Филлис Дороти Джеймс

Саван для соловья

Глава 1

Наглядная демонстрация смерти

1

В утро первого убийства мисс Мюриэл Бил, инспектор училищ медсестер при Главном совете медсестер, зашевелилась в постели сразу после шести и сквозь еще не оставившую ее сонливость вспомнила, что сегодня понедельник 12 января и ей предстоит инспектирование больницы Джона Карпепдера. До нее уже доносились первые знакомые звуки начинающегося дня: будильник Энджелы замолк, — не успела она осознать, что слышала его бодрую трель; сама Энджела уже шаркала по квартире, как неуклюжее, но добродушное животное; приятное позвякивание посуды в кухне говорило о приготовлении утреннего чая. Мюриэл заставила себя раскрыть глаза, сопротивляясь отчаянному желанию поплотнее укутаться в теплое одеяло и вновь отдаться блаженной дремоте. Господи, ну кто ее просил сказать заведующей Тейлор, что она придет сразу после девяти утра, чтобы успеть па первое занятие третьекурсниц! В такую-то рань! Это просто смешно, а кроме того, абсолютно никому не нужно! Больница находится в Хитерингфилде, на границе Сассекса и Хемпшира, почти в пятидесяти милях езды, часть из которых ей придется преодолеть еще до наступления рассвета. К тому же шел унылый дождь, который с раздражающим постоянством сыпал с январского неба всю прошлую неделю. С Кромвел-роуд доносился слабый шелест автомобильных шин по мокрому асфальту, и ветер бросал в окна пригоршни брызг. Хорошо еще, что она заранее разыскала карту Хитерингфилда, чтобы определить точное местоположение больницы. А то попробуй найти в незнакомом городке нужное здание, когда сеет этот надоедливый дождь, а улицы забиты автомобилями, на которых их владельцы торопятся добраться до работы. Инстинктивно чувствуя, что ее ждет тяжелый день, она потянулась под одеялом, словно готовясь к встрече с ним. Расправив затекшие пальцы, она ощутила мгновенный укол боли в суставах. Не иначе как артрит заявляет о себе. Что ж, этого стоило ожидать. В конце концов, ей уже сорок девять. Пора уже понемногу приспосабливаться к возрасту и не делать резких рывков… Да, но какого же черта она решила, что сумеет добраться до Хитерингфилда раньше половины десятого!

Отворилась дверь, и из коридора в темную спальню ворвалась широкая полоса электрического света. Мисс Эиджела Бэрроуз шумно протопала к окну, на секунду раздвинула шторы, обнажив темное небо и усыпанное бисером дождя стекло, и снова задернула их.

— Дождь все идет, — сказала она таким тоном, как будто испытывала удовлетворение от исполнения своего предсказания, но была ответственна за того, кто не обратил внимания на ее прогноз.

Мисс Бил оперлась на локоть, включила лампу над кроватью и стала ждать. Через несколько секунд ее подруга внесла поднос с завтраком. На накрытом вышитой накрахмаленной салфеткой подносе были красиво расставлены две чашки в цветочек, четыре ломтика бисквита на тарелке от такого же сервиза — по два кусочка каждого вида — и заварной чайник, от которого исходил бодрящий запах свежезаваренного индийского чая. Обе женщины чрезвычайно ценили комфорт и были приучены к опрятности и порядку. Привычки, которые когда-то им привили в частном отделении больницы при медицинском институте, где они учились па медсестер, были автоматически перенесены на их собственную жизнь, так что их квартира пе слишком отличалась от небольших квартирок в дорогом сестринском общежитии.

Мисс Бил снимала квартиру со своей подругой с тех пор, как двадцать пять лет назад они закончили одну и ту же школу для медсестер. Мисс Энджела Бэрроуз работала старшей преподавательницей в одной из лондонских больниц, прикрепленной к медицинскому институту. Мисс Бил считала ее образцом преподавателя и во время всех своих инспекций бессознательно придерживалась стандартов и сентенций своей подруги о принципах правильного обучения медсестер. В свою очередь мисс Бэрроуз ужасалась при мысли о том, что станет делать Главный совет медсестер, когда мисс Бил придет время уходить на пенсию. Подобные иллюзии партнеров о значительности друг друга обычно создают счастливые браки, и взаимоотношения между мисс Бил и мисс Ьэрроуз — впрочем, совершенно невинные — основывались на таком же фундаменте. За исключением этой их способности к взаимному, хотя и не выражаемому вслух обожанию, они были очень разными. Мисс Бэрроуз была женщиной внушительного роста и мощного телосложения; под этой грубоватостью внешности и суждений скрывалась ранимая и тонкая душа. Мисс Бил, напротив, была маленькой и хрупкой, как птичка, со старомодными манерами, что подчас ставило ее едва ли не в смешное положение. Даже их психологические привычки были полностью противоположными. Пышущая здоровьем мисс Бэрроуз просыпалась с первым же сигналом будильника и кипела бурной энергией примерно до пяти часов дня, после чего, по мере приближения вечера, становилась все более вялой и сонливой. Мисс Бил с трудом приходила в себя после сна, утро ей давалось нелегко, зато с каждым часом она словно наливалась силами и весь день оставалась очень оживленной и деятельной. Им удалось обратить себе на пользу даже это противоречие. Мисс Бэрроуз с удовольствием занималась приготовлением завтрака, а мисс Бил охотно мыла посуду после обеда и готовила какао перед сном.

Мисс Бэрроуз наполнила чашки, подруге бросила два кусочка сахара и уселась со своим чаем на стуле у окна. Строгие правила запрещали мисс Бэрроуз сидеть на постели. Она сказала:

— Тебе лучше выйти пораньше. Уступаю тебе свою очередь в ванной. Когда начинается твоя инспекция?

Мисс Бил вяло пробормотала, что она обещала заведующей приехать сразу после девяти. Чай был необычайно благоуханным и бодрящим. Обещание явиться в больницу в такую рань, конечно, было промашкой, но, понемногу отпивая горячий душистый напиток, мисс Бил начинала думать, что вполне успеет прибыть в четверть десятого.

— Тамошнюю заведующую, кажется, зовут Мэри Тейлор? У нее репутация провинциалки. Поразительно, что она никогда не бывала в Лондоне. Не сочла нужным там появиться даже с просьбой предоставить ей работу, когда ушла на пенсию мисс Монтроуз.

Мисс Бил пробормотала что-то невнятное, но, поскольку эта тема ими уже обсуждалась, ее приятельница справедливо расценила эти неразборчивые звуки как возражение против того, что Лондон каждому представляется идеальным местом для жизни и работы и что по необъяснимым причинам люди отказывают провинциалам в способности достичь каких-либо высот в любой профессии или области знаний.

— Вообще-то ты, конечно, права, — согласилась мисс Бэрроуз. — Кстати, больница Джона Карпендера расположена в удивительно живописном месте. Мне нравится этот район на границе с Хемпширом. Жалко, что тебе не пришлось побывать там летом. И все же она могла бы быть заведующей больницей при институте. С ее способностями она вполне могла бы стать одной из самых авторитетных заведующих.

В дни их студенчества подруги достаточно настрадались от одной из «авторитетных заведующих», но не переставали сетовать на исчезновение этого знаменитого племени.

— Кстати, лучше бы ты поскорее отправилась в путь. На дорогах начнется настоящее столпотворение еще прежде, чем ты доберешься до канала Гилфорд.

Мисс Бил не спросила, откуда подруга знает, что на дорогах будет полно машин. Это относилось к тому роду вещей, которые мисс Бэрроуз просто знает, и все тут. Она энергично продолжала:

— На этой неделе я встретила в Вестминстерской библиотеке Хильду Рольф, их старшую преподавательницу. Необыкновенная женщина! Разумеется, она очень умна и пользуется репутацией первоклассной учительницы, но, боюсь, студенты ее побаиваются.

Мисс Бэрроуз частенько сама наводила ужас на своих студенток, не говоря уже о большинстве своих коллег-учителей, но искренне поразилась бы, если бы ей об этом намекнули.

Мисс Бил спросила:

— Она говорила что-нибудь об инспекции?

— Только упомянула о ней. Она уже сдала книгу и ужасно торопилась, так что мы не успели толком поговорить. У них, оказывается, настоящая эпидемия гриппа, которая вывела из строя половину штата.

Мисс Бил показалось странным, что старшая преподавательница нашла время приехать в Лондон, чтобы сдать в библиотеку книгу, когда дела с персоналом обстоят так туго, но ничего не сказала. Во время завтрака мисс Бил предпочитала больше размышлять, чем разговаривать, экономя силы. Мисс Бэрроуз подошла к кровати налить себе еще чая. Она сказала:

— При такой погоде да еще при том, что студентки чуть ли не все заболели, похоже, у тебя будет довольно тоскливый день.

Годами общаясь друг с другом, они привыкли констатировать очевидные вещи, что является одним из признаков долгих близких отношений, и вряд ли часто ошибались. Мисс Бил, не ожидавшая от этого дня больших неприятностей, кроме утомительной утренней поездки на автомобиле, трудной инспекции и возможной схватки с теми членами из Комитета по образованию медсестер больницы, которые возьмут на себя труд явиться, молча натянула на плечи халат, сунула ноги в шлепанцы и побрела в ванную. Таким образом, сама того не зная, она сделала первые шаги к тому, чтобы оказаться свидетельницей убийства.

2

Несмотря на дождь, поездка оказалась легче, чем ожидала мисс Бил. Она выехала заранее и к девяти часам уже добралась до Хитерингфилда, как раз чтобы встретиться с последним потоком жителей, спешаших на работу. Широкая Джорджиан-стрит была запружена автомобилями. Женщины подвозили к станции работающих в Лондоне мужей или детишек в школу, трейлеры торопились доставить в магазины товары, автобусы подкатывали к остановкам, где из них высыпала густая толпа, сменяясь новыми пассажирами. При зеленом свете светофоров через улицу устремлялся поток пешеходов, наклоняющих над головой зонтики в попытке защититься от ветра. Дети радовали взгляд нарядной формой учеников частных школ; большинство мужчин были в котелках и с портфелями; женщины одеты в том милом стиле, который сочетал в себе городскую моду с сельской практичностью. Вынужденная следить за светофорами, потоком пешеходов и указателем поворота к больнице, мисс Бил лишь краешком глаза заметила стройную ратушу восемнадцатого века, заботливо сохраненные старинные деревянные дома и высокий шпиль церкви Святой Троицы, покрытый резьбой, но у нее создалось хорошее впечатление о здешнем обществе достаточно просвещенных горожан, которое позаботилось о сохранении архитектурного наследия своего городка» хотя современные магазины в конце улицы намекали на то, что эта забота могла бы начаться и на тридцать лет пораньше.

