачки сблизили и подружили Челси с Бо; они были одни в парке, поэтому Челси и Бо на Туне и Синджин на Мамелуке устроили гонки от Гайд Корнер вверх до Найтсбриджа.

Челси и Бо обогнали Синджина, или он позволил им обогнать себя, она не была уверена до конца. Но Бо развлекался от души, немилосердно дразня отца и обещая ему реванш на следующий день.

Синджин выглядел усталым, несмотря на привычную добродушную улыбку, а Челси ревниво подозревала, что какая-нибудь женщина не давала ему спать всю ночь. Беспокойные видения появлялись в ее сознании, и настроение Челси сразу упало, она помрачнела.

— Чел, скажи папе, что мы выиграли у него почти три корпуса. Он даже был близко от нас! — Широко улыбаясь, Бо повернулся и взглянул на нее. — Скажи, что мы чемпионы!

Возвращаясь мысленно к настоящему, более насущному, Челси секунду собиралась и ответила спокойным тоном:

— Я думаю, Мамелкуке не против того, что мы выиграли.

Ей удалось улыбнуться, хотя для этого потребовались определенные усилия. Было несправедливо, что Синджин мог жить, будто ее вовсе не существовало на свете; по крайней мере, ей должно быть позволено то же самое.

Затем подоспели Дэмиен и его сыновья, и ее участие в разговоре стало необязательным. Мальчики обменивались мнениями о достоинствах наездников и их лошадей в течение всего пути обратно в Сет-Хаус.

Снова подали завтрак — мальчики поели, Синджин и Дэмиен пили кофе, а Челси вертела в руках блюдо клубники. Вивиан никогда не поднималась до полудня, а Мария всегда завтракала у себя в комнате и обычно проводила утро со своим секретарем, разбирая корреспонденцию.

— Тебе следует переменить платье, перед тем как ехать к мадам Дюбэй, — заметил Синджин после того, как мальчики уничтожили груду тарелок с ветчиной, колбасой, яйцами и копченой рыбой. Сам Синджин выглядел идеально-небрежно в брюках из оленьей кожи, бледно-желтом жилете и пиджаке цвета бутылочного стекла, специально сшитом на заказ, учитывая необычайную ширину его плеч.

Челси чуть не сказала «нет», так как во время завтрака не успела поразмыслить о тех безнравственных преимуществах, позволявших мужчинам подобную свободу высказываний. Ее настроение немного улучшилось, и вместо категорического отказа Челси ответила:

— Это платье вполне подойдет, как и любое другое.

Синджин собрался было пререкаться, но, поразмыслив хорошенько, лишь пожал плечами и улыбнулся. Плотно сжатые губы Челси говорили о том, что не следует начинать спор.

— Или твой статус будет как-либо ущемлен моим костюмом?

Синджин осознал упрямство и твердость ее характера, звучавшие в голосе. Дэмиен тоже почувствовал это, поэтому бросил быстрый взгляд на Челси. И тогда его брат дипломатично произнес:

— Давайте-ка, молодые люди, идите к себе. Доктор Бекетт требует, чтобы вы занимались латынью до полудня, и, может быть, уже сейчас он с нетерпением ждет вашего возвращения.

Дружный стон был ответом на это предложение, однако мальчики нехотя поднялись и, предварительно договорившись о времени прогулки на следующее утро, покинули столовую под предводительством Дэмиена.

— Он очень тактичен, — сказала Челси, указав кивком головы на удаляющегося Дэмиена. — И ночует дома.

— Так вот почему ты такая раздраженная!

— Я не верю в двойную мораль.

Не настолько она беспокоилась за Синджина, чтобы еще и сердиться. Челси стала вдвойне решительной.

Это заявление противоречило всему аристократическому образу поведения или, по крайней мере, его внешнему проявлению! Как правило, женщинам не предоставлялось неограниченная свобода, и в голосе Синджина пронесся многочисленный ряд ответов, но не нашлось ни одного подходящего к ворчливому настроению жены. Может быть, говоря более конкретно, он не позволил бы Челси не ночевать дома, несмотря на то, что некоторые супруги известных пэров вели прямо-таки разгульный образ жизни.

— Большую часть ночи я провел в Бруксе, — заявил Синджин наполовину извиняющимся тоном.

— Ты был там до половины седьмого?

— Ты что, следила за мной?

— Да.

Синджин не знал что и сказать, на языке вертелось что-то очень несветское. Он уже слишком много времени живет, не давая никому отчета.

— Я не был с другой женщиной. Этого достаточно?

Это была невероятная уступка с его стороны, столь необычная, что многие из его друзей были бы поражены подобной фразой.

— Я не знаю.

— А я не знаю, почему должен давать тебе объяснения.

Оба — Синджин и Челси — были людьми своенравными, подверженными быстрой смене настроений из-за сильной эмоциональности, трудно поддающейся контролю. К тому же оба были в странных отношениях друг с другом, которые резко отличались от прежних с другими людьми.

— Может быть, мне уехать? Почему бы нет? А Лондон я увижу как-нибудь в другой раз.

Челси не могла терпеть Вивиан и Кассандру — всех вместе взятых, ее едва ли привлекала суматошность больших сборищ, и если Синджин намеревается развестись, аннулировать брак, то не было никакого смысла сближаться с кем бы то ни было из его семьи. И еще меньше смысла чахнуть от любви к нему.

Синджин не отвечал так долго, что Челси уже начала подниматься со стула, когда он мягко сказал:

«Нет». И Челси почувствовала невероятное, даже пугающее облегчение.

— Карета подана, ваша светлость, — произнес в тот же момент величественный дворецкий, прерывая их разговор. Его поза была такой церемонной и важной, и голос его разносился эхом по комнате над их головами. Несколько мгновений Синджин смотрел на внушительную фигуру в дверном проеме, будто мысленно возвращаясь назад откуда-то очень издалека.

— Спасибо, Эмунд, — наконец произнес он неопределенным тоном.

— Герцогине нужна ее шляпа.

И вдруг он улыбнулся Челси, словно бы и не было между ними никакого разговора, будто они спокойно ждали карету, чтобы поехать к модистке.

— Мадам Дюбэй — немного тиран, — Заметил Синджин. — Единственное, что от тебя потребуется, — это твердо сказать «нет», и тогда она запомнит тебя.

— Ну, разумеется, тебе лучше об этом знать.

Челси все еще была недовольна неожиданным прекращением их беседы, его очевидным опытом и хорошим знанием мадам Дюбэй. И все же Синджин не хотел, чтобы Челси уехала, и, памятуя об этом, она повеселела.

— Дорогая, ты не владеешь моей жизнью и не распоряжаешься ею, — небрежно сказал Синджин, откидываясь на спинку стула. — Хотя, — продолжал он невыразимо нежно, поднимаясь с места, — женщины всегда желают безраздельно владеть нашими душами.

— А мужчины всегда добронравны, овладевая женщинами, — подчеркнуто саркастически заметила Челси.

— Да, двойственная проблема, — ответил Синджин, подходя к ней и предлагая руку, чтобы Челси могла подняться с кресла. — Давай объявим перемирие? Я терпеть не могу публичных осложнений.

— Или любых осложнений, — резко ответила Челси, поднимаясь и поворачиваясь к Синджину.

— Да.

«Ну что ж, ясно сказано. Едва ли по этикету, но ясно», — подумала Челси.

— А что бы ты сказал, если бы я заявила, что собираюсь транжирить твои деньги?

Наконец-то знакомая песня. Его «уникальная» «непростая» супруга!

Синджин прекрасно понимал алчных женщин.

— Мадам Дюбэй найдет, что ты очаровательна.

Челси подумала, что его улыбка очень уж самодовольна.

— Я желаю, чтобы она поняла, что я непреклонна.

— В таком случае я предупрежу стюарда, — пусть наберется сил. — Синджин снова улыбнулся. Он предпочитал шутливый ироничный тон серьезному открытому разговору. — И свет будет ослеплен моей шотландской девочкой.

— Я вовсе не твоя, и я тебе никто!

Учитывая настроение Челси, она не бросалась глупыми детскими фразами. Возможно, лишь избегая прикосновения к чувствам, она могла как-то строить свои отношения с Синджином.

Ее резкая фраза, пусть ребячливая, задела струну мужского самолюбия Синджина, этакий «пережиток каменного века».

— Посмотрим, — не задумываясь, ответил он.

Глава 36

— Ваша светлость! — воскликнула мадам Дюбэй, радостно приветствуя Синджина и Челси, едва переступивших порог ее скромного магазина на одной из тихих улочек Сент-Джеймса.

— Как я рада вас видеть, — сказала она, всем своим видом давая понять, что Синджину здесь всегда рады.

— Позвольте представить, герцогиня Сет, — сказал Синджин.

Оценивающий взгляд холодных серых глаз мадам Дюбэй остановился на Челси, и та поняла, что самая известная в Лондоне модистка уже внесла ее имя в некий список своих постоянных клиентов. Глядя на маленькую нарядную мадам Дюбэй, облаченную в серый шелк, элегантно облегающий фигуру, Челси поймала себя на том, что никогда не представляла ее себе такой молодой.

— Мы хотели бы заказать у вас бальные платья.

Я думаю, белого цвета. У Челси скоро день рождения.

— Может, лучше зеленого? Я обожаю изумрудный, — эхом отозвалась Челси.

Она искренне улыбнулась, хотя в этот момент думала о том, какие могу быть отношения у мадам Дюбэй и ее мужа. Было очевидно, что они хорошо знакомы.

— Какие ткани вы могли бы нам предложить?

Прекрасно понимая, кто правит балом, мадам Дюбэй вопросительно взглянула на Синджина.

— Не надо советоваться с герцогом — ведь это будет мое платье, — спокойно сказала Челси, перехватив ее взгляд. — И к тому же мой любимый цвет — зеленый.

Улыбка не сходила с ее лица, хотя было заметно, что она недовольна.

Легкий кивок Синджина разрядил обстановку. Мадам Дюбэй по достоинству оценила Челси. Она поняла, что Синджин выбрал эту блондинку не только за красоту, но и за твердый, несмотря на ее молодость, характер. Отныне Челси было уготовано достойное место на иерархической лестнице, созданной воображением мадам Дюбэй.

— Да, конечно, как вам будет угодно, — модистка почтительно опустила глаза.

— Прошу вас сюда, пожалуйста, — проговорила она с акцентом. Годы, проведенные во Франции, наложили свой отпечаток на молодую вдову из Норфолка.

— Мы покажем вам все лучшие образцы, ваша светлость.

По ее знаку несколько помощников начали вносить тяжелые рулоны восхитительных тканей: лионские шелка рассыпались изумительным морем зелени, персидские, отделанные золотой нитью, переливались всеми оттенками зеленой радуги: от бледного до светло-, травяного; величественная парча из далекого Стамбула, тонкий египетский хлопок, неизменный муслин в яркую полоску. И, резко контрастируя нескончаемому потоку зеленого, как цветок в густой листве, красочная и броская изнанка.

Челси и Синджин довольно долго наблюдали этот парад тканей, пока, наконец, Синджин не сказал:

— По-моему, мы увидели достаточно.

И, обращаясь к сидящей на софе Челси, спросил:

— Тебе что-нибудь понравилось?

— А тебе? — мягко ответила она, зная, что он давно уже устал и не обращает никакого внимания на ткани, — сказывалась бессонная ночь., У Синджина уже рябило в глазах от беспрестанного сияния зеленых рулонов. Он уже не имел ни малейшего желания говорить, ни тем более спорить с женой о цвете платья.

— Может быть, мадам Дюбэй выберет что-нибудь для тебя сама? — спросил он с издевкой.

Мадам Дюбэй спокойно следила за забавной словесной перепалкой супругов.

Понимая, что Синджин переходит границы дозволенного, Челси благоразумно решила оставить его замечание без внимания и, одарив мадам Дюбэй очаровательной улыбкой, стала выбирать ткани:

— Вот эту и эту, персиковую, эти обе. — Она указала на вышитый красными ягодами шелк.

— Вот и прекрасно, — сказал Синджин нетерпеливо. Было заметно, что он хочет поскорее закончить.

Мадам Дюбэй не преминула продемонстрировать свою постоянную готовность услужить знатной особе.

Она хлопнула в ладоши, слегка повысила голос, что, впрочем, не помешало ей остаться восхитительно женственной, и, отдавая распоряжения, вышла из комнаты — А ты говорил, что она деспотична, — сказала Челси, когда они остались одни. — Напротив, мадам Дюбэй была внимательна и радушна.

— Должно быть, ты ей понравилась, — мягко ответил Синджин. Он заметил, что время изменило модистку. Уже не было в ней той властности, а может, смягчило ее то, что Челси была совсем не похожа на тех честолюбивых и претенциозных знатных дам, с которыми он приходил раньше.

— Я лучше других, да? — Челси откровенно требовала комплимента.

Последовала короткая пауза. Синджину не хотелось отвечать на ее коварный вопрос. Он понимал, что безопаснее было бы промолчать, не удовлетворяя ее любопытства вовсе.

— Да, — наконец ответил он со святой невинностью во взгляде, — с чем вас и поздравляю.

Он картинно склонил голову.

— Ты хорошо ее знаешь?

Челси не следовало спрашивать об этом, да она и не хотела, лишь пыталась смотреть на все его глазами: холодно и безразлично. И все же не удержалась.

Она ждала ответа.

— Кто? — удивленно переспросил он. Со стороны могло показаться, что они встретились где-то под палящими лучами солнца безбрежной Сахары. И Челси пытается восстановить прерванный десять лет назад разговор, а он не узнает ее и не понимает, о чем она говорит.

— Мадам Дюбэй, — отчеканила Челси.

— Мадам Дюбэй? — как эхо прозвучал его голос.

— Ты не хочешь отвечать?

— Как тебе сказать, — усмехнулся он.

— Так и скажи.

— Это обязательно?

— Да.

— Ну, если ты так настаиваешь…

Его глаза уже смеялись.

— Мадам Дюбэй никогда не смешивает дело с развлечением.

— Ты в этом убедился на собственном опыте?

— А вот этого я не говорил.

В этот момент вернулась мадам Дюбэй, и комната наполнилась тонким ароматом духов. Молоденькие модистки принесли журналы с фасонами моделей. Девушки простодушно улыбались Синджину, запросто болтали с мадам Дюбэй, видимо, хозяйка была строга и деловита лишь со своими клиентами, многое позволяя помощницам.

— Ты ревнуешь?

Ей казалось, что он развлекается, глядя на ее подавленное состояние.

— Я не собираюсь откровенничать с тобой. Тебя ведь это не интересует, признайся!

У Синджина не было серьезных привязанностей уже много лет, лишь увлечения, и он почувствовал безудержное удовольствие оттого, что Челси его ревнует. Он не мог объяснить, что с ним происходит: странное ощущение безумной радости переполняло его.

— Меня интересует все, что карается тебя, — ответил он галантно, скорее пытаясь скрыть ликование, чем отплатить ей за то, что она является причиной его душевного беспокойства.

Возмущенная Челси хотела опять поинтересоваться его отношениями с мадам Дюбэй в отместку за иронию, которая звучала в его голосе и светилась в глазах. Однако она ограничилась тем, что показала ему язык. Этот наивный жест она считала возмездием, которое должно было бы повергнуть его в прах, но Синджин в ответ лишь усмехнулся. Его усмешка была последней каплей, переполнившей чашу ее терпения.

Она решила заставить его страдать. Но как? Может, попытаться вызвать в нем ответное чувство ревности?

Да, такая возможность есть: в Лондоне много женихов из знатных семей. Интересно, как он отнесется к ее кокетству? А может, в высшем свете так принято, и он оставит это без внимания. Для того чтобы найти его уязвимое место, нужен соответствующий гардероб.

И Челси уже внимательнее присматривалась к моделям, выбирая самые изящные и дорогие.

Польщенный вниманием девушек, Синджин добродушно перекидывался с ними короткими репликами.

Прислушиваясь к их остроумному разговору, Челси поняла, что эти юные белошвейки, видимо, знают о нем гораздо больше, чем она.

Синджин видел, что его жена недовольна, и, не желая раздражать ее, взял со столика один из журналов и протянул его Челси.

— Выбери себе костюм, — улыбнулся он. — Самый невообразимый, какой может быть.

— Хорошо, — ответила Челси, раздраженная тем, что даже в окружении десятка поклонниц он улыбается ей как ни в чем не бывало, будто они одни в комнате.

— А нельзя ли, чтобы они?.. — Она многозначительно посмотрела на девушек, впервые в жизни сознательно демонстрируя свою силу.

— Я благодарю всех, — спокойно и вежливо прозвучал голос Синджина. — Он слегка кивнул и улыбнулся девушкам. С ними он обращался как с равными.

* * *

Когда все ушли, он обернулся к Челси и мягко спросил:

— Так лучше?

— Нет, то есть да, то есть я не знаю. О, дьявол…

Пожалуйста, дай мне этот проклятый каталог, я задам этим девицам столько работы, что у них не будет ни минуты, чтобы флиртовать с тобой.

Она понимала, что все это глупости которые не стоит принимать близко к сердцу, но тем не менее они вызывали бурю негодования в ее душе. Она не могла сдержаться. Синджин от нечего делать лениво полистывал журнал, первый случайно попавший ему под руку.

— Ты и себе выбираешь? — язвительно спросила Челси.

— Ну, рассмешила! — ответил он, не обращая внимания на иронию. — Хотя здесь есть кое-что интересное, и если ты что-либо выберешь из этого журнала, то я за это заплачу! Хорошо заплачу!

— Почему это я должна подчиняться мужчине, который бывает дома не чаще капитана корабля, совершающего кругосветное плавание? — сказала она, хотя мысли ее были далеко. Челси думала о том, сколько же раз он листал эти журналы.

«Потому что ты моя, и только моя!» — Хотел он ей бросить с вызовом, будто женщина все еще оставалась рабыней мужчины, как в средние века.

— Но Синджин подавил в себе этот порыв.

— Можно же для полноты ощущений на время сменить полную свободу на полное рабство, — ответил он едва слышно.

— Прости мою грубость, — так же тихо ответила она. — Я вспомнила одну фразу из Библии: «…и когда переполнится чаша терпения его, и грешники попадут в ад…» — мне кажется, что это обо мне.

Он рассмеялся, очарованно глядя на Челси. Затем он обернулся к мадам Дюбэй и, показывая модели, произнес уже деловым тоном:

— Вот этот костюм белого цвета и платье на день рождения я хотел бы получить уже на этой неделе.

Мадам Дюбэй знала, что Синджин не любит, когда ему прекословят, к тому же он щедр, когда получает желаемое, поэтому ответила быстро и почтительно:

— Как вам будет угодно, ваша светлость.

— Да, и еще нужен костюм для верховой езды.

Немедленно! — Синджин сел поудобнее. — Ты уже выбрала ткани?

Вопрос совершенно сбил с толку Челси. И она, растерявшись, молчала. С каким удовольствием она сейчас вскочила бы в седло. Это так привычно и знакомо ей. И вихрем унеслась бы далеко-далеко отсюда.

Мадам Дюбэй, видя ее замешательство, быстро подошла к Челси, раскрыла перед ней каталог и рассказала о том, какие ткани и каких расцветок лучше всего подходят ко всевозможным шляпкам, платьям, юбкам… Наконец, когда были отобраны ткани и фасоны к ним, мадам Дюбэй очень осторожно посоветовала:

— А для платья, я думаю, могла бы подойти вот эта, темно-сиреневая. У вас необычные глаза. А этот цвет выгодно оттеняет и подчеркивает их красоту.

Синджин нахмурился и попросил мадам Дюбэй показать им все цвета. В то время как Синджин и мадам Дюбэй обсуждали преимущества тех или иных расцветок, Челси думала о том, как сложится ее жизнь, будет ли она счастлива. Челси даже не заметила, как губы ее тронула счастливая улыбка. Синджин заметил странное выражение на ее лице и настороженно спросил:

— Тебя что-то не устраивает?

— Что я должна ответить?

Челси вдруг поняла, что от ее былого раздражения не осталось и следа. Обсуждение расцветок тканей, фасонов рассмешило ее. Раньше ей было совершенно безразлично, что надевать и к лицу ли ей это. Ведь теперь, когда она имела такой блестящий гардероб, стоило ли говорить о таких пустяках. Ее размышления прервал голос Синджина:

— Я хочу, чтобы и ты высказала свое мнение.

— Ну, хорошо. Мне очень нравится сидеть здесь вместе с вами. Вот мое мнение.

Синджин молчал, в изумлении глядя на нее, затем улыбнулся и сказал:

— Пожалуй, это и у меня одна из самых приятных минут в моей жизни.

— Одна из самых?.. — переспросила Челси с улыбкой.

— Да, если хочешь, самая приятная!

— В таком случае мне очень нравится цвет ткани, выбранной тобой!

Синджин расхохотался.

— Ну что мне с тобой делать?

Лукавые искорки запрыгали в глазах Челси.

— Давай будем каждый день ездить верхом. — «Как раньше, помнишь», — хотела добавить она, но так и не решилась закончить фразу.

— Хорошо, — охотно согласился он.

Однако чуть позже Синджин слегка помрачнел.

Неприятные мысли, которые он настойчиво пытался отогнать, вновь овладели им. Синджин стоял у окна, изредка поглядывая на Челси. Она была в одной сорочке, рядом деловито суетилась мадам Дюбэй, снимая мерку. Она прикладывала шелковую тесемку то к плечам, то к талии женщины. Синджин непроизвольно пытался угадать ее следующее движение. Мадам Дюбэй с профессиональной ловкостью перекинула тесемку вдоль спины Челси, плотно сомкнув концы между двумя упругими округлостями ее груди. Тонкая материя сорочки восхитительно задышала, подрагивая. Еще секунда, и Синджин сжимает Челси в объятиях, лаская ее, прижимая к себе…

Синджин стоял у окна, изредка поглядывая на Челси. Лишь бессознательно сжатые в кулак пальцы — легкий след минувшей грезы — чуть подрагивали. Синджин понял, что уже не сможет спокойно смотреть на свою жену в этой сорочке. Интересно, как отреагирует мадам Дюбэй, если попросить ее выйти? А может, сию же минуту отправить Челси домой, в Аиршир; сослаться на то, сто хочет оградить ее от сплетен, уберечь ее имя от ненужных разговоров. А ему, что ему слухи! Он так долго грелся в «лучах» славы, что уже ничто не может повлиять на его репутацию.

Один только шаг, и он сможет коснуться ее, почувствовать тепло ее тела..

Страсть снедала Синджина, он из последних сил боролся со своим желанием, почти физически ощущая кончиками пальцев шелковистую кожу ее тела. Как трудно отправить ее домой! А если нет, то какое время он сможет продержаться и не стиснуть, не смять, как ураган, в объятиях женственную красоту ее влекущего полуголого тела.

— Дорогой, может, к моему платью сделать еще и плюмаж, как ты думаешь? — спросила Челси, лениво поднимая руки над головой.

От всей его фигуры, казалось, исходило желание, и Челси почти плотски ощутила его.

— Я не люблю украшений из перьев. — Голос его дрожал.

Челси подарила ему один из тех многообещающих взглядов, которые Синджин так часто видел раньше.

В судорожном тике заходили желваки, он пожирал ее голодными глазами. Внезапно его взгляд потух.

— Никаких плюмажей, — повторил он слабым голосом. — Джед отвезет тебя домой, а меня сейчас ждут в Бруксе. До свидания.

С легким поклоном Синджин вышел из комнаты.

«Да, ее нужно было отправить домой», — думал он, шагая по оживленной Джеймс-стрит. Челси вносила сумятицу в привычное течение его жизни, она одновременно и вдохновляла и опустошала его. Никто бы и не удивился, если бы она уехала, — ведь всем известно о готовящейся свадьбе, только об этом и говорят в городе. Да, нужно было отправить ее домой, а самому жить, как прежде Но он этого не сделал.

Даже осторожная мадам Дюбэй могла подпустить шпильку. Она-то, конечно, заметила, что он совсем потерял голову от страсти.

Такие слухи расходятся в высших кругах с быстротой молнии. Наверное, в джентльменских клубах Пэл-Мэла только и разговоров, что о Синджине и его молодой супруге.

* * *

Каждый день Челси начинался с прогулки верхом.

Она наслаждалась полной гармонией своих отношений с Синджином. Казалось, что они как нельзя лучше подходят друг другу. Koгда гардероб Челси был готов, Синджин стал вывозить ее в свет. Бал в честь дня рождения Челси стал самым блестящим событием сезона, сам принц Уэльский половину ночи танцевал с восхитительной именинницей.

Однако Синджин уделял Челси все меньше внимания. Он был галантным кавалером лишь до тех пор, пока не начиналась карточная игра. Ночью он отвозил ее домой, а сам вновь неутомимо мчался в очередной клуб.

Синджин еще не решил, готов ли он выполнять свои супружеские обязанности в той мере, в которой обязывал брак. И поэтому, циник по натуре, он не пренебрегал всяческими увеселительными заведениями миссис Филлипс [Миссис Филлипс — дочь Томаса Филлипса, капитана 5-го драгунского полка.. По рекомендации герцогини Болтон Констанция Тереза Филлипс поступила в престижную высшую школу в Вестминстере, но в 1721 году в возрасте тринадцати лет уже была любовницей графа Честерфилда.

Это было началом ее любовных похождений, которые она описала и издала несколько раз в серии, названной «Оправдания». Многие куртизанки использовали подобные мемуары с целью шантажа бывших любовников, однако граф Честерфилд отнесся к этому так: «Печатай и иди к дьяволу».

Предприимчивая молодая леди в 1738 году основала свое дело под названием «Зеленый домик на аллее Полумесяца». (ныне Бедфорд-стрит), хотя наиболее вероятно то, что она использовала и свое имя на фасаде. Учитывая широкую известность ее связей с Честерфилдом и другими знатными отпрысками, это гарантировало ей неплохую рекламу.

В 1786 году карикатура Джеймса Джиллари утвердила репутацию М. Филлипс как поставщика ее «изделий». На рисунке «Продажа английских красоток в Мадрасе» изображен тюк с товаром от «М. Филлипс, автор идем, Лейчестер Филд, Лондон» рядом с трибуной аукциона".

Карикатурист подразумевает продажу проституток со сцены «Ковент-Гардена», высланных из страны как криминальный элемент. По прибытии в Индию их, словно скот, продавали с аукциона. Покупали девушек представители Восточной индийской компании.].

Шли дни, а Синджин все не находил ответа. Может, если бы он попробовал заняться самоанализом, ответ был бы найден. Но его больше заботило поведение жены. На всех балах, раутах, вечеринках он не выпускал ее из виду, мрачно поглядывал на окружавшую ее толпу поклонников.

— Синджин заметно подавлен, — Баки Лидс обратился к сидящему рядом джентльмену.

— Да, он очень раздражителен последнее время, круги под глазами.

Они сидели в гостиной у Синджина и вполголоса переговаривалась. В этот вечер Ла Данзесы давали бал.

— Ну, ему не привыкать. Он в свое время исколесил все ночные заведения Лондона. Каково ему теперь в роли примерного супруга!

— И к тому же ревнивого!

— И вы в это верите? Да вы знаете, что он не ночует дома?

— Насколько я его знаю, но, должно быть, не воспринимает свою женитьбу всерьез.

— Ну насколько я его знаю, он не должен был жениться вообще. Вы только взгляните на его хмурый вид.

— Говорят, что его чуть не убил Фергасон на дуэли. Боже! Что творит любовь…

— Синджин не знает, что такое любовь.

— Возможно, именно сейчас он и проходит эту науку. — Джентльмен взглянул на Синджина, который неотрывно следил за всеми па своей жены, танцующей с блестящим военным, и добавил:

— Я бы сказал, что положительно Синджин оставляет впечатление человека ревнивого, а его красавица жена, кажется, этого не замечает.

— Как сказать!

Хэтфилд вошел в комнату и направился к карточному столу.

— Можно к вам присоединиться?

Синджин обернулся на звук голоса, рассеянно взглянул на Хэтфилда, потом на свободный стул и сказал:

— Вы думаете, что вам сегодня повезет, Ратлэдж?

У нас высокие ставки.

— Я думаю, что рано или поздно Фортуна перестанет улыбаться, — сказал Ратлэдж, занимая свое место за столом.

— Это вовсе не удача, Джордж. Мои ирландские кузины научили меня играть в карты, когда мне было четыре года.

— Ах, эта беспутная ирландская непосредственность… Но ваша прекрасная маман их, кажется, все же превзошла во всем.

Яростно сверкнувшие глаза Синджина, казалось, буравили с грохотом и треском настороженное молчание, воцарившееся в комнате.

— Простите? — Он почти прошептал.

Его глубокая привязанность к матери, как, впрочем, и жгучая ненависть к отцу, ни для кого не были секретом.

— Я просто выразил свое восхищение красотой вашей матери.

Видимо, Хэтфилд слегка перебрал, а может просто решил поставить свою жизнь на карту. Прошла целая вечность в молчании. Ее спокойное течение отсчитывал лишь тревожный перестук сердца.

— Хорошо, я передам ваши комплименты маман.

А сейчас ставим по пятьсот, и никаких ограничений.

Игра разгорелась с новой силой. Как всегда, Синджин выигрывал.

— Я пас, больше не играю, иначе мой старичок оторвет мне голову завтра утром. — Дэнфилд встал из-за стола. Давно ли его рассерженный отец выплатил, наконец, все долги, и вот опять юный отпрыск Дэнфилдов проигрался в прах.

— Да забери их, малыш, — Синджин подвинул огромную стопку проигранных Дэнфилдом жетонов. — Только не приходи сюда завтра вечером. Дай отдохнуть своему отцу хотя бы несколько часов, прежде чем ты проиграешь все его состояние.