Но вот наконец показался долгожданный указатель. Дорога к больнице Джона Карпепдера уходила вправо от шоссе по широкой аллее между деревьями. Слева тянулась высокая каменная стена, охватывающая владения этого учреждения.

Как обычно, мисс Бил тщательно подготовилась к инспекции. В ее портфеле, брошенном па заднее сиденье, находились обширные сведения об истории больницы, копия последнего инспекторского отчета Главного совета медсестер и заметки комитета управления больницей о том, насколько возможно выполнить оптимистические рекомендации инспектора. Как она выяснила, у больницы была давняя история. Она была основана в 1791 году богатым купцом, который родился в этом городке, оставил его бедным юношей, чтобы найти счастье в Лондоне, и вернулся в родной город, когда удалился от дел, находя удовольствие в благотворительности и в удивлении соседей. Он мог купить себе славу и обеспечить спасение своей души, помогая овдовевшим женщинам, сиротам или восстанавливая церкви. Но за веком пауки и рассудочности последовал век справедливости и милосердия, и стало модным основывать больницы для больных бедняков. Вот так, вместе с почти обязательным собранием в местной кофейне, родилась больница Джона Карпендера. Не лишенное архитектурного интереса первоначальное строение просуществовало довольно долго, пока его не сменило массивное здание, ставшее своеобразным памятником викторианской эпохе с ее показным благочестием, а затем его еще раз перестроили уже с типичным для двадцатого века стремлением к функциональности, которой явно недоставало привлекательности.

Больница всегда процветала. Местное общество в основном состояло из богачей и людей среднего класса, у которых было слишком сильно развито чувство сострадания и в то же время было слишком мало объектов, на которые они могли его направить. Как раз перед Второй мировой войной к больнице было пристроено новое крыло, в котором разместилось великолепно оборудованное отделение для частных пациентов. И до и после появления национальной службы по охране здоровья оно постоянно привлекало богатых пациентов и соответственно знаменитых профессоров-консультантов из Лондона и из-за границы. Мисс Бил считала, что Энджеле легко говорить о престиже лондонских училищ медсестер, но у больницы Джона Карпендера сложилась своя, не менее почетная репутация. Женщины не без оснований считали завидной должность заведующей главной районной больницей и первоклассной клиентуру, которую обслуживала эта великолепно расположенная и защищенная местными традициями клиника.

Мисс Бил приближалась к главным воротам больницы. Слева от ворот находилось помещение для привратника — очаровательный кукольный домик со стенами, выложенными разноцветной мозаикой — реликтовый остаток викторианского здания, — а справа — стоянка для машин врачебного персонала. Уже треть размеченного участка асфальта была заставлена «даймлерами» и «роллсами» Дождь прекратился, и на его место заступал серенький январский день. Здание больницы с ярко освещенными окнами возникло перед взором мисс Бил, как огромный корабль, стоящий на якоре, за стенами которого кипела невидимая деятельность. Слева тянулось низкое строение с застекленным фронтоном — новое отделение для поликлинических больных. Тонкий ручеек пациентов уже уныло направлялся к его входу.

Мисс Бил подъехала к окошечку сторожки, опустила стекло и назвала себя. Привратник, преисполненный сознания собственной значительности, соизволил неспешно выйти наружу, чтобы представиться ей.

— Стало быть, вы из Главного совета медсестер, мисс, — высокомерно констатировал он. — Тогда досадно, что вы свернули в эти ворота. Школа медсестер расположена в Найтингейл-Хаус[1], приблизительно в ста ярдах от выезда на Винчестер-роуд. Чтобы попасть в Найтингейл-Хаус, мы всегда пользуемся задними воротами.

В его тоне звучала снисходительная укоризна, словно он порицал поразительную несообразительность водительницы, стоившую ему дополнительной работы.

— А я смогу добраться до школы этой дорогой?

Мисс Бил не хотелось возвращаться в сутолоку шоссе или объезжать всю территорию госпиталя в поисках незнакомого въезда.

— Оно, конечно, можно, мисс.

Теперь его тон подразумевал, что это доступно лишь особо упорным натурам, и он встал рядом с машиной, как будто готовился к долгому и сложному разъяснению маршрута. Но все оказалось на удивление просто. Найтингейл-Хаус располагался на территории больницы прямо за новым отделением поликлиники.

— Просто поезжайте по этой дороге налево, мисс, и держитесь все время рядом с моргом, пока не доберетесь до жилого корпуса врачей. Тогда повернете вправо. Там, на развилке, есть указатель. Вы его не сможете пропустить.

На этот раз зловещий ориентир был как нельзя кстати. Огромная территория больницы напоминала лес или нечто среднее между ним и садом с запущенными лужайками, по которым беспорядочно были разбросаны более или менее густые чащи неподстриженных деревьев, что напомнило мисс Бил территорию старинной психиатрической клиники. Трудно было найти больницу, занимающую столь обширное пространство. Но несколько дорог были оборудованы указателями, и только одна из них вела влево от поликлиники. Морг оказалось найти очень легко, это было некрасивое приземистое здание, тактично затененное деревьями, но стратегическая изолированность делала его еще более зловещим. Новое здание с квартирами докторского персонала было невозможно не определить. Увидев его, мисс Бил дала волю своему обычному негодованию, часто совершенно неоправданному, по поводу того, что комитеты управления больницами всегда с большей готовностью предоставляют новое жилье своим докторам, чем обеспечивают соответствующими условиями школы обучения медсестер. Затем ей в глаза бросился обещанный указатель. На белой вывеске, повернутой вправо, было написано: «Найтингейл-Хаус, школа обучения медсестер».

Она переключила передачу и осторожно повернула. Новая дорога оказалась извилистой и узкой, так что по ней едва могла проехать одна машина, к тому же с обеих сторон над ней нависали грустные поникшие ветки с мокрой листвой, отчего сумрак сгущался еще больше. Здесь было царство уединения и вечной сырости. Деревья росли вплотную к дороге, их ветви сплетались вверху, образуя темный туннель. Время от времени порыв ветра швырял на крышу машины пригоршни брызг или прилеплял разноцветные опавшие листья па лобовое стекло. На открытых местах мисс Бил заметила цветочные клумбы, продолговатые, как могилы, на которых торчали срезанные кусты. Под деревьями было так темно, что она включила боковые фары. Мокрое асфальтированное шоссе стелилось под шинами ее автомобиля, как узкая промасленная лента. Окно у нее было опущено, и внутрь, преодолевая запах бензина и разогретого винила, втекал холодный воздух, пропитанный горьковатым ароматом загнивающей под дождем опавшей листвы. Она почувствовала себя странно одинокой в этой призрачной тишине, и неожиданно ее охватила иррациональная тревога, странное ощущение, что она путешествует во времени и попала в какое-то другое измерение, откуда нет выхода; ее охватил непостижимый и безысходный ужас. Это ощущение длилось всего секунду, и она быстро очнулась от него, напомнив себе, что меньше чем в миле отсюда находится оживленное шоссе, а рядом за степами больницы кипит жизнь. И все-таки на душе у нее остался неприятный осадок от этого странного и неуютного переживания. Рассердившись на себя за глупую мнительность, она резко подняла оконце и нажала на акселератор. Маленькая машина рванулась вперед.

Оказалось, что это был последний изгиб дороги, повернув за который она оказалась перед Найтингейл-Хаус. От удивления она так резко нажала на тормоз, что машина едва не встала на дыбы. Перед ней было невероятно огромное строение, осколок викторианской эпохи, сооруженное из красного кирпича в виде замка с четырьмя высокими башенками по углам. Из-за серого промозглого утра оно было изнутри освещено, и, вынырнув из сумрачного лесного туннеля, мисс Бил была ослеплена его сиянием, невольно вспомнив заколдованный дворец из детских сказок.

Удивленно глядя на Найтингейл-Хаус, мисс Бил совершенно забыла о недавно пережитой панике. Несмотря на свою убежденность в том, что она обладает достаточно развитым вкусом, мисс Бил имела стойкий иммунитет против причуд стиля, она с трудом представляла себе, что стала бы восхищаться ими в обществе. Но для нее давно уже стало привычкой на каждое здание смотреть с точки зрения его пригодности для школы медсестер — однажды, во время парижских каникул, к своему полному ужасу, она вдруг осознала, что только что отвергла Елисейский дворец как совершенно неподходящий для этой цели — и разумеется, как помещение для школы здание Найтингейл-Хаус она оценила как абсолютно невозможное. Ей достаточно было только взглянуть на пего, чтобы все возражения сложились у нее в мозгу в стройную аргументацию. Судя по окнам, большинство его помещений были слишком просторными. Где, например, найти уютные комнатки для кабинетов старшего преподавателя, клинического инструктора или школьного секретаря? Затем, здание очень трудно содержать в порядке, а эти утопленные в толстых стенах окна — без сомнения, очень живописные, если кому-то это нравится, — задерживают очень много дневного света. Что еще хуже, в самом здании было нечто зловещее, даже пугающее. Когда их Профессия (мисс Бил, вопреки неудачному сравнению, всегда думала о ней с большой буквы) с таким трудом пробилась в двадцатый век, сопротивляясь устаревшим предрассудкам и методам, к мисс Бил часто обращались с просьбой произнести речь, и некоторые излюбленные фразы гвоздем застряли у нее в голове, — действительно крайне досадно, что молодые студентки получили для занятий эту древнюю, викторианскую громаду. Будет нетрудно ввести в ее отчет настойчивое требование дать новое здание для школы. Найтингейл-Хаус был отвергнут еще до того, как нога мисс Бил коснулась его ступеней.