— Но я не могу так! — Юноша лишь недавно вернулся из Оксфордского университета, уж он-то знал, что такое кодекс чести.

— Подаришь мне одного из своих жеребцов, когда захочешь, и мы квиты. — Синджин всегда грубовато, как мужчина с мужчиной, говорил с молодыми людьми, которым прощал долги. — А теперь забери эти чертовы жетоны и не приходи сюда, пока не будешь запоминать, хотя бы последние десять карт на кону.

И тогда я заберу хоть все состояние твоего отца, если ты его проиграешь.., — Синджин обернулся к другу за поддержкой.

— Да, это правда. Мы все готовы подтвердить.

Знаешь, однажды я поставил на свою сестру и проиграл. Конечно, я мог бы перерезать себе горло, и дело с концом. Но Бэрон Верес из Баса простил мне этот долг и даже дал денег, чтобы я мог послать их домой в Кент. Когда мой папаша узнал об этом, он чуть не убил меня, хотя сестра нашла все это очень романтичным. Так что забери свои долговые обязательства обратно, а папаше скажи, что ты внял его благоразумному совету и больше не играешь в азартные игры. Вот так. Я тоже ухожу, Синджин. Хотя я не много проиграл, все же с тобой нужно поосторожнее.

— Ты, как всегда, слишком переоцениваешь себя, я не встречал игрока более достойного, — с уважением кивнул Синджин. — Увидимся позже.

Удивительные вещи иногда происходят на свете: лучшие игроки во всей Англии — соперники за карточным столом и в то же время — друзья.

— Скажите, Синджин, вам не кажется, что вас ждет дома жена?

Конечно же, не кто иной, как Симон, не преминул вставить свое слово.

— Я спрошу у нее, когда увижу в следующий раз, — спокойно парировал Синджин. — Кто у нас остался? Не повысить ли нам ставки?

— Я пока выпью чего-нибудь… Как вы думаете, стоит ли взять бренди у милой леди Манчестер? — Симон жестом позвал слугу.

— Я видел, как вы пили этот напиток в театре, Симон, думаю, вы и сейчас неплохо справитесь. Пожалуйста, закажите и мне бутылочку.

— Вы уверены? — Симон заметил опасный огонек в глазах Синджина.

— А ты что, моя мама? — В голосе Синджина прозвучала не то угроза, не то издевка. Симон вздрогнул и подобострастно улыбнулся.

— Ты бы не стал пить, если бы я был твоей матерью?

— Стал бы, — резко возразил Синджин, и звуки его голоса растаяли в звонкой тишине комнаты.

— Синджин, все знают, как часто ты бываешь дома. Разве она уже не твоя жена? Ты позволяешь мужчинам добиваться ее расположения? — произнес Симон, хотя и ему было хорошо известен неписаный закон: ни одна замужняя женщина не могла стать предметом вожделения уважающего себя джентльмена до тех пор, пока у нее не родится ребенок. — Она, кажется, неплохо освоилась в светских кругах.

Все понимали, что Симон немного не в себе. Никто из присутствующих не считал его глупцом. Однако очевидно было и то, что его бессмысленное красноречие могло привести к ссоре.

Синджин перемешал карты, сжал их длинными тонкими пальцами и аккуратно отложил в сторону.

Каждое его движение было бессмысленно четким и выверенным. Казалось, леденящий душу взгляд его поглотил всех. Убедившись, что все замерли в напряженном ожидании, Синджин мягко кивнул:

— Что же, Джордж, попробуй стать ее кавалером, только сначала напиши завещание.

— Это совет?

— Да, если хочешь. Я думаю, тебя это не слишком обременит?

— Ты можешь умереть, подумай, как будет страдать герцогиня, оставшись одна.

— У тебя хорошее чувство юмора, Джордж.

Я, пожалуй, оценил бы шутку, если бы не был так пьян.

— Какая самонадеянность! Кто знает, как сложится судьба!

— Что за наивность, Ратлэдж! Я могу с сотни шагов попасть тебе в правый глаз! А ты говоришь — Фортуна!

— Я надеюсь, что мне поможет Бог!

— Не рассчитывай! Может, ты и выстрелишь удачно, но отнюдь не с Божьей помощью.

— Не тебе рассуждать о Боге!

— Что ж, выбирай оружие, Ратлэдж, или оставь мою жену в покое. Она принадлежит только мне Надеюсь, я выражаюсь ясно?! Коснись ее, обмолвись словом, даже просто подойди к ней, и ты умрешь — Синджин хищно улыбнулся. Герцогиня Сет вне всяческих притязаний; пусть даже сталью дуэльного пистолета, но он заставит всех держаться от нее подальше.

— Выбирай, Ратлэдж! — Даже не взглянув на выигрыш, Синджин вышел. От всей его фигуры веяло той необузданной силой и решительностью, которая заставляет людей уступать и подчиняться. Его появление в бальной зале вызвало легкое оцепенение, ему уступали дорогу. Растерянность, охватившая всех в зале, передалась и музыкантам. Оркестр уже умолк, когда Синджин подошел к Челси. Смерив недобрым взглядом партнера герцогини, который поспешно подался вперед, Синджин обратился к жене:

— Я плохо себя чувствую. Мы едем домой.

— Не устраивайте мне сцен. — Ее большие алмазные сережки ослепительно блеснули, будто подчеркивая значимость ее слов.

— Я настаиваю!

— У меня нет выбора?

— Никакого. — По лицу его скользнуло подобие улыбки, хотя это было скорее выражение нетерпеливого ожидания, вдруг принявшее столь причудливую форму.

А зал, лишь минуту назад игриво-шумный и веселый, вдруг зажил новой, не известной ему доселе молчаливо затаенной жизнью.

Челси никогда не подозревала, какой силой и авторитетом обладает Синджин. Она не могла не заметить, что молодой человек, с которым только что танцевала, боится ее мужа.

— Спасибо, Алекс, вы прекрасный партнер. — Челси виновато улыбнулась. Она уступала.

— Благодарю вас, Босфорд. — Синджин сказал это таким тоном, что у молодого человека надолго пропала охота развлекать его жену.

— Как это глупо, — прошептала Челси, когда паркетный зал, окружавший каждое их движение сотней любопытных взглядов, остался, наконец, позади.

— Лучше сглупить, чем обагрить руки кровью Джорджа Прайана?

— Что случилось? — взволнованно спросила Челси.

— Он хочет ближе узнать тебя.

Синджин и Челси спускались по мраморным ступеням: он впереди, не подав ей руки, не замечая, как она путается в полах своей длинной юбки; Челси придерживала руками пышные складки, мешавшие угадать очередную ступеньку, и вдруг, потеряв равновесие, с легким вскриком упала Синджин резко обернулся и подхватил Челси, не замедляя своего стремительного спуска — Э, да ты пьян! — встревожилась Челси, чувствуя, что он перескакивает сразу через несколько ступеней — Не так уж я и пьян, дорогая! Впрочем, это мне не мешает.

Они прошли только половину пути, и скорость, с которой Синджин преодолевал оставшиеся ступени, захватывала дух.

— Смотри не упади!

— Не волнуйся!

Челси с надеждой посматривала вниз на землю обетованную — последнюю лестничную площадку Наконец Синджин мягко опустил ее на землю. Лакеи открыли перед ними двери.

— Я забыла свой…

— Оставь!

Подъехал экипаж. Синджин помог Челси сесть.

Лошади резво взяли с места. Под дробный перестук копыт, утонув на мягком сиденье, Синджин сказал — Черт вас подери, милая женушка, вы перевернули мою жизнь вверх тормашками.

— Я люблю тебя!

— Ну вот и поговорили! — улыбнулся Синджин. — А я чуть было не убил Ратлэджа.

Сердце Челси радостно забилось. Хотя его слова и не были явным признанием в любви, они согревали его грудь надеждой.

— Пожалуйста, не убивай никого из-за меня. Это уже слишком…

— Дьявол, я никогда не дрался из-за женщин!

— Хэтфилд испугался? — Ей было интересно, как мужчины решают свои споры. Хотя у нее и было три брата, она совершенно ничего не знала о дуэлях и никто никогда не спускал курка за право обладать ею.

— Хэтфилд тоже сошел с ума. Без сомнения, я бы убил его. — Синджину казалось, что он вот-вот задохнется от своего крика, хотя он всего лишь слабо шевелил губами. Устремив взгляд вдаль сквозь стены, погрузился в свои мысли так, что не замечал ничего вокруг.

— А я вот не понимаю, как можно убить человека .из-за каких-то светских приличий.

Его взгляд принял осмысленное, выражение, он медленно приходил в себя и, наконец, ответил:

— Я тоже не понимаю, как женщина может флиртовать со всеми подряд.

Синджин не принимал разговора о дуэлях всерьез, но Челси настаивала:

— Дуэль — это игра?

— Не совсем. — Он утомленно вздохнул, желая положить конец расспросам.

— Тогда что же это?

— Я слишком много выпил, дорогая. Давай поговорим утром.

Убаюканный мерным покачиванием кареты, Синджин заснул, а когда проснулся, они уже стояли у крыльца Сет-Хауса. Он проводил Челси до дверей ее спальни, пожелал спокойной ночи, галантно поклонившись, вышел. Она знала, что Синджин вернулся к экипажу, и даже слышала, как он сказал вполголоса:

— В Брукс.

Глава 37

— Можно войти? — спросила мать Синджина, появляясь в комнате Челси вскоре после того, как та уже разделась с помощью горничной и собиралась лечь спать. Мария Сейнт Джон, все еще облаченная в бальный наряд, извинилась за вторжение.

— Я слышала о шалости сына на рауте у Хетти Майклер, — объяснила она. — С тобой все в порядке?

Челси удивленно подняла брови, поражаясь скорости распространения сплетен и отмечая про себя снисходительное слово «шалость», которым мать Синджина назвала его отвратительную выходку.

— У меня все хорошо. Пожалуйста, пройдите в комнату. И вовсе не стоило так волноваться. Синджин рассердился на Хэтфилда, а не на меня.

Без сомнения, его мать могла заткнуть за пояс женщин моложе ее самой. Одетая в воздушный розовый муслин, слегка припудренная, с цветами в волосах, точно соответствующими ее возрасту, и с ниткой баснословно дорогого жемчуга, обвивавшей стройную шею, Мария Сейнт Джон вступила в комнату с поразительной элегантностью, будто восхищение и уважение окружающих превратились для нее в нечто привычное, обыденное.

«Точь-в-точь как Синджин», — подумала Челси.

Оба они — мать и сын — могли заставить всех вокруг в молчании восхищаться их красотой. И как Синджин, Мария Сейнт Джон буквально излучала обаяние, и сейчас улыбка была теплой и понимающей.

— Я и раньше подозревала об этом, и вот опять, — произнесла она и на мгновение замолчала. — Синджин временами бывает очень несдержан. Хотя, конечно, слухи всегда несколько преувеличены. И все же я беспокоилась за тебя.

Челси стояла возле постели, облаченная в роскошный пеньюар из тафты, украшенный рюшами и лентами персикового цвета в стиле мадам Дюбэй.

Усаживаясь в гобеленовое кресло, Мария Сейнт Джон казалась невесомой, парившей в воздухе среди шелка и кружев. Затем она изящно махнула рукой, отпуская горничную.

— Ты свободна, Эвелин. Хотя, Челси, быть может, ты выпьешь Лимонада или немного шерри? — обратилась она к невестке.

— Благодарю вас, я не хочу. В Манчестер-Хаусе я ела и пила больше, чем следует. Мужчины все время спрашивают, что бы я хотела поесть и что мне принести. Мне неудобно было отказываться.

— Ты очень и очень добрая, дорогая моя, — улыбнулась Мария, положив свой веер на небольшой столик. — И я уверена, что это одна из причин, почему Синджин влюблен в тебя.

— Вы, действительно, так думаете?

Челси даже придвинулась поближе, будто слова вдовствующей герцогини Сет можно было не только слышать, но и ощущать, особенно те из них, которые обнадеживали.

«Он, может быть, еще и не знает об этом, но я уверена, что это так».

Челси села напротив Марии Сейнт Джон в такое же кресло, покрытое гобеленом, и обхватила колени руками; белая тафта пеньюара слегка шуршала. Немного наклонившись вперед, Челси произнесла:

— Сегодня вечером.., впервые.., мне кажется возможным.., я могу надеяться. Скажите, может быть, я просто глупа. Ведь вы знаете его гораздо лучше, чем я.

— Мой бедный мальчик отчаянно борется со своими чувствами вот уже две недели.., а может, и больше, но мне это стало заметным, когда ты приехала. Я думаю, твое равнодушие… — герцогиня понимающе улыбнулась, — заставило его разобраться в своих эмоциональных порывах. Я подозреваю, это для Синджина нечто совершенно новое и «неудобное».

Мария подвинула веер, лежащий перед ней на столике, обдумывая слова и как бы не решаясь продолжать, но все же спокойно заговорила снова:

— Ты, конечно, об этом не знаешь, но.., малыш Бо очень сильно изменил жизнь моего сына. И хотя Синджин никогда не претендовал на роль святого — ни до, ни после рождения Бо, — все же это оказало влияние на его чувства и мысли, в особенности что касается женитьбы.

— Все же я боюсь, ведь обстоятельства нашего брака возмутили бы добрейших из душ. Откровенно говоря, я бы предпочла вообще не быть замужней женщиной. И до недавней поры мы оба были согласны с тем, что наш брак невозможен. До случая в Хаттоне.

Голос Челси неожиданно изменился.

— В Хаттоне я потеряла нашего ребенка, — произнесла она шепотом, слова застревали в горле. — Не знаю, сказал ли вам Синджин… Но эта поездка в Лондон — его попытка как-то отвлечь меня от случившегося несчастья.

Мария наклонилась и мягко похлопала Челси по руке. В глазах у герцогини, как в зеркале, отражалась симпатия и сочувствие.

— Прости, я не знала… Синджин редко откровенничает о своей жизни.

— Просто ужасно. Если бы было на свете что-то, что могло бы заменить нам ребенка…

Мария слегка качнула рукой. «Так вот почему Синджин не спит в своих комнатах», — вдруг осознала она, и естественный ход мыслей привел на память Катарину. Синджина заставили жениться, теперь же, когда причина насильственного брака исчезла, он убежден, что вновь обрел свободу. Необходимо как можно тактичнее объяснить Челси, которая искренне любит его, причины, обуславливающие его поведение.

— Тебе следует кое о чем знать, — тихо начала Мария, — чтобы лучше понять замкнутость Синджина.

И тогда в какой мере мы еще не полностью осознаем, но он заинтересован в тебе. И, принимая во внимание довольно драматическую ситуацию сегодняшнего вечера, возможно, он сам пришел к пониманию этого.

С чего же мне начать…

Ее миниатюрные руки, украшенные множеством колец, на мгновение вспорхнули над прозрачной муслиновой юбкой. О Катарине знала лишь она, Синджин и его отец, причем Синджин всегда тщательно хранил эту тайну. Но его молодая жена также должна узнать ее, хотя бы по той причине, что это облегчит ее страдания и уменьшит сердечную боль.

— Синджин перестал помышлять о женитьбе после Катарины.

Мария Сейнт Джон произнесла эти слова тоном заявления, как будто высказанные один раз напрямую, они отрезали ей путь к отступлению.

— И если ты поймешь, что приключилось с моим сыном многие годы назад, — торопливо продолжала она, — это сможет объяснить тебе его теперешнее упорное сопротивление и, возможно, хотя бы малую часть той борьбы, которая происходит в его душе.

— Катарина была матерью Бо?

Мария кивнула.

— Синджину было без малого восемнадцать, она — на год младше, когда забеременела. Синджин был без ума от любви и хотел немедленно жениться, но его отец воспротивился — ведь Катарина Кэннинг была всего лишь дочерью почтенных людей, но не более того. Но Уильям желал более «достойного» помещения капитала и наследства. И он прогнал Катарину. Ее набожные родители, возмущенные до предела таким позором для фамилии и получившие весьма неплохую денежную сумму в качестве компенсации, пошли на поводу у Уильяма. Синджин, будучи еще несовершеннолетним, был бессилен против воли отца, а когда он попытался сбежать и отыскать Катарину, Уильям посадил его под замок в Кингсвее и держал его там до тех пор, пока не пристроил на военный корабль, направляющийся в колонии, где его и заставили вступить в полк под командованием лорда Бергли. И если Синджин без высочайшего разрешения попытался бы покинуть полк в военное время, он оказался бы перед лицом суда.

У Синджина не было выбора, и Бергли никогда бы не отпустил его без особых указаний на то от Уильяма.

На секунду Мария опустила глаза. Даже по прошествии многих лет эти воспоминания ранили ее. И когда она снова взглянула на Челси, ее глаза, так похожие на глаза Синджина, печально потемнели. — Катарина покончила жизнь самоубийством вскоре после рождения Бо. Она приняла слишком большую дозу ландаума.

Уильям в записке Синджину, который был в Америке, сообщил, что ребенок также скончался. И я до сих пор чувствую свою вину — ведь трусости, малодушию нет прощения.

В комнате слегка подрагивало пламя свечей.

Мария тяжело вздохнула, комкая кружевной платок. И потом мягко добавила, глядя на Челси:

— Возможно, ты слышала обо мне и моей сестре, о сестрах Боурк из Уотерфорда. Наша семья носит благородную фамилию, но мы нуждались в деньгах.

Когда меня и Элизабет привезли в Лондон, мы прекрасно понимали, что должны выйти замуж по расчету за титулованных особ. Я не пытаюсь оправдываться, просто объясняю, что ожидали от семнадцатилетней девочки, чье единственное богатство было — ее красота. Я завидую тебе: твоей независимости, что ты можешь участвовать в скачках, можешь вести себя на равных с Синджином. У меня никогда не хватало мужества и воли воспрепятствовать Уильяму. Ведь он, в свою очередь, был по-своему щедр к моей семье.

У меня были две младшие сестры и брат, которым требовались деньги, чтобы чего-то достичь в жизни.

И для присмотра за престарелыми родителями тоже требовались деньги. И Уильям всегда следил за тем, чтобы о моих родственниках заботились и помогали им. Но он был непомерным гордецом и равнодушным истуканом, которому нужна «симпатичная куколка» в качестве жены, но не друг. Мы вели каждый свою жизнь. И если бы не смертельная опасность, которой я подвергалась при родах, Уильям не позволил бы мне прибавить имя Боурк к именам обоих моих сыновей. — Мария, казалось, ушла в себя в этот момент, вспоминая события многолетней давности. И, вернувшись в настоящее, она выпрямилась в кресле и опять слегка вздохнула. — Прости мне это отступление от темы разговора, но, может быть, ты лучше поймешь Синджина и некоторые его поступки. На чем я остановилась?

— Синджину сообщили о смерти Катарины и Бо.

«Боже», — подумала Челси, — как это было страшно для него — потерять любимую!" Она представила себе юношу, которого весть о кончине, любимых им людей застала где-то на краю света. В то же время Челси в глубине души чувствовала и свою вину — вину за то, что она хотела Синджина только для себя, вину за то, что смогла выслушать его мучительную историю и ощутить колоссальное, эгоистичное облегчение — Синджин теперь принадлежал только ей… Почти.

— Дай-ка вспомнить… — Мария попыталась восстановить в памяти верный ход событий.

— В ту же зиму Уильям внезапно умер от апоплексического удара, Синджин смог вернуться домой. Но прежде чем формально унаследовать все титулы, даже не успев поговорить с адвокатами, он отправился на, поиски могилы Катарины. Неделю спустя, запугав отца Катарины, он добыл-таки информацию о том, что его сын жив. Сенека приехал в Англию вместе с Синджином, и они без остановок и отдыха поехали на север, в Манчестер. И прибыли в дом одного медика, куда был отправлен Бо. Доктор же, которого отец Катарины предупредил о приезде Синджина и Сенеки, не подпускал их к дому, держа на прицеле мушкета. Отец Катарины, возлагая на Синджина вину за ее несчастье и смерть, не признавал его прав на ребенка, хотя, погрязши в ханжестве, не желал принять внука в свой дом, так как тот был незаконнорожденным. Наконец, Синджину удалось сломать парадную дверь дома, и, как рассказывает Сенека, он смел с пути вооруженного хозяина, будто его не существовало вовсе; обыскав весь дом, он сломал еще одну дверь наверху, за ней и сидел запертый Бо. Тогда ему было восемь месяцев, и Синджин обнаружил, что ребенок был серьезно болен. Тогда он жестоко избил доктора за скверное обращение с его сыном, и боюсь, что потом напал и на самого мистера Кэннинга. Но я не виню его. Бедный малыш едва дышал, когда я впервые увидела его, он был истощен до предела. Бо не протянул бы еще и нескольких дней, если бы не приезд Синджина. — Глаза Марии наполнились слезами при воспоминании о малыше, которого принес ей Синджин. Вскоре они потекли по щекам. — Это был кошмар, которого он никогда не забудет, — прошептала герцогиня. — Теперь ты понимаешь, насколько дорог ему Бо и какие чувства он может испытывать к другим детям. И несмотря на его дурную репутацию распутника, Синджин предельно осторожен и ограничивается связями с опытными, искушенными женщинами, которым дети не нужны.

А ты, должно быть, все перевернула в его сознании, дорогая. — Улыбка Марии напомнила Челси очаровательную, манящую улыбку Синджина. — Никогда раньше он не позволял себе идти против своих принципов.

— Он пытается.., ну.., быть осторожным… — Челси смущенно замолчала.

— Хотя и не всегда, — заметила герцогиня. — Теперь он столкнулся с дилеммой, которую не мог предвидеть. Бо уже в течение девяти лет безраздельно владеет его любовью и вниманием, и прости мне мою бестактность, но боюсь, что память о Катарине еще очень сильна. Синджин свято хранит, лелеет свою любовь к ней в идеальной, прозрачной чистоте — пусть даже и после смерти Катарины. Ведь она — воплощение его мечты юности.

Челси подумала, что лучше бы ей вообще не слышать этих слов. Как же возможно бороться с таким грозным, почти непобедимым соперником, как абсолютная память или неколебимая красота первой юношеской любви?

— Синджин покинул Англию, — между тем продолжала Мария, отвлекая Челси от мыслей о смутном образе молодой девушки, которую ее муж, быть Может, все еще любит. — Как только здоровье Бо позволило. Это была попытка убежать от своих же собственных воспоминаний. Синджин увез Бо во Флоренцию на год, но потеря Катарины преследовала его. А Бо стал смыслом жизни и спасением. Когда Синджин решил вернуться домой, ему был двадцать один. — В голосе Марии сквозила печаль о страданиях сына. — Он вернулся совсем другим человеком. Он уже не был тем юнцом, влюбленным до безумия, — Синджин стал циничным, практичным в отношениях с людьми и гораздо более сдержанным, будто пытался играть в игру, по правилам которой необходимо растрачивать как можно меньше эмоций. После Катарины у него пропало желание вступать в брак, по крайней мере, надолго. Ни с того ни с сего он вдруг понял необходимость иметь наследника герцогства, хотя с легкостью согласился на передачу титула сыновьям Дэмиена. Теперь ты понимаешь, — наконец, закончила герцогиня, порвав в волнении кружевной платочек на мелкие кусочки, — тень Катарины витала над моим сыном все эти годы.

Челси чувствовала, что теряет рассудок, думая о той безумной боли, которую пришлось пережить Синджину, Катарине и их сыну. Но, вспомнив его слова, сказанные вечером, Челси немного приободрилась. И хотя она искренне переживала его глубоко несчастное прошлое, радость ее открытия обнадеживала, придавала силы. По крайней мере, Челси поняла те бурные эмоции, которые владели Синджином и обусловливали его поведение.

— Я нравлюсь Бо, — произнесла она, подчеркивая важность этого факта.

— Он просто обожает тебя, и Синджин не может не признавать это, но в то же время это может служить причиной для беспокойства. Синджин очень привязан к сыну, и теперь ему придется смириться и как бы «поделить» Бо с кем-то еще. Мария улыбнулась:

— Ты буквально ворвалась в его жизнь, с огромной скоростью, и Синджин не знает, как ее укротить.

— Так же, как я не в состоянии выносить его непостоянный характер. — Челси усмехнулась. — Но все равно, спасибо вам за рассказ о матери Бо.

Челси была искренне благодарна герцогине.

— Синджин беседует с мальчиком о ней?

— Нет, Бо знает лишь, что его мама умерла вскоре после его рождения. Пока еще Бо мало лет, и он не интересуется подробностями. Домашние все время стараются занять его, поэтому Бо редко остается один. Да и Синджин, несмотря на свою холостяцкую жизнь, проводит с сыном очень много времени.

— Как вы думаете, Синджину очень не хотелось бы иметь еще одного наследника, который потеснил бы Бо?

— Право, не знаю. И думаю, Синджин тоже. Самое лучшее решение этой проблемы — избежать ее.

— Да, так и было до тех пор, пока мой отец не приволок его к алтарю.

— Пожалуй, да. — Мария усмехнулась. — Но не забывай о том, что ты первая сказала категорически «нет», в противном случае твоему отцу не пришлось бы так резко вмешаться. Поэтому, в известной степени Синджин тоже несет за все ответственность. И это еще один факт, с которым он столкнется лицом к лицу.

И возможно, если бы у всех отцов была воля, подобная воле Фергасона, Синджин был бы уже давно женатым.

— Отец всегда ни в грош не ставил власть англичан.

— Очевидно. А мой отец думал по-другому. И вот я здесь.

— И я этому очень рада и благодарна вам. — Челси радостно отпарировала:

— Вы подарили мне Синджина. И теперь я попытаюсь его удержать. Вы не против?

— Конечно же, нет, Синджин заслуживает счастья, которое ты даешь ему. Да благословит Господь твои старания.

Челси улыбнулась. Она почувствовала спокойную уверенность в душе.

— Спасибо, благодарю вас, не стоит. Я справлюсь сама…

Глава 38

Челси намеревалась прийти к Синджину с особым предложением — разумным и ясным, от которого тот не сможет отказаться.

Если он не хочет детей, на то его воля, пусть. Она понимает. Все, что ей нужно, — это подарить ей две недели его времени. И если по прошествии этого времени Синджин все еще будет убежден в необходимости расторгнуть брак, она просто уйдет. , Ну разве мог он отказать ей в этих двух коротких неделях?

Синджину было нечего терять. Челси была из тех, кто играл в азартную игру со ставкой «счастье», и Синджин причинял ей больше боли, чем радости, живя и одновременно не живя с ней. Пока Челси была в Лондоне, он сопровождал ее всюду: в опере, на спектаклях, на балах и раутах и даже раз на завтраке по приглашению герцогини Девоншир. Такая демонстрация супружеской привязанности блистательного Синджина Сейнт Джона вызывала толки, но сам он никогда не переходил границу дружеской вежливости.

Они могли бы сойти за брата и сестру — настолько небрежной была его манера поведения с Челси. Та же была не в состоянии держать дистанцию. Притворяться больше не было сил. И Челси была готова рискнуть всем, чего уже достигла.

Она преподнесет свое предложение как пари. Убежденный и азартный игрок, Синджин наверняка будет заинтригован.

Однако у Челси не появилось возможности поговорить с ним. В то утро во время прогулки верхом в Гайд-парке Синджин известил ее и Бо о том, что на следующей неделе отправляется в Тунис. Это решение пришло к нему тем же утром. Наблюдая за восходом солнца в Бруксе, Синджин с раздражением отметил, что его неудержимо тянет к жене, несмотря на все благоразумные доводы. Опустошенная бутылка бренди добавила Синджину головную боль и еще большее раздражение. Если он поедет в Тунис, разлука даст ему возможность решить, достаточно ли похоти, вожделения к женщине для того, чтобы связать себя на всю жизнь. Кроме того, эта передышка поможет ему восстановить свои прежние взгляды на жизнь. Так он надеялся. И наконец, его заинтриговала некая совершенно особая порода лошадей, которую выращивают в пустынях племена, живущие к югу от Тозеуна. Так почему бы не успокоить свое воспаленное сознание хоть на время и одновременно пополнить конюшни?

Яхта Синджина всегда была готова к отплытию. Он отбудет завтра.

Челси не могла говорить в присутствии Бо, поэтому отреагировала на эту новость обычной вежливой чепухой, но в глубине души чувствовала, что ее улыбка вот-вот растает и обнажит ужасную боль.

— Ты всегда сможешь жить в Сет-Хаусе, — сказал Синджин, — и провести там конец сезона. Или поехать в Кингсвей, Оакхэм, да в любое из моих поместий.

Куда захочешь.

Тун и Мамелуке медленно, шагом, бок о бок двигались по усыпанной мелким гравием дорожке.

Синджин был, как всегда, вежлив, но Челси поняла истинный смысл, скрывающийся за этим приглашением: «Иди куда хочешь. Я не стану тебя удерживать».

— Пап, возьми меня с собой на яхту, — вмешался Бо, его физиономия светилась от возбуждения. — Ну, когда повезешь сегодня туда продовольствие.

Бо всегда принимал участие в сборах, когда узнавал об очередном отъезде отца в Тунис.

— И не забудь, ты обещал мне в этот раз черного жеребенка [Наблюдения Эмира Абд-эль-Кадера о масти лошадей: наиболее ценными являются черные лошади с белой звездой на лбу и белыми отметинами на ногах.

«Черный» — «эль кахаль», «эль дехеум». Черный цвет приносит удачу. «Лошадь должна быть черной, словно ночное небо, безлунное и беззвездное».].

— Будет у тебя черный-пречерный жеребенок, Бо, если только он существует в этой пустыне. Я даю тебе слово. А если поможешь мне с приготовлениями сегодня, я освобожу тебя от урока с доктором Бекеттом.

— Ух ты! Здорово! Я буду пахать как лошадь, пап!

Гораздо веселее помогать тебе с погрузкой, чем учить спряжения латинских глаголов.