Зато оказанный ей прием был безупречен. Не успела она подняться на верхнюю площадку лестницы, как тяжелая дверь распахнулась, и оттуда вырвалась теплая струя воздуха, обдав ее ароматом только что сваренного кофе, Горничная в форменном платье с передником почтительно отступила в сторону, а за ней па широкой площадке дубовой лестницы — сияющей на фоне темных панелей серыми и золотистыми тонами, как портрет времен Ренессанса, — появилась фигура заведующей школой Мэри Тейлор с простертыми вперед руками. Мисс Бил надела на себя радушную профессиональную улыбку, состоящую из радостного ожидания встречи и заверения в добрых чувствах, и шагнула вперед, чтобы приветствовать ее. Злосчастная инспекция школы больницы Джона Карпендера началась.

3

Пятнадцатью минутами позже четыре человека спустились по главной лестнице в демонстрационный зал, где они должны были присутствовать на первом сегодняшнем занятии. Кофе был подан в гостиной заведующей, которая находилась в одной из башенок, там мисс Бил представили старшей преподавательнице мисс Хильде Рольф и старшему консультанту-хирургу мистеру Стивену Куртни-Бригсу. Присутствие мисс Рольф было необходимым и ожидаемым, но мисс Бил была несколько удивлена тем, что мистер Куртни-Бригс собирался уделить столько времени инспекции. Его представили как заместителя председателя Комитета по образованию медсестер, и она ожидала увидеть его вместе с другими членами этого комитета в конце дня на обсуждении результатов инспекции. Для старшего хирурга было необычно сидеть во время инспекции, но было приятно, что он проявляет такой интерес к делам школы.

Коридор был достаточно широким, чтобы три человека могли идти по нему плечом к плечу, но мисс Бил вдруг обнаружила, что сзади ее сопровождают высокая заведующая и еще более высокий ростом мистер Куртпи-Бригс, она чувствовала себя в некотором роде правонарушительницей. Мистер Куртни-Бригс, внушительный полный мужчина, великолепно смотревшийся в своих форменных брюках на штрипках, шел слева от нее. От него исходил аромат лосьона после бритья, который чуткий нос мисс Бил ощущал даже сквозь все забивающие запахи дезинфекции, кофе и мебельной политуры. Ока подумала, что это странно, но не так уж неприятно. Мисс Тейлор, которую в стенах больницы и школы все называли Матроной по ее официальной должности, самая высокая из женщин, шествовала в торжественном молчании. На ней было наглухо застегнутое форменное платье из серого габардина с узкими полосками белоснежного воротничка и манжет. Ее золотистые волосы цвета спелой кукурузы, почти не отличающиеся от цвета лица, были зачесаны вверх от высокого лба и плотно прикрыты огромным треугольным головным убором из муслина, конец которого свешивался чуть не до поясницы. Шляпа напомнила мисс Бил о тех, что носили во время прошлой войны армейские медсестры. С тех пор ей редко приходилось видеть такие. Но простота убора шла мисс Тейлор. Это выразительное лицо с высокими скулами и слегка выпуклыми глазами — мисс Бил внутренне смутилась, непочтительно сравнив их с испещренными прожилками бледно-зелеными ягодами крыжовника, — выглядело бы гротескным под более суетным неортодоксальным головным убором. Сзади мисс Бил ощущала присутствие суетливой сестры Рольф, едва не наступавшей всем на пятки.

Мистер Куртпи-Бригс говорил:

— Какая огромная досада — эта вспышка гриппа! Нам пришлось отложить очередной набор учениц, и одно время даже думали, что нужно распустить и этот курс. Угроза этого была достаточно велика.

«Еще бы!» — с горечью подумала мисс Бил.

Когда бы в больнице ни наступил какой-либо кризис, первыми приносились в жертву студентки школы медсестер. Их обучение всегда находили несложным прервать. Для нее это был болезненный вопрос, но вряд ли сейчас стоило спорить. Она издала невнятный звук, который должен был обозначить ее молчаливое согласие. Они дошли до последней лестничной площадки. Мистер Куртни-Бригс величаво продолжал свой монолог:

— Некоторые из студенток также пали его жертвами. Этим утром занятия будут проводиться инструктором нашей клиники Мейвис Гиринг, которую нам пришлось пригласить в школу. Разумеется, она будет только учить ухаживать за больными. Это сравнительно новая идея, что девушек этому должен учить опытный инструктор, используя пациентов клиники как учебный материал. Но в наше время у медсестер, выхаживающих лежачих больных, на это не хватает времени Конечно, мысль о комплексной системе обучения относительно нова. Когда я был студентом, стажеры, как мы их тогда называли, обучались ухаживать за больными в свободное время, наблюдая за медицинским персоналом, который по ходу своей работы давал им разъяснения. Лекций в полном смысле этого слова по этой дисциплине в программе было очень мало, и, конечно, специалистов не направляли каждый год на период обучения в школу медсестер.

Уж кто-кто, а мисс Бил была последней, кому необходимо было растолковывать функции и обязанности клинического инструктора или историю развития методов обучения медсестер. Она даже задалась вопросом, не забыл ли мистер Куртни-Бригс, кто она такая. Такой элементарный ликбез скорее требовался новым членам комитета управления больницей, которые обычно ничего не знали об обучении сестринского персонала, если вообще имели хоть какое-то понятие о больничном деле. У нее появилось ощущение, что у хирурга было что-то на уме. Или это было просто бесцельной болтовней самовлюбленного эгоиста, который испытывает страшный дискомфорт, если хоть секунду не слышит своего голоса. Если это так, то чем скорее он вернется к своим обязанностям в поликлинике, к обходу больных и позволит ей инспектировать школу без своего благосклонного участия, тем будет лучше для всех.

Небольшая процессия пересекла холл, вымощенный разноцветной плиткой, и проследовала к помещению, расположенному в передней части здания. Мисс Рольф проскользнула вперед открыть дверь и отступила в сторону. Мистер Куртни-Бригс пропустил перед собой мисс Бил. Она вошла внутрь и сразу оказалась в милой ее сердцу обстановке. Несмотря па необычность самого помещения — два высоких окна с разноцветными стеклами, огромный камин из резного мрамора с задрапированными статуями, поддерживающими каминную полку, высокий куполообразный потолок, оскверненный тремя трубками дневного света, — оно живо напомнило ей ее студенческие годы, знакомый до мельчайших деталей мир. Здесь были все принадлежности ее профессии: ряды шкафов с застекленными дверцами, где в образцовом порядке разложены блестящие инструменты; настенные таблицы и схемы, в пугающих диаграммах наглядно представляющие циркуляцию крови в человеческом организме и невероятный процесс пищеварения; классные доски, покрытые меловой пылью после небрежно стертых иллюстраций к последней лекции; тележки с подносами, покрытыми льняными салфетками; две кровати для демонстрации больных, на одной из которых лежала кукла в человеческий рост, подоткнутая подушками; неизменный скелет, висящий на своей подставке, жалкий в своей ветхости. Все заглушал острый и мощный запах дезинфекции. Мисс Бил с наслаждением, как наркоманка, втянула его в себя. Какие бы недостатки она ни обнаружила в самой комнате, в наборе учебного оборудования, в освещении или в меблировке, она никогда не чувствовала себя более уютно, чем здесь, в этой страшной для обычного человека обстановке.

Она одарила студенток и учителя своей успокаивающей и подбадривающей улыбкой и уселась на один из четырех стульев, заблаговременно помещенных у боковой степы. Управляющая школой Тейлор и мисс Рольф постарались занять места по обе стороны от нее настолько тихо и незаметно, насколько это позволяла назойливая галантность мистера Куртии-Бригса, который суетился, подвигая каждой леди ее стул. Прибытие маленькой делегации, как ни старались они тактично обставить свое появление, тем не менее несколько смутило преподавательницу. Конечно, проверка вряд ли представляется учителю нормальной ситуацией, но всегда было интересно посмотреть, как быстро он сумеет восстановить взаимопонимание с классом. Профессиональный учитель — это мисс Бил знала по собственному опыту — мог поддерживать у класса интерес к своей лекции даже во время бомбежки не говоря уже о посещении инспектора Главного совета медсестер; но ей показалось, что Мейвис Гиринг вряд ли можно было отнести к этому редкому и самоотверженному типу преподавателей. Этой девушке — скорее даже, женщине — не хватало властности. У нее был какой-то заискивающий вид; казалось, на ее лице вот-вот возникнет притворная глупая улыбка. И она была слишком сильно накрашена для женщины, которой следовало бы помнить, какой пример она подает своим юным слушательницам. Но в конце концов, она ведь не профессиональная преподавательница, а всего-навсего инструктор из клиники, которой пришлось приступить к занятиям без подготовки и в сложных обстоятельствах. Мисс Бил в душе решила не судить ее слишком строго.

Она видела, что класс должен был практиковаться в кормлении пациента при помощи пищеводной трубки. Студентка, которой предстояло играть роль пациентки, уже лежала па кровати в клетчатом платье, впереди защищенном клеенчатым нагрудником, ее голова поддерживалась специальной подпоркой и рядом подушек. Это была обыкновенная девушка с сильным, упрямым и странно взрослым лицом, ее тусклые волосы были неудобно затянуты назад с высокого лба благородных очертании. Неподвижно лежа под резким светом, она казалась немного смешной, но при этом поражала удивительным достоинством, как будто целиком сосредоточилась на каких-то личных ощущениях и усилием воли заставила себя полностью забыть о предстоящей процедуре. Неожиданно мисс Бил показалось, что девушка просто испугалась. Мысль показалась ей нелепой, но не оставляла ее. Она вдруг поняла, что ей не хочется смотреть на это сосредоточенное лицо. Раздраженная своей беспричинной чувствительностью, мисс Бил перенесла внимание на учительницу.

Сестра Гиринг бросила на заведующую встревоженный вопросительный взгляд, получила в ответ кивок и возобновила урок:

— Студентка Пирс сегодня играет роль пашей пациентки. Вы только что прослушали историю ее болезни. Она миссис Стоукс, пятидесяти лет, мать четверых детей, жена муниципального сборщика мусора. В процессе лечения онкологического заболевания она перенесла ларинготомию.