И весь оставшийся путь их разговор был лишь б необходимых приготовлениях к поездке в Тунис. По возвращении в Сет-Хаус Синджин помог Челси сойти с лошади и тут же извинился за свое вероятное отсутствие на завтраке, объясняя это как всегда нехваткой времени перед отплытием.

— Мой управляющий всегда к твоим услугам, — сказал Синджин Челси, снова садясь в кресло. Бо ждал его на внутреннем дворе.

— Ты можешь чувствовать себя, совершенно свободной и положиться на него во всем, когда понадобится. — Взмахнув рукой на прощание, Синджин пришпорил коня.

«Не думаю я, что мистер Бактори способен удовлетворить все мои запросы», — мрачно подумала Челси, и тут же ей стало жалко, очень жалко себя. Ведь как близко она подошла к возможному «выздоровлению» своего «больного» замужества! Но она проиграла…

И Челси сломя голову помчалась в дом вверх по парадной лестнице в безопасный уголок — в свою комнату. Она старалась успеть добежать до своей двери, пока слезы, наполнившие глаза, не ринулись наружу.

По сути, Синджин сказал ей: «Делай что хочешь, иди куда желаешь, живи как знаешь». Он потерял всякий интерес к ней, и его самоустранение было окончательным. Синджин собирался уехать. И он ясно дал понять Челси, что хотел сказать.

Челси поняла, что не осилит обязательной приятной улыбки в тот вечер, поэтому принесла свои извинения Дэмиену и Марии, которые хотели, чтобы она сопровождала их в оперу. Сославшись на головную боль, Челси весь день просидела у себя в комнатах.

Сердце ее буквально разбилось на тысячу мелких осколков, и она не желала, чтобы ее отчаянное состояние послужило предметом сплетен. Светские дамы никогда не демонстрируют чувств. Они улыбаются даже тогда, когда осколки их разбитого сердца сыплются к ногам.

Всеми силами стараясь привлечь к себе внимание Синджина, она была принуждена играть весьма опасную роль «признанной красавицы», звонко смеяться, флиртовать, искрометно шутить; Челси приходилось танцевать с мужчинами, равнодушными к ней, и нести «светскую чушь» в таком количестве, что, в конце концов, она стала задумываться, осталась ли хоть одна здравая мысль в ее голове. Естественно, что после бесчисленных обедов, балов, праздников Челси чувствовала себя утомленной и раздраженной, люди казались ей мелкими, жалкими, а беседа — скучной, когда все реплики расписаны заранее и выучены наизусть. Челси обнаружила, что ее не интересовали любовные связи знакомых, в особенности если в сплетнях могло фигурировать имя ее мужа. В равной степени безразличны были и едкие комментарии по поводу тряпок, негласное соревнование причесок, политические сплетни. А этикет требовал, чтобы Челси съела «еще одну ягоду клубники, или побольше зеленого горошка, или еще одну меренгу с лимонным кремом». И Челси понимала, что еще немного, и она превратится в настоящую «леди высшего света», с отсутствием всякого вкуса, перенявшую словечко «крайне», одержимую костюмным кодексом и ветчиной Воксхолла.

Несмотря на все старания, муж Челси покидал ее.

Все усилия пропали даром. И вот теперь ей хотелось лишь плакать, плакать и плакать.

К вечеру, однако, слезы вдруг кончились, ее знаменитый здравый смысл, унаследованный от отца, вернулся. Чуть успокоившись, Челси подумала, что, быть может, Синджин вынужден был уехать. Возможно, его решение об отъезде не было вызвано антипатией к ней.

Может статься, ей следует жить хотя бы для того, чтобы в один прекрасный день улыбнуться, с удовольствием встретить восход солнца, прокатиться на Туне.

Челси прерывисто вздохнула, но на душе у нее стало легче.

Синджина не было целый день, его дворецкий упаковывал чемоданы в спальне. Челси пообедала в одиночестве, волнения ее потихоньку улеглись. Она надеялась, что Синджин все-таки вернется вечером и она сможет хотя бы попрощаться с ним. «Как взрослая светская дама», — улыбнулась про себя Челси. Ну, а если он не вернется сегодня вечером, она намеревалась лечь спать в его постели — с тем чтобы, по крайней мере, представить себе его присутствие. Одно дело — прагматично, трезво принять его уход, согласиться с тем, чтоб их брак — полнейшая неудача. Но совсем другое дело — просто перестать любить его. И здесь рассудок тонет во всепоглощающем бешеном желании.

И ничего плохого не случится, если она поспит в его постели, — ведь это не изменит его решения.

Самое худшее, что может произойти, — Синджин вернется и прогонит ее. Но все равно, более одинокой, чем сейчас, Челси не будет. Если же Синджин не вернется, она проведет одинокую ночь, воображая, что он с ней, рядом. Будет ощущать знакомый запах его туалетной воды на подушках, смотреть на все те мелочи, которые напоминают о его присутствии — туфли, арапник, акварели, изображающие лошадей, портреты Бо, книги, бутылки с любимыми напитками, — весь этот беспорядок, окружавший ее, напоминал о Синджине.

После отплытия его в Тунис Челси не останется в Лондоне. У нее не было конкретного плана, лишь хаос эмоций царил в душе, но Челси подумывала о том, чтобы вернуться домой в Аиршир и зажить прежней жизнью.

Челси не хитрила, решив провести ночь в постели Синджина. Эта мысль совершенно неожиданно пришла к ней в голову, помимо всего прочего. Она знала, что от ее поступка ничего плохого не произойдет, как и ничего хорошего, — ведь завтра утром он уезжает. Челси была нужна хоть капля утешения после долгих двух недель отчуждения. Понимая, что искренняя любовь к супругу расценивалась как нечто глупое, неловкое, она делала попытки укротить свои чувства до пассивного подчинения, как того требовал свет, но, к сожалению, ее любовь не могла быть просто забыта, убрана с дороги, несмотря не жестокое, холодное отношение к ней Синджина.

Челси не в состоянии просто так взять и разлюбить его. И если бы за внешней сдержанностью Челси не скрывалась глубокая печаль, наверное, она уже давно превратилась бы в настоящую фурию из-за его раздражающей небрежности. Но искренняя сердечная боль за Синджина перевешивала все обиды и злость.

Челси улыбнулась, вспомнив первый день их знакомства, когда в Ньюмаркете Синджин открыл дверь своей кареты. Тогда он отказал ей, и все же ему трудно было подавить свою подсознательную чувственность, и это было заметно.

Сумерки сгустились, незаметно пришел вечер. Челси сидела у окна и смотрела в сад, а мысли ее витали возле мужа. Она думала о его порочной красоте, вспоминая великолепную улыбку, которая появлялась на его лице как бы исподтишка, сияющие глаза, даже в темноте, в которых всегда был вызов. Они представлялись ей чем-то вроде открытой двери в его мятежную душу, из которой исходило голубое сияние. Челси вспомнила, в какое трепетное возбуждение приводил ее лишь мимоходом брошенный взгляд Синджина, вспоминала его стройную мускулистую фигуру, руки, такие сильные при объятиях.., и ни с чем не сравнимое удовольствие любви, будто Синджин открывал ей двери к высшему наслаждению…

«Нет, нет, нельзя просто так покорно удалиться», — подумала Челси, когда сладкая волна воспоминаний нахлынула на нее, и чувства полились через край. Она хотела его, хотела, чтобы он любил ее, желала увидеться с ним до отъезда, этой же ночью, ощутить острую близость Синджина. Челси чувствовала себя заброшенной и несчастной и все еще была безумно влюблена — это тоже одна из причин ее острого желания. И Челси не требовалось, чтобы Синджин говорил ей о любви, ей не нужно затасканных фраз «вечно преданный тебе», «люблю безумно», ей только хотелось быть рядом.

Она была еще очень молода, влюблена, а Синджин покидал ее — быть может, навсегда.

Путешествовать по землям, кишащим разбойниками и грабителями, было небезопасно. Северная Африка, в которой правили военные династии, также представляла определенную опасность. Кроме того, власти Туниса наверняка не одобрят желание Синджина заняться куплей-продажей лошадей. Формально Регентство запрещало продажу лошадей иностранцам.

Буквально в какие-то секунды ночь приступом взяла город, окрасив сад в темно-серые тона. На высоких потолках в комнате Челси заплясали тени. Смутное предчувствие и тоска по Синджину вдруг обрели четкий образ, и Челси ощутила шквал возбуждения, как только план дальнейших действий возник у нее в голове. Нужно использовать последний, безумный шанс, это — как последний бросок костей, как безумный всплеск внутренних сил перед смертью. И, будучи неисправимой авантюристкой, Челси предчувствовала азарт, успех, возможность одержать победу, словно на скачках. Ум ее охватило лихорадочное возбуждение, с удвоенной энергией заработало воображение.

Допустим, Синджин вернется. Как лучше всего привлечь его внимание? Нужно продумать все детали.

Челси улыбнулась и направилась в гардеробную.

Мужчину, известного своей слабостью к женскому полу, нетрудно соблазнить…

Хорошо отрепетированные процедуры, предпринимаемые женщинами для обольщения мужчин, Челси начала с наполнения ванны [С 1581 года в некоторые районы Сити вода доставлялась из Темзы посредством водяных колес-насосов. С 1650 года — в другие районы Лондона в радиусе 93 футов. Последнее — заслуга гениального изобретателя сэра Эдварда Форда.

В конце XVII века идея использования пара для добывания энергии, впервые высказанная в 1650 году маркизом Уорчестером, была с успехом приведена в жизнь Томасом Савери. Савери применял так называемые «огневые двигатели» (вскоре усовершенствованные Томасом Ньюконеном) для отопления ряда домов в первой половине XVIII века.

Например, в 1712 году насос, разработанный Савери, был установлен в Кэмден-Хаус в Кенсингтоне. Этот насос мог перекачать триста галлонов за час в цистерну, расположенную в верхней части дома на высоте 58 футов.

Компания «Йорк Уотер» перекачивала воду Темзы наверх в новый район Северного Лондона Кавендиш-Харлей, используя паровой двигатель Ньюконена. В то время, когда Селия Финнес путешествовала по Англии (конец XVII — начало XVIII века), водой уже снабжались домашние фонтаны, ванные комнаты и туалеты, однако она описала это как новинку.]. Она хорошо усвоила недавние уроки лондонской моды. Она выкупалась в розовой воде, вымыла волосы пахучим французским мылом, напудрила тело так, что при прикосновении кожа казалась шелковой, побрызгала себя самыми дорогими духами. И вскоре ее кожа, соблазнительные изгибы тела стали напоминать букет из роз и лилий, прекрасный, как любовный стих.

Напудренная, ароматная и великолепная в своей наготе, Челси вошла в комнату Синджина и вспомнила, что нужно было принять хоть и менее соблазнительную, но более практичную меру предосторожности и добавить немного возбуждающего в графин с коньяком.

Челси давно заметила эту маленькую стеклянную бутылочку с коричневой жидкостью, которую сейчас держала в руках. Обычно бутылочка эта стояла на антикварном столике Синджина. Челси немного поразмышляла на тему «этично-неэтично», но через несколько секунд ее моральная дилемма была благополучно решена: «В любви и войне все средства хороши». Челси надломила восковую пробку. «Вообще-то, — подумала она не без удовольствия. — Синджин и безо всяких возбуждающих средств с успехом удовлетворяет свои сексуальные запросы». Эта мысль прибавила ей уверенности, как бы подталкивая ее, когда она добавляла жидкость в коньяк.

Затем, приняв во внимание то, что это, возможно, ее последний шанс соблазнить мужа, размышляя о неизбежной поездке и о своей жалкой роли в его жизни, Челси поднесла графин к свету, помедлила и добавила в коньяк еще немного жидкости.

Поставив графин на столик, она поместила рядом с ним стакан и новый букмекерский список пари так, чтобы он был под рукой. Отступив на шаг, она полюбовалась эффектом и изяществом ее приготовлений, удовлетворенно кивнула головой, и отправилась в свою комнату с тем, чтобы выбрать облачение, наиболее подходящее для обольщения Синджина. Многие в свете заявили бы, что такового не существует, однако Челси по молодости своей надеялась. С таким настроением она перебирала свои наряды.

Выбрав дезабилье, купленное Синджином ей в подарок на сезонной распродаже у мадам Дюбэй, Челси скользнула в кружевную прозрачную сорочку и испытывала наслаждение от мягкого движения белой ткани по коже. Да, умение мадам Дюбэй выбирать и моделировать женское белье трудно было переоценить. Челси смотрела на себя в высокие псише [8]. Пышное и в то же время элегантное кружево ручной работы, два серебристых банта на корсаже, узенькие бретельки-ленты, также завязанные в банты. Может быть, многолетний сексуальный опыт Синджина обусловливал такой утонченный дизайн.

Однако все эти изящные предметы соблазнения, почти произведения искусства, не имели применения с тех пор, как Синджин перестал приходить в спальню жены. Наверное, он по ошибке сказал мадам Дюбэй «как обычно», и самая популярная лондонская модистка включила это бесполезное дезабилье в гардероб его жены.

Забрать ли ей волосы наверх или распустить по плечам? Стоя перед высоким зеркалом в мягком колеблющемся свете свечей, Челси собрала облако своих золотистых волос на затылке и повернула голову в одну сторону, потом в другую, решив, что такая прическа выгоднее подчеркивает тициановские серьги, сделанные на контрасте белого и черного — точную копию бесподобных каплевидных серег Венеры с венецианского портрета.

Возможно, эти серьги придадут ей сегодня вечером божественную силу Венеры. Челси требовался ряд очень хитрых уловок — ведь муж был с ней холоден.

Она принесла в спальню Синджина свои шкатулки с драгоценностями и, бегло осмотрев их содержимое, решила, что будет вполне достаточно легкого колье или подвески.

То, что сейчас перед ее взором переливалось всеми цветами радуги, было лишь крохотной частицей фамильных драгоценностей семьи Сет, и все это было небрежно предложено Челси по приезде в Лондон.

— Вот, возьми, — сказал тогда Синджин, вручая ей ключ от кладовой, — тебе понадобятся украшения, если будешь выезжать.

И теперь Челси кое-что примерила, слегка ощущая себя актрисой, готовящейся к спектаклю. И в конце концов остановила свой выбор на нитке жемчуга «Венера», втайне надеясь, что дух богини принесет ей удачу.

Полуобнаженная, благоухающая, сверкая украшениями, Челси удобно расположилась на подушках, в спальне Синджина и стала ждать, питая смутную надежду на его приход.

* * *

В это же самое время Синджин, уже завершив свой вояж по клубам и попрощавшись с друзьями, сидел в будуаре у Хариет и в задумчивости созерцал бокал с бренди.

— С тех пор как ты вернулся в Лондон, дорогой, ты не взглянул ни на одну женщину. Должно быть, она что-то значит для тебя. Так почему бы тебе не пойти домой и не попрощаться с ней?

Изящно потянувшись, Хариет приветственно подняла бокал, наполненный до краев шампанским.

Синджин поднял глаза на Хариет, великолепную рыжеволосую женщину, которая долгие годы была его любовницей и другом.

— Сколько лет я прихожу сюда? — тихо произнес он, отвечая вопросом на вопрос.

— С шестнадцати лет, дорогой. Я прекрасно помню тот день, когда твой отец представил нас друг другу. Ты был самым очаровательным мужчиной из всех, которых я когда-либо встречала. — Она улыбнулась. — И припоминаю, гораздо более опытным, чем предполагал отец.

Седьмой герцог Сет привел тогда своего юного наследника к Хариет в самый дорогой публичный дом с целью обучить его всем тонкостям любви. И Хариет решила заняться мальчиком персонально, пораженная его чувственной красотой. Тогда, в свои двадцать три года, она была уже преуспевающей деловой женщиной на протяжении шести лет, с момента смерти старого маркиза Ходдингтона, который оставил ей достаточно денег, чтобы открыть дело. И до знакомства с Синджином мало кто из мужчин привлекал ее внимание. Они почему-то немедленно становились ее друзьями.

— И на протяжении всех этих лет я сильно изменил свой образ жизни?.. Кроме случая с Катариной, разумеется. — При этом скулы Синджина напряглись.

— Нет, дорогой, — прошептала Хариет, которая была рядом с ним в то несчастное время. — Но, может быть, твоя молодая жена уже начала менять ее. Хариет мягко сделала акцент на этих словах.

— А я, может быть, не хочу, чтобы моя жизнь менялась!

— А может быть, у тебя нет выбора? — Голос ее звучал мягко, как бы в тон аппликации из марабу, украшавшей шелковый халат кремового цвета. В зеленых глазах читалось беспокойство. Хариет наблюдала за Синджином уже в течение двух недель и заметила, что тот избегал преследовавших его женщин. Многие из них, будучи незнакомыми с тем, что Сейнт Джон отказался от будуарных удовольствий, пытались оказать давление на Синджина с тем, чтобы он изменил свое мнение и поведение, но тот не удостоил своим посещением ни одной женской спальни со времени своего возвращения. Он был уже не тем. С тех пор, как уехал в марте на север, на скачки в Ньюмаркет.

— Всегда есть выбор. — Голос Синджина звучал глухо и неопределенно, как и его слова.

— Да, но какова его цена? Ты явно в дурном настроении сегодня, как, впрочем, и последние две недели.

— Я не желаю быть женатым мужчиной, — вздохнул Синджин и, сев поудобнее, откинул голову на спинку кресла, обитую дорогой материей с ручной вышивкой.

— Многие из твоих друзей подтвердят, что ничего страшного в этом нет. — Дружеская улыбка Хариет напомнила ему о нравах света по отношению к браку.

Синджин бросил на нее короткий взгляд из-под темных ресниц. Его яркие голубые глаза странно светились.

— Нахожу, что на мой брак будет трудно смотреть сквозь пальцы, как это делают другие.

— Тебе нужна эта женщина… В противном случае можешь безнаказанно игнорировать свои супружеские узы, — спокойно ответила Хариет. Как его искренний друг, она желала Синджину счастья, но в то же время она теряла любовника. Никто еще не мог завладеть его сердцем после Катарины.

Синджин, прежде чем ответить, наполнил бокал.

Слова Хариет наиболее четко выражали его беспорядочные чувства.

— Дьявольщина! — он тихо выругался, сделал большой глоток бренди и еще свободнее развалился в кресле, которое Хариет держала специально для него.

Синджин улыбнулся:

— Ты для меня как священник для исповедуемого вот уже…

— Вот уже две недели, — перебила Хариет, — и это очень важные две недели, дорогой мой Синджин.

Ее улыбка, добрая и сочувственная, демонстрировала привязанность к мальчику, выросшему в настоящего мужчину и.., близкого друга.

— Иди домой и переночуй там перед отъездом в Тунис.

— Ты не одобряешь мое бегство? — И Синджин улыбнулся той самой обезоруживающей открытостью улыбкой шестнадцатилетнего юноши. Хариет пожала плечами.

— Возможно, я и не одобряю причины твоего бегства. Все вместе: брак, мужские клубы, из которых все выходят эгоистами, твой страх за Бо, твою вину за то, что предал забвению Катарину… И, несмотря ни на что, тебе следует остаться по гораздо более важной причине.., потому что ты любишь свою жену.

Выслушав весь это монолог, Синджин улыбнулся еще шире:

— И все эти две недели я обременял тебя этим? — тихо сказал он, и голубые глаза неожиданно и задиристо сверкнули. — Ты должна прислать мне счет за лечение.

Очевидно, Синджин не был склонен к ретроспективе воспоминаний, и, возможно, Хариет сказала больше, чем нужно, но утром он отплывал, и она хотела, чтобы Синджин, по крайней мере, знал правду о своих чувствах.

— Ты заплатил мне достаточно денег за все эти годы, дорогой, чтобы сделать меня богатой, — ответила она с теплотой в голосе. — Итак, по вполне понятным причинам мои обязанности священника на исповеди подошли к концу, — вкрадчиво намекнула Хариет.

— М-м-м, — Синджин улыбнулся, припоминая потрясающие способности Хариет как драматической актрисы. — Может быть, ты будешь придерживаться своего обета безбрачия до моего возвращения, — и, усмехнувшись, он предложил:

— И к этому времени я изгоню из себя демонов.

— Желательно, дорогуша, — ответила Хариет невесело.

Синджин был одним из тех редких мужчин, заинтересовавших ее, а Хариет выбирала себе любовников нечасто и очень щепетильно.

— Прошу тебя, сделай мне одолжение. Попрощайся с женой. Я помню, как Шоу бросил меня, не сказав ни слова. Челси еще очень молода.

Первый любовник Хариет, Шоу Пентерст, просто-напросто однажды сбежал, не оставив записки и не попрощавшись; он побоялся сказать Хариет в лицо, что его семья нашла подходящую партию для него и его наследства. Хариет любила его, как может любить только шестнадцатилетняя девочка своего первого красавца-соблазнителя, и боль этой утраты еще до конца не угасла в ее душе.

— Я должен это сделать? — Синджин слегка поддразнивал Хариет, хотя прекрасно знал об этой ее любви к Шоу, у которого теперь была богатая жена, узконосая, некрасивая особа, восемь детей, чудовищное нагромождение камней в Котсуолде, которое он называл «домом», да еще алкоголизм — в качестве компенсации за личное несчастье.

— Неужели это так трудно? Просто попрощаться.

Не уезжай, не сказав ей ни слова.

Синджин прекрасно знал, что этого требует элементарная вежливость, и поэтому внутренне настроился на прощание.

— В таком случае, — сказал он, взглянув на часы, стоявшие у Хариет в комнате на камине, и отметив про себя поздний час, — мне следует идти домой.

— Поцелуй ее от меня, — усмехнулась Хариет.

— Ну вот еще, какие поцелуи. Она ведь всего лишь жена. — И Синджин поднялся со своего мягкого глубокого кресла с подушками.

Глава 39

Было почти четыре часа утра, когда привратник открыл перед Синджином дверь в Сет-Хаусе. Шепотом они обменялись приветствиями, и Синджин пересек холл по мраморному полу. Поднимаясь вверх по слабо освещенной лестнице и обозревая неестественно белый бордюр и арочные потолки, он вдруг почувствовал неимоверную усталость от многих бессонных ночей.

Завтра все будет кончено и все начнется сначала;

Несмотря на слова Хариет, Синджин все же намеревался поскорее отбыть в Тунис. Ему требовалась передышка. «Боже, я должен отдохнуть», — утомленно подумал он. Выйдя в море, он проспит несколько суток подряд. «А теперь переодеваться…»

Войдя в комнату, Синджин застыл на пороге в изумлении, держась за дверную ручку. Он ошибочно полагал, что четыре утра — это вполне безопасное время для возвращения домой… Жена спала на его постели, белое кружевное дезабилье мадам Дюбэй в изумительной небрежности ниспадало на ее бедра.

Волосы переливались золотыми нитями в отблеске свечей, кожа отливала чистым розовым цветом. Челси была похожа на спящего ребенка, положившего ладонь под щеку.

Она надела для него белое пышное неглиже, серьги «Венеры», и ничего более.., как симпатичный эротический сувенир для его удовольствия.

Свечи, сгоревшие почти до конца, погрузили просторную спальню в полумрак, позолота на пальмовидных колоннах, казавшихся нереальными, фантастическими, бордюры в стиле храма Антония и Фаустины, — все это как бы парило в воздухе, покрытое таинственной пеленой. Синджин постоял немного, пристально вглядываясь в свою жену, сияющую в золотисто-розовом свете прикроватного подсвечника. Отплытие всего лишь через несколько часов, а он не мог сдвинуться с места, ее образ приковал его взгляд. И Синджин почувствовал, что его обуревают эмоции, не поддающиеся контролю.

Взъерошенные золотистые волосы Челси в беспорядке разметались по подушкам, их красота впечатляла больше, чем богатое кружевное дезабилье. Ее стройная фигура приобрела некоторую осязаемую чувственность в неярком свете свечи. Грудь ее, поддерживаемая серебряными бинтами (слабая опора), просвечивала сквозь прозрачное кружево и напоминала Синджину спелые плоды.

Синджин сразу же почувствовал непреодолимое желание развязать маленькие бантики, приподнять кружево, скрывающее бедра, и ощутить тепло кожи. Челси пахла садовыми розами и лилиями и лежала в его постели, словно само искушение, Ева в садах Эдема.

Сколько времени Синджин оставался без женщины — без нее?

Он стоял в полумраке комнаты, не зная, сможет ли он бороться с этим. Хотя какое это имеет значение? Еще один раз… Тут слабый голос разума подсказал ему, что это искушение, которое доставляло ему поистине танталовы муки, может стоить ему очень и очень дорого.

Синджин мог бы вернуться в Брукс или в любой из клубов, но Бо уже будет здесь очень рано утром — в его последний день дома. Синджин вздохнул. "Который сейчас час? Когда может проснуться Бо?

И сколько времени мне потребуется добраться до Брукса и обратно?"

Дьявол, его мозг не справлялся с такой нагрузкой.

У него был выбор.., или «невыбор»? И Синджин стоял в дверном проеме, думая о том, как запах роз изменил чисто мужскую атмосферу его комнаты. Будто его жена раз и навсегда изменила его жизнь.

Взгляд Синджина забегал по комнате, словно ища ответ на мучающие вопросы, будто он мог заключаться где-то в свете и тенях. Тут его поманил графин с коньяком, который, словно маяк, попал в поле зрения Синджина. Мягко закрыв дверь, подошел к изящному сооружению из вещей, сделанному его женой. Опустившись на стул, обитый зеленым дамастом с позолотой и вышитым на спинке фамильным гербом Сетов, Синджин взял графин и бокал. Они помогут ему скоротать время до прихода Бо, и тогда уж он будет в безопасности. До утра, до быстрого летнего рассвета оставалось слишком мало времени, и Синджин оставил мысль о возвращении в Брукс; в последнее время он проводил там слишком много вечеров и ночей.

Но Синджин не мог, не хотел признаться самому себе, с усилием отталкивал неоспоримый довод, причину, из-за которой он остался дома, а именно — необходимость, бешеное желание вновь почувствовать жену в своих объятиях…

Чуть позже, наливая себе вторую порцию коньяка, Синджин нечаянно смахнул пробку графина на столик.

Она завертелась на его гладкой поверхности, потом подскочила и со звоном разлетелась на множество осколков, ударившись о каминную решетку. Словно маленький колокольчик, прозвенел в комнате, нарушив тишину.

— О, черт, — пробормотал Синджин, когда Челси зашевелилась и проснулась. — Спи, — сказал он, — я уйду через минуту.

Покорная жена, пожалуй, подчинилась бы такой команде, но не Челси. Она тут же приподнялась на подушках, отбросила волосы с лица и прошептала:

— Когда ты пришел?

Синджин пожал плечами:

— Минуту назад. Неглиже мадам Дюбэй тебе очень идет. — В голосе его звучало обычное равнодушие.

Челси улыбнулась слегка соблазняюще и была довольна, видя, что Синджин заметил это, хотя и разговаривал с ней, как тогда, в Лондоне, будто они были совсем чужими людьми друг другу.

— Спасибо.., и я думаю, ты не имеешь ничего против, что я сплю у тебя, но ты утром уезжаешь, и… знаешь… Тунис вдруг показался мне таким далеким…

Голос Челси звучал неловко под неприязненным взглядом Синджина.

— Я не возражаю, — кратко ответил он, слишком сжато для равнодушного человека. И, одним быстрым глотком опустошив бокал, Синджин поднялся со стула и направился в гардеробную.

— Извини, — произнес он, чувствуя, как выпитое начинает ударять в голову. Ему следует выпить порошки от головной боли, быстро переодеться и ждать в детской, когда Бо проснется. Синджин вдруг обнаружил, что не может просто смотреть на Челси, не представляя себе маленькие серебристые банты развязанными. — Я иду переодеваться, — пробормотал он, глядя куда-то поверх ее головы и ощущая знакомый жар, разливающийся по всему телу. Он не мог дольше оставаться с ней в комнате!

Как только Синджин исчез За дверями гардеробной, Челси подумала, что внезапно придется корректировать ее и так наспех придуманный план. Услышав мягкий щелчок закрываемой двери, Челси соскользнула с постели. Добежав до двери, ведущей в холл, она заперла ее, а потом проделала то же самое с дверью, разделяющей их спальни. Бросив ключ в свою комнату через окно, Челси тщательно спрятала ключ от входной двери и "заняла прежнюю позицию на постели.

Сердце ее бешено колотилось, так, что звук его отзывался эхом в ушах. Челси ждала мужа, его безразличие пробудило в ней безрассудство и смелость.

Синджин вскоре вышел из гардеробной, переодетый в дневное платье. Волосы его были тщательно расчесаны и заплетены.

— Если ты соблаговолишь позавтракать со мной в восемь часов утра, — произнес он, проходя мимо кровати, туфли его мягко шуршали по шелковому ковру, — то ты сможешь обсудить, сколько тебе понадобится денег в мое отсутствие.

Синджин, пытаясь убежать от собственной страсти, даже не приостановился ни на секунду.

Челси затаила дыхание, когда он взялся за дверную ручку. Минуту спустя Синджин резко развернулся, нахмурился, его темные брови угрожающе сдвинулись.

В тот момент он был похож на защищающегося борца.

— Не будь такой наивной, — резко произнес Синджин.

— Я скучаю по тебе, — ответила Челси спокойно, — мне бы очень этого не хотелось, но ничего не .поделаешь, я скучаю. Я надеюсь, — продолжала она, прекрасно осознавая, какое унижение принесет ей следующая фраза, — что ты бы мог переспать со мной до Отъезда.

Синджин не ответил и направился к двери, разделяющей их комнаты.

— Отдай ключ! — ; Он подергал ручку двери и протянул свою ладонь Челси.

— Я выбросила его в окно.

Синджин вздохнул:

— Ну, тогда дай мне другой.

— Подойди ко мне и найди его, — мягко произнесла Челси. Все же она смогла остановить его, хоть на мгновение, и непривычное ощущение силы, власти вдохновляло ее. Тон голоса, едва заметная улыбка, играющая на ее губах, должны были предупредить его.

— Черт побери, я не в настроении играть. Где ключ?

Лежа на спине на подушках с кружевной отделкой, будто актриса в «живых картинках», Челси слегка приподняла пышное белое неглиже, открывая бедра, и, убедившись в том, что Синджин заметил это и смотрит на нее в упор, медленно и слегка приоткрыла ту часть своего тела, которая привлекала внимание Синджина с момента его прихода в спальню.

Ему следовало бы учесть это. И как он мог так .глупо попасть в ловушку!

— Очень смешно, — произнес Синджин сердито и резко, но взгляд его был прикован к Челси, к ее фигуре, которую она явно демонстрировала. И в ту же секунду горячая волна желания будто прорвалась изнутри с такой силой, что Синджин сжал кулаки до боли, пытаясь противостоять дикому животному искушению.

— Не-ет, — зашептал он, пытаясь успокоить себя, — чертовщина какая-то, нет, нет…

Синджин еще не решил, хотел ли он сохранить свой брак, и оставшихся нескольких часов перед отъездом было далеко не достаточно для решения подобного вопроса.

— Я не хочу рисковать и опять сделать тебя беременной, — словно в тумане произнес он. Можно было использовать «греческую губку» или «французское письмо», но все же это были ненадежные средства.

Однако такой грубый отпор с его стороны, его слова очень ободрили Челси, она даже развеселилась и обрадовалась, чего никак не ожидала от себя в утро его отъезда. По крайней мере, муж не испытывал к ней ненависти, а сохранял свою независимость, — и уж это Челси могла понять.

— Я не собираюсь завлекать тебя в ловушку, — сказала она с улыбкой. — Неужели у тебя нет голландских презервативов? [Изобретатель презерватива, названный в XVIII веке «механизмом» или «прибором», является итальянец Габриэль Фаллопио, который в 1550 году (используя часть кишечника овцы), произвел презерватив-футляр в целях защиты от эпидемии сифилиса, распространившегося в Европе. Он также рекомендовал его в качестве контрацептива.

Первые контрацептивные препараты ввозились в Англию из Франции, и «приборы» лучшего качества продолжали еще — долгое время ввозиться из Голландии или Франции. Джон Уилмот, распутный граф Рочестер, превозносил презервативы в своем «Панегирике о кондоме», вышедшем в свет в 1674 году.

Обычно они продавались по восемь штук в упаковке трех размеров, изящно уложенные в шелковые пакетики, перевязанные лентами. Тогда и вошел в обиход термин «французское письмо». В «Сильной связи» (1741 г.) есть следующие строки:

Счастлив мужчина,

Который хранит при себе

Перевязанный зелеными

Или алыми лентами

Добротный кондом…].

— Нет.., не здесь и не сейчас… Боже мой, — воскликнул Синджин, глубоко вздохнул и взъерошил волосы на голове. — Зачем ты это делаешь?

— Я уже говорила тебе. Никаких отговорок. Простая просьба. И не нужно волноваться, а приняла меры предосторожности. Видишь, какая я послушная.

Синджин, казалось, раздумывал с минуту, потом медленно покачал головой.

— Послушай, я уезжаю через несколько часов. Давай обсудим это после моего возвращения.

— Нет.

Синджин был поражен. Он не сталкивался с такой непреклонностью среди женщин и не знал, что говорить и делать. Но уже через минуту он повернулся и, не говоря ни слова, подошел к стулу, на котором он сидел до этого. Синджин не собирался спорить с Челси, это было бесполезно.

— Я буду ждать до тех пор, пока не проснется прислуга, — заявил он, наливая себе коньяку и присаживаясь на стул.

— Ты, разумеется, не станешь устраивать сцен перед домашними. — В голосе зазвучала самодовольная уверенность, проблема была решена.

Челси же действовала исходя из собственной уверенности. Она видела, как Синджин выпил коньяк и сейчас вновь наполняет свой бокал. Она знала его возбудимость, решив про себя, что он не отвергнет ее.

Челси любила Синджина, как и многие другие его женщины. И он мог дать ей столько же, сколько давал другим. Челси не была рассержена.., только полна решимости.

Завороженным взглядом Синджин наблюдал, как она поднялась с постели и направилась к зеркалу, неслышно ступая по ковру. Белый кружевной пеньюар развевался за ее спиной. Стоя перед псише, Челси перехватила его мимолетный взор и улыбнулась.

Синджин решил, что ему требуется успокоительное, и осушил бокал одним глотком. Она была слишком близкой, слишком соблазнительной, он ощущал запах ее духов, видел всю ее ошеломляющую женственность.

Медленно Челси развязала банты на лифе, и высокое зеркало отразило ее обнаженное тело. Синджин видел гибкую спину, и экстравагантная пышность ее форм предстала перед ним во всем великолепии. Ее грудь, едва прикрытая лентами, открывалась его взору в отблеске свечей. Затаив дыхание, Синджин наблюдал за руками Челси, которые поднялись к бантам на плечах.

Она медленно спустила бретельки, как бы играя сосредоточенным вниманием Синджина. Жесты ее были томными. Шелковые ленты свободно соскользнули с плеч. Шуршание падающего шелка вытеснило все, остальные звуки из его слуха. Теперь грудь Челси была не прикрыта.

— Ты попусту тратишь время, — — хрипло произнес Синджин, подавляя в себе мучительное желание встать и дотронуться до нее.

— В таком случае у меня масса времени до того, как проснется прислуга, — ответила с улыбкой Челси, поворачиваясь к нему так, чтобы хорошо была видна ее грудь. Потом она медленно, как бы с ленцой, погладила ладонями свое упругое тело и с удовольствием заметила явный интерес и напряжение Синджина.

— Как здесь темно, — небрежно произнесла Челси, — я едва вижу тебя. — Слова ее достигли ожидаемого результата, и Челси увидела все, что хотела видеть.

— Нет, я не в состоянии, — прорычал Синджин.

— Ах, да, я уже тебе говорила, что добавила возбуждающего в коньяк? — Синджин побледнел. В ярости он приподнялся с кресла, но потом рассудок вернул его на прежнее место.

— Дрянь!

— Ну да, как Кассандра.

— Нет. Она сначала говорит, а потом делает.

Сквозь его шепот Челси расслышала глухой животный звук.

— Сожалею, — промурлыкала она нежнейшим голоском с притворным смущением. Прожив долгие годы среди раздражительных беспокойных братьев и отца Челси уже не пугалась мужского гнева. — По-моему, я не до конца усвоила урок.

И если она хоть чуть-чуть поколеблется в своей решимости, это укрепит Синджина в его сопротивлении.

Челси намеревалась полюбопытствовать, кто сильнее и кто все же уступит в конце концов. Она, не спеша, направилась к стулу, на котором сидел Синджин, и в последний момент, едва не натолкнувшись на него, обогнула стул и открыла китайский шкафчик у стены.

Заранее проверив, есть ли еще свечи в ящичке, Челси слегка выгнула спину, потянулась за двумя свечами цвета слоновой кости, стоящими на нижней полке, и приступила к действу, которое должно было поставить ее мужа на колени. «Пусть Кассандра сначала говорит, а может быть, и делает, что говорит, а шотландские леди делают то, что им нравится, — по крайней мере, леди Фергасон». И если ей нужно было усваивать уроки, то Синджину тоже следовало бы кое-чему поучиться.

Изгиб ее бедер и ног находился в нескольких дюймах от Синджина, он ощущал аромат ее духов, перед которым трудно было устоять, и ему пришлось поменять положение. Он мог протянуть руку и дотронуться до ее прелестей, до шелковистой и теплой кожи.

— Ну вот, — произнесла Челси, выпрямляясь и поворачиваясь; пару свечей она держала перед собой, прижимая к груди. — Тебе не кажется, что нам не хватает света?

Свечи оставили едва заметные следы на ее нежной коже…

Синджин почувствовал физическую боль, причиняемую бешеной страстью, кровь пульсировала в венах и готова была вырваться наружу, похоть разъедала его мозг, она была гораздо сильнее, чем он мог подавить.

И Синджин был «арестован» в этой комнате с живым искушением наедине.

— Я могу ударить тебя, — глухо сказал он, но тон голоса, вместо того чтобы быть угрожающим, придал этим словам иносказательный смысл, так как Синджин сделал ударение на глаголе.

— Как-нибудь в другой раз, — прошептала Челси, прекрасно осознавая этот скрытый смысл, чего не хотелось Синджину. Потом она проследовала мимо него в облаке аромата и принялась зажигать все больше и больше свечей — от стены к стене, от канделябра к канделябру. В руке у Челси была зажженная длинная и узкая свеча из канделябра возле постели. Время от времени Челси ощущала ключ внутри тела: при ходьбе, наклонах, при потягивании вверх. Синджин не сводил с нее глаз. Определенно замысловато обточенный ключ во влагалище доставлял ей приятные ощущения, о чем она и упомянула:

— Всякое движение заставляет меня чувствовать его прикосновение, — пробормотала Челси, выгибаясь и доставая настольный подсвечник. — Он скользкий и теплый, — добавила она тихо, глядя Синджину прямо в глаза, — я чувствую его с каждым жестом. — Челси на секунду даже зажмурилась, впитывая сладко-мучительное ощущение инородного предмета, пронизывающее ее снизу вверх. — Хотя… — произнесла она с придыханием, — ..он не может… — и тут ее голос перешел на прерывающийся шепот, — ..сравниться с тобой…

Пальцы Синджина, обхватывающие подлокотники кресла — леопардовые головы, — побелели: звериное желание разрывало его изнутри. Возбуждающе пронизывало кровь — это было уже опасно.

Сверкание многочисленных свечей подчеркивало чувственную красоту Челси, словно она стояла перед ним, залитая полуденным солнцем. В комнате пахло розами, и теплый воздух подвел возбуждение Синджина к крайней точке.

Ключ к свободе был близко, и он знал это, но как осмелиться взять его? Ах, если бы он мог контролировать свое взвинченное плотское возбуждение!

«Осмелится ли он достать ключ? — подумала Челси. — Подойдет ли он ко мне?» И, отвернувшись от мужа, который лишь неимоверным усилием воли все еще удерживал себя сидящим на стуле, она встала на цыпочки и укрепила последнюю свечу в подсвечник на высокой ножке возле постели.

Ее стройное гибкое тело выгнулось немного назад, полная грудь приподнялась, когда она укрепляла свечу высоко над головой в золоченый перьевидный подсвечник. Божественная форма икр, бедер, которые как бы парили в воздухе, приковали взгляд Синджина, а по том он сконцентрировал внимание на том месте, скрытом тончайшим шелком, где был ключ к его свободе.

Но кроме мысли поскорее выбраться в воспаленном мозгу Синджина пульсировало варварское вожделение, руки его дрожали. Возбуждающее уничтожило последние следы самоконтроля, и, словно обезумевший гепард, он рванулся со стула вперед. В три прыжка Синджин пересек комнату, вырвал свечу из рук Челси и зашвырнул ее к каминной решетке. В следующую секунду он схватил ее на руки, будто она была невесомой, и понес к постели, которая до настоящего момента была его «неприкосновенной территорией», так же как и комната, которая не была предназначена для щедрой страсти Синджина. До сегодняшней ночи… До тех пор, пока бледнокожая золотоволосая девушка, называющая его мужем, не одержала безоговорочную победу. Это был ее триумф.

— Ты знала, что я не устою, будь ты проклята! — прошептал Синджин, швыряя Челси на постель и не снимая с себя одежду. В следующую же секунду он оказался рядом с ней. — Будь ты проклята! — Он целовал ее в шею, и слова его заглушались шелковистой, сладко пахнущей кожей. — Проклинаю тебя.., проклинаю.

— Я не знала.., не знала.., но я хотела тебя.., пусть даже в последний раз.

Челси тяжело дышала, сжимая его темноволосую голову. Синджин горячо покрывал ее поцелуями, и Челси закрыла глаза, ощутив блаженство прикосновения его тела к своему.

Потом Синджин в мгновение ока двумя пальцами осторожно, мягко и ловко извлек ключ. Отбросив его в сторону, он крепко сжал Челси в объятиях. Перед его глазами будто сверкнула молния, Синджин зажмурился, осознавая, что добровольно и с удовольствием умер бы в объятиях жены.

Его тело охватила горячка, вызванная возбуждающим. Синджин застонал, чувствуя, что в сладости и желанности ее заключается его ад на земле, его спасение, его самое величайшее наслаждение в этом мире. Челси крепко прижала его к себе с безотчетной страстью, на которую способны лишь юные девушки, с настойчивостью зрелой женщины, с любовью, надеждой и слезами счастья.

Через несколько секунд все было кончено. «Обет безбрачия», длившийся последние недели, был прерван; скорость действа была вызывающе большой, и это доставляло обоим доселе невиданное удовольствие.

Потом, сразу после кульминации, вдруг наступила тишина и спокойствие, прерываемые лишь хриплым порывистым дыханием Синджина. Челси слышала приглушенные удары его сердца, ее собственный беспорядочный пульс эхом отдавался в ушах. «Это нечто неземное, фантастическое наслаждение», — подумала она в любовном изнеможении. Синджином двигали гораздо менее утонченные импульсы. Он лежал неподвижно некоторое время лишь для того, чтобы перевести дыхание. Потом резко поднялся с постели, оторвавшись от ее теплого тела, и стал срывать с себя одежду, нимало не заботясь о тончайших и дорогих тканях. Его сюртук, сшитый специально так, чтобы его было легко надевать и снимать с помощью лакея, затрещал по всем швам. Тонкий батист сорочки пришел в негодность после того, как Синджин буквально разодрал ее и снял через голову, лишь тихо выругавшись. Туфли отлетели в разные стороны на несколько футов, последними упали на пол брюки, с которых посыпались пуговицы и пряжки.

— Ты еще пожалеешь, что разбавила мой коньяк возбуждающим, — пробормотал Синджин, быстро возвращаясь в постель. Одежда его была разбросана по всей комнате, голубые глаза горели от вожделения.

Челси, которая разделяла с Синджином постель долгие месяцы до их приезда в Лондон и которую сейчас охватила жаркая страсть, вызванная двухнедельным воздержанием, навязанным ей мужем, лежала, словно в горячечном бреду, нетерпеливая и безумно желающая, как и Синджин.

— Милорд, я не пожалею, если только это поможет мне вернуть вас, — Челси произнесла эти слова с искренностью деревенской простушки и с придыханием лондонской искушенной леди. — Молю, позволь мне обладать тобой…

Улыбка Синджина стала похожей на гримасу.

Взволнованная откровенность его жены ясно напоминала ему, как далеко зашла Челси в исследовании изобилующих и широко распространенных в свете пороков.

— Ты будешь обладать мной, моя дорогая, — прошептал Синджин, слегка раздражаясь, — поскольку мне нужна, очень нужна податливая женщина. — И Синджин быстрым и нетерпеливым жестом развел ее ноги. — И ты — самая подходящая, — добавил он хрипло, быстро проникая в нее без обычной соблазняющей нежности. — Когда ты пресытишься, скажи, — процедил он сквозь зубы. И тут разум Синджина помутился, он забыл о своем гневе и издал громкий низкий стон блаженства. Он закрыл глаза, наслаждаясь уникальными ощущениями. Руки его скользнули по телу Челси и крепко сжали его в объятиях. В эту секунду все естество Синджина, каждая клеточка была как бы принесены на алтарь чувственного экстаза. На время Синджин потерял способность мыслить.

Челси осознала гнев и раздражение мужа, но принимала его всяким, и, почувствовав тяжесть его тела, она обвила руками шею Синджина и как бы растаяла в его объятиях. Челси тихонько вздохнула от возбуждения. Она слишком соскучилась по нему, по его прикосновениям, объятиям и быстро поймала сладкий ритм любви, в котором двигался ее муж, — сильно, неистово, бесконтрольно. И Челси покорно, но со страстью отдалась ему. Оба забыли обо всем на свете.

Но все же ей было лишь восемнадцать, и она долгое время была лишена любимого…

Несколько часов спустя восходящее солнце окрасило горизонт. Челси и Синджин лежали бок о бок, пресыщенные любовью, изможденные. Вдруг Синджин услышал всхлипывания. Приподнявшись с подушек, он заметил, что Челси плачет.

— Не плачь… — зашептал он и, оперевшись на локоть, наклонился к ее лицу. Поцелуями Синджин осушал ее щеки. — Мой Бог, не плачь…

— Но мне хочется. — Челси кончиками пальцев погладила его руку.

На ее губах дрожала счастливая улыбка.

— Неужели? Ты уверена? — Синджин слегка растерялся. Челси кивнула головой, неожиданно икнула и ответила:

— Да, теперь мне хочется плакать. И я уверена.

Он понял, что они говорят на разных языках и о разном, поэтому слегка приподнял бровь, улыбнулся и спросил:

— Все же.., кое-что требует объяснений, не так ли? — и добавил необычайно вежливо:

— Если ты, конечно, не…

— Я должна была узнать… Я хотела узнать.., даже если бы ты отказался… — Голос Челси все еще дрожал от пережитых эмоций. Потирая глаза кулачком, словно маленький ребенок, она продолжала очень тихо:

— Я не могла позволить тебе так просто уехать…

В полном молчании Синджин тяжело вздохнул, Это прозвучало странно, будто слова раскаяния, сожаления.

— В последнее время я выигрываю такое количество денег, что только сумасшедшие соревнуются со мной. И мое времяпрепровождение заключается в том, что я сижу в Бруксе, или в Будле, или в Уатсе, пью, играю в карты да еще тоскую по тебе… — Он говорил очень спокойно, ровно, будто ясность его слов подчеркивала простоту, незамысловатость признания.

— Тогда возьми меня с собой! Ты должен… Я все равно здесь не останусь… Я заставлю тебя взять меня с собой! — заявила Челси, ее слова звучали с триумфом и эхом отдавались в ее сознании. Неожиданно она села, схватила его руки и с силой сжала их. — Ты должен . — настойчиво и решительно повторила она.

Улыбка Синджина была столь прекрасной, что глаза Челси снова наполнились слезами. Он улыбнулся точно так же, как в то утро, когда встречал ее в своем доме.

Челси поняла тогда, что любит его несмотря ни на что.

— Должен? — поддразнил ее Синджин.

— Да, да.., должен, — настаивала Челси, воодушевленная и задыхающаяся. И, неожиданно встав на колени, она потянулась к мужу и обняла его за шею.

Губы ее были совсем рядом с его губами. — Ты должен, обязан… — выдохнула Челси, улыбаясь уже уверенно и совсем не тревожно. Синджин не переставал подразнивать ее хорошо знакомой улыбкой. — Я буду использовать «греческую губку», — заговорила она, — я привезу целые коробки.., и тебе не придется чувствовать себя словно в ловушке… Я не стану ничего требовать, я не буду заставлять тебя поздно ложиться, если ты устанешь, я не буду пачкать тебе постель.., я буду тебе полезной.., очень… — все это Челси нежно промурлыкала, она была похожа на тигрицу.

— Звучит очень заманчиво.

— Ты увидишь… Я буду чрезвычайно, более чем чрезвычайно заманчива, так что ты будешь думать, что находишься у Хариет. — Глаза Синджина изумленно расширились. — Это, знаешь ли, обычные сплетни, дорогой, — заявила Челси, улыбаясь, однако, совершенно по-другому. — О том, какие вы хорошие, близкие друзья.

— Были друзьями. — Эти два слова доставили Челси невыразимое удовольствие.

— Ну, тогда ты должен взять меня с собой, — настаивала она, радостная, ликующая и растроганная своим открытием в ту минуту — и ни в какую другую, — что муж любит ее.

Они помолчали. Тишина продолжалась до тех пор, пока Синджин мысленно делал выбор между привычной жизнью и ошеломляющей потребностью в этой симпатичной молоденькой девушке, которая стояла перед ним на коленях и смотрела на него своими «анютиными глазками».

И когда Челси подумала, что все же проиграла, Синджин мягко произнес:

— Только до Неаполя.

Она взвизгнула от восторга, повалила Синджина на постель, осыпала его поцелуями, ликующими «спасибо» и одарила его счастливыми улыбками.

— Ты не пожалеешь, нет, нет!

Упав на мужа, Челси прижалась к его теплому и мягкому телу и, изящно, по-женски шевельнув бедрами, добавила:

— Я обещаю…

Разумом Синджин уже пожалел о сказанном, однако чувства его, внутренний мир, душа были невероятно польщены.

— Отплываем рано утром, — предупредил Синджин, — так что у тебя мало времени на приготовления.

— Я поспешу, я буду готова. Не двигайся, я сейчас.

Я быстро!

Когда несколько минут спустя Челси вернулась в комнату, позвонив горничной и приказав ей собирать вещи, Синджин крепко спал.

За последние две недели он ни разу не высыпался, утомленность взяла верх, и он заснул, раскинувшись на постели и закинув руки за голову, словно очень уставший за день ребенок. Во сне Синджин выглядел еще стройнее, тоньше, скулы его заострились, под твердыми мышцами торса слегка выступили ребра. Круги под глазами свидетельствовали о беспорядочном образе жизни, которую он вел со дня возвращения в Лондон. И даже усилием воли Синджин не мог заставить себя бодрствовать. Челси накрыла его одеялом и подоткнула его возле широких плеч мужа. Она подумала, что любит, очень любит его даже за его попытки убежать от нее, скрыться за бесконечными вояжами в клубы, за ночной жизнью. А потом, едва приметно улыбнувшись, Челси решила для себя, что больше всего любит мужа за то, что он проиграл сегодняшнюю битву с самим собой.

Глава 40

В Сорренто Синджин снял для Челси виллу, из окон которой открывался великолепный вид на залив, морские ванны были выше всяких похвал, к тому же поблизости были подходящие конюшни, куда Синджин предполагал поместить лошадей, купленных в Тунисе. В Неаполе он провел около недели, знакомя Челси с весьма пестрым населением, которое состояло из странной смеси большого количества национальностей.

Посол Великобритании сэр Уильям Гамильтен был в высшей степени доброжелателен к ним, особенно после того, как Синджин и Челси пригласили к обеду его любовницу Эмму Харт. Эмма была младше сэра Гамильтона на тридцать пять лет и была принята в лучших домах благородных семейств, включая короля и королеву двух Сицилий. Эмма производила впечатление скромной, обаятельной девушки и, очевидно, была целиком и полностью преданной своему покровителю. Ходили слухи, что сэр Уильям собирался жениться на ней, если Георг III одобрит его брак с женщиной незнатного происхождения.

В Сорренто было несколько английских семей.

Премьер-министр короля Фердинанда сэр Эктон, имевший связи в Англии; наполовину англичанин, наполовину француз, он был известным авантюристом. Королева Мария Каролина была дочерью Марии Терезии, поэтому при дворе было заметно сильное австрийское влияние. Немцы, шведы, итальянцы, испанцы — вот из такой смеси, впрочем, вполне мирной и гармоничной, состояло веселое королевство двух Сицилий.

Синджин водил Челси смотреть, как Везувий окрашивает и освещает ночное небо фонтанами жидкого пламени, побывали они и на Капри, посетили в один из вечеров Вилла Реал и обитающее там благородное дворянство и даже побывали на двух вечерах, устраиваемых научным обществом.

Утром перед отъездом в Тунис Синджин сказал Челси:

— Со всеми вопросами об этикете обращайся к леди Честер и держись подальше от учителей музыки.

Неаполь был живописнейшим городком, стоявшим возле изумительного по красоте залива, однако его репутация была очень и очень неоднозначной. «Нельзя прожить жизнь и не увидеть Неаполь!» — эти слова, безусловно, были сказаны о красивейших местах и видах, и это было правдой, как и то, что ленивая, любящая удовольствия, развращенная столица была городом разбойников и уличных скрипачей, поэтов и шлюх.

— Неужели? — задорно, с улыбкой спросила Челси, в то время как Синджин собирал свои бритвенные принадлежности.

— Держаться подальше от музыкантов, даже если они очень старые? Я обнаружила тут недавно одного замечательного музыканта, он великолепно играет на лютне, и я договорилась с ним насчет нескольких уроков.

— Сколько же ему лет? — спросил Синджин, глядя на жену искоса и как-то собственнически.

— Не знаю, — честно ответила Челси, для которой все старше восемнадцати попадали в категорию «зрелых» или даже «старых» людей.

— Позволь мне взглянуть на него, — произнес Синджин резковато; ревность была для него совершенно новым чувством.

Как выяснилось, маэстро Минетти был достаточно стар по критериям Синджина и подходил Челси. За ним спешно послали, и маэстро встретили на подъездной аллее, где Синджин давал последние распоряжения прислуге. Перед тем как сесть в карету, Синджин поцеловал Челси на прощание и тихо сказал:

— Я скоро приеду. Недели через две, максимум три.

Он понял, что очень не хотел оставлять свою красавицу жену одну, надолго, да еще в Неаполе. Нужно было торопиться.

— Я буду скучать по тебе…. Торопись, — прошептала ему в ответ Челси, не желая отпускать его из своих объятий. Синджин улыбнулся:

— Долой межплеменные войны и песчаные бури!

Мы проедем мимо Туниса прямо в Таузар. — Нежно пожимая руки Челси, он мягко отстранился.

— И когда я вернусь, разучи каприччио, — добавил он, посмеиваясь.

— Береги себя. — Челси была напугана, несмотря на небрежность слов Синджина. Северная Африка была землей насилия, где иностранцев не любили, где европейцев традиционно хватали в качестве заложников и требовали выкупа.

— Я всегда осторожен, не волнуйся, дорогая.

Я вернусь быстрее, чем тебе надоест болтовня и сплетни леди Честер. — Синджин говорил беззаботным тоном, его уверенность казалась неотъемлемой частью учтивости. И Челси улыбалась, потому что ему этого хотелось. — Думай обо мне иногда, — добродушно попросил Синджин, слегка касаясь пальцем кончика ее носа.

— Каждую минуту.

Челси так и не удалось подавить слезы, И они предательски заблестели.

— Ну, любимая, я уже десять раз предпринимал такие вот поездки, — спокойно сказал Синджин, не выпуская ее ладони из своей. — Я знаю те места, знаю, что это за страна. У тебя нет абсолютно никаких причин для беспокойства. Я скоро, очень скоро вернусь, а теперь улыбнись и пожелай мне счастливого пути.

Челси так и сделала, чтобы порадовать Синджина, но, как только его карета исчезла за аллеей, она прошла в небольшую беседку с видом на залив и оставалась там до тех пор, пока яхта его не скрылась за горизонтом. И в ту самую секунду, когда «Аврору» уже нельзя было разглядеть, Челси неожиданно вздрогнула, словно от озноба, хотя летний воздух был теплым. Будто бы демоны потустороннего мира вторглись в ее душу.

В течение последних дней Челси упражнялась в каприччио и старинном вокале под чутким руководством маэстро Минетти, обедала с британской колонией, исследовала древние развалины Помпеи и купалась в лазурном море возле виллы. Синджин тем временем пересек Средиземное море в рекордно короткие сроки — тридцать часов, — счастливо избежав встреч с пиратами.

Встав на якорь в Габесе, Синджин вместе с Сааром и его командой направились на запад. Днем жара доходила до 135 градусов [9], поэтому шли они преимущественно ночью. Преодолев солончаки Чот Джерид, на пятый день они достигли оазиса Криз. Таузар и Нефта, расположенные на самом краю пустыни Сахара, были древними торговыми центрами, с четвертого тысячелетия египетских династий.

Отстоявшие друг от друга на восемь миль, эти поселения были традиционными центрами выращивания финиковых пальм. Это был роскошный зеленый рай с семьюдесятью сортами фиников. Еще в 1068 году географ Аль-Бекри писал, что почти каждый день тысячи верблюдов, навьюченных финиками, покидали Таузар. Кроме того, через Таузар и Нефту проходил и другой торговый маршрут Северной Африки. Здесь же находился и рынок рабов, где можно было купить чернокожих рабов.

Дома, искусно украшенные кирпичными фасадами, щеголяли прохладными сводчатыми комнатами невысокими надстройками. Развалины времен Римской империи свидетельствовали о прошлых завоевателях, и христианские храмы соседствовали с мечетями с XIV века. Византийская колокольня превратилась в минарет. В Таузаре было сто девяносто четыре водных источника, в Нефте — сто пятьдесят два, все они были очень красивы и протекали среди зелени и цветов, играя на солнце яркими бликами. В зарослях порхали, перекликаясь, зимородки и горлицы. Персиковые, абрикосовые, сливовые деревья, бананы, арахис — все это произрастало в тени возвышающихся, словно башни, пальм; орхидеи и другие цветы соперничали друг с другом в пышности и яркости гирлянд. Созерцая эти картины, можно было понять представление арабов о рае как о саде.

Из тридцати тысяч жителей Таузара и тринадцати тысяч жителей Нефты ни один не был европейцем по происхождению, поэтому, не будь Синджин постоянным гостем в этих местах и не будь у него мощного эскорта Саара с его воинами, вряд ли его принимали бы с таким гостеприимством. Но султан Таузара, так же как и каид Нефты, принимали подарки, были чрезвычайно любезны. И после нескольких дней куртуазных развлечений они занялись вопросом о лошадях.

И даже несмотря на то, что сделка заключалась в обстановке больше отдыха, чем в серьезном рабочем режиме, уже через неделю конюшни Синджина пополнились двумя дюжинами рысаков.

Пока лошадей переправляли на его судно в Габесе под руководством Сенеки, Синджин предпринял небольшую развлекательную поездку с Сааром и его отрядом к одному из южных арсеналов бея. Незадолго до этого в форт близ Марета доставили оружие и амуницию. Люди Саара, будучи воинами, сочли содержимое арсенала чем-то вроде трофеев и кое-что прихватили с собой, полагая, что это никому не принесет вреда.