Учительница обратилась к студентке, сидевшей справа от нее:

— Дейкерс, расскажите, пожалуйста, как до сих пор лечили миссис Стоукс.

Дейкерс послушно начала отвечать. Это была бледная, тоненькая девушка, которая неловко и густо краснела во время ответа. Смотреть па нее было тяжело, но она хорошо знала материал и отлично изложила все факты. Добросовестная бедняжка, подумала мисс Бил, возможно, не особенно блещет умом, но много занимается и очень надежна. Жаль, что с ее прыщами ничего нельзя сделать. Сохраняя вид профессиональной заинтересованности, мисс Бил, пока Дейкерс излагала историю болезни вымышленной миссис Стоукс, воспользовалась возможностью более внимательно рассмотреть остальных студенток, делая в уме заметки об их характерах и способ ностях.

Вспышка гриппа определенно пожинала свои плоды. В комнате находилось всего семь студенток. Две из них, что стояли по обе стороны демонстрационной кровати, сразу бросались в глаза. Это были близнецы, крепкие, румяные девицы с пышными медно-красными челками над поразительно голубыми глазами. На макушке у них торчали засборенные наколки размером не больше блюдца с двумя огромными крыльями из белого льна, откинутыми назад. Мисс Бил, по годам своего ученичества знающая, что можно сотворить с помощью шляпных булавок, тем не менее была заинтригована искусством, которое могло приладить такое странное и невесомое сооружение на столь густых волосах. Принятая в стенах больницы Джона Карпендера форма для медсестер поразила ее своей старомодностью. Почти все больницы, которые она посещала до сих пор, давно уже заменили эти крылатые головные уборы маленькими шапочками американского типа, с которыми было гораздо проще обращаться, не говоря уже об их практичности. Некоторые госпитали, к сожалению мисс Бил, даже ввели в употребление разовые бумажные шапочки. Впрочем, к форме медсестер в больницах относились очень ревностно и неохотно шли на какие-либо изменения, а больница Джона Карпендера, очевидно, из числа рьяных последователей старых традиций. Даже в платьях студенток замечались черты прежнего фасона. Клетчатые хлопчатобумажные платья, застегнутые наглухо, буфы на рукавах, откуда высовывались широкие, покрытые веснушками кисти рук двойняшек, напомнили мисс Бил ее собственную юность. Длина их юбок не шла на уступки современности, и их мощные лодыжки стискивала высокая шнуровка черных ботинок на низком каблуке.

Она быстро оглядела остальных студенток. Среди них была заметна спокойная девушка в очках с определенно умным лицом. Мисс Бил сразу решила, что была бы рада видеть ее в любой больничной палате. Рядом с ней сидела смуглая, угрюмая девица, слишком раскрашенная и старательно изображающая равнодушие к демонстрации. Довольно вульгарная, подумала мисс Бил. Мисс Бил, к смущению своего руководства, любила такие простые прилагательные, не стесняясь, пользовалась ими и знала точно, что под ними подразумевает. Ее афоризм «Заведующей следует отбирать только приятный тип девушек» предполагал, что эти девушки происходят из респектабельных семей среднего класса, имеют возможность получить среднее образование, носят юбки по колено или длиннее и прекрасно представляют себе привилегию и ответственность быть студенткой курсов медсестер. Последняя студентка в этом классе была очень красивой девушкой, ее светлые волосы спускались длинной челкой на самые брови над дерзким лицом современного рисунка. Наверняка она внимательно изучала открытки для солдат срочной службы, подумала мисс Бил и добавила к этому, что вряд ли кто из них выбрал бы ее себе в невесты. Пока она раздумывала, почему так решила, Дейкерс закончила свой доклад.

— Отлично, дорогая, — сказала сестра Гиринг. — Итак, мы столкнулись с проблемой послеоперационной больной, уже серьезно истощенной и теперь лишенной возможности принимать пищу обычным путем. Что же это означает? Да, я вас слушаю?

— Необходимость подачи пищи непосредственно в желудок или через прямую кишку, сестра.

Это отвечала смуглая недовольная девица, на этот раз старательно подчеркивая свой энтузиазм и даже интерес. Определенно неприятная девица, подумала мисс Бил.

В классе послышалось перешептывание. Сестра Гиринг вопросительно подняла брови. Девушка в очках сказала:

— Только не через прямую кишку, сестра. Она не сможет усвоить достаточное количество питательных веществ. Предпочтительно введение пищи по трубке через рот или через нос.

— Правильно, Гудейл, именно эту процедуру и назначил хирург миссис Стоукс. Пожалуйста, продолжайте, дорогая. Объясняйте каждое свое движение.

Одна из близнецов выдвинула вперед столик на колесиках и продемонстрировала ей поднос с инструментами: аптечную банку, содержащую смесь бикарбоната соды для очистки полости рта и ноздрей; полиэтиленовую воронку и восьмидюймовую трубку к ней; соединительную муфту и масло для смазки; чашку с лопаточкой для языка, щипчиками для языка и роторасширитель. Она подняла пищеводный шланг, который, словно желтая змея, неприятно свисал с ее руки.

— Правильно, дорогая, — ободрила ее сестра Гиринг. — Теперь питание. Что вы ей даете?

— Практически это просто кипяченое и остуженное молоко, сестра.

— Но если бы мы имели дело с реальным пациентом?

Девушка замешкалась с ответом. Студентка в очках сказала со спокойной уверенностью:

— Мы должны дополнить молоко растворимыми протеинами, яйцами, витаминными препаратами и сахаром.

— Верно. Если кормление через трубку продолжается более двух суток, мы должны быть уверены, что диета содержит необходимое для здоровья пациентки количество калорий, белков и витаминов. До какой температуры вы разогреваете пищу?

— До температуры тела, сестра, до тридцати восьми градусов.

— Правильно. И поскольку наша пациентка в сознании и способна делать глотательные движения, мы даем ей пищу через рот. Не забудьте успокоить пациентку, сестра. Объясните ей доступно и просто, что намерены делать и с какой целью. Запомните, девушки, никогда не приступайте к каким-либо процедурам, пока не объясните вашему пациенту, что с ним проделывается.

Они уже третьекурсницы, подумала мисс Бил, пора бы им это знать. Но близняшка, которая, без сомнения, легко управилась бы с настоящим пациентом, испытывала явные трудности в объяснении процедуры подруге-студентке. Подавляя приступы смеха, она пробормотала несколько слов застывшей на кровати девушке и чуть ли не тыкала в нее пищеводной трубкой. Пирс, по-прежнему глядя прямо перед собой, нащупала шланг левой рукой и ввела его себе в рот. Затем, закрыв глаза, сделала глотательное движение. По ее горлу прошли конвульсивные спазмы мышц. Она остановилась, чтобы вздохнуть, и затем снова попыталась глотнуть. Шланг укоротился. В комнате стало невероятно тихо. Мисс Бил ощутила смутное волнение, но не могла понять его| причин. Возможно, практиковаться на студентке в кормлении пациентов через трубку было несколько необычным приемом, но и не таким уж редким. В больнице этим обычно занимается доктор, но и медсестра также должна уметь взять на себя ответственность за эту процедуру; и разумеется, лучше научиться этому друг на друге, чем на серьезно больном пациенте, а уж манекен и подавно не может заменить живого человека в данном случае. Однажды она тоже в студенческие годы исполняла роль пациентки и, к своему удивлению, обнаружила, что проглотить трубку довольно легко. Следя за конвульсивными подергиваниями горла сестры Пирс и неосознанно сама делая глотательные движения, как бы помогая ей, она припомнила, спустя целых тридцать лет, неожиданное ощущение холода, когда трубка скользнула вдоль мягкого нёба, и удивление от того, что процедура так быстро закончилась. Но в лице этой бледнолицей девушки на кровати было что-то жалкое и тревожащее, ее глаза были крепко зажмурены, клеенчатый нагрудник делал ее похожей на беспомощного ребенка, тонкая трубка противно извивалась и дергалась в углу ее рта, как червяк. Мисс Бил казалось, что она наблюдает за беспричинным страданием, что вся демонстрация этого метода — возмутительна. В какую-то секунду ей пришлось подавить острое желание прекратить процедуру.

Тем временем одна из двойняшек прикрепила двадцатимиллиметровую спринцовку к концу трубки, готовая удалить немного желудочного сока для анализа, когда трубка достигнет желудка. Руки девушки были абсолютно спокойными и уверенными. Возможно, это только показалось мисс Бил, но в помещении нависла сверхъестественная тишина. Она взглянула на мисс Тейлор. Матрона сосредоточила взгляд на студентке, лежащей на кровати, нахмурилась, губы ее шевельнулись, и она задвигалась на стуле. Мисс Бил подумала, не намерена ли та прервать процедуру. Но заведующая не произнесла ни слова. Мистер Куртни-Бригс наклонился вперед, вцепившись руками в колени. Он пристально смотрел не на Пирс, а на капли, как будто зачарованный мягкими изгибами трубки. Мисс Бил слышала его затрудненное дыхание. Мисс Рольф сидела очень прямо, сложив руки на коленях и глядя перед собой бесстрастным взглядом черных глаз. Ио мисс Бил заметила, что они направлены не иа девушку на кровати, а на хорошенькую студентку. И на мгновение девушка взглянула в ответ, также без всякого выражения.

Двойняшки, которые проводили кормление, обрадованные тем, что им удалось благополучно ввести пищеводный шланг в желудок, подняли воронку высоко над головой студентки и начали медленно вливать молочную смесь в трубку. Казалось, весь класс затаил дыхание. И затем случилось неожиданное. Раздался нечеловеческий, пронзительный визг, и Пирс взлетела над кроватью, как будто подброшенная неодолимой силой. Рухнув затем на гору подушек, с секунду она лежала без движения, после чего соскочила с кровати, раскачиваясь на выгнутых ступнях, словно в жуткой пародии на балетный танец, бессильно хватая пальцами воздух, как будто желая ухватить трубку. И все время она визжала, постоянно визжала, как сирена, которую заело. Пораженная мисс Бил едва успела отметить искаженное судорогой лицо, пену в уголках губ, когда девушка грохнулась на пол и стала на нем извиваться, буквально складываясь в колесо, лбом прижимаясь к полу, тогда как ее тело выгибалось в агонии.

Вдруг испуганно закричала одна из студенток. Какое-то мгновение никто не мог пошевелиться. Затем все бросились к девушке. Сестра Гиринг вцепилась в трубку и выдернула ее из горла несчастной. Мистер Куртни-Бригс решительно ринулся вперед, широко расставив руки. Заведующая и сестра Рольф склонились над бьющейся в муках фигурой, заслоняя ее своими телами. Затем мисс Тейлор выпрямилась и поискала вокруг глазами мисс Бил.

— Студентки… вы не могли бы за ними присмотреть? Рядом с нами пустая комната. Отведите их туда, пожалуйста.

Она пыталась сохранять спокойствие, но тревога заставила ее говорить резко и быстро.

— Поскорее, пожалуйста.

Мисс Бил кивнула. Заведующая снова наклонилась над извивающейся девушкой. Теперь невыносимый визг смолк. Он сменился жалобным стоном и ужасающим стаккато, которое выбивали пятки несчастной по полу. Мистер Куртни-Бригс снял пиджак, отбросил его в сторону и начал закатывать рукава рубашки.

4

Тихо бормоча несвязные слова ободрения, мисс Бил погнала маленькую группу студенток через коридор. Одна из девушек, мисс Бил не видела, кто именно, спрашивала визгливо:

— Да что же с ней случилось? Что случилось? Что сделали не так?

Но никто ей не отвечал. В полном оцепенении они перебрались в соседнюю комнату. Маленькая, странных очертаний комната, которая, вероятно, была отделена от первоначальной гостиной с высоким потолком и теперь служила кабинетом старшей преподавательницы, окнами выходила на противоположную стену здания. Взгляд мисс Бил обежал строгий письменный стол, ряды стальных зеленых шкафчиков с выдвижными ящиками для хранения досье, исписанную доску для заметок и сообщений, небольшую дощечку, на крючках которой болтались ключи, и схему во всю стену, изображающую учебную программу и успехи каждой студентки. Перегородка делила окно пополам, так что в кабинете, и так неприятном своими пропорциями, было еще неуютно и сумрачно. Кто-то щелкнул выключателем, и одна из трубок дневного света начала судорожно мигать и наконец зажглась мертвенным сиянием. Действительно, подумала мисс Бил, чей разум инстинктивно цеплялся за привычные предметы, удивительно неподходящая комната для старшего преподавателя, да и вообще для любого учителя.

Это короткое воспоминание о цели своего визита слегка успокоило ее, но сознание происшедшего страшного события тут же снова ее растревожило. Студентки — кучка испуганных и растерянных девушек — бестолково сгрудились в центре комнаты. Быстро оглядевшись, мисс Бил обнаружила в кабинете только три стула. На какой-то момент она испытала растерянность и замешательство, как хозяйка, не знающая, как ей рассадить своих гостей. Это беспокойство было не совсем неуместным. Ей следовало разместить девушек как можно более удобно и спокойно, чтобы по возможности как-то отвлечь их от происходящего в соседней комнате; может быть, им придется провести здесь неопределенно долгое время.

— Ну-ка, молодые леди, — бодро сказала она, — помогите мне. Давайте придвинем стол сестры к стене, и тогда на него смогут сесть четверо из вас. Я сяду за стол, а вы обе садитесь в кресла.

Во всяком случае, это была хоть какая-то деятельность. Мисс Бил видела, что тоненькая красивая девушка вся дрожит. Она помогла ей опуститься в кресло, и смуглая угрюмая девушка тут же завладела вторым креслом. Нужно поручить ей следить за подругой, подумала мисс Бил. Она стала помогать другим студенткам очищать стол и придвигать его к стене. Если бы она могла послать кого-нибудь за чаем! Несмотря на уважение к более современным методам борьбы с шоком, в глубине души мисс Бил сохранила свою истовую веру в действие чашки крепкого, горячего и сладкого чая. Но сейчас это было недоступно. Она не могла обратиться на кухню с этой просьбой, чтобы не встревожить там кухарок.

— А теперь давайте представимся друг другу, — подбадривающе сказала она. — Меня зовут мисс Мюриэл Бил. Наверное, вам можно и не говорить, что я инспектор Комитета по образованию медсестер. Я знаю почти все ваши имена, но не очень уверена, кто есть кто.

Пять пар глаз испуганно и непонимающе уставились на нее. Но студентка-отличница — как мисс Бил продолжала ее называть про себя — спокойно представила всех:

— Двойняшки — это Морин и Ширли Бэрт. Морин старше сестры минуты на две, и у нее больше веснушек, иначе мы не смогли бы отличать их друг от друга. Рядом с Морин сидит Джулия Пардоу. В одном кресле — Кристина Дейкерс, а во втором — Диана Харпер. А я — Мадлен Гудейл.

Мисс Бил, которая никогда легко не запоминала имена, сделала привычное резюме. Двойняшки Бэрт. Крепкие и здоровые. Запомнить их имена будет довольно просто, хотя трудно будет сразу определить, кто из них кто. Джулия Пардоу. Эффектное имя для эффектной девушки. Очень эффектной, если кому-то нравится этот тип мягкой, вкрадчивой красоты, в которой есть что-то от кошки. Улыбнувшись в безответные темно-голубые глаза, мисс Бил решила, что некоторым — и необязательно только мужчинам — должен нравиться такой тип женщин. Дальше — Мадлен Гудейл. Хорошее разумное имя для славной здравомыслящей девушки. Она легко запомнит ее имя. Кристина Дейкерс. Здесь что-то не так. Девушка казалась больной во все короткое время демонстрации и сейчас, похоже, близка к обмороку. У нее скверная кожа, что так необычно для медсестры. Сейчас ее лицо резко побледнело, так что пятна прыщей вокруг рта и на лбу ярко выделялись. Она глубоко забилась в кресло, и ее тонкие руки то поглаживали, то подергивали передник. Кристина Дейкерс определенно была самой расстроенной из всей группы. Возможно, она особенно дружна с Пирс. Мисс Бил мысленно поменяла время глагола. Возможно, она была ее особенной подругой. Ах, если бы только она могла дать девушке свежего оживляющего чаю!

Диана Харпер, чьи яркая помада и тени на веках выглядели кричащими па сильно побледневшем лице, вдруг сказала:

— Значит, что-то такое было в пище. Двойняшки Бэрт одновременно обернулись к ней. Морин сказала:

— Конечно, было! Это молоко.

— Я хочу сказать, что-то кроме молока. — Харпер помедлила. — Яд.

— Но этого не могло быть! Прежде всего, сегодня утром мы с Ширли взяли из холодильника на кухне бутылку свежего молока. Мисс Коллинз была там и видела нас. Мы оставили бутылку в демонстрационной комнате и налили молоко в кувшин только перед самой процедурой, верно, Ширли?

— Конечно. Это была новая бутылка, мы взяли ее из кухни около семи часов утра.

— И вы ничего не добавили туда по ошибке?

— Скажешь тоже! Конечно нет!

Двойняшки говорили хором, абсолютно уверенно, практически не волнуясь. Они точно знали, что делали и когда, и мисс Бил поняла, что их не собьешь с толку. Они не принадлежали к тем натурам, которые незаслуженно изводят себя сознанием вины или терзаются теми иррациональными сомнениями, которые причиняют страдания менее стойким и более подверженным игре воображения личностям. Мисс Бил решила, что прекрасно понимает их. Джулия Пардоу сказала:

— Может, кто-нибудь еще слонялся вокруг этой пищи.

Она лукаво осмотрела лица подруг из-под приспущенных век.

Мадлен Гудейл спокойно произнесла:

— А зачем это кому-то нужно?

Джулия Пардоу пожала плечами, и ее губы дрогнули в таинственной улыбке, когда она сказала:

— Ну, случайно. Или кто-то подстроил грубую шутку. Или это было сделано намеренно.

— Но это означало бы попытку убийства! Это говорила Диана Харпер, ее голос звучал недоверчиво. Морин Бэрт засмеялась:

— Не сходи с ума, Джулия. Кому нужно убивать Пирс?

Все молчали. Видимо, в заявлении Морин была неотразимая логика. Они не могли себе представить, что кто-то хотел убить Пирс. Мисс Бил поняла, что Пирс была совершенно безобидной или слишком неприметной личностью, чтобы вызвать мучительную ненависть, которая могла привести к убийству. Затем Мадлен Гудейл сухо сказала:

— Пирс вовсе не всем нравилась.

Мисс Бил удивленно взглянула на нее. Странно было услышать от этой девушки замечание, настолько бесчувственное в данных обстоятельствах, это не согласовалось с ее характером. Она также заметила употребление прошедшего времени. Итак, одна студентка уже не ожидает увидеть Пирс живой.

Диана Харпер решительно повторила:

— Это просто безумие — говорить об убийстве! Никому не нужно было убивать Пирс.

Джулия Пардоу пожала плечами:

— А может, яд предназначался вовсе не для Пирс. Ведь сегодня в роли пациентки должна была быть Джо Фоллон, верно? Следующая по списку была Фоллон. Если бы Джо не заболела вчера вечером, то сегодня на этой кровати лежала бы она.

Все молчали. Мадлен Гудейл повернулась к мисс Бил:

— Она права. Мы назначаем пациенток строго по очереди; и сегодня действительно не была очередь Пирс. Но Джозефину Фоллон вчера вечером забрали в изолятор — вы, наверное, слышали, что у нас эпидемия гриппа, — а Пирс была следующей по списку. Пирс заняла место Фоллон.

Мисс Бил на мгновение растерялась. Она считала, что должна положить конец разговорам, что ее долг отвлечь девушек от мыслей о несчастном случае, и, конечно, это мог быть только несчастный случай. Но она не знала, как это сделать. Кроме того, в изучении фактов была какая-то ужасающая притягательность. Так для нее было всегда. Возможно также, что девушкам лучше заняться этим независимым расследованием, чем просто сидеть и поддерживать неестественный разговор. Мисс Бил уже видела, что шок уступил место тому не очень-то стыдливому возбуждению, которое обычно следует за трагедией, во всяком случае, если эта трагедия произошла с кем-то другим.