* * *

Форт в Марете находился всего в двадцати милях от Габеса и тридцати милях от края Сахары, где в песках вполне могли спрятаться Саар и его отряд после захвата оружия. Форт стоял на небольшой песчаной насыпи, совершенно лишенный воды, и летними ночами, когда тишина как бы зависает в воздухе, форт был окружен дымкой, поднимающейся с поверхности остывающего песка и возвышающихся поблизости солончаков.

По имеющимся слухам, в летнее жаркое время форт охраняло лишь несколько солдат армии бея, большая же часть их была в отпуске. Поэтому ограбить этот небольшой арсенал с новейшим оружием было делом простым и недолгим.

Все прошло по заранее составленному плану. Подобные набеги были привычным делом для воинов пустыни. Разведчики перебрались через стены, прикончили нескольких часовых и открыли центральные ворота. Всадники Саара ворвались внутрь, держа на прицеле оставшихся в живых защитников форта, и собрали новое оружие и экипировку. Солдаты бея предпочли не умирать бессмысленной смертью и, видя численное превосходство противника, сдались. Всех их заперли в маленькой сторожевой каморке, и форт был с большим весельем разграблен.

Уезжая из форта, каждый был нагружен непосильной ношей, но все были бодры и ликовали. И если бы не капитан форта, возвращавшийся из Габеса вместе с телохранителем после весьма приятно проведенного вечера с греческой куртизанкой, их набег был бы удачно завершен.

Но они наскочили на организованную второпях засаду. И когда прозвучал первый выстрел, Саар и его отряд в соответствии с тактикой ведения боя в пустыне разделились в цепь и бросились бежать под защиту дюн. Несколько человек были ранены, две лошади упали. Неожиданная атака с такого близкого расстояния оказалась эффективной.

Саар с трудом вынул левую ногу из стремени, и в этот момент Синджин был уже рядом. Перегнувшись через седло, не снижая галопа лошади, он схватил Саара, который был полупридавлен упавшей на него лошадью, за руку и рывком посадил на свою лошадь.

Чтобы облегчить вес, им пришлось сбросить часть захваченного оружия, и Синджин хлестнул лошадь, ускоряя ее бег.

— К берегу! — прокричал Саар, цепляясь за высокое седло. Он знал, что преследователи направятся на юг.

— Далеко? — крикнул Синджин, обернувшись через плечо и пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь густую пелену тумана. С двойной ношей его лошадь могла потерять скорость.

— Два-три лье…

Однако совсем близко от залива Барб конь внезапно захромал, и они проделали остаток пути быстрым шагом, постоянно пришпоривая коня, изнемогающего под тяжелой ношей. Синджин понимал, что погоня за ними станет известной властям в Габесе очень скоро.

«Аврора» стояла на якоре неподалеку от Габеса.

И если они смогут добраться до побережья до восхода солнца, то это будет прекрасной возможностью попасть на «Аврору» незамеченными.

Следуя по песчаному берегу, Синджин и Саар обогнули финиковые и оливковые плантации и направились к домику таможни, где можно было нанять лодку, которая перевезла бы их в залив. Летом с моря дули восточные ветры, поэтому бриз на заливе был в лицо, но все же им следовало поторапливаться.

В лунном свете им хорошо были видны мачты «Авроры».

Когда Синджин и Саар приблизились к домику таможни, все казалось спокойным. Оставался по меньшей мере час до рассвета, город спал, однако двигались они очень осторожно, с кинжалами в руках, готовые отразить нападение.

Синджин молча указал кинжалом на небольшое судно и сделал знак Саару следовать за ним. Они направились к лодке, двигаясь сквозь ряд серых теней от больших кораблей. И Синджин уже взялся руками за нос лодки, чтобы столкнуть ее на воду, как вдруг четыре фигуры выросли из-за судна, стоящего поодаль.

Центральная фигура сделала шаг вперед и произнесла:

— Мы ждали вас, ференджи. Мой господин, каид Габеса, приветствует тебя.

Круто развернувшись на каблуках, Синджин попытался бежать, но почувствовал, как колени его подогнулись, словно пуля, ранившая его, поразила ноги, а не висок. Затем Синджин почувствовал запоздалый взрыв боли, который поразил его мозг, и кровь хлынула на лицо, заливая глаза. Синджин упал на омытый волнами прибрежный песок. «Какая прохладная, приятная вода», — подумал он, словно его жизнь вовсе не была в опасности и его занимали такие мелочи, как температура воды в заливе Габес. Но шок уже давал себя знать невыносимой раздирающей болью, которая словно сконцентрировалась вокруг нервных окончаний. И перед тем как потерять сознание, Синджин вспомнил, как вместе с Челси купался на пляже в Сорренто, и вода была такой же мягкой. Это сладкое воспоминание промелькнуло, а потом его сознание погрузилось во мрак. Синджин не почувствовал грубого удара по голове. Люди каида хотели быть уверенными, что пленный не скоро очнется и сможет двигаться.

Синджин пришел в себя через два дня и обнаружил, что привязан к седлу верблюда, правда довольно аккуратно, и что его куда-то везут с караваном… Глухие удары в голове приносили невероятные мучения, и даже солнечный свет, едва пробивавшийся сквозь покрывало, натянутое сверху в виде тента, жег и слепил.

Синджин закрыл глаза, но красные пятна запрыгали вновь в темноте. Боль не утихала, и Синджин снова потерял сознание…

Каид Габеса собирался преподнести лорда «ференджи» бею в качестве личного подарка. Это означало, что Синджина отправили с караваном на север и приставили к нему врача и слуг. В качестве раба ли, заложника ли Синджин принесет бею немало пользы, а тот, в свою очередь, не забудет преданность и услугу своего поданного в Габесе.

Саар, представляющий гораздо меньшую ценность для каида, «мехазени», постоянное наказание для южных провинций, был продан в Габесе на невольничьем рынке. Человек, купивший его, оказался агентом очень богатого господина, и казначей каида выручил кругленькую сумму за Саара. Его доставили на большую виллу в Казбах, и, когда он вошел во двор, навстречу ему поднялся высокий человек, сидящий до этого в кресле под перечным деревом. Пройдя через мощеный двор, он поблагодарил агента на ломаном арабском, хотя фразы были вежливыми и достаточно красивыми. На лице поверенного расцвела широкая улыбка, когда хозяин в дополнение к сказанному вручил ему мешочек с золотыми.

— За твою блестящую информацию, — тихо произнес он.

И когда после традиционных «хвала аллаху» и пожеланий здоровья и счастья поверенный удалился и спустя несколько мгновений калитка закрылась и отделила их от внешнего мира, Сенека протянул Саару руку, приветствуя его.

— С тобой все в порядке?

— Да, кости целы. Могу ехать верхом.

Они оба знали, что хотел этим сказать Саар.

— Хорошо, мы отправляемся этим же вечером.

Они забрали Синджина в Тунис — в подарок бею.

Глава 41

Вскоре после пленения Синджина Сенека отослал лошадей в Неаполь специально нанятым для этой цели судном, а также послание Челси о том, как за ними ухаживать. В письме Сенека ни словом не обмолвился о Синджине, так как почти ничего не знал и не хотел попусту беспокоить ее.

Во время королевского раута в Казарете Челси случайно узнала обо всем, что случилось с Синджином.

Челси выскользнула на террасу с тем, чтобы отдохнуть от колких сплетен придворных дам, и, опершись на перила, осматривала сад. В свете мерцающих китайских фонариков он выглядел сказочным, фантастическим, он напоминал Челси сады Сет-Хауса. Вспомнив о Сет-Хаусе, Челси автоматически подумала о Синджине и тут услышала где-то поблизости мужские голоса, доносившиеся из-за ряда азалий, обрамляющих террасу.

Они говорили по-французски, один — с сильным акцентом, причем андалузским. Услышав слова «бей» и «Тунис», Челси стала бессовестно подслушивать.

— Мои люди в Тунисе сообщают, что он опять захватил англичанина. И держит до сих пор, ведь без выкупа…

— Грязный негодяй! — Голос француза был сварливым, раздражительным и ясно выдавал его крайнее возбуждение.

— Слово этого тирана — ничто. Англичане платят ему дань за то, чтобы такого не происходило, — как и мы.

— Как и все. На этот раз его пленник — важная птица. Агент моего кузена Мура сообщил ему, что…

— Консул извещен?

— Бей отрицает, что держит его.

— — И никто не знает, кто это?

— Говорят, что это молодой герцог Сет. Он здесь был недавно, в Неаполе. А на днях его лошади прибыли обратно без него.

Челси едва могла дышать. Ее поразила страшная догадка, что этот человек, о котором так небрежно говорили те двое, — Синджин. Челси застыла на месте, вцепившись в перила, и в своем белом муслиновом наряде была похожа на привидение в ночи. Казалось, что дыхание, мысли, сама жизнь замерла в ее теле.

Прошло некоторое время, показавшееся ей вечностью. Она с усилием оправилась от охватившего ее ужаса от услышанных слов и почувствовала, как дрожь в замороженных от страха пальцах постепенно утихает. Глубоко вздохнув, Челси положила руку на грудь, с тем чтобы убедиться, что сердце еще бьется. Голоса беседующих послов постепенно становились тише, видимо, они пошли вниз по садовой дорожке. Тут же мозг Челси лихорадочно заработал, составляя план действий.

Сейчас же, немедленно она должна вернуться в Сорренто. К утру она уже будет готова отправиться в Тунис. Синджин говорил, что при хорошей погоде до города можно добраться за тридцать часов. Она наймет самое быстроходное судно в гавани, но сначала нужно достать рекомендательные письма на имя британского генерального консула. Господи, как же имя управляющего Синджина? Челси никак не могла вспомнить…

В ее голове вихрем проносились детали и мелочи предстоящего отъезда. Челси спускалась по ступеням террасы. Просто приехать в Тунис было далеко не достаточным, ей нужно было иметь при себе выкуп для бея. Сначала поговорить с сэром Уильямом: должна ли она сказать ему все начистоту? Он-то должен знать о слухах. Или сказать ему об отъезде под предлогом отдыха и развлечения? Челси нужно было взять золото у доверенного банкира Синджина, собрать необходимую информацию о корабле, нужен надежный капитан судна… И кроме этого, Челси требовалось чертовское везение, удача. Морские пираты — варвары и, несмотря на дань, получаемую практически от всех тех, кто плавал по морю, были известны тем, что «не замечали» некоторые мелочи, когда им нужны были деньги.

Когда Челси отыскала сэра Уильяма в комнате для карточной игры, вопросы ее звучали вполне естественно и не возбуждали подозрений. Она сообщила лишь то, что хотела бы совершить небольшой морской круиз по островам вблизи Неаполя. И если бы сэр Уильям был в курсе ее планов, он бы попытался отговорить Челси от путешествия во владения бея, тем более что бей и его министры привычно игнорировали условия договоров и гражданские права иностранцев.

Но Челси после небольшой беседы с сэром Уильямом получила наспех составленные рекомендательные письма «тем, кого это заинтересует», узнала имена британского и неаполитанского консулов, а также имена некоторых капитанов, которые смогли бы помочь ей в «круизе» по Средиземному морю и прилегающим островам.

Она ни словом не обмолвилась, что «прилегающие острова» находились в тридцати часах пути через море.

Челси провела бессонную ночь, готовясь к отъезду, и ранним утром написала письмо семье, которое должно было быть отправлено в случае, если она не вернется в назначенное время. Она тщательно проинструктировала грумов-итальянцев об уходе за лошадьми в ее отсутствие и послала за поверенным Синджина в финансах.

Синьор Вивиани Слегка побледнел, услышав о требуемой сумме, но тут же взял себя в руки в соответствии с ситуацией и пообещал, что в течение часа деньги будут доставлены на пристань. Будучи банкиром, синьор Вивиани был в курсе последних событий, и Челси не пришлось объяснять ему причины отъезда в Тунис. То, что становилось известно послам, к примеру, сегодня, Эмилио Вивиани знал уже вчера. Он предложил Челси самому нанять судно. Герцогиня поедет одна? Нет, это невозможно! Он бы порекомендовал ей взять хотя бы десять человек охраны. Во владениях бея, женщина, одна… Он укоризненно покачал головой.

— Хотя британские женщины и славятся своей эксцентричностью, бей ценит богатство гораздо выше, нежели независимость и самостоятельность. Независимость — это ценность, которая не существует в тунисских нравах. Этим и объясняется то, что бедуины, которые оценивают ее по достоинству, живут в самых заброшенных уголках Сахары, в полном уединении.

Пожалуйста, возьмите, ну, хотя бы несколько телохранителей и дуэнью.

— Не нужны мне дуэньи, телохранители, и вообще, это обуза, они задержат меня, — запротестовала Челси, которая не хотела брать бесполезных спутников в свою поездку, требовавшую максимальной скорости и тайны. На это Эмилио спокойно заметил, что ей придется плыть недалеко от берега и ночами, в противном случае ее приезд обязательно будет замечен. Чем официальное она будет себя держать и чем больше и важнее ссылаться на свиту, тем успешнее завершится дело в Дар-эль-Бее.

Скорчив недовольную гримасу и тяжело вздохнув, Челси сдалась, повинуясь его опыту.

— Думаю, до этого вы уже имели дело с Регентством.

— В Тунисе есть отделение нашего банка. Между прочим, старинный и очень приятный город. Желаю вам.., позже, возможно.., иметь достаточно времени для осмотра достопримечательностей, — добавил Эмилио с несколько преувеличенной симпатией. Он предпочел не упоминать о том, что львиную долю доходов отделения банка в Тунисе составляли деньги от работорговли. Это была одна из старейших и наиболее выгодных статей дохода. Древние финикийцы, первооткрыватели Туниса, славились работорговлей, да и вся история города была историей рабства.

Осмотр достопримечательностей Туниса стоял в тот момент на последнем месте в планах Челси, поэтому она язвительно подумала, что, пожалуй, такая необходимость возникнет вскоре после того, как она станет королевой Англии. Однако, вежливо улыбнувшись человеку, который снабдил ее ста тысячами золотом, Челси ответила:

— Ну.., может быть, когда Синджин будет в безопасности…

— Разумеется. Вы хотите отплыть сегодня же?

— И как можно быстрее. Я уже собрала вещи.

Челси произнесла это таким тоном, что синьор Вивиани понял это как «немедленно».

— Прекрасно. Увидимся в гавани возле наших доков через час.

Эмилио поднялся и отвесил поклон, на который способен только истинный неаполитанский джентльмен, и быстро покинул виллу. С быстротой и эффективностью, которая привела его банковское дело к процветанию, Эмилио был в гавани уже через час с готовой суммой денег, с дуэньей, обещанной командой телохранителей и быстроходным судном во главе с уважаемым, непьющим капитаном. Синьор Вивиани пожелал Челси счастливого пути, улыбнулся и передал ей несколько рекомендательных писем к представителю своего банка.

— Я думаю, они принесут вам больше пользы, мадам, нежели британский консул, который вынужден соблюдать дипломатию. Наши банкиры действуют гораздо эффективнее. И если будет нужно больше денег, — добавил он, — эти люди посоветуют вам, кому дать взятку. В арабских странах вся государственная машина работает на взятках — открыто и безнаказанно.

Итак, вооруженная деньгами, советами, официальными и неофициальными письмами, Челси на судне уже на следующий день вошла в гавань возле берегов Туниса, Фом-эль-Куэд. И когда они пересекали Бабэль-Бахир, озеро, где в изобилии обитали фламинго, Челси увидела множество рыбачьих барок с ярко-красными парусами, которые были очень похожи на птиц, и подумала, что перед ней открылись ворота в Азию.

Погода была просто идиллической. Внезапно на западе из-за холмов, сверкая белыми стенами под золотыми лучами летнего солнца, вырос город. Пять мечетей и пятьсот минаретов было словно красивые игрушки, разбросанные по городскому ландшафту. Запах роз и жасмина наполнял воздух, запах цветения садов, внутренних двориков и бельведеров, лучший из запахов для обитателей города. Составление духов и ароматических веществ было престижной профессией, поэтому благоухал здесь не только воздух, но и дым сигарет, кофе, засахаренные фрукты, чай, подушки, даже упряжь лошадей.

На причалах происходило смешение всех наций и цветов кожи: арабы, берберы, негры, европейцы, богатые и бедные, предприниматели, моряки, носильщики. Одежда пестрела экзотическим разнообразием: бурнусы безупречной чистоты и тончайших оттенков желтого, голубого, бледно-зеленого, оранжевого, розового; брюки для езды верхом, сделанные из бурой верблюжьей шерсти. Но когда Челси сошла с корабля на причал, вся эта толпа замерла. Женщина без сопровождающего, несмотря на охрану, была редким явлением в Регентстве. Избегая пристальных мужских взглядов, Челси вежливо раскланивалась с европейцами, но не останавливалась. В сопровождении дуэньи и телохранителей, форма которых была украшена перьями и медальонами, Челси держала путь из Бабэль-Бахира, морских ворот бея, через Соук-эль-Аттарин в Дар-эль-Бей, где правитель Туниса держал городскую резиденцию. Челси допустили в приемную палату, где импозантный внутренний дворик был украшен стеклянной крышей; стены были отделаны драгоценной старинной мозаикой, так же как и полы.

Множество покрывал тончайшего шелка переливались всеми цветами радуги. Специальные отверстия для тайного обзора посетителей были скрыты от постороннего глаза великолепными арабесками, украшающими трон.

— К сожалению, — сообщил Челси управляющий бея, — в настоящее время господин занят.

С елейной лживостью он выразил сожаление о том, что вынужден ответить ей отказом на просьбу об аудиенции. Что же касается пропавшего мужа Челси, он с улыбкой пожал плечами и заявил, что во владениях бея никто не стал бы похищать британского подданного. Взгляд его был холоден, и под фальшивой доброжелательностью скрывалось истинно мусульманское пренебрежение к женщине; за формальными фразами чувствовалась дерзость и грубость. Вскоре управляющий покинул комнату, едва наклонив голову в темно-красной феске.

Челси была готова к такому приему, но все же была расстроена. Она направилась к генеральному консулу Великобритании, и тот пообещал повторить бею ее просьбу, постараться получить информацию о местопребывании ее мужа или его товарищей. Почтительно и участливо консул попытался утешить Челси:

— Бей — это тиран, диктатор, для которого цивилизованные нормы поведения не значат ровным счетом ничего. Но заверяю вас, герцогиня, вся власть, которой мы обладаем, в вашем распоряжении.

Тем временем дядя Эмилио Вивиани и его двоюродные братья из «Неаполитанского банка» были готовы предложить Челси нечто посущественнее, чем просто участие. Пока она была во дворце и консульстве, капитан судна передал семье послание от Эмилио, в котором описал ситуацию с герцогиней Сет, и все Вивиани приняли участие в сборе информации о пребывании Синджина в Тунисе или же его отсутствии.

И пока Челси пила чай с семейством Вивиани и рассуждала на тему, какие методы давления на бея и его окружение будут наиболее эффективными, Хамонда, бей Туниса, покуривал свой кальян, развалясь на шелковых подушках. Возле его ложа стоял управляющий, разговаривавший с Челси. Он был само внимание.

.Частная приемная бея слегка возвышалась над внутренним двором, в центре которого был лазурный бассейн со множеством фонтанов, окруженный благоухающими персидскими розовыми кустами.

— Женщина с золотыми волосами, которая приходила и требовала приема. Кто она? — томно спросил бей. Он видел ее сквозь изящные арабески возле трона, и эта женщина заинтересовала его. Бледнокожие девушки, большая редкость в их краях, обычно оказывались в его гареме, и бей уже думал о Челси как о прекрасном дополнении в свой сераль во дворце Бардо.

— — Я не помню ее имени, — ответил министр, пожав плечами. Женщины не имели ровно никакого значения для истинного мусульманина. — Какая-то англичанка.

— За ней следят?

— Разумеется, мой господин.

Бей был в простых белых льняных одеждах, в отличие от своего министра, вынужденного быть одетым в багровый халат и джеббу зеленой парчи, для того чтобы выделяться из толпы.

— Она будет здесь вечером? Золотые волосы восхищают меня…

Бей затянулся парами опиума и закрыл глаза. Нежный, светлый, поэтический образ Челси занимал его воображение.

— Если только это возможно, мой господин. С ней телохранители.

Глаза бея открылись и тут же сузились в две щелки.

Он смотрел не гневно, а даже апатично.

— Ну, так поднимите армию, — пробормотал он. Бей обладал неограниченной властью в своих землях.

— Да, мой господин, — ответил министр. Противоречить бею — дело неслыханное, однако он предпочел бы менее открытый способ пленения девушки.

Хотя европейцы редко использовали свое политическое, военное и морское могущество для освобождения заложников, в особенности женщин, и предпочитали платить выкуп, министр считал, что поднимать в ружье армию с целью похищения женщины для гарема бея было бы чересчур. Тунис — древний город с извилистыми лабиринтами. Из-за слишком оживленного движения и узких улиц за ворота города не позволяли проводить даже лошадей. Все товары доставлялись из порта носильщиками. Поэтому оттеснить леди от охранника в уличной толкотне представлялось делом чрезвычайно простым.

Незадолго до девяти вечера Челси отправилась на ужин в британское консульство в сопровождении телохранителей, прислуги и эскорта Вивиани. Идти было не больше десяти минут; луна была полной, хотя редко показывалась в тех глухих переулках, которыми им пришлось идти. Освещали путь фонарщики.

Министр не мог придумать более подходящего сценария. Челси исчезла на пути между кафе Хамма и Баб-Менаром, когда завязалась шумная потасовка между несколькими мужчинами у дверей кафе. Толпа вывалилась на затемненную улицу и врезалась в маленький отряд, охранявший Челси. Секунду спустя, когда схватка утихла, Джакомо Вивиани быстро окинул взглядом кучку телохранителей в поисках Челси и внимательно осмотрел улицу, прилегающую к Казбаху. Обнаружив отсутствие Челси, Вивиани словно обезумел. Он осыпал отборными ругательствами бея, причем на семи языках, и потом испустил глубокий вздох отчаяния. Вызволить женщину из гарема бея стоило баснословных денег, если вообще возможно.

В то время как Челси, связанную, с кляпом во рту, везли по улицам Туниса, Синджина, распростертого и привязанного к стене в камере пыток в Бардо, палач бея обучал покорности.

Там Синджина оставляли под палящим солнцем на два или три дня без пищи и воды, и обычно такие методы приносили очень хорошие плоды в обучении послушанию.

И если бей хотел сделать из англичанина раба, то он им будет.., рано или поздно.

«Иншаллах» — «если это будет угодно аллаху», — он не умрет.

Глава 42

«Умираю», — смутно подумал Синджин. Сколько времени он уже привязан к этой стене? Сколько ночей прошло? Две? Три? Синджин попытался вспомнить, но как только необходимость ясно мыслить начинала давить на хрупкое восприятие действительности, он терял сознание. Ступни ног горели от сотен палочных ударов. Это было странное ощущение, будто мучительная боль, минуя конечности, вгрызалась прямо в мозг.

Язык распух от недостатка воды и заполнил собой весь рот. Кожа была сожжена до такой степени, что, когда он увидел свою руку она была пламенно-красного цвета. Наконец, Синджин в изнеможении закрыл глаза и когда вновь приподнял налитые свинцом веки, то не увидел ничего, кроме темноты. Синджин не мог сказать, сколько времени прошло — сутки или месяц.

Может быть, его слепота была частью всего этого кошмара и ощущение потери зрения после побоев было болезненным бредом? Синджин попытался было собраться с силами и заставить свой мозг выработать, некое подобие логической цепи событий, однако осознать это, похоже, было выше его сил. И если бы в его теле оставалась хоть капля влаги, Синджин закричал бы.

А потом сон, который поддерживал его волю к жизни, снова унес сознание назад по течению времени.., рай… Челси скачет на лошади по ярко-зеленому полю, где-то возле горизонта, вдали виднеется пруд, сквозь густую траву на лужайке бежит звенящий ручей… Ее чарующая, маняющая улыбка… Синджин произнес имя Челси, хотя прозвучало оно как хриплый звук, вырвавшийся из его пересохшего горла.

— Он еще жив, — небрежно произнес охранник.

Синджин лежал на полу и вместо ног чувствовал груду обугленной плоти. Он даже подумал о том, что аллах помог ему, ведь когда тюремщики отвязывали его от стены, он не издал ни звука.

— Возможно, министр вознаградит нас, — бодро заметил главный палач бея. Он также не думал, что пленный выживет.

— Но Махмуд сказал, что уже три дня…

— Белокожие ференджи никогда не протягивают трех дней, — хмуро заметил его товарищ. Махмуду лучше знать.

— Может, он не хотел, чтобы этот жил.

Эти слова произнес Имир, огромный турок. В них явственно сквозила растерянность. Ведь головы палачей держались на плечах лишь по прихоти бея и министра.

— Ты добросовестно исполнил свои обязанности, — Заметил подручный палача.

Турок некоторое время раздумывал, потом сказал:

— Отнесите его к врачу, а я пока доложу министру.

Врач сможет его убить гораздо быстрее и проще, чем я.

Министр же, как выяснилось, не только позволил Синджину жить, но позволил ему жить с комфортом.

Выздоравливающее тело его было поручено заботам целого сонма прислуги, пища доставлялась со стола самого бея, а отведенные комнаты отличались богатством и великолепием убранства, и, хотя Синджин не мог видеть, он Ощупью «осмотрел» их.

Синджин решил не думать о том, что пытками они все же достигли своей цели. В его первый день пребывания у врача, когда из-за острой боли он приходил в сознание лишь на несколько минут в сутки, министр двора задал ему вопрос, не изменил ли он своего решения за те дни, проведенные в застенке.

Будучи дипломатом, министр не стал открыто требовать у Синджина детального согласия на требование бея. Он просто спросил «да» или «нет». Синджин же прекрасно знал, что подоплека вопроса была, будет ли он жить или нет. И, ненавидя свою слабость и боязнь принять смерть, он ответил «да».

Синджин был еще очень молод, любил свою жену, и, несмотря на невероятную физическую беспомощность, крохотная надежда на будущую свободу теплилась в сердце.

Итак, он сказал «да».., скрывая в Душе лицемерие.

Он сказал «да», надеясь жить и возвратить свободу.

Он сказал «да».., безумно желая снова встретиться с женой.

* * *

В течение последующей недели бей часто справлялся о здоровье своего пленника. Его нетерпение объяснялось недавно полученной новостью о том, что его брата Хамета видели в Кайруане. Кайруан был древней столицей и религиозным центром Регентства, и Хамет пытался утвердить свои позиции и права на трон Хамонды. И хотя Коран утверждал наследование престола старшим из братьев, за последние два века в мусульманском мире было сделано много исключений из этого правила. Хамонда предпочитал видеть в качестве наследника трона своего сына, а не брата.

И ференджи-лорд, появившийся словно дар аллаха, станет оружием в уничтожении Хамета. И хотя лорд был человеком изрядной физической силы, аллах намеренно ослепил его в день его приезда.

Не это ли лучший знак, ниспосланный аллахом, указывающий на всемогущее благословение плана Хамонды? Не это ли самое ясное одобрение Всемогущего?

Ференджи будет оплодотворять его гарем — слепой, который не посмеет нарушить законы его дома, будучи окруженным зрячими и женщинами. Ференджи будет служить поддержкой его трона против брата.

Этот ференджи ниспослан самим аллахом.

Бей Хамонда предпочел, однако, не обращать внимания на тот факт, что помощь аллаха не понадобилась бы, если бы он не стал импотентом от чрезмерного потребления опиума.

* * *

Ни одна живая душа в Кзар-Саиде не отвечала на вопросы Челси, никто не разделял ее гнева — ни женщины в гареме, понимающие всю его бесполезность, ни евнухи, которые, служа бею, оставались равнодушными к ее переживаниям.

Женщины существовали лишь для того, чтобы служить мужчинам, и этому быстро обучали непокорных в гареме. Евнухи обильно добавляли наркотики в еду, с тем чтобы унять раздражение Челси. И уже через две недели Челси пребывала в состоянии летаргического полусна, и сознание почти не повиновалось ей.

Все расспросы генерального консула и Вивиани в Дар-эль-Бее натолкнулись на глухую стену. В странах, где царил ислам, в случае исчезновения человека ни одно официальное лицо не имело права осматривать гарем, поэтому обыск был невозможен. Любого человека могли заточить там на всю жизнь. Приняв во внимание мудрый опыт прошлых лет, генеральный консул и Вивиани повели осторожные переговоры о возможном выкупе.

Саар и Сенека, разведав с помощью Али Ахмеда все окрестности Бардо, обнаружили, что Синджин все еще жив, и отправили на юг курьера с тем, чтобы собрать необходимое количество людей для штурма сераля. А пока, в ожидании войска, они обдумывали план вызволения Синджина из плена. Будучи людьми военными, они не признавали затяжки времени, требуемого для уплаты выкупа. Слишком много пленных томилось в заключении в Тунисе долгие годы, пока переговоры продвигались черепашьим темпом [Государства Североафриканского побережья регулярно захватывали суда в Средиземном море и продавали пассажиров и команду на невольничьих рынках. И даже если государству и отдельным людям предлагали заплатить выкуп за пленников, те могли провести остаток жизни в заключении либо их ждала преждевременная смерть от непосильных трудов, пыток и болезней.