Джулия Пардоу спокойно, даже немного легкомысленно продолжала:

— Тогда, если жертвой должна была стать Фоллон, этого не могла сделать ни одна из нас, правильно? Мы же все знали, что Фоллон не будет сегодня в роли пациентки. Мадлен Гудейл сказала:

— Я думаю, все знали. То есть все в Найтингейл-Хаус. Об этом много болтали за завтраком.

Они снова замолчали, обдумывая новое предположение. Мисс Бил с интересом отметила про себя что на этот раз не последовало возражений, вроде «никому не нужно было убивать Фоллон». Затем Морин Бэрт сказала:

— А может, Фоллон не так уж и больна. Она была здесь, в Найтингейл-Хаус, сегодня утром, около восьми сорока. Мы с Ширли видели, как она выскользнула в боковую дверь, как раз перед тем, как мы пошли после завтрака в демонстрационную.

Мадлен Гудейл резко спросила:

— А как она была одета?

Как видно, Морин вовсе не была удивлена этим, казалось бы, не относящимся к делу вопросом.

— В брюках и в пальто, а на голове — ее красный шарф, который она всегда носит. А что?

Мадлен Гудейл, явно потрясенная, попыталась скрыть свое удивление. Она сказала:

— Она так оделась, когда вчера вечером мы отводили ее в лазарет. Я думаю, она возвращалась, чтобы захватить что-нибудь из своей комнаты. Но ей не следовало покидать палату, это было глупо. У нее была температура 39,8 градуса, когда она заболела. Ей еще повезло, что ее не заметила сестра Брамфет.

Джулия Пардоу зловеще сказала:

— Хотя это странно, правда?

Никто ей не ответил. Это действительно странно, подумала мисс Бил. Она представила себе свой долгий путь под дождем от больницы до школы медсестер. Дорога была извилистой, хотя наверняка там были тропки через лес, которые сокращали путь. Но для больной девушки это было более чем странное путешествие ранним утром в промозглый январский день. Должно быть, какие-то крайние причины заставили ее вернуться в Найтингейл-Хаус. В конце концов, если ей действительно нужно было взять что-то из своей комнаты, ей никто не мешал попросить об этом. Любая из студенток с радостью принесла бы ей нужную вещь в лазарет. И она была девушкой, которая сегодня утром должна была играть роль пациентки и, по всей логике, сейчас лежала бы в соседней комнате, опутанная трубками и простынями.

Джулия Пардоу сказала:

— Что ж, уж один-то человек точно знал, что сегодня Фоллон не будет выступать в роли пациентки… Это сама Фоллон.

С побелевшим лицом Мадлен Гудейл посмотрела на нее:

— Думаю, я не могу помешать тебе быть глупой и злой. Но на твоем месте я перестала бы злословить.

Видимо, Джулия Пардоу нисколько не расстроилась, напротив, она даже была довольна. Поймав ее кривую, удовлетворенную усмешку, мисс Бил решила, что настала пора прекратить разговор. Она лихорадочно искала новую тему для беседы, когда из глубины кресла раздался слабый голос Кристины Дейкерс:

— Мне что-то плохо.

Все сразу всполошились. Только Диана Харпер не двинулась помочь. Остальные собрались вокруг девушки, довольные, что появилось хоть какое-то дело. Мадлен Гудейл сказала:

— Я провожу ее вниз, в туалет.

Она подхватила девушку и повела ее к двери. К удивлению мисс Бил, Джулия Пардоу пошла вместе с ней, их недавний антагонизм уже развеялся, когда они вдвоем поддерживали Дейкерс. Мисс Бил осталась с двойняшками Бэрт и Дианой Харпер. И снова наступила тишина. Но мисс Бил уже получила свой урок: она допустила непростительную безответственность. Больше нельзя позволять эти разговоры об убийстве. Пока они находятся здесь на ее попечении, они могут работать. Она строго взглянула на Диану Харпер и попросила ее описать признаки, симптомы и лечение воспаления легких.

Через десять минут вернулись три отсутствовавшие девушки. Кристина Дейкерс все еще была бледной, но спокойной, а вот Мадлен Гудейл выглядела встревоженной. Словно не в силах держать это в себе, она выпалила:

— Из уборной исчезла бутылка с дезинфицирующим средством. Вы знаете, про что я говорю. Она всегда хранилась там на маленькой полочке. Мы с Пардоу не смогли ее найти.

Сестра Харпер прервала ее прозаичное, но удивительно четкое изложение поразивших ее фактов:

— Ты имеешь в виду ту бутылку с жидкостью, похожей на молоко? Вчера после ужина она была на месте.

— Так это вчера! А кто был там этим утром? Очевидно, никто. Девушки молча переглядывались.

И в эту минуту дверь в комнату открылась. Тихо вошла заведующая и притворила ее за собой. Двойнящки мигом соскочили со стола, так что скрипнули их накрахмаленные фартуки, и застыли с выражением внимания на лицах. Диана Харпер неохотно поднялась с кресла. Все обернулись к мисс Тейлор. — Дети, — произнесла она, и неожиданно мягкое обращение сказало им правду, прежде чем она заговорила: — Дети, несколько минут назад скончалась Хитер Пирс. Мы еще не знаем, как и почему, но когда случается что-то необъяснимое, вроде этого, мы должны обратиться в полицию. Секретарь больницы уже звонит туда. Я хочу, чтобы вьг были смелыми и разумными, какими вы и будете, я знаю. Думаю, до прибытия полиции лучше не обсуждать то, что произошло. Вы заберете свои учебники, и сестра Гудейл отведет вас в мою гостиную. Я закажу вам крепкого кофе, и его скоро принесут вам. Вам все понятно?

Раздалось нестройное бормотание:

— Да, Матрона.

Мисс Тейлор обратилась к мисс Бил:

— Мне очень жаль, но это значит, что вам тоже придется здесь задержаться.

— Конечно, Матрона, я все поняла.

Их глаза встретились в смущенном размышлении и молчаливом сочувствии.

Но позднее мисс Бил с некоторым ужасом припомнила банальность и неуместность своей первой осознанной мысли:

«Это будет моя самая короткая инспекция за весь период работы. Что же я скажу в Комитете?»

5

Несколькими минутами раньше четыре человека в демонстрационном зале выпрямились и посмотрели друг на друга, побледневшие от ужаса и совершенно измученные. Хитер Пирс скончалась. Она была мертва по всем критериям, законным или медицинским. Они понимали это последние пять минут, но упорно продолжали бороться за ее жизнь, не проронив ни слова, как будто еще оставался малейший шанс, что остановившееся сердце снова станет пульсировать. Мистер Куртни-Бригс сбросил пиджак, собираясь спасать девушку, и теперь его жилет был нещадно забрызган кровью. Он смотрел на расползающиеся пятна, нахмурившись и сморщив нос, как будто впервые имел с ней дело. Открытый массаж сердца, проведенный в таких необычных обстоятельствах, оказался бесполезным. Мистер Куртни-Бригс удивительно перепачкался, подумала Матрона. Но ведь попытка массажа была оправданна! У них не было времени перенести девушку в операционную. Досадно, что сестра Гиринг вытащила пищеводную трубку. С ее стороны это была естественная реакция, но трубка могла быть последним шансом бедняжки Пирс. Если бы трубка оставалась на месте, они могли бы немедленно промыть ей желудок. Но попытка ввести другой шланг через ее ноздри была затруднена спазматическим дыханием девушки, и когда ее все же удалось протолкнуть, было уже слишком поздно, и мистеру Куртни-Бригсу пришлось вскрыть грудную клетку и применить единственную оставшуюся меру — открытый массаж сердца. Героические усилия мистера Куртни-Бригса были всеми оценены. Жаль только, что они оставили тело девушки таким жалким и искромсанным, а демонстрационная комната вся пропахла кровью, как скотобойня. Лучше бы все это сделать в операционной, скрыто и облагороженно, с помощью хирургических инструментов. Первым заговорил именно мистер Куртни-Бригс:

— Эта смерть не была естественной. Помимо молока, в этой пище было еще что-то. Но думаю, это всем ясно. Нам лучше позвать полицию. Я поеду в Скотленд-Ярд — так случилось, что я там знаю кое-кого. Одного из помощников комиссара.

Всегда он кого-нибудь знает, неприязненно подумала Матрона. Ей захотелось противоречить ему. После потрясения она была раздражена, и каким-то необъяснимым образом ее раздражение сконцентрировалось на нем. Она спокойно сказала:

— Нужно позвать местную полицию, и я думаю, секретарь больницы этим займется. Сейчас я свяжусь с мистером Хадсоном по внутреннему телефону. Они сами позвонят в Скотленд-Ярд, если сочтут это необходимым, хотя я не могу представить, зачем им это делать. Но в любом случае решение остается за старшим констеблем, а не за нами.

Она направилась к телефону, висящему на стене, обойдя согбенную фигуру мисс Рольф. Старшая преподавательница по-прежнему стояла на коленях. Матрона подумала, что она походит на героиню из викторианской мелодрамы со своими печальными глазами на смертельно бледном лице, с выбившимися из-под оборок чепца черными волосами и испачканными в крови руками. Мисс Рольф медленно поворачивала их и изучала пятна крови с отстраненным, задумчивым интересом, как будто она тоже с трудом верила, что это настоящая кровь. Она сказала:

— Если есть подозрение, что это преступление, должны ли мы трогать тело?

Мистер Куртни-Бриге резко заявил:

— Я не намерен перемещать тело.

— Но мы не можем оставить ее здесь, в таком состоянии! — визгливо возразила мисс Гиринг.

Хирург ожег ее яростным взглядом:

— Дорогая моя, девушка умерла! Она мертва! Какое имеет значение, где мы оставим ее тело? Она ничего не чувствует, абсолютно ничего не понимает. Ради бога, не начинайте разводить сантименты вокруг смерти. Главное наше унижение состоит в том, что нам всем суждено умереть, а не то, что потом случится с нашим телом.

Он круто отвернулся и подошел к окну. Сестра Гиринг сделала движение, словно собиралась последовать за ним, но затем опустилась на стул и тихо заплакала, завывая словно зверек. Никто не обращал на нее внимания. Сестра Рольф встала и напряженно выпрямилась. Вытянув перед собой руки профессиональным жестом операционной сестры, она подошла к умывальнику, отвернула кран локтем и начала мыть руки. У стены Матрона набирала пятизначный номер. Они слышали ее твердый голос.