Как только Соединенные Штаты отделились от Великобритании и на них перестали распространяться соглашения между Северной Африкой и Англией, суда Америки превратились в забаву для морских разбойников. И будучи тогда молодой и бедной нацией. Соединенные Штаты часто не могли позволить себе предложить пиратам выкуп за своих граждан. Крупнейшие страны Европы, платили дань Североафриканским государствам с целью защитить свои суда и не сильно желали иметь молодое государство США в качестве конкурента, торгующего под своим собственным флагом на богатых рынках Средиземноморья. В книге Джона Росса рассказывается о ста девятнадцати американцах, содержавшихся в плену в Алжире. Автор был в их числе. Пленники часто призывали свои семьи, друзей, политиков и духовных лип прийти им на помощь, так как они не выдерживали жестокого обращения. Узники слали петиции в надежде на возможный выкуп. В 1792 году группа пленных американцев направила открытое послание конгрессу США, умоляя сенаторов понять, «какие муки они терпят вот уже в течение почти семи лет».]. Синджин был вправе рассчитывать на быстрые действия.

Он поступил бы на их месте точно так же.

Но наступил день, когда всадники пустыни все еще собирались возле Дженейена, а Синджин был уже вполне здоров, чтобы исполнять те обязанности, из-за которых бей продлил ему жизнь. И, попав в первую ночь в первую же комнату, он пришел в ярость, словно взбешенный языческий бог. Эта дикость чрезвычайно, как никогда в жизни, взволновала бея, который вел скучный образ жизни.

И Синджин Сейнт Джон, «заместитель» Хамонды, его величества бея, владыки королевства Тунис, стал предметом фанатического и болезненного интереса и еженощным развлечением всемогущего правителя.

Глава 43

Синджин стоял в комнате. Он услышал тихий звук закрываемой за ним двери и понял, что его эскорт дворцовой стражи остался за ней. К этому моменту гнев Синджина достиг предельных границ, жар негодования, возмущения надетым на него «ярмом» пронизывал тело. Гордость, честь его были уязвлены, и каждый раз, «обслуживая» гарем бея, Синджин проклинал свое рабство.

Ярость его вскоре перешла в буйство, беспокойную горячку, которую бей использовал в своих целях. И паша Хамонда всякий раз, когда Синджина привозили для «ознакомления» с его ночными обязанностями, коварно, исподтишка подстрекал Синджина. Его подавленное, загнанное внутрь сопротивление благодаря искусной плети Имира, оборачивалось огромной пользой для наложниц бея, так как Синджин исполнял свою обязанность с неистовой силой, энергией и доводил истосковавшихся по мужчине обитательниц сераля до лихорадочного безумия.

Другими словами, Хамонда понимал, что «выведенный» им ференджи, «племенной жеребец», произведет на свет сильных сыновей.

Челси услышала, как открылась и вновь закрылась дверь, зазвучала тихая поступь шагов. Это был мужчина.

Запуганная смертельными угрозами, Челси все же сдалась наконец, вынужденная это сделать, так как у нее не было другого выхода, если она хотела выжить.

И теперь она полулежала на шелковых подушках бея, словно вещь, подарок. Душа Челси больше не принадлежала ей самой. Ее предупредили о том, что она не должна разговаривать, это был приказ бея. По слухам, тем глупышкам, которые осмеливались говорить, на губы ставили клеймо раскаленным железом. До Челси также уже дошли слухи о появлении во дворце ференджи милорда, этакого бычка с фигурой античных статуй и потрясающими физическими возможностями. Но когда Челси попыталась порасспросить о нем других наложниц, они лишь улыбались или хихикали. И тогда она решила, что это лишь женские сплетни лишенных общения с мужчинами, за исключением их «хозяина».

Сегодня вечером пришла ее очередь, она должна была принять «господина», и от страха ее била крупная дрожь. Бей был очень решительно настроен на рождение наследника, поэтому в течение последнего месяца «пользовал» своих наложниц, отдавая предпочтение самым юным и свежим.

Весь день избранницу готовили для ночных удовольствий бея. Челси пропарили в бане и долго скребли щеткой; затем ее кожу намазали специальным составом, который удалил все волосы на теле. Иметь волосы на отдельных частях тела считалось грехом, поэтому женщины в гареме уничтожали их не только на ногах и подмышках, но и на лобке, и даже в носу.

После того как рабыни тщательно вымыли Челси, ее привели в бассейн, где сделали массаж и выскребли пемзой все тело. Затем в последний раз окатили благоухающей водой, и порозовевшая кожа Челси стала бархатистой и гладкой. После этого Челси немного отдохнула, пока рабыня вплетала в ее волосы жемчужные нити и брызгала на них духами.

Вскоре принесли пищу, сладости, щербет с нежным запахом и тонко нарезанную дыню. После еды руки Челси ополоснули розовой водой. И, утомленная жаркими ваннами, она погрузилась в дремоту, лежа под сиреневым атласным покрывалом.

И теперь Челси была жертвой ночи, благоухающая и нежная, жертвой бея, которому нужен был сын, наследник. «Женщина — это словно надел земли, собственность мужа, которую тот может использовать или пренебрегать ею, как считает нужным», — гласит Коран.

Синджин, подходя к ложу, смог почувствовать теплый ночной воздух, проникающий в комнату через оконные стекла филигранной обработки. С тех пор как он потерял зрение, остальные чувства восприятия резко обострились. Поэтому Синджин сумел различить сквозь густой аромат жасмина, мускуса запах свежайшей кожи, запах, который он еще ни разу не встречал в гареме. Он точно знал, сколько шагов от двери комнаты до постели, поэтому внезапно остановился, выпрямился и поднял голову. Но уже в следующую секунду этот загадочный запах улетучился и ему в ноздри ударила волна амбры и ладана.

Синджин сбросил на пол свое одеяние, ткань мягко зашуршала. Он стоял и терпеливо ждал всех приготовлений, которые обычно предваряли выполнение им приказов бея. Он уже был не в силах бороться, после того как бей применил особые методы убеждения. И на спине появились шрамы, оставшиеся от пыток противостоять мучителям; а когда Синджин вновь стал размышлять о бунте, в его ушах эхом отдавалась негромко сказанная фраза бея:

— Время терпит, мой английский красавчик, а палач любит свою работу. Когда ты будешь готов повиноваться моей воле.., передай это моему управляющему.

И после недели борьбы Синджину пришлось уступить.

Как правило, сама женщина, которую он был обязан «обслужить», возбуждала его. Но в этот раз все было иначе. В эту ночь женщина опустилась перед ним на колени, и сначала он почувствовал прикосновение рук, а потом и губ у себя между ног. Синджин закрыл глаза, и тело его полностью подчинилось ее талантливым ласкам. — — Ты готов, мой господин, — произнес на арабском мягкий голос. Он услышал, как женщина поднялась с колен. Нежная рука повернула его лицом к ложу, и как только ноги его коснулись края дивана, обложенного подушками, он в свою очередь встал на колени и потянулся к женщине, ожидая встретить ответные жаркие объятия. Наложницы бея вследствие долговременного полового воздержания всегда приходили в невероятное возбуждение от Синджина. Бей нуждался в «отдохновении», которое давал ему только опиум. И опиум же сделал его импотентом. И когда Синджин стал «заместителем» паши, затянувшееся ожидание многочисленного гарема повлекло за собой бешеное нетерпение.

Но в этот раз объятий не последовало. Синджин протянул руку, нащупывая тело этой первой по счету на сегодняшнюю ночь женщины с тем, чтобы определить для себя ее позу. И когда его руки скользнули по ее плечам, Синджин понял, что она лежит в большом напряжении — мускулы были твердыми, неподатливыми, а руки раскинуты в стороны. Раздумывая об этом сопротивлении, тогда как обычно его встречали с нетерпеливой готовностью, Синджин провел" пальцами вдоль ее рук. И тут в изумлении обнаружил, что девушка была связана. Шелковые шнуры охватывали ее запястья. Непокорная наложница! Странно. Она, должно быть, очень молода и новичок в кареме. Но Синджин не осмелился сказать ей что-нибудь, чтобы немного успокоить ее. Плеть Имира и застенки преподали ему хороший урок молчания.

Челси едва дышала, чувствуя, как мужская рука скользила по ней. Нервы ее были взвинчены, отвращение овладело всеми эмоциями, а в ушах звенело равнодушное требование бея: «Сегодня ночью ты мне понадобишься. В восемь за тобой придут евнухи». Бей сказал ей эти слова, как только она вышла из ванной.

Он был в сопровождении чернокожих евнухов. Взгляд его темных глаз был оценивающим, но совершенно бесчувственным. Остаток дня ее готовили к ночи, одевая и украшая шелками и жемчугом. Потом Челси заставили проглотить какую-то жидкость, от которой, говорили, она обязательно забеременеет и «семя бея» не пропадет даром.

Челси попыталась сдержаться, но все же приглушенно всхлипнула. Она представила себе жирное расплывшееся тело бея, его холодный, сумрачный взгляд, и в ее душу вселился ужас. Как она сможет вынести его прикосновение? И как это другие женщины могли преспокойно улыбаться, возвращаясь от бея? Боже, какое это унижение — быть связанной, быть рабыней плотских капризов старика! Однако игнорировать порядки в гареме было слишком опасно, поэтому Челси подавила едва не вырвавшийся из груди крик и съежилась от страха под прохладным шелком покрывала.

Но когда Синджин нежно прикоснулся к ее лицу и кончиками пальцев как бы «осмотрел» его черты, Челси вскрикнула. Ее глаза были завязаны, как и у всех других женщин, чтобы поддержать иллюзию присутствия самого бея. Пальцы Синджина провели по ее бровям, нащупали виски, под их кожей бешено пульсировала кровь. А потом скользнули по нежной мягкой коже щек. Затем его пальцы дотронулись до ее полусраскрытых губ, из которых вырывалось частое от страха дыхание.

Нежное прикосновение озадачило Челси. Она была буквально поражена этим вопиющим несоответствием.

Бей не был нежным; выросший в обществе, где все достигалось физической силой или силой оружия, бей Хамонда, казалось, был просто неспособен на подобные ласки. И за недели пребывания в плену Челси видела, как с поразительным равнодушием Хамонда послал двух человек на смерть.

Синджин вновь ощутил знакомый аромат и, словно зверь, наклонил голову поближе и глубоко вздохнул.

Как все это может быть?

Нет.., конечно, нет, этого нет. Его жена в Неаполе, за сотни миль отсюда. В последнее время он слишком часто думал о ней, и разум сыграл" с ним этакую «шутку». Делая над собой усилие и отбрасывая в сторону мысли о невозможном, Синджин цинично напомнил сам себе, что он находится в этой комнате в качестве «заместителя» бея, и, если он не исполнит требуемого, плеть Имира «пришпорит» чувство ответственности.

Он должен был исполнять то, что должен.

Бей наблюдал за ним со своего обычного удобного места, скрытого резным золоченым экраном. И Синджин знал об этом, так как на их ежедневных встречах бей давал комментарии различным деталям увиденного. Поэтому Синджин поприветствовал бея — небольшая и единственная дерзость, которую он мог себе позволить, так как турки были всегда готовы усмирить «наглеца».

А потом он отступил на шаг от постели и принялся развязывать узлы на руках девушки.

«Прирученного» Синджина очень хорошо обслуживали, словно дорогого племенного жеребца в табуне.

С особым вниманием относились к его питанию. Пища была богата яйцами, зеленым горошком, свежими побегами аспарагуса и верблюжьим молоком с медом.

Синджину позволяли отдыхать столько, сколько он захочет, и у него была своя свита. Кожа на спине, руках и ногах зажила после ожогов и плети, лишь оставшиеся шрамы напоминали о его недавнем упорстве. И теперь Синджин стоял, выпрямившись в свете ламп, высокий, сильный, красивый, длинные черные волосы ниспадали на плечи… Идеальный по формам и выносливости «экземпляр» для того, чтобы обрюхатить женщин в гареме. Каждую ночь его ждали три женщины, и он ни разу не «ломался».

Нащупав концы веревок, Синджин обнаружил, что они были закреплены за вделанные в стену кольца позади кровати. Он быстро развязал женщине руки.

Двигаясь к противоположному краю ложа, Синджин понял, что ноги ее тоже были привязаны, как он и подозревал.

Легкое движение, услышанное Синджином после того, как он освободил ее от пут, свидетельствовало. о том, что женщина поменяла позу. Секунду спустя Синджин опустился на небольшой диванчик и обнаружил, что она сидит, прижавшись к стене.

«Эта леди — новичок, и ее следует подготовить», — предупреждали Синджина, но он и представить себе не мог, насколько «новенькой» она была и насколько упорной. Бею Хамонде, должно быть, очень хочется увидеть ее в постели; он не выделил абсолютно никакого времени своим подручным в гареме для обучения этой девушки ее роли.

Но Синджин был обязан «развлечь» ее, если только это слово применимо к запуганной до ужаса женщине.

Никаких извинений не принималось, к тому же его ждали еще две женщины, поэтому нельзя было тянуть время. Синджин обхватил Челси за плечи, он хотел привлечь ее к себе и с усилием подтянул поближе.

Шелест шелкового покрывала как бы подчеркнул полнейшую тишину, царящую в комнате.

Синджину захотелось как-то утешить ее, если это вообще было возможно в тех уродливых и" неестественных обстоятельствах. Однако оба помнили приказ молчать. Бей не любил, когда посторонние звуки, помимо звуков, присущих занятиям любовью, прерывали его развлечения. И разумеется, подобный запрет исключал всякую возможность возникновения дружеских отношений между «племенным жеребцом» и наложницами.

И хотя вводить другого мужчину в гарем значит противоречить устоям, бею очень нужен был наследник, в противном случае его ненавистный братец одержит верх [Согласно мусульманскому закону, наследником правителя является старший после него мужчина в семье, а не старший сын, поэтому часто имело место братоубийство с целью устранить угрозу со стороны братьев и их притязания на трон возникающие в будущем. В попытке избежать опасности будущих притязаний и споров Магомет Завоеватель (1451 — 1481) перешел Занан-намех.

Большинство ученых мужей, ведающих законом, объявило, что те «мои славные дети и внуки, которые взойдут на трон, должны иметь право казнить их братьев с тем, чтобы утвердить мир и спокойствие». В 1603 году, когда султан Ахмед I взошел на престол, он основал кары (или клетки), борясь против варварского обычая братоубийства. И в течение последующих двух веков со сменой султана возможные претенденты на престол не убивались, но заключались в тюрьму, к ним приставлялась глухонемая прислуга и бесплодные женщины в качестве наложниц.

Однако существует множество исключений из правила: братья, сумевшие бежать, возвращались на трон во главе армии; принцы, которых сажали на престол их матери; высокопоставленные военные, смещавшие султанов и пашей силой оружия.]. И если бы не этот возможный и печальный исход дела, бей сам намеревался получить наследника.

А то, что Синджин был слеп, некоторым образом смягчало нерушимое табу для посторонних мужчин глазеть на женщин бея.

«Боже мой, ну сколько времени мне нужно потратить, чтобы ласково, терпеливо привести эту сжимающуюся от ужаса женщину в необходимое состояние?» — подумал про себя Синджин. Но потом цинично решил, что бей «внес» эту девушку в ночной «репертуар», возможно, для того, чтобы раззадорить самого себя, вновь разбудить пресыщенный и изможденный инстинкт.

Проклятие! Это не «любовь на досуге» в дамском будуаре, где у Синджина было сколько угодно времени для соблазнения. Быть может, бей предвкушал изнасилование? Надеялся увидеть сцену надругательства? Синджин позволил себе тихонько и горестно вздохнуть и мысленно признал, что это, должно быть, кара Господня. Он расплачивался за все свои прежние плотские грехи этими уродливыми, унизительными и оскорбительными для него экзерсисами.

Но запуганная до смерти девушка не обязана страдать за его грехопадения. И Синджин ладонями обхватил ее лицо и наклонился к нему с поцелуем. По крайней мере, он мог сделать попытку смягчить и рассеять ее страхи хотя бы видимостью нежности. Челси попыталась уклониться, но он крепко держал ее. Поцеловав ее рот, Синджин ощутил вкус ванили — сладкий вкус эликсира, который ей дали выпить. Он узнал этот аромат и быстро представил себе, что эта упорная, сопротивляющаяся женщина может родить от него ребенка.

Прошло всего две недели «ночных игр», две недели, как Синджин превратился в «стадного племенного жеребца» в гареме, поэтому он не мог знать, было ли задуманное беем предприятие успешным. Но он вскоре узнает об этом, если ему вообще скажут; Синджин ожидал, что, как только родятся так необходимые бею сыновья, он станет бесполезным и никому не нужным.

Много раз до этого он не спал, лежа в своих апартаментах, и размышлял. Раз уж он решил не умирать от изощрений Имира и его заставили принять это чудовищное решение, Синджин обнаружил, что очень хочет жить.., и этот импульс, стремление выжить, был сильнее пагубных требований бея, сильнее сознания «непристойности» его поведения. И укрепляла его чертовски живучая надежда, несбыточная мечта вновь соединиться с Челси. И теперь, когда было уже слишком поздно, Синджин вдруг понял — с простотой и ясностью, которая шла вразрез с его светским воспитанием, — как сильно он любит свою жену.

Для мужчин из высшего света это было потрясающим откровением, а если принять во внимание плен и возможное будущее — откровением пугающим и неприятным.

Но воспоминания о счастливых временах поддерживали его и помогали ему даже в самые черные часы отчаяния, а редкие вспышки света перед глазами позволяли надеяться, что зрение может восстановиться.

Если удар по голове вызвал такую реакцию, то почему бы и не случиться обратному, с противоположным результатом? Синджин питал эту надежду, как маленький ребенок желает несбыточного, — с верой, твердой уверенностью.

Челси бил озноб от его прикосновений. Губы были влажными, а ее ужас словно превратился в нечто осязаемое, что можно было ощутить. «Успокойся, — хотел сказать Синджин, — я не сделаю тебе ничего дурного».

Но он не мог так сказать, поэтому пытался поцелуем утешить ее и смягчить настроение. Слегка приоткрыв рот, Синджин кончиком языка провел по ее верхней губе, затем нижней и только потом прижался губами к ее рту. Это был «поцелуи бабочки», так целуются совсем юные мальчики. Руки его пробежали по шелковистым волосам Челси, дотронулись до вплетенных в них жемчужных нитей, и Синджин обвил слегка пряди ее волос вокруг руки.

Ощутив прикосновение к ее нежной коже на спине, которую скрывала масса тончайших, словно паутина волос, Синджина поразило смутное чувство, словно эта женщина была ему знакома. В гаремах чаще всего встречались девушки восточного типа, с тяжелыми темными волосами, а у этой, будто у ангела, волосы на ощупь были просто невесомыми и очень, очень тонкими… Но Синджин тут же отогнал эти сумасбродные мысли, быстро поднял ее на руки и посадил к себе на колени. Так было легче возбудить ее.

Челси вздрогнула и отпрянула, когда бедром слегка коснулась его напряженного члена, и Синджин подумал, не была ли она еще ребенком, подростком. И если это так, он не мог «испортить» ее, несмотря на наказание Имира. Синджину было необходимо узнать, какую еще дьявольскую шутку задумал бей, поэтому его руки быстро ощупала плечи и соскользнули вниз, к груди Челси. Погладив ее с боков, Синджин на мгновение сжал ее грудь обеими руками, словно взвешивая, а потом отпустил. Нет, это не девочка и не подросток.

У нее была грудь женщины, полная, упругая, с мягкой и шелковистой кожей на ощупь.

«Чьи это руки?» — неожиданно подумала Челси.

Их нежность была такой знакомой. И чьи сильные ноги она ощущала под собой, сидя словно в колыбели?

Бей был низенький, старый, обрюзгший от опиума.

Неужели то, о чем шептались женщины в гареме, было правдой? Неужели это был тот самый ференджи? И хотя факт этот и не успокоил ее, так как она знала, что все же была лишь пленницей мужчины, пусть другого, однако Челси ощутила внутри внезапное облегчение.

«Кто угодно, только не бей», — поспешно подумала она, словно ее должны были казнить и вдруг отложили казнь. Подобное нелепое утешение противоречило воспитанию и образу мыслей Челси, но потом она решила, что в сложившихся обстоятельствах ей следует утешаться тем, что есть, тем, чем можно утешиться.

Соблюдение приличий не спасет ее ни от необходимости повиновения, ни от плена. Челси почувствовала себя одинокой, она была одна в целом свете.

Внезапно ею овладело любопытство, и, если бы не рассказы о палачах бея, Челси сорвала бы повязку с глаз. Тут ее поразила догадка. Если бы этим мужчиной был бей, то с какой стати он стал бы настаивать на завязывании глаз? Правитель Туниса часто заходил в гарем, совершенно открыто, и его все видели.

Синджин почувствовал, как пальцы женщины прикоснулись к его лицу, и застыл в удивлении. Они едва двигались. И он, мысленно благословив Господа, позволил ей продолжать это своеобразное исследование.

Синджину было приятно оказать ей маленькую услугу, в том случае, если представление о его внешнем виде уменьшит ее страхи.

Пальцы ее мягко ощупали каждую черточку его лица и слегка задержались около губ. Когда Челси поняла, что он улыбается, она нежно провела кончиками пальцев по его верхней губе И Синджин в немом ответе протянул свою ладонь к ее губам и обнаружил первую ответную улыбку. Он даже почувствовал слабое удовольствие, чего был начисто лишен в этих ночных «ритуалах». Синджин снова ощутил сладкий привкус ванили на ее губах, Челси ответила на поцелуй.

Эта маленькая победа принесла ему огромное удовольствие, даже несмотря на то, что Синджин знал: для бея — извращенца и импотента — они были всего лишь совокупляющимися животными. Челси очаровательно, волшебно контрастировала с другими наложницами в гареме — жадными до ласк и изощренно опытными в любви.

Медленно, шаг за шагом, поцелуями Синджин привел ее в возбужденное состояние. Дыхание Челси стало прерывистым, плечи обмякли в его объятиях. Синджин осторожно положил ее руки себе на плечи. Не сопротивляясь, она позволила ему слегка поменять положение, и эта уступка приятно возбудила его. Синджин мог бы возненавидеть эту физическую потребность, но он не мог контролировать свои импульсы, когда наложницы в гареме приводили его в возбуждение.

И в случае, если бы он вдруг отступил, сдержался, сделав над собой жестокое усилие, всевидящий бей непременно «обиделся» бы.

В тишине комнаты, в замкнутом мирке, где он теперь жил, чувственность Синджина обострилась до предела, и, когда он нежно прикоснулся к ее соску, звук короткого вздоха Челси задел его за живое. Женщина отвечала на его ласки.

Челси подумала, что ей не следовало бы чувствовать этот трепет, чувствовать, как кровь теплеет в жилах, как ее тело дрожит от возбуждения, причиной которому — незнакомый мужчина, да еще к тому же она не могла его видеть. Может быть, сексуальный инстинкт становится для нее навязчивой идеей, подобно другим женщинам гарема, мечтающим о любви днем и ночью? Но Синджин продолжал ласку, и горячая волна возбуждения затопила все здравые размышления. Челси не знала, что ей в щербет добавили немного возбуждающего. И нарастающая с каждым мгновением чувственность, потребность немедленно ответить на его ласки породила горячее желание, которое как бы таяло внутри ее тела. Там, где ее плоть соприкасалась с его сильными бедрами, Челси почувствовала вдруг теплую влагу.

Тогда она попыталась отодвинуться, испугавшись своей податливости, но Синджин не позволил ей этого и еще крепче прижался ртом к груди. Челси была у него в руках словно пленница; широкие ладони Синджина гладили ее спину. Неожиданно она издала восторженный сладострастный крик — в этот момент Синджин прикоснулся языком к ее лобку.

Он непременно узнал бы этот крик, тот же самый, что сливался с его собственным и эхом отдавался в Оакхэме, Хаттоне, Лондоне. До его сознания наконец-то дошла ужасная истина — еще секунда, и его сердце замерло в груди: руки Синджина пробежали по всему телу женщины, он узнал каждый его изгиб, всю обольстительную полноту его, осязал его скользящими пальцами. Наконец Синджин создал в воображении чувственный образ Челси. И сразу же его поразила отчаянная мысль о том, какой ужасной опасности она подвергалась.

Она пришла за ним, Синджин ни на секунду не сомневался в этом, и если до этого он не мог решить для себя, любит ли он жену, — теперь он знал это наверняка. Челси была здесь, с ним рядом. Сначала Синджина охватило чувство безмерного, слепого счастья, но уже в следующее мгновение он ужаснулся безграничной опасности ее положения.

Мысль о том, что Челси была схвачена и томилась в плену по прихоти бея, захлестнула его волной ужаса.

Такого ему еще не приходилось испытывать — даже в самые худшие моменты его жизни, даже под изощренной плетью Имира. Было известно, что бей убивает своих наложниц в случае, если они хоть чем-нибудь не угодили хозяину, и каждая минута пребывания в серале могла стоить Челси жизни.

— Мне это надоело. — В голосе бея, несмотря на приглушенный тон, звучало приказание хозяина.

Челси напряглась, смертельный холод сковал ее члены, и она задрожала.

«Способ одиннадцать», — подумал Синджин. Каждый вечер бей приказывал ему исполнять обязанности в той или иной позиции из «Благоухающих садов» ".

Да, в этот раз Синджин не был достаточно расторопным и быстрым с леди, как этого хотелось его развалюхе хозяину. И тот факт, что бей вдруг заговорил, указывал либо на очень сильную раздраженность, либо на «перебор» опиума, но никак не на благодушное настроение и образ мыслей.

И пока мозг Синджина пытался осознать и понять, наконец, что произошло, рука его автоматически схватила одну из больших диванных подушек, сваленных в изголовье. Нельзя было больше тянуть с «позицией одиннадцать».

В смятении чувств Синджин поцеловал Челси с бешеной страстью, хотя он понимал, как опасно было проявлять свои эмоции. Челси приоткрыла рот, отвечая на поцелуй, и тихонько застонала. Синджин приподнял ее и придал телам такое положение, чтобы бею было хорошо видно, тогда он будет доволен и жизнь Челси будет вне опасности.

Положив Челси на шелковое покрывало, Синджин слегка приподнял ей таз и положил под него атласную подушку, разведя ее бедра в стороны так, чтобы бею было хорошо видно, а потом, медленно подвигаясь между ее ногами, сначала поглаживал грудь, затем руки его скользнули вверх к ее стройной шее, и, наконец, Синджин, потянувшись вперед, поцеловал Челси еще раз в полуоткрытые губы.

Челси приподнялась, ощутив кожей живота его напряженный член. Наркотик разжигал кровь, ощущение сильного мужского тела возбуждало, и, почувствовав проникновение его языка глубоко внутрь рта, Челси немедленно захотелось получить долгожданное удовлетворение.

Не в силах более противостоять пламени желания, сжигающего ее изнутри, она опустила руки, вниз, но, как только пальцы ее коснулись его члена, Синджин тут же отпрянул от нее. Бей любил, когда его женщины умоляли — это были единственные слова, дозволенные им произносить. Бею нравилось их полное подчинение мужчине, ему также нравилось, когда женщин постоянно низводили до полного смирения и покорности.

Любовная игра не представляла для бея никакого интереса, и этот стиль медленного, затяжного удовольствия едва ли был приемлем для гарема, где женщины были нетерпеливы и очень быстро возбуждаемы. Однако женщина, молящая о любви, просящая ее, была неотъемлемым элементом удовлетворения его грубого, низменного инстинкта, поэтому Синджин в качестве «дисциплинарной меры» обязан был поддразнивать и слегка сдерживать женщину — это была еще одна мера подавления, унижения женского начала, столь приятного низкой душонке бея.

И в большинстве случаев наложницы испытывали оргазм много раньше, чем Синджин проникал внутрь их, поэтому чувство наслаждения не было в достаточной степени полным, способным удовлетворить. И затем они непременно умоляли, заклинали Синджина утешить их, подарить сладостные мгновения — рыдания, перемежающиеся мольбой, — этого спектакля требовал их хозяин, бей. И если женщина подчинится приказу Синджина, подчинится быстро, смиренно, со всей покорностью, она будет вознаграждена. И это было не слово Синджина, а слово владыки Туниса.

Много лет назад, будучи еще совсем юным, Синджин научился так называемому имсаку — особому искусству сдерживания мужского оргазма; будучи способным подолгу сдерживаться, Синджин оставался бодрым, крепким и энергичным столько времени, на сколько бей желал продлить «мелодраму».

Но сегодня ночью придерживаться «знакомого сценария» показалось непосильным бременем для Синджина, поэтому он прошептал с печальным вздохом то, что был обязан сказать, несмотря на нарушение табу на разговоры:

— Прости меня!

— Синджин! — Тихое восклицание Челси обнаруживало крайнее возбуждение. Вот оно, достойное завершение ее поисков, и все необычное, все мелкие странности этого вечера неожиданно и быстро стали на свои места, получив объяснение.

Ее тело узнало его тело.

Ее чувства узнали его чувства.

Плоть ее мгновенно угадывала легчайшее прикосновение любимого и отзывалась на него, отзывалась и приветствовала, как на ничье другое.., его и быть не может.

Челси, не проронив более ни звука, крепко обхватила Синджина руками за шею и прильнула к нему. Она понимала, что теперь общение их было гораздо опаснее, чем раньше.

Если бей вдруг узнает, что они муж и жена, их обоих лишат жизни; Синджин держал в руках небесное, воздушное, райское существо, но перед ними разверзлась бездонная, чернее черного пропасть и была готова поглотить их.

— Теперь ты должна умолять меня, — эти слова Синджин выдохнул ей в ухо. Это был сигнал, то самое сокровенное, заветное, все, что он осмелился ей сказать.

И она сделала это.., опять же не говоря ни слова в ответ. Тело Челси горело от желания, ненасытной страсти, острой необходимости в нем.

— Умоляю… Повелитель моих желаний, войди в меня, — застонала Челси, пытаясь дотронуться до напряженной плоти Синджина. Однако тот уклонился и лишь поцеловал ее.

— Ты должна быть покорной, — пробормотал он, слегка повышая голос, чтобы его было хорошо слышно. Затем он раскинул руки Челси по сторонам.

— Усмири меня, владыка, и я буду согласна с тобой во всем. — Я — спелый плод, приготовленный для тебя, так востребуй же меня…

И Челси снова схватила его за плечи и прижала к себе.

— Как же я могу попробовать тебя? — Синджин дотронулся пальцами до влажной впадины между ее бедрами. Челси лежала спиной на подушке, и ее положение было очень удобным для проникновения.

Она закрыла глаза в упоительном экстазе от его прикосновения и опрометчиво прошептала, уже не думая ни о чем, кроме своего желания.

— Войди в меня, мой господин, и ты увидишь…

.что я готова.., я твоя., я умираю от желания…

Тонкими пальцами Синджин скользнул по ее влажной возбужденной плоти с небольшим усилием ввел их внутрь.

— Ты, кажется.., почти.:. — Синджин почувствовал, как таз Челси приподнимается и пальцы его проникают все глубже. — ..Готова… — закончил он, и его длинные пальцы исчезли у нее внутри.

Он почувствовал, что Челси начала слегка подрагивать, и другой рукой ласкал ее грудь. Челси закричала в экстазе.

Будучи гораздо менее подавленной, чем другие женщины в гареме, она издала такой крик, который заполнил всю комнату, разбиваясь о стены, который пронзил затуманенное опиумом сознание бея, разорвался бомбой в его скачущем мозгу, словно метеоритный дождь, и, несомненно, нашел отклик в его ленивых, пресыщенных чувствах.

И как только Челси выдохнула, Синджин быстро, с удобной позиции между ее ног, приступил к действию, будучи сам уже возбужден до предела. Однако Челси тут же попыталась остановить его, так как не была готова к столь интенсивным движениям.

— Нет, — произнесла она, кладя руку на основание члена, — нет, не сейчас, пожалуйста…

— Ты меня умоляешь? — пробормотал Синджин, не обращая внимания на ее слова и жесты и продолжая свои действия.

— Да, я умоляю… — проскулила она, пытаясь отодвинуться назад по атласной подушке. Нервы ее все еще были в большом напряжении.

— Ты должна подчиниться… — Его низкий грудной голос завораживал.

— Нет. — Она все еще сопротивлялась, но где-то внутри ее тела вдруг вспыхнул факел, и Челси лишь приглушенно вздохнула, потеряв дар речи.

У Челси не было выбора, у Синджина тоже, ведь они оба были участниками спектакля. Поэтому с хорошо продуманным намерением он взял ее за лодыжки и обвил ноги Челси вокруг своего торса, а потом сложил вместе ее ступни. Так он мог проникнуть глубже.

— Женщина обязана покоряться мужчине, — произнес он голосом муллы, читающего Коран.

— Я покоряюсь, — выдохнула Челси, чувствуя, как Синджин проникает все глубже и глубже. Пламя чувственности заполыхало внутри ее тела.

Синджин двигался опытно, умело, и Челси вторила его движениям. Начался безумный танец плоти.

И ритм желания обоих идеально гармонировал, как это бывало и раньше, тела слились воедино, а эмоции были настолько сильны, что на несколько мгновений они забыли о плене и об отвратительной обстановке, в которой находились.

В конце концов Челси заплакала — от счастья, от возбуждения. Слезы эти были слезами ее сердца, слезами волнующего открытия, что она наконец-то нашла свою любовь живой! Хаос, смятение, головокружение от страха и счастья захлестнули Челси, и она зарыдала, выплескивая свои чувства.

Горькие слезы ее ударили Синджина в самое сердце, и он крепко прижал к себе жену, словно его тело и любовь могли защитить и утешить ее. На мгновение Синджин решил было всерьез попытаться отыскать бея и удушить его.

Однако теперь жизнь была слишком дорога для него, и трудно было вообразить всю полноту опасности, которой она подвергалась. И если Синджин хотел жить даже на грани полного отчаяния, как он мог теперь выразить эту невыразимую потребность? Он сжимал в объятиях свою дорогую, любимую жену, хотя это продолжалось и продолжится всего несколько «украденных» минут. Его самая заветная несбыточная мечта стала реальностью.

— Великолепно. Блестяще. Хвала Господу, который создал женщину и ее естество для высшего наслаждения мужчины, — произнес бей, тронутый зрелищем, как никогда раньше. — Завтра ты меня будешь развлекать снова.

И он тяжело поднялся с кресла; потребление опиума довело его до состояния полной заторможенности.

Синджин тут же поднялся с Челси, посадил ее и прикрыл шелковой простыней, заслышав необычный звук. Зачем бей встал с кресла?

— У ференджи великолепные волосы, — сказал бей, входя в комнату и слегка пошатываясь. — : Словно утренние лучи солнца. Они теплые на ощупь?

Осознав, что бей может прикоснуться к Челси, Синджин вскочил, заслонил ее собой, защищая. Подходя ближе, бей захихикал, пребывая в прекрасном настроении от чудесного развлечения. Эти раб и рабыня совокуплялись с очень сильной привлекательностью, словно сатир и нимфа.

— Посмотри-ка, жеребец, на свою кобылку из гарема, — произнес бей, издеваясь. — Видишь ли, мой золотой цветочек, этот жеребец слеп.

Слепой! Челси сорвала шелковую повязку с глаз и взглянула на Синджина, стоящего между ней и резвящимся беем. А она-то подумала сначала, что в комнате было слишком темно и он не узнал ее или же он притворялся ради ее безопасности… А он слеп!

Челси заставила себя не показать вида.

— Он тебе нравится? — спросил бей, все еще ухмыляясь.

— Если вам это доставит удовольствие, мой господин, — благоразумно ответила она, помня о том, что их жизни висят на волоске и что бей держит этот волосок в своих руках.

— Да, это доставляет мне удовольствие, — сипло сказал бей.

— Тогда мне он тоже нравится, покорнейше ваша, мой повелитель.

— Завтра вечером ты сможешь продемонстрировать, насколько он тебе понравился.. А что до тебя, мой чудесный жеребец, — продолжал он, слегка поглаживая руку Синджина, словно бы лаская одного из своих коней, — кушай хорошо, мне нужно твое семя. Стража!

Проводите их.

Улучив момент, когда бей отвернулся от них и посмотрел на дверь, Челси схватила ладонь Синджина, пальцы ее легли между его пальцами. Как поцелуй на прощание, Челси сильно, а потом нежно пожала их, прежде чем он вырвал руку. Затем он взял свое облачение, висевшее на крючке возле постели, и оделся.

И больше не подал ни одного знака, указывавшего бы на то, что он знал о ее присутствии.

Когда стража уводила Челси, она вновь заплакала.

Глава 44

В течение последующих нескольких дней они превратились в необходимое развлечение бея.., в его удовольствие, в его одержимость. Другие наложницы томились в ожидании, но Хамонда желал, чтобы его ференджи совокуплялся лишь с золотоволосой женщиной. Какая безумная драма чувств, буря темпераментов, какая страсть! Он должен иметь ребенка от этой пары. Бею непременно хотелось через месяц-другой увидеть эту бледнокожую красавицу беременной, поэтому он каждую ночь смотрел, как они занимаются любовью.

А что касается участников этих «живых картинок» бея-фанатика, то их обуревала непомерная страсть, оба стали одержимыми.

Это было раем.

Это было ужасом.

Это было великолепием.

Это было сумасшествием, агонией, отравой, необоримым желанием; это было вдохновением, чтобы продолжать жить, и яростным стимулом к безумному желанию бежать.

Синджин думал о побеге двадцать раз на дню, в особенности теперь, когда зрение начало возвращаться к нему — полоски света пробивались сквозь слепоту.

Но даже если он и предпримет безрассудную попытку бежать, проход от его апартаментов к сералю представлял собой хорошо охраняемый лабиринт, и ему никогда не добраться до Челси живым.

Днем Синджин неустанно мерил шагами отведенное ему пространство, как будто физическая активность успокаивала его взбудораженные нервы. Он тайком восстанавливал в памяти вид сторожевых башен из его двора, множество коридоров, разделявших его комнаты и ту «сцену», где он и Челси каждую ночь показывали бею представление; он подсчитал количество охранников и их оружия; он отмечал про себя мамелюков — рабов-христиан, обращенных в ислам, которых бей использовал в качестве личной охраны.

Возможно, некоторые из них не откажутся от свободы, если представится возможность? Насколько они были верны бею?

Синджин рассчитывал и принимал во внимание изменение ветров. Где может быть сейчас «Аврора»?

Как продвигаются дела у Сенеки и Саара по их спасению? Он знал, что его друзья непременно будут искать пути к спасению. Но было ли вообще возможным сломить бастионы бея? Было ли возможно отыскать его в лабиринте пятисот комнат?

И найти Челси…

Каждый раз, подходя в своих размышлениях к этой точке, Синджин не мог не чувствовать полнейшего отчаяния. Ведь размеры дворца Бардо явно представляли собой прекрасную защиту для бея. Даже если некоторые из его обитателей найдут в себе силы и смелость, а также способ убежать, то они наверняка будут поражены запутанностью и обширностью дворца.

И разумеется, главное — это время. Время поджимало, и, хотя бей был уверен в своих наложницах, Синджин очень скоро станет для него ненужным.

Но он никогда не признавался Челси в своем отчаянии.

— Мы выберемся, — шептал он ей, ощущая вкус ее слез на губах, — крепись.

И только лишь сила воли удерживала его от того, чтобы не придушить бея, — ведь зрение Синджина улучшилось, и он уже мог различать четкую тень за арабесками. Несколько шагов ли и один большой прыжок — и его руки сомкнутся на дряблой шее. Хрупкие арабески — не преграда его гневу.

И каждый раз любовь к Челси сдерживала его.

Любовь и мечта снова вместе попасть в Англию.

Первый раз в жизни Синджин молился — о самообладании, терпении, стоицизме, о тех, качествах, которые никогда не воспитывал в себе, ведя жизнь, которая катилась сама собой и в которой все было дозволено.

Синджин был смел и настойчив в достижении цели, тверд в принятии решений; но не был уверен в своей достаточной осторожности.

Британский генеральный консул представил Сенеку и Саара семейству Вивиани, хотя друзья Синджина уже до этого познакомились с одним из братьев, когда разведывали как-то ночью местность вокруг дворца.

Бедуины и неаполитанцы объединили свои усилия, причем обе стороны были щедры на взятки — самый верный способ проникновения в Бардо. Однако как, бы там ни было, если они окажутся внутри, судьба их будет зависеть от быстроты действий и умения владеть кинжалом.

Следующая пятница, день отдыха у мусульман, была избрана днем их нападения. Будучи формально мусульманами, бедуины не так серьезно придерживались религии, как арабы, и их воинственный уклад жизни был все еще очень близок к некой языческой вере. Но гораздо более важным фактором, нежели святая пятница, день, щедрый на сюрпризы, была луна, едва нарождающаяся в эту ночь.

Сенека и бедуины проникли внутрь дворца в глухие ночные часы, оставляя следы смерти на всем пути от главных ворот до коридора, где находились комнаты Синджина. И останавливались они лишь на мгновения, достаточные для того, чтобы перерезать горло очередному тунисскому охраннику.

Точно уложившись в намеченное время, они подо шли к двери комнат Синджина, открыв ее ровно настолько, чтобы с десяток воинов могли пройти внутрь.

— Еще пять минут западные ворота будут открыты, — отрывисто бросил Сенека, обходясь без приветствия. Время было дорого. Возле ворот их ждал Вивиани; дозоры наемников в течение пятнадцати минут циркулировали по двору согласно намеченному плану, а десять минут уже прошло.

— Мы должны забрать Челси, — сказал Синджин, набрасывая на плечи джеллабу и одновременно, принимая у Саара изогнутый кинжал.

— Пусть подождут еще.

— Значит, она жива. — Эти простые слова были наполнены искренним облегчением и радостью. Потом Сенека резко добавил:

— Как быстро ты ее можешь найти?

— Три минуты, если бежать изо всех сил, — ответил Синджин, тысячу раз мысленно отмерив время и расстояние. — Учитывая охрану. И я все еще не могу полностью рассчитывать на свое зрение, — Он пошел к двери.

— Я с тобой, — спокойно сказал Сенека и пошел рядом, ступая в ногу с Синджином.

— Мой кинжал поможет тебе, — прошептал Саар, присоединяясь к нему с правой стороны. Он был одет во все черное и практически растворился во тьме ночи.

И, не пускаясь в дальнейшие объяснения, все трое бросились бегом к сералю. Люди пустыни действуют, повинуясь инстинкту, они буквально с молоком матери впитывают методы и тактику поведения в боевых условиях. Никто из двадцати не задал ни одного вопроса, они лишь устремились по коридору к сералю, неслышно ступая по мраморному полу.

Входная дверь в сераль с треском распахнулась.

Двадцать человек ворвались во внутренний двор, по краям которого располагались двери в отдельные покои.

— Челси! — закричал Синджин, и крик его гулко отозвался в тишине.

Его голос зазвучал, словно чудо. И, презрев страх, Челси отбросила в сторону покрывала, вскочила с постели и громко отозвалась:

— Здесь, здесь! Я иду…

В тот момент она не думала об опасности быть разоблаченной, только бы снова увидеть мужа. Синджин звал ее, громко выкрикивал имя — не шепотом, осторожно. И энергия его слов рикошетом отлетала от мозаичных стен и металась между ними, и эхо его мощного голоса заполняло арки и колоннады двора.

В то мгновение, когда мускулистая фигура Синджина появилась в дверном проеме и он протянул Челси руку, вся его стать, внешний вид излучали такую чудовищную энергию, что казалось, будто он мог освободить ее одним только усилием воли.

Челси схватила и крепко сжала пальцы Синджина и тут же почувствовала, как жизнестойкость его духа придает ей смелость.

— Держись за меня, — произнес он и добавил:

— Мы спасемся. — В его словах звучала твердость, уверенность, Синджин был стоек и смел. — Но будь готова к кровопролитию.

Ах, как он желал бы, чтобы в его предупреждении не было необходимости, чтобы можно было уберечь Челси от зрелища, которое ей предстояло увидеть! Но единственный путь к побегу мог вскоре закрыться!

И Синджин крепко прижал к себе жену — ведь им придется «пройти сквозь строй», и его тело будет служить для нее щитом.

К тому времени, когда они снова вышли во двор, все евнухи уже разбежались. Запуганные до смерти женщины жались по своим комнатам, все, кроме молодой гречанки, взятой в плен на торговом корабле, который прошлым летом возвращался в ее родной город Александрию.

— Я иду с вами, — заявила она, подбежав к Челси и Синджину по черно-белому мраморному полу возле бассейна. Гречанка выбрала для общения французский язык как наиболее привычный и распространенный.

— Сенека, — позвал Синджин и кивнул головой в сторону девушки. Имя друга прозвучало в его устах как вопрос и одновременно как извинение. Синджин мог защищать только Челси, пусть это было эгоистичным. И если девушка желает присоединиться к ним, то пусть о ней позаботится кто-нибудь другой.

— Тебе придется мчаться, как ветер, — заявил Сенека. Его французский был обильно пересыпан словами канадского диалекта, на котором разговаривали его друзья. И, протягивая девушке руку, он добавил:

— И не вздумай кричать, что бы ты ни увидела!

— Убей их всех, — резко сказала девушка, — " начиная с бея. Дай мне нож, и я помогу тебе. — Сенека дал ей кинжал, она сжала рукоять с опытной уверенностью и произнесла:

— Показывай дорогу. Я не отстану от тебя…

— Как твое имя? — спросил Сенека секунду спустя, словно бы и не мчались они по коридору к западным воротам, а встретились за вечерним чаем. Сенека любовался строгой и чистой красотой ее классического лица.

— Крессидия, — ответила она с ослепительной улыбкой. — И я могу перегнать тебя.

Как странно, подумал Сенека. Жизнь его была в опасности, он бежал, возможно, навстречу жуткой смерти, находясь в самых недрах дворца тирана, но в то же время с удивлением обнаружил, что впервые после смерти жены был поражен женской красотой.

Это чувство вернулось к Сенеке спустя годы, за сотни и сотни лье от родных мест.

— Ты — просто очарование, — улыбнулся он, — но меня не обгонишь. И он подумал, как это, должно быть, нелепо — флиртовать с красавицей из гарема, тогда как его могут убить в любую секунду. Но больше времени на разговор не было, так как сторожевой барабан забил тревогу и через несколько мгновений дворец зашевелился, словно живой: его заполнили войска.

Они пробивались сквозь внутренний двор, прилегающий к западным воротам, и за ними тянулся след кровавой резни. Они боролись за свои жизни… И этот стимул придал неутомимую, жестокую силу оружию в руках. Храбрый отряд Вивиани встретил их, как только они достигли внешнего двора, и проявил доблесть и стойкость в бою. Прокладывая себе путь к воротам, беглецы устремились к лошадям, которых один из грумов Вивиани держал наготове.

Бедуины, которые начинают ездить верхом раньше, чем ходить, взлетели в седла; остальные так же легко вспрыгнули на спины лошадей. Мысль о свободе будто придавала им крылья.

«Это просто божественно — снова чувствовать под собой быстрое животное, ощущать радость верховой езды», — бодро подумала Челси.

Прохладный ночной воздух обдувал лицо, рядом на черном жеребце мчался Синджин, и Челси улыбнулась ему. У нее было великолепное настроение. Она знала, что в этот момент может обогнать любого наездника, и эта уверенность придавала ей силы.

— Сколько до берега? — прокричала она.

— Две мили… Мы поедем через город. Они не ожидают этого.

Челси усмехнулась. Это будет своего рода «джимкхана», вызов лучшему из мужчин.

— Они не проедут, там дворцовая стража… Это не бедуины.

Никто, кроме наездников пустыни да самых опытных верховых, никто не сможет проехать сквозь узкие городские улочки, крутые мощеные спуски, многочисленные изгородки, плетни, стены; торговые ларьки и садики были бы для наездника сущим наказанием. И Сенека еще раз подивился про себя и был еще более очарован юной и прекрасной Крессидией: она мчалась, как ветер.

Объезжая причалы в порту, всадники с трудом продвигались вниз по берегу. «Аврора» стояла под Фом-эль-Куэд, в открытом море, сразу за мелководьем. Северный берег залива отделял беглецов от долгожданной свободы. Синджин пришпорил жеребца, Челси сделала то же самое, и за ними последовал и весь отряд. Все понимали, что в случае поимки их ждет медленная и мучительная смерть.

Бледный на фоне темного неба силуэт. «Авроры» под парусами ободрил их.

Конный отряд устремился вниз к побережью, где их уже ждали баркасы. Волн практически не было, вода еле слышно шуршала по песку. Небольшой полуостров, вдававшийся в Средиземное море, был объят покоем, зноем и темнотой.

Едва слышно мужчины обменялись приветствиями.

Женщины будут доставлены на борт корабля первыми.

Дворцовые караулы сейчас пусты, и стража преследует их Когда появились мамелюки, женщин усаживали в первую лодку.

— До них около мили, — произнес Синджин, обращаясь к Сенеке. Тот держал на руках Крессидию.

Сенека обернулся, бросил взгляд назад и выругался.

Потом тихо сказал:

— Не больше мили, и едут они очень быстро.

Синджин стоял по колено в воде с Челси на руках.

В последующее мгновение он соображал, какой у них имеется выбор. Да, выбор бы ограничен. Удар пульса, еще удар. Синджин пристально вгляделся вдаль и увидел, как расстояние между ними и стражей паши быстро уменьшается. И тут он принял решение. Склонившись над Челси, Синджин нежно прикоснулся губами к ее рту.

— Ты — моя жизнь.., мое счастье, — прошептал он, крепко обнимал ее. Боже, как ему хотелось, чтобы мамелюки провалились сквозь землю и чтобы обстоятельства были более благоприятными для них. Ведь он так любит ее!

— Я люблю тебя всем сердцем, — прошептал Синджин и, перегнувшись, посадил Челси в лодку.

Ужас его слов парализовал ее душу. Это были зловещие слова, очень похожие на прощание.

— Ты тоже едешь! — выпалила испуганно Челси, — Не говори так.., иди сюда, ко мне…

Но тут голос ее задрожал и стих. Челси видела глаза Синджина и знала, что он никуда не поедет.

— О Боже… — выдохнула она.

— Я поеду сразу за тобой, — сказал Синджин, намеренно сохраняя невозмутимый тон, чтобы хоть как-то унять ее страх. Он использовал эту драгоценную секунду, чтобы поцеловать ее, возможно в последний раз… Его губы слишком долго задержались на ее губах…

Сенека слегка тронул Синджина за руку, напоминая о мамелюках и их скорости.

— До свидания, — сказал Синджин, проведя пальцем по шелковистой нижней губе Челси. Это было почти невозможно — уйти, бросить ее.

А потом он резко отвернулся, не бросив назад даже прощального взгляда. Он мысленно измерил береговую линию и рассчитал время, оставшееся у них в распоряжении.

Луна светила чрезвычайно слабо, но серебристые шлемы дворцовых стражников и наконечники их копий были словно точки, светящиеся и пляшущие в темноте.

— Отвезти женщин на «Аврору» и выходить в море, — приказал Синджин морякам, подталкивая вместе с ними корму лодки. — Не ждите, не раздумывайте, сразу же снимайтесь с якоря. Встретимся в Неаполе.

Каждое слово было произнесено глухим стаккато.

Дробный звук лошадиных копыт эхом отдавался на тихом морском берегу.

— Но, Синджин, есть же время.., забрать всех! Не уходи! — закричала Челси, карабкаясь через сиденья и пытаясь добраться до него. Мы сможем убежать!

— Держите ее, — тихо произнес Синджин, и голос его ни на тон не изменился: четкая и ясная инструкция, команда. — Вперед! — приказал он, отходя от лодки.

— Синджин!… Нет! — Душераздирающий крик Челси пронесся над водой и в конце концов затих, превратившись в поскуливание. Моряк, державший ее, с трудом помешал ей прыгнуть за борт.

— Далеко не все мамелюки будут противостоять им, — сказала Крессидия, слегка сузив глаза и различая приближающиеся фигуры стражников. Моряки налегли на весла, и лодка быстро заскользила по воде, удаляясь от берега.

— Они не воюют за «любовь» бея.

— Но их слишком много, — прошептала Челси, мучимая мыслью, что она, быть может, никогда больше не увидит Синджина. Она разглядела его широкоплечую фигуру, выходящую из воды на берег. — И, Боже, как мало людей противостоят им, — закончила Челси. В ее голосе были сплошные слезы горя и отчаяния.

Выбравшись на мелководье возле берега, Синджин стянул с себя джеллабу и швырнул ее в воду. Автоматическим движением он проверил кинжалы, привязанные к его поясу и бросил взгляд на толпу мужчин и лошадей на побережье, отыскивая Сенеку и Саара.

Нежные, приятные мысли о любви были отброшены в сторону; мозг интенсивно заработал «на выживаемость»: он подсчитал количество нападающих, приблизительно оценил боеспособность своего отряда, учел и очень слабую возможность того, что они могут избежать мощного гнева Хамонды. Синджин перед битвой разделся, оставшись в свободных брюках турецкого покроя и ботинках. Из кобуры возле седла он вытащил винтовку, ремень ее скользнул через плечо Синджина. Потом он вскочил на своего жеребца. Вытаскивая кинжал с длинным лезвием и рукояткой, инкрустированной бивнем носорога, он едва заметно улыбнулся Сенеке и Саару, которые гарцевали рядом на лошадях.

— Готовы?

Те утвердительно кивнули в ответ, и Синджин пустил жеребца в галоп.

И уже через секунду они мчались на боевых низкорослых лошадях навстречу плотным рядам приближающейся дворцовой стражи. Ветер разносил боевой клич бедуинов, эту безошибочную и главную примету войны в пустыне, где личная храбрость и отвага отличали истинного воина.

На расстоянии около пятидесяти ярдов каждый бедуин взял на прицел одного из стражников, и грянул ружейный залп, потом второй, и уже после него разница в количестве значительно поубавилась. Затем, уже не имея времени перезаряжать винтовки, они вынули свои кинжалы, отточенные до остроты бритвы, которые несли смерть. Звон стали послужил сигналом того, что сошлись первые ряды воюющих. Лошади становились на дыбы и ржали, летний воздух пронзили душераздирающие вопли людей, когда отряд всадников пустыни проломил плотные ряды мамелюков.

* * *

С моря сцену битвы наблюдать было трудно из-за большого расстояния и скудного освещения, которое давала луна. И когда «Аврора» снялась с якоря и ветер наполнил ее паруса, гнев и бессильная злоба охватили Челси. Она не могла сражаться бок о бок с Синджином, не могла и заставить его уехать с ней. Она была слишком слаба, физически и психически, чтобы лицом к лицу столкнуться с жестокими стражниками. И ее отослали прочь, совершенно бесполезную, а ведь они были так близки к освобождению, и все, что было в силах Челси, — это убиваться, стенать и скорбеть над могилой Синджина.

Будь он проклят! Ну зачем ему потребовалось играть в героизм? Ведь было, было же достаточно времени, чтобы все успели сесть на лодки. Было! Челси возненавидела его за то, что он бросил ее, за то, что вернулся на берег, словно «благородный рыцарь», тогда как любой благоразумный человек быстро погрузил бы всех на баркасы и показал бы нос мамелюкам.

Отражая сабельные удары, Синджин мельком взглянул на море и почувствовал облегчение, увидев, как «Аврора» набирает скорость и ветер наполняет ее паруса. Боже всемогущий, Челси в безопасности… Нет больше бея, никто не причинит ей боли, нет в ее жизни этой ужасной страны, в которой женщин, словно животных, держат в клетках. Синджин остался на берегу, чтобы быть абсолютно уверенным в ее безопасности, в том, что ей не придется доживать свою жизнь в гареме тирана за тысячи миль от родины. Их арьергардный бой несомненно даст «Авроре» несколько драгоценных минут для взятия курса и выхода в открытое море.

Уклонившись в очередной раз от удара ятагана, Синджин резко развернул лошадь. «Выжить, нужно выжить» — эта мысль поглотила все его рассуждения.

Синджин боролся за свою дорогу домой, если на то будет воля Господа. Он пустил жеребца в галоп и на полной скорости подскочил сзади к одному из мамелюков, направил кинжал в межреберную полость, которая открывает путь прямо к сердцу.

Предсмертный крик солдата доставил Синджину сумасшедшее ликование. Единственное, о чем он жалел — что это не было рыхлое тело бея, куда бы он погрузил кинжал по самую рукоятку. Но на бесцельные раздумья о мести не было времени, и Синджин быстро выдернул нож из-под ребер умирающего. Мамелюки были лучше вооружены, численно превосходили соперника и были настроены сражаться до последнего — тех, кто пал на поле битвы, ждет рай.

Синджин развернул лошадь, высоко поднял кинжал и поскакал в эпицентр битвы на полной скорости.

Вспотевшие мускулы его блестели, из ран сочилась кровь, длинные черные волосы развевались на ветру, и казалось, будто это сам дьявол с криком отмщения скачет верхом в тумане кровавой бойни.

Глава 45

Стоя на палубе корабля возле перил, Челси сквозь густую пелену слез смотрела, как удаляется тунисский берег. Она оплакивала любимого, она рыдала от безысходного отчаяния, тоски и гнева; это были вечные слезы женщины, оставленной мужчиной, когда разрешение своих жестоких мужских конфликтов он видит лишь в вооруженной схватке.

Однако Челси понимала, что Синджин никогда не остался бы там, если бы не она. Слезы затуманили ее взор, рыдания душили ее.

«Как же я смогу жить без тебя? — мысленно сокрушалась Челси. — Не покидай меня…» Мучимая тоской, она попыталась найти хоть каплю разумного в этом мире, который рушился на глазах. Она чувствовала необходимость хоть что-то сделать, поэтому принялась придумывать хоть какие-то средства спасения Синджина, и это давало ей надежду.

Она наймет войска в Неаполе. В армии двух Сицилий служили австрийцы, испанцы, немцы из северных герцогств, итальянцы-рекруты из всех княжеств этого полуострова. Наверняка найдутся наемники, готовые вместе с ней отправиться в Тунис. «Если только уже не слишком поздно», — подумала Челси.

Подошла Крессидия и стала рядом с ней. Она принесла две шерстяные накидки для защиты от прохладного морского ветра. Нетвердым голосом, но решительно Челси произнесла…

— Я вернусь за ними… Как только мы прибудем в Неаполь. У Синджина достаточно денег, чтобы нанять всю армию Фердинанда.

— Мой отец поможет, — ответила Крессидия, причем так спокойно, словно они обсуждали покупку яблок на базаре. Она была сдержанна, уравновешена, как и с самого начала. — «Деополис банк» имеет отделение в Неаполе.

— В таком случае ты почти дома…

Если она найдет Синджина, у нее тоже будет свой дом.., снова. Эта мысль поставила перед Челси цель в жизни. Крессидия улыбнулась.

— Да, мой дом достаточно близко… Хотя это Александрия. Я обязана тебе всем, — спокойно объявила она, и эти слова указывали на силу ее переживаний гораздо больше, чем тон, которым Крессидия произнесла их.

— Ты сдалась в гареме? — спросила Челси, устремив невидящий взгляд далеко в мире. На мгновение в ее сознании возникли картины сераля. Каждая рано или поздно сдается, попав в гарем, где влачит существование в полной изоляции от внешнего мира и от реальности.

Крессидия пожала плечами, но поняла вопрос Челси. И ей не хотелось отягощать ее своей долгой историей, ведь положение Синджина было очень неопределенным.

— Когда я попала в гарем, я потеряла даже свое имя, — просто ответила она., — и я знала, что отец не в состоянии найти меня.