— Это секретариат? Мистер Хадсон на месте? — Пауза. — Доброе утро, мистер Хадсон. Я звоню из демонстрационного зала на первом этаже Найтингейл-Хаус. Вы не могли бы срочно сюда прийти? Да, желательно немедленно. Боюсь, здесь произошло нечто ужасное и трагическое, и вам придется позвонить в полицию. Нет, лучше я не стану рассказывать об этом по телефону. Благодарю вас. — Она повесила трубку и тихо сказала: — Он сейчас же придет. Ему еще придется посвятить в случившееся заместителя председателя — к сожалению, сэр Маркус сейчас находится в Израиле, — но первым делом нужно вызвать полицию. А теперь я, пожалуй, поговорю с остальными студентками.

Сестра Гиринг сделала попытку овладеть собой. Она громко высморкалась в платок, убрала его в карман и подняла покрытое красными пятнами лицо:

— Извините, наверное, это просто шок. Ведь все было так ужасно. Подумать только — произошла такая страшная вещь! И я еще впервые взяла класс! И мы все молча сидели и смотрели. И другие студентки тоже. Такой ужасный несчастный случай!

— Несчастный случай, сестра?!

Мистер Куртни-Бригс отвернулся от окна. Он стремительно подошел к ней и низко наклонил свою крупную голову. Он говорил резко и презрительно, словно выплевывал слова:

— Несчастный случай? Вы предполагаете, что этот едкий яд попал в ее пищу случайно? Или что девушка, находящаяся в здравом рассудке, решила покончить с собой таким невероятным, жутким образом? Ну-ну, сестра, почему бы вам не быть с собой честной? И не признать, что то, чему мы только что стали свидетелями, было убийством!

Глава 2

Полночное затишье

1

Был поздний вечер среды, 28 января, шестнадцатый день после смерти Хитер Пирс, и в студенческой гостиной па втором этаже Найтингейл-Хаус Кристина Дейкерс писала матери свое еженедельное письмо. Обычно она закапчивала его, успевая к вечерней почте, но на этой неделе ей не хватало энергии и настроения, чтобы выполнить должное. В корзинке для бумаг уже валялись два скомканных листа, и она начала снова.

Она сидела перед окном за одним из сдвоенных письменных столов, левым локтем почти касаясь тяжелой занавеси, которая загораживала влажную темноту ночи, а ладонью прикрывая написанное. Напротив нее настольная лампа освещала склоненную голову Мадлен Гудейл, так близко, что Кристина Дейкерс видела светлую полоску кожи в проборе, разделяющем ее волосы, и ощущала едва заметный запах шампуня. Перед Гудейл лежали два раскрытых учебника, из которых она делала выписки. Ничто, со злобной завистью подумала Дейкерс, ее не тревожит; ничто, происходящее в комнате или за ее пределами, не в силах отвлечь ее от спокойной сосредоточенности. Восхитительная и надежная Гудейл заставляла всех верить, что в этом году золотая медаль Джона Карпендера за высшие оценки на выпускном экзамене будет приколота именно к ее всегда безупречно чистому и наглаженному фартуку.

Испуганная силой этой неожиданной и постыдной неприязни, словно чувство это могло само собой передаться Гудейл, Кристина Дейкерс отвела взгляд от усердно склоненной головы однокашницы, находящейся в беспокоящей близости от нее, и оглядела комнату. Гостиная была такой знакомой после почти трех лет обучения, что обычно девушка едва замечала ее архитектурные детали или меблировку. Но сегодня она увидела их с неожиданной ясностью, как будто они не имели никакого отношения к ней или к ее жизни. Слишком просторное, чтобы быть уютным, помещение было обставлено так, как будто годами для него приобретались где только можно самые разнородные предметы мебели. Когда-то это была элегантная гостиная, но со стен давно уже содрали обои, теперь они стояли крашеными и пыльными, ожидая, как говорили, ремонта — когда позволят средства. Красивый камин из резного мрамора, отделанный дубом, дополнялся большой газовой печкой, старой и безобразной, но все еще замечательно греющей: ее уютное тепло достигало самых отдаленных уголков гостиной. Элегантный стол из красного дерева у дальней степы, заваленный грудами журналов, мог быть завещан самим Джоном Карпендером. Но теперь он потускнел, исцарапан и закапан чернилами, с него часто стирают пыль, но никогда не полируют. Слева от камина, составляя резкий с ним контраст, стоял огромный современный телевизор, подарок Лиги Друзей больницы. Перед ним — громадный диван, обитый кретоном, с продавленным сиденьем, и одно из парных кресел. Остальные кресла были такого же типа, как в поликлиническом отделении, по слишком состарились и расшатались, чтобы их можно было использовать для пациентов. Подлокотники из светлого дерева были изъедены червем, разноцветные виниловые сиденья вытянулись и продавились и сейчас, когда из камина веяло теплом, издавали неприятный химический запах. Одно из этих кресел пустовало. Это было кресло с красным сиденьем, на которое непременно усаживалась Хитер Пирс. Презирая интимность, которую предлагал диван, она садилась на него, немного в стороне от кучки студенток, собравшихся около телевизора, и смотрела на экран, старательно сохраняя безразличие, как будто это было удовольствие, от которого она легко могла отказаться. Время от времени она опускала глаза па книгу, лежащую у нее на коленях, словно предлагаемое ей экраном идиотское развлечение превышало ее способность выносить его. Ее присутствие, подумала Кристина Дейкерс, всегда было немного нежелательным и тягостным. Без этой напряженной фигуры, от которой веяло осуждением, атмосфера в студенческой гостиной всегда была более приятной и непринужденной. Но пустующее кресло с продавленным сиденьем было еще хуже. Кристина Дейкерс жалела, что у нее не хватает духу подойти к нему, поставить его рядом с остальными креслами, полукругом расположенными вокруг телевизора, и небрежно усесться на его продавленное сиденье, раз и навсегда изгнав это угнетающее привидение. Интересно, подумала она, чувствуют ли другие девушки его тягостное давящее присутствие? Спросить она не смела. Как знать, действительно ли двойняшки Бэрт, прижавшиеся друг к другу в глубине дивана, так уж увлечены гангстерским фильмом? Обе вязали один из тех толстых свитеров, которые постоянно носили зимой, их пальцы ловко орудовали спицами, тогда как глаза не отрывались от экрана. Рядом с ними в кресле лениво развалилась в брюках Джозефина Фоллон, перекинув через подлокотник ногу. Она только сегодня возвратилась из лазарета и еще была бледной и осунувшейся. В самом ли деле она была так поглощена этим героем с прилизанными волосами, в его высокой нелепой шляпе с резинкой под подбородком, с широкими подкладными плечами, хриплый голос которого, прерываемый выстрелами, заполнял комнату? Или она тоже болезненно ощущает присутствие здесь опустевшего красного кресла с продавленным сиденьем, с отполированными локтями Пирс закругленными подлокотниками?

Кристина Дейкерс вздрогнула и очнулась от задумчивости. Настенные часы показывали уже больше половины десятого. Снаружи усиливался шум ветра, похоже, предстояла бурная ночь. В редкие интервалы тишины, которыми одаривал фильм, Кристина слышала треск и тяжелые вздохи деревьев и представляла себе, как последние листья тихо падают на траву и на дорожку, превращая Найтингейл-Хаус в отрезанный от остального мира островок, где царят тишина и запустение. Она заставила себя взять ручку. Нужно поскорее закончить письмо! Скоро настанет время укладываться спать, и одна за другой студентки попрощаются и исчезнут, предоставив ей одной пробираться по скудно освещенной лестнице и по темному коридору. Конечно, Джо Фоллон останется сидеть здесь. Она никогда не уходит спать, пока телевизор не выключат на ночь. Потом она в одиночестве поднимется наверх, чтобы приготовить себе горячий виски с лимоном. Всем известны неизменные привычки Фоллон.

Но Кристина Дейкерс чувствовала, что у нее не хватит смелости остаться наедине с Фоллон. Даже для своего одинокого и пугающего пути из гостиной в спальню она предпочла бы любую другую компанию, только не Фоллон.

Она снова начала писать: «Пожалуйста, мама, перестань беспокоиться из-за убийства».

Двусмысленность предложения поразила ее, как только она увидела его написанным на бумаге. Нужно как-то избежать этого волнующего, страшного слова. Она переписала предложение: «И пожалуйста, мама, не волнуйся насчет того, что пишут в газетах. Тебе действительно не о чем беспокоиться. Я в полной безопасности и спокойна, и па самом деле никто не верит, что Пирс стала жертвой убийства».

Разумеется, это была неправда. Кое-кто все-таки считает, что Пирс хотели убить, иначе с чего бы здесь была полиция? И было бы смешно допустить, что яд совершенно случайно попал в ту бутылку или что Пирс, столь богопослушная, совестливая и чаще всего понурая Пирс, выбрала бы для ухода из жизни такой страшный и мучительный способ. Кристина Дейкерс продолжала: «У нас здесь еще находятся полицейские из местного отделения, но они нечасто к нам заходят. Они очень добры к нам, студенткам, и я не верю, что они кого-то из нас подозревают. Бедняжку Пирс не очень-то любили, но смешно даже подумать, что кто-то из наших хотел причинить ей зло».

Она задумалась: можно ли и в самом деле считать полицейских добрыми? Определенно они были очень корректными, очень вежливыми. Они втолковывали девушкам все эти убедительные банальности насчет важности сотрудничества с ними в расследовании этой ужасной трагедии, твердили, что нужно всегда рассказывать правду, не скрывая ничего даже того, что может показаться им тривиальным и пустячным. Ни один из них не повысил голос, никто не вел себя сердито и не запугивал их. И тем не менее все их боялись. Само присутствие в Найтиигейл-Хаус этих уверенных мужчин, подобно запертой двери в демонстрационный зал, было постоянным напоминанием о пережитой трагедии и страхе. Особенно страшным Кристине Дейкерс представлялся инспектор Бейли. Это был могучий здоровяк с круглым, как луна, лицом, его успокаивающий, отеческий голос составлял нервирующий контраст с холодными поросячьими глазками. Допросы казались нескончаемыми. Она все еще помнила бесконечные встречи с ним и те усилия воли, которые прикладывала, чтобы смотреть в эти пытливые глаза.