В голосе ее прозвучало эхо отчаяния, которое наполняло жизнь в гареме. Но секунду спустя, отбросив со лба прядь волос, черных и спутанных ветров, Крессидия с усилием прогнала ужасы прошлого из памяти и отрывисто сказала:

— Твой муж спас мне жизнь, вернул ее мне. Я сама, моя семья и все наше состояние в твоем распоряжении. — Тут в ее глазах сверкнули злые огоньки, и Крессидия усмехнулась:

— Хотела бы я посмотреть, как Хамонда умирает, медленно, мучительно — на кольях, которые видны далеко с залива. Умрет ли он так же небрежно, как отнял у меня жизнь и свободу?

Челси не знала, смогла бы она с удовольствием смотреть на то, как бакланы выклевывают глаза и угощаются внутренностями Хамонды.

— Я только хочу вернуть Синджина и его друзей, — мягко возразила она, предоставляя другим право вершить отмщение. — Я надеюсь.., что он жив.

Ночной бриз унес ее тихие слова. «Живи, живи для меня, — про себя молилась она, — останься в живых…»

И ее надежда уплыла по морю, назад к берегам Африки.., словно талисман, охраняющий Синджина.

Всю ночь Челси провела, стоя на корме яхты, не в силах уснуть, охваченная паническим страхом. Она подумала неожиданно для себя, что, если вдруг закроет глаза, Синджин тут же будет убит…

Это было лишено всякого здравого смысла, но, как бессмысленные детские стишки, эта фраза не оставляла ее сознание, словно монотонное заклинание, которое пугало и не давало заснуть.

«Чем может повредить обращение к духам, богам или к мистическим существам?» — размышляла Челси, хватаясь за соломинку надежды в своей простодушной и отчаянной молитве. Если духи вернут ей Синджина, она вообще перестанет спать. Челси давала абсурдные, нелепые обеты джинам, если только они спасут Синджина; она обещала, молилась, упрашивала в течение всех этих долгих и бессонных часов. И впервые в жизни Челси осознала, как истинная вера собирала армии в крестовые походы, как она возводила устремляющиеся ввысь соборы, как она возвеличивала Парфенон и построила пирамиды. «Верните мне его… — шептала она в темноту ночи, — и я сделаю все, все…»

Как только тончайшая полоска света отделила ночь от утра, в поле зрения Челси попал корабль, выскользнувший из-за горизонта. На фоне ярко-желтой полосы солнечного света, окаймляющей берег, были хорошо различимы темные паруса военного корабля мусульман.

Тут же предупредив рулевого, Челси стояла, словно парализованная, наблюдая за зловещим силуэтом, четко вырисовывающимся на восходе. Капитан, разбуженный тревогой, выбежал из своей каюты и немедленно приказал поставить все паруса. Понимая нависшую над ними угрозу, весь экипаж поднялся на реи, и вскоре «Аврора» уже мчалась к Неаполю, развернув буквально каждый квадратный сантиметр парусов. Но фрегат мусульман преследовал их, словно тень, несмотря на его размеры и тяжелое вооружение. У фрегата было вдвое больше парусов. Медленно он приближался к своей преследуемой жертве. И когда утро уже подходило к концу, корабль был близок к «Авроре» достаточно, чтобы атаковать.

Флага на этой посудине не было.

Вдруг на фок-мачте поднялся белый вымпел.

— Нельзя доверять белому флагу корсаров, — сказала Крессидия, стоя рядом с Челси возле перил. — Они обычно используют его только для того, чтобы приблизиться к борту. Да и с какой стати им сдаваться? У нас не больше десяти стволов против их сотни.

Мы не дадим задний ход, — резко добавила она.

С того момента, как Челси увидела корабль, появились и страшные мысли о новом пленении, она старалась не думать о таком жутком исходе событий, хотя прямо высказанное заявление Крессидии, казалось, слегка упорядочило ее мятущиеся чувства. Глядя на неумолимо приближающееся военное судно, Челси хрипло произнесла:

— В любом случае нам нужно оружие. В каюте Синджина была пара пистолетов.

Секунду она колебалась, не желая, иметь дело со смертью, но потом здраво рассудила, что у них не было выбора.

— Может, ты пойдешь поищешь, — добавила она.

Оставшись одна, Челси оглядела приближающийся корабль, раздумывая, сможет ли она убить себя, когда придет время. В восемнадцать лет смерть кажется невозможной.., или очень далекой.

Подсознательно Челси уловила сначала некий силуэт, а потом увидела всплеск активности на палубе.

Что-то знакомое — может быть, поступь или фигура — привлекло ее внимание, и Челси напрягла зрение, пытаясь поймать момент и узнать человека, но он скрылся за кливером, когда она попыталась рассмотреть судно повнимательнее.

Острое возбуждение охватило ее, и она поняла, что пытается изменить свое положение с тем, чтобы ей лучше была видна палуба. Волосы человека были длинные.., и черного цвета. Но, напомнив себе, что на Востоке, практически, каждый мужчина темноволосый, Челси попыталась загнать эмоции в некое подобие благоразумия. «Возьми себя в руки!» — сурово приказала она себе.

Челси стоило бы подумать о быстром способе умереть, а не витать среди иллюзорных теней. И за следующие пять минут она смогла отвлечься от корабля-преследователя и сконцентрироваться на моряках «Авроры», занятых снастями и пытающихся добиться большей скорости яхты.

Челси переключила на них свое внимание, но не интерес. А интерес ее обращался вновь к человеку с темными волосами, которого она видела мельком на мусульманской фелюге. Это была его поступь, его пружинящий шаг, такой знакомый шаг… А может быть, и длина его блестящих волос…

Но тут вернулась Крессидия, она была очень мрачной.

— Капитан приказал нам спуститься вниз. Они, возможно, скоро начнут, и он не хочет, чтобы мы стояли на палубе.

— Ты нашла пистолеты? — В это мгновение Челси вдруг приняла твердое решение, словно некий внутренний голос подсказал ей что-то. Если Синджин мертв, ей незачем жить, не было смысла прозябать в серале у разбойника. Гарем — это тюрьма, это медленная смерть. Так зачем же продлевать агонию?

Прошло двадцать минут, и, сидя внизу, в каюте Синджина, Челси обнаружила, что ожидание неизвестного еще более ужасно, чем встреча лицом к лицу со смертью. И она сказала Крессидии:

— Можешь оставаться здесь, если хочешь, а я возвращаюсь на палубу. Я желаю знать, за что умираю.

Крессидия усмехнулась:

— Мы все равно что куры в клетке — ждем, когда на шею упадет топорик. А я считаю себя больше хищной птицей. Возможно, я прихвачу одного или двух с собой в ад.

— Не становись набожной. Место следующей встречи — золотые врата рая или зеленые поля Элизиума, так я самоуверенно полагаю.

Челси обнаружила у себя в этот момент прекрасное чувство юмора и подумала, а не всем ли приговоренным к смерти присуще этакое философическое блаженство.

— Хотя мое негодование на этих варваров-разбойников, включая Хамонду, — продолжала она быстро, — за то, что они разрушили мою жизнь, может заставить меня сравнять счет перед смертью. Этот пистолет заряжен как следует?

— Первый помощник зарядил их оба. Нам остается только надеяться, что он знает в этом толк.

Крессидия держала в руках такой же пистолет, что и Челси, дуэльный, ментоновский; Синджину сделали их по специальному заказу. Улыбка Крессидии говорила о ее целеустремленности.

— После вас, — сказала она, слегка поклонившись.

Челси открыла дверь каюты, ступила на трап и стала осторожно продвигаться к верхней палубе. Во всеобщей суматохе, возникшей в связи с предстоящей защитой «Авроры», женщины проскользнули незамеченными по корме и спрятались за бочками с водой.

За прошедшие двадцать минут судно мусульман преодолело еще двести ярдов, и на вантах трепетали несколько белых флагов; Капитан «Авроры» не обращал на них никакого внимания, зная, что это была обычная уловка пиратов Средиземноморья. Он держал курс в Тирренское море, надеясь достигнуть безопасных мест Трапани до того, как фелюга догонит «Аврору».

А потом тот самый темноволосый мужчина, чей образ подсознательно терзал Челси, взобрался по снастям в носовой части корабля, держа в руках два наспех смастеренных сигнальных флажка. Загорелый торс его был обнажен, на нем были лишь широкие турецкие шаровары.

Челси узнала знакомую атлетическую фигуру с идеально вылепленными мускулами — она узнала его сразу, пока он ловко и быстро поднимался вверх по канатам. Это его темные шелковистые волосы, развевающиеся на ветру, сильные руки, длинные мускулистые ноги, широкие плечи, изящный изгиб позвоночника в пояснице — тело, которое Челси знала лучше, чем свое собственное. И она, несмотря на предостерегающий крик капитана, бросилась на корму к перилам.

Она знала, знала, кто это был, даже не видя лица человека. Поэтому Челси закричала так, что ее могло услышать все африканское побережье:

— Синджин!

Он резко обернулся на звук ее голоса, выронил флажки и чуть не упал, повиснув на одной руке, и некоторое время словно плыл в сине-голубом пространстве между водой и небом. Вскоре Синджин смог найти опору для ног. Он казался Челси богом — пусть даже с перевязанным плечом и рукой. Это была милость Божия, которой не было препятствий, это было чудо. Потом он помахал свободной рукой, приветствуя ее, и улыбнулся так ослепительно, что Челси показалось, что сияние этой улыбки достигло палубы «Авроры», преодолев огромное расстояние. Сверкающее божество превратилось в ее великолепного стремительного Синджина.

Капитан «Авроры» немедленно приказал свернуть часть парусов и выбросил драги с тем, чтобы замедлить ход яхты. Фелюга продолжала идти на полной скорости. Через десять минут она приблизилась к яхте, и Челси уже была не в состоянии неподвижно стоять возле перил. Она была слишком счастлива, возбуждена и все время двигалась, кричала, улыбалась. Фелюга подошла борт о борт к «Авроре». Специальными абордажными крюками корпусы обоих кораблей были уравновешены, и Челси побежала навстречу Синджину.

Когда он прыгнул на борт яхты, Челси бросилась к нему в объятия с такой силой, что Синджин споткнулся и сделал шаг назад, поддерживая равновесие.

И еще ему пришлось перевести дыхание от резкой боли в ранах. Но он не ослабил своих объятий, держал ее, словно в тисках, и они прижимались друг к другу, как любовники, вернувшиеся из черной бездны, неописуемо благодарные, счастливые и радостные до истерики.

Их воспоминания о потере были еще слишком живыми, поэтому они боялись оторваться друг от друга.

Прошло несколько мгновений, показавшихся им вечностью. В течение этих минут чувство благодати заполнило их и компенсировало недавнее горе, которое пришлось пережить. И благословенное ощущение единения успокоило их самые худшие страхи. Челси взглянула на Синджина снизу вверх, подбородком касаясь его теплой кожи на груди, и произнесла те заветные слова, которые длинной и одинокой ночью были еще молитвой:

— Ты жив…

Лицо Челси расплылось в улыбке, хотя она чувствовала необходимость подтверждения своих слов, произнесенных неуверенно и с придыханием.

— Да, я жив, — мягко ответил Синджин, подумав про себя, что несколько часов назад это заявление было бы весьма и весьма сомнительным. Легко управляемая фелюга оказалась поистине даром Господним. — Теперь я должен жить правильно, — прошептал Синджин с едва заметной улыбкой. В голосе его явно чувствовались старые сардонически-насмешливые нотки, хотя в самые отчаянные и ужасные моменты его плена Синджину приходило в голову, что, возможно, он жил до этого не правильно, и рассерженный Господь требует наказания.

— Ты никогда туда не вернешься. — Челси была намерена держать его в своих объятиях вечно, в них он был в полной безопасности.

Синджин с улыбкой посмотрел на жену, возвращенную ему небесами, а точнее, вновь обретенную, учитывая его прошлую жизнь. И самый страшный и живучий демон испарился из его внутреннего мира.

— А может быть, лучше так: тебе не следует возвращаться туда. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока не научишься как следует обращаться с кинжалом.

— Ты должен обещать мне, что больше не вернешься туда.

Быть может, Челси и не обладала храбростью Синджина или была более впечатлительна, особенно если происходило нечто сверхъестественное, но она переживала необъяснимый ужас оттого, что в Тунисе, Алжире или где-либо в другом месте обитания красивых и хороших лошадей ее счастье может быть в опасности и с легкостью отнято у нее каким-нибудь мелким военачальником. И поэтому, прижавшись еще крепче к мужу, Челси с вызовом заявила:

— Ты должен пообещать мне…

— Я обещаю, — рассеянно ответил Синджин, совершенно не настроенный спорить. Он наслаждался счастьем, охватившим его душу. — Я всецело в твоем распоряжении.

Его улыбка говорила Челси обо всем, предлагала все, что угодно.., все. Синджин редко спорил с женщинами, и особенно сейчас он не мог позволить себе несогласия. Сейчас, когда они едва пробились сквозь орду мамелюков, когда Господь сохранил ему жизнь, теперь, когда у него вновь было будущее.

— А теперь скажи, что ты меня любишь, — прошептал Синджин, — и после того, как мы выразим свое уважение и благодарность капитану… — Тут он слегка усмехнулся, чувствуя, что не так уж сильно и наказывают его демоны ада. — Я думаю, мне нужно отдохнуть. — Синджин оглянулся, словно высматривая указательные столбы в синем безбрежье моря. — Мы где-то в двадцати часах пути от Неаполя. Времени вполне достаточно.

— Достаточно, чтобы выспаться?

Забавный вопрос Челси прозвучал одновременно и ответом на знакомые интонации его голоса.

— Ну.., не совсем.

Темные ресницы Синджина опустились вниз, скрывая намек в его взгляде.

Синджин вернулся…

Челси ощущала в своих объятиях его мощь, силу и тепло, чувствовала его сердцем, и у нее было такое впечатление, будто есть кто-то, некое существо, которому она обязана всем. Но потом она довольно эгоистично рассудила, что «долги» подождут до завтра.

А теперь…

— Мне следует, известить Крессидию, — тихо сказала Челси.

— Сенека займется этим сам. — И, взглянув на тех двоих, занятых беседой и не замечающих ничего вокруг, Синджин поправился с понимающей улыбкой:

— Уже занимается…

— Дорогой, тебе действительно следует отдохнуть, — произнесла Челси, забеспокоившись вдруг о его ранах. Вздутые ножевые порезы кровоточили, на некоторые из них нужно было накладывать швы. Кроме того, Синджин не стал говорить, что перевязанное плечо доставляет ему массу неудобств.

— Я не знал, увижу ли тебя снова, — тихо сказал он. — Совершив побег, Синджин и Челси прошли по лезвию ножа, и это событие, несомненно, еще даст о себе знать. — Поэтому отдых отнюдь не на первом месте в списке моих приоритетов, — потом Синджин добавил:

— А через месяц-другой мы, поговорим обо всем.

Синджину очень хотелось забыть о том, как близко он был к смерти, а не только постоянно вспоминать о том, что он жив и живет. И Синджин сдержал свое слово: герцог и герцогиня Сет не покидали своей каюты, пока на горизонте не появился Неаполь.

* * *

Несколько дней спустя Челси и Синджин стояли возле изгороди Пастбища на вилле в Сорренто и осматривали новых лошадей, присланных Сенекой из Габеса. Все вокруг купалось в золотистом солнечном свете.

Синджин обнимал Челси за плечи, и их темой разговора был выбор наиболее удачного для лошадей маршрута в Англию. Для начала они решили отправиться морем из Неаполя в Геную, затем по суше до Монпелье и далее на север в Париж. Ни Челси, ни Синджину не хотелось рисковать и встречаться с корсарами еще раз в этом сезоне. Лошади поедут в Англию по суше.

— Почему бы нам не отправиться, скажем, недели через две? — предложил Синджин. — Тогда к нашему приезду дома будет хорошая погода, даже если мы задержимся в пути.

— Я бы задержалась здесь еще немного, — мягко возразила Челси, если ты, конечно, не против.

Синджин взглянул на нее, его брови слегка сдвинулись, выражая неодобрение.

— Я возражаю. Мы должны доставить лошадей домой к началу осеннего сезона на скачках.

Ему совершенно не улыбалось жить без нее где бы то ни было.

— Возникла проблема…

За прошедшую неделю сомнения Челси превратились в уверенность.

— Что за проблема?

Рука Синджина соскользнула с ее плеча, и он развернул Челси и посмотрел ей прямо в лицо. Глаза его были суровы.

— Твоя семья вмешивается?..

— Нет.., моя семья, слава Богу, в Шотландии или, по крайней мере, в Шотландии, — добавила Челси, едва заметно улыбаясь. — Нейл все еще отдает предпочтение английскому мясу.

— Когда-нибудь его вздернут на дереве в Камберленде, — проворчал Синджин, но в глазах его сверкнули озорные искорки. Он сам не раз совершал ночные набеги на окрестности. Это была игра, вызов, возбуждение нервов. И Синджин позавидовал Нейлу, а точнее, его нынешнему удобному пребыванию у Дамфри.

— Если до того дойдет, отец заплатит, чтобы его не повесили, — ответила Челси, — однако я хотела бы остаться на зиму в Неаполе.

— На зиму! Великий Боже… Ведь это месяцы! Нет, это слишком.

— Я должна.

— Нет, не должна. Ты моя жена. И не должна вообще ничего.

— Если бы ты знал, возможно, ты сам захотел бы, чтобы я осталась, — загадочно ответила Челси.

— О чем ты, черт возьми? — Синджин наклонился ближе, словно с меньшего расстояния он поймет ее лучше. — Говори все как есть. Я тебя не съем.

— А вдруг? — Ее было почти невозможно расслышать.

— Клянусь Богом, нет, — заявил он, весьма удивленный ее скрытностью. Челси вовсе не была застенчивой. — Ну, а теперь объясни мне, к чему вся эта невразумительная беседа.

— В гареме не было «греческих губок». — Челси не осмелилась сказать Синджину все напрямую, так как последние несколько дней у нее из головы не шла страшная мысль о возможности потерять его — Ну и?..

— И.., вот.., я не смогла ничего использовать.

Синджина это ошеломило.

— Так это.., мой?

Ему не следовало задавать подобный вопрос, принимая во внимание длительность их заключения. И на секунду он задумался о том, смог бы он принять ребенка бея еще одним герцогом Сетом.

— Не спрашивай. Ты не можешь спрашивать, — сказала Челси.

Несмотря на спокойные интонации, в голосе ее звучала укоризна и искренность. Бей ни разу не прикоснулся к ней, но у Челси были свои демоны. После огромного количества проблем, связанных с ее первой беременностью, она поклялась никогда больше не идти на компромисс с собой из-за того, что может оскорбить чувства мужчины. Здесь, в Неаполе, проблем, казалось, не было вообще, но в Англии все может быть по-другому. В свете могут это понять не правильно, если Синджин выразит хоть малейшее сомнение в отцовстве ребенка; в свете могут понять ошибочно, если даже Синджин не выразит подобных сомнений, новость о ее плене и пребывании в гареме начнет распространяться, а она обязательно начнет — ведь здесь замешан британский консул.

— А если я скажу, что это неважно, ты поедешь со мной домой?

— Если я приеду домой, ребенок, если это мальчик, станет еще одним герцогом Сетом.

Челси хотела, чтобы Синджин до конца осознал те условия, на которых она согласится вернуться в Англию. Это возвращение означает, что все старые проблемы выйдут на поверхность: ее семья, его семья, друзья; огромные расхождения в их образе жизни; нежелание Синджина иметь детей. А в Неаполе они могли бы преспокойно провести время, к тому же многие их соотечественники проживали вдали от Англии.

— Если только ты его выносишь.

Это был не ответ, но пока отговорка или как всегда отговорка.

— В этот раз я не стану целыми днями носиться галопом на лошади по окрестностям, — решительно заявила Челси. — Ты должен решить.

Челси любила мужа всем сердцем, но и уважала его гордость. И возвращение к прежней жизни означало бы для нее непоправимую беду. Последовала пауза, в течение которой Челси про себя молила божественное провидение вмешаться, прося за ребенка невозможного.., любви человека, никогда не знавшего, что такое любовь, прося ответа, от которого любой мужчина уклонился бы.

Синджин помолчал. Потом с трудом произнес:

— Я хочу, чтобы ты вернулась. — Он так и не ответил до конца.

— Я хочу знать, что ты решил о ребенке.

— Он мой, — просто ответил он.

— Ты уверен?

Синджин улыбнулся.

— Я приму и ребенка Чингисхана, только чтобы мы были вместе.

— Бей ни разу не прикоснулся ко мне, даже между прочим.

Брови Синджина слегка приподнялись.

— В таком случае это была проверка?

— Я хотела, чтобы на этот раз ты был уверен.

— Последний раз наверняка было лишь пулевое отверстие от мушкета, и в этом я был абсолютно уверен.

Трудно было понять тон или настроение этой фразы.

— Что-то вроде того, — осторожно ответила Челси, не будучи уверенной, что все, в конце концов, утряслось.

— А теперь проверим тебя.

И Синджин улыбнулся такой озорной, такой знакомой улыбкой, глаза его заблестели.

Челси вместо ответа также открыто и ослепительно улыбнулась.

— Почему-то я не волнуюсь.

— Возможно, тебе еще это предстоит.

— Спрашивай, и я отвечу.

— Ты любишь меня больше всего на свете — даже больше, чем своих лошадей?

— И даже больше Туна? — поддразнила она.

— Тун в первую очередь.

— Люблю, — сказала Челси. — А ты? — спросила она очень, очень тихо.

Он никогда не говорил ей этих слов вплоть до недавнего момента, и Челси часто думала, как пребывание в плену могло повлиять на его чувства. Теперь, когда Синджин был вновь свободен и общество вновь требовало его благосклонности и расположения, он, возможно, заново вернется к светским понятиям о любви. Челси знала, что поступает немудро, оказывая на Синджина давление, когда ее жизнь обещала быть такой приятной.., без всяких слов, но все же она хотела их услышать.

— Я уже говорил, что да.

— Мне нужно, чтобы ты сказал еще раз.

— Знаешь, мне это нелегко дается.

И Челси подумала, что он хочет избежать ее искренней просьбы.

— Скажи, — настаивала она, упрямая, как и ее муж.

— Челси Эмити Фергасон Сейнт Джон, я люблю тебя, — произнес он и усмехнулся:

— Ну как, хорошо?

— Так себе. — Челси в свою очередь улыбнулась, и очень подходяще — лукаво, немного высокомерно.

— Хотя я знаю гораздо более эффективные способы продемонстрировать тебе свою любовь, — продолжал Синджин, — но если ты предпочитаешь слова…

— Насколько эффективные? — прошептала Челси.

— Думаю, что ты даже забудешь, какой сегодня день.

— А может быть, неделя?

— Зависит от твоей стойкости.

— Две недели?

— Не на того напала.

— Неужели ты обязан!

— Ну, конечно же, нет, — солгал он.

— Ты мне покажешь свои способы?

— С удовольствием.

И он сдержал слово.

Эпилог

Как оказалось, Синджин доказывал свою любовь к Челси в течение двух недель с небольшим, поэтому их возвращение в Англию пришлось на октябрь. Но, даже двигаясь потихоньку из-за беременности Челси, герцог и герцогиня Сет прибыли в Англию к началу осеннего сезона скачек в Ньюмаркете.

— Неужели мы познакомились только этой ранней весной? — с удивлением заметила Челси в первый день осенних скачек. Она была поражена очень знакомым окружением, похожими обстоятельствами, когда они собирались ехать из Сикс-Майл-Ботома на скачки" по той самой дороге.

— Да, это было две беременности назад, — заметил, улыбаясь Синджин.

Он держал перед ней открытую дверь экипажа.

— Думаю, нам стоит заказать постройку ложи побольше — по состоянию твоего здоровья.

— А я думала, ты не хотел больше иметь детей.

— Не хотел, — резковато ответил Синджин, — пока не встретил тебя.

— В таком случае ты должен сидеть дома и прекратить свои пирушки и вечеринки, так как я не смогу одна поднять семью.

— Должен?

Они сидели в той самой карете, где встретились первый раз прошлой весной. И Джед сидел на козлах, лишь весенний пейзаж за окном сменился осенним.

— Я придумаю, как занять тебя, — сказала Челси, уже не сомневаясь в любви мужа. Со времени их возвращения поведение Синджина резко изменилось и было совершенно непохоже на его прежний образ жизни. В клубах теперь спорили и заключали пари о датах рождения их будущих детей, а не о скоротечных любовных приключениях Синджина.

Откинувшись на мягкую спинку сиденья, Челси сказала:

— Мне нравится эта карета.

— Ты выглядишь так же соблазнительно, как тог да, в первый день нашего знакомства, — тихо произнес Синджин, небрежно растягиваясь на противоположном сиденье. Расслабленная поза его стройного мускулистого тела была чрезвычайно заманчивой. — Но сейчас ты более зрелая, и это восхитительно… Ты подаришь мне мальчика или девочку?

Слегка дразнящий взгляд его голубых глаз был очень любящим.

— Хорошо, я скажу тебе, если ты мне пообещаешь не возвращаться больше в Тунис.

Заинтригованный ее уверенностью, Синджин согласился, подумав про себя, что у него еще достаточно времени переубедить жену, если он вдруг все же решит вернуться. Хотя в настоящий момент это не входило в его планы.

— Как ты можешь знать? — продолжал он, меняя позу и заинтересованно пригибаясь поближе к ней, слегка ошарашенный ее убежденностью.

— Миссис Хобс говорит, что это можно определить по сердцебиению, а моя старая няня сообщила, что нужно в полночь оставить немного еды эльфам, и пол ребенка будет определяться в зависимости от того, что они выберут поесть.

— А Стилли говорит, что будет мальчик, потому что она вяжет свитер для мальчика, — добавил, усмехнувшись, Синджин.

— Раз уж мы руководствуемся столь благоразумными и серьезными доводами… Я хочу девочку.

— Ну, тогда и будет девочка.

И если бы это было в его силах, Синджин сделал бы так, чтобы это была именно девочка… Ведь его счастье — это ее счастье. Такой простой факт, что Синджин даже удивился, как это он раньше не думал о нем.

* * *

В Ньюмаркете большинство их лошадей выиграли осенние скачки. Однако герцогиня не принимала в них личного участия, а то скаковые лошади Сетов взяли бы все первые призы. И так как Синджин продолжал прилежно исполнять свои обязанности мужа, их соперники были уверены, что Челси еще не скоро сядет в седло.., оставляя им пару-тройку «утешительных призов».

По окончании осеннего сезона Синджин и Челси вернулись в их любимый уголок в Оакхэме. Там они провели рождественские праздники и ждали появления на свет ребенка. С ними был и Бо. И когда малыш родился, Стилли оказалась на этот раз не права, за что Синджин был ей очень благодарен.

У Челси родилась девочка, как она и хотела.

— Потом у нас еще будет время Для мальчика, — сказала она, — если ты пожелаешь. — Челси понимала, как ее муж любит Бо.

В последующие десять лет у них родились еще двое детей: мальчик и девочка. И герцог Сет, довольный и безмерно счастливый, стал образцовым отцом, как когда-то был ярким примером лондонского распутного и сумасшедшего повесы. Но его Словно застывшие прекрасные черты лица и фигура все еще привлекали женские влюбленные взгляды, и он, как прежде, очаровывал их, что оставляло женщинам вечную надежду.

И всего лишь через несколько коротких лет Бо занял место, которое когда-то давно принадлежало его отцу — самого очаровательного-светского донжуана.

Молодой граф, только что окончивший Кембридж, имеющий огромное состояние, темноволосый томный красавец, обладающий неиссякаемой жизненной энергией, Бо прокладывал себе широкую дорогу по лондонским спальням и будуарам. «Кровь не разбавишь», — поговаривали иронично аристократы, знавшие обоих — отца и сына, когда стремительный и дерзкий Бо Сейнт Джон одерживал новые победы.

Следующий Сет стал пропадать в конюшнях на рыночной площади, и его замечала каждая симпатичная женщина, и каждая находила способы, чтобы познакомиться с молодым обаятельным повесой.

В ту весну Бо получил одно громкое имя к длинному списку своих обычных имен. Из-за удивительного физического великолепия и, пожалуй, из-за его улыбки знакомые дамы ласково называли его Сиятельным.

Примечания

1

1 Гинея — 21 шиллинг, 1 шиллинг — 12 пенсов.

2

1 фут — 30,48 см.

3

Кентер — легкий галоп (Примеч автора)

4

Бедуин — искаженное арабское «бадуин», от «баду» — «открытая страна». Таким образом, «бедуин» означает — житель открытой местности.

5

Vastly — «крайне, чрезвычайно» — одно из самых распространенных и любимых слов XVIII века. Согласно герцогине Девонширской, музыка Джардини «крайне приятна», конюшни Рокингхэма «чрезвычайно хорошо отделаны». Слово «vastly» позднее было вытеснено «awfully», что означает то же самое.

6

Арабы, проживающие в пустыне Сахаре, имеют следующие представления об идеальном скакуне: он должен иметь достаточно силы, чтобы везти воина, его боевое снаряжение, смену одежды, запас провизии, а также вымпел; он должен уметь скакать галопом сутки, не требуя еды и воды, даже в ветреный день, а также" в особом случае нести на себе труп седока.

7

Bled — «блед» — одно из многих арабских слов, не имеющих четкой переводческой аналогии. Оно может обозначать «деревня» или «сельская местность», как противопоставление городу. Часто обозначает пустынную ровную местность или какой-то определенный ее участок. Иногда имеет значение «скудная, бесплодная земля» или, точнее, «почва».

8

Высокое зеркало на подвижной раме. (Примеч, ред.).

9

По Фаренгейту.

Content

Сьюзен ДЖОНСОН
ГРЕШНИЦА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Примечания