— Мне сказали, что после смерти Пирс вы были самой расстроенной. Возможно, вы с ней особенно дружили?

— Нет… на самом деле нет. Она ие была моей близкой подругой. Я едва знала ее.

— Ну, это прямо удивительно! И это после почти трех лет совместного обучения?! Я полагаю, вы должны были прекрасно узнать друг друга, ведь вы так близко и тесно живете и работаете.

Она попыталась объяснить:

— Да, в некотором отношении вы правы. Разумеется, мы прекрасно знаем привычки друг друга. Но я действительно не знала, какая она… я имею в виду как личность.

Глупый ответ. Как еще можно узнать человеку если не как личность? И это тоже была неправда. Она знала Пирс. Очень хорошо ее знала. — Но у вас были с ней хорошие отношения? вами не было ссор или чего-то в этом роде. Никаких недоразумений?

Странное слово. Недоразумение. Она снова увидела ту ужасную фигуру, падающую в агонии, пальцы, бессмысленно хватающие воздух, тонкую трубку, раздирающую ее рот в рану. Нет, это не было недоразумением.

— А остальные студентки? Они тоже дружили с Хитер Пирс? К ней никто не относился враждебно, насколько вам известно?

Враждебно! Глупое выражение. Интересно, какой же к нему антоним? Дружелюбие? Между нами было только дружелюбие. Пирс была дружелюбной. Она ответила:

— Насколько мне известно, у нее не было врагов. И если кто-то действительно не любил ее, он не стал бы ее убивать.

— Бы все твердите это. Но кто-то ее убил, верно? Если только яд предназначался именно Пирс. Она ведь случайно оказалась в роли пациентки. Вы знали, что Джозефина Фоллон заболела в тот вечер?

И снова все продолжалось. Вопросы о каждой минуте той последней жуткой демонстрации. Вопросы о бутылке с дезинфектантом в туалете. Полиция быстро обнаружила в кустах за домом пустую бутылку, с которой были тщательно стерты все отпечатки пальцев. В то темное январское утро кто-то вышвырнул ее из окна спальни или ванной. Вопросы о каждом ее движении с момента пробуждения. Постоянное напоминание этим угрожающим голосом, что они ничего не должны скрывать.

Она гадала, были ли так же напуганы остальные студентки. Двойняшкам Бэрт, кажется, все просто надоело, и они подчинялись внезапным вызовам инспектора, только пожимая плечами: «О господи, опять!» Мадлен Гудейл при вызове ничего не говорила и, вернувшись после допроса, также молчала.

Джозефина Фоллон была такой же сдержанной и молчаливой. Известно, что инспектор Бейли беседовал с ней в лазарете, как только она немного поправилась. Никто не знал, как она проходила, эта беседа. Говорили, что Фоллон подтвердила свое возвращение в Найтингейл-Хаус рано утром перед преступлением, но наотрез отказалась объяснить его. Это было очень на нее похоже. А теперь она вернулась в Найтингейл-Хаус и воссоединилась со своей группой. Она еще ни разу не упомянула про смерть Пирс. Кристина Дейкерс все думала, когда и как она это сделает, и болезненно ощущала скрытое значение каждого ее слова; она снова взялась за письмо: «После смерти Хитер Пирс мы не пользуемся демонстрационной комнатой, но в остальном класс продолжает учебу по программе. Только одна из наших студенток, Диана Харпер, оставила школу. Через два дня после смерти Пирс за ней приехал отец, и полиция, видно, не возражала против ее отъезда. Мы все считаем, что с ее стороны глупо покидать школу, когда до окончания осталось так немного, но ее отец никогда не хотел, чтобы она стала медсестрой, и все равно она обручена и должна выйти замуж, так что, наверное, она решила, что учеба для нее уже не важна. Больше никто и не думает уезжать, да и в самом деле здесь нет ни малейшей опасности. Поэтому прошу тебя, дорогая мамочка, не волнуйся за меня. А теперь я расскажу тебе о завтрашней программе».

Дальше уже можно было писать без черновика, закончить письмо будет очень легко. Она перечитала написанное и решила, что все нормально. Вытянув из пачки чистый лист бумаги, она начала переписывать его начисто. Если повезет, она успеет закончить до того, как завершится фильм и двойняшки соберут свое вязание и отправятся спать.

Она торопливо писала и через полчаса, дописав до конца, с облегчением увидела, что фильм только приближается к последней сцене страстных объятий героев. В тот же момент Мадлен Гудейл сняла очки для чтения, оторвала голову от книги и захлопнула ее. Дверь в гостиную открылась, и на пороге появилась Джулия Пардоу.

— Я вернулась, — объявила она и сладко зевнула. — Фильм оказался паршивым. — Кто-нибудь заварит чай?

Ей никто не ответил, но двойняшки воткнули свои спицы в клубки шерсти и направились к ней, по пути выключив телевизор. Пардоу никогда не занималась приготовлением чая, если могла для этого кого-нибудь найти, и обычно на это соглашались двойняшки. Последовав за ними, Кристина Деикерс на пороге оглянулась на молчаливую Фоллон, оставшуюся теперь наедине с Мадлен Гудейл. У Денкерс возникло неожиданное желание заговорить с Фоллон, сказать, что она очень рада ее возвращению в школу, спросить у нее про здоровье или просто пожелать ей спокойной ночи. Но слова словно застряли у нее в горле, минута прошла, и последнее, что она видела, закрывая за собой дверь, было бледное, осунувшееся лицо Фоллон и ее пустой взгляд, остановившийся на телевизоре, как будто она не сознавала, что экран погас.

2

В больницах так или иначе время всегда фиксируется: секундами измеряется биение пульса, скорость поступления крови или плазмы из капельницы, минутами — остановка сердца, часами — повышение и понижение температурной кривой, длительность операции. Когда события ночи с 28 па 29 января стали предметом расследования, лишь несколько главных лиц больницы Джона Карпендера не могли вспомнить, что они делали или где были в каждый момент своего бодрствования. Возможно, они предпочитали не говорить правду, но по меньшей мере знали, где она скрывается.

Это была ночь жестокой, хотя и непостоянной бури, ветер каждый час менял свою интенсивность и даже направление. В десять часов вечера он глухо рыдал в почти обнаженных кронах деревьев. Через час его вой неожиданно достиг яростного крещендо. Огромные вязы вокруг Найтингейл-Хаус стонали и трещали под бешеными атаками бури, в то время как ветер заходился от истерического дьявольского хохота в их ветвях. Груды опавших листьев, скопившихся вдоль заброшенных дорожек, намокших под дождем, подняло в воздух, рассеяло и понесло по ветру. Они кружились в темноте, как взбесившиеся насекомые, приклеиваясь к мокрым черным стволам. В операционной на верхнем этаже больницы мистер Куртни-Бригс продемонстрировал свою невозмутимость перед лицом бури; пробормотав помощнику, что ночь просто дикая, он снова склонился к столу, вернувшись к созерцанию интересной хирургической проблемы, обнажившейся и пульсирующей между отведенными назад краями раны. Этажом ниже в тихих и слабо освещенных палатах больные бормотали и беспокойно ворочались в постелях, как будто сквозь сон чувствовали разгулявшуюся снаружи суматоху. Рентгенолог, которую вызвали из дома, чтобы срочно сделать снимок пациента мистера Куртни-Бригса, укрыла аппарат покрывалом, выключила свет и задумалась, сможет ли она найти дорогу на своеи маленькой машине. Ночные медсестры бесшумно двигались между кроватями больных, проверяя окна, плотнее задергивая шторы, словно препятствуя проникновению внутрь грозной и чуждой стихии. Ночной сторож в домике у главных ворот неловко поерзал на стуле, затем, кряхтя, встал и подкинул в огонь еще несколько брикетов угля. В его печальном уединении ему хотелось большего тепла и уюта. Маленькая сторожка, казалось, вздрагивала от каждого порыва ветра.

Но незадолго до полуночи шторм утих, как будто почувствовав приближение ведьминого часа, смертной минуты ночи, когда пульс человека замедляется и умирающий легче всего ускользает в последнее забытье. В течение минут пяти сохранялась неестественная тишина, сопровождавшаяся приглушенными ритмическими стонами, когда ветер внезапно налетал и вздыхал среди деревьев, словно утомленный собственным бешенством. Закончив операцию, мистер Куртни-Бригс стянул резиновые перчатки и прошел в гардеробную хирургов. Переодевшись, он позвонил по телефону на сестринский этаж в Найтиигейл-Хаус и попросил сестру Брамфет, отвечающую за частных пациентов, вернуться в палату, чтобы наблюдать за больным в первый критический для него послеоперационный час. Он с удовлетворением отметил, что ветер уже стих и что она сможет пройти через территорию, как делала это тысячу раз во время его вызовов. Он не счел нужным заехать за ней на машине.

Меньше чем через пять минут после этого сестра Брамфет уверенно шагала под деревьями, плащ облеплял ее, как флаг обвивает флагшток, капюшон был низко надвинут над сестринским чепцом. В этот краткий перерыв в буре в лесу было удивительно тихо и спокойно. Она быстро ступала по мокрой траве, чувствуя сырую землю

сквозь тонкие подметки своих туфель; время от времени ветка, поврежденная ураганом, отрывалась от последней связывающей ее с родным деревом нити и медленно и бесшумно падала к ее ногам. К тому моменту, когда она оказалась в тишине и покое частного отделения и стала помогать дежурной студентке-третьекурснице устраивать послеоперационную кровать и готовить капельницу для переливания крови, ветер снова поднялся. Но сестра Брамфет, поглощенная работой, уже ие заметила этого.

Вскоре после половины первого Альберт Колгейт, привратник, дежуривший в главной сторожке и задремавший над раскрытой газетой, очнулся от метнувшегося по окну луча света и ворчания мотора приближающегося автомобиля. Он подумал, что это должен быть «даймлер» мистера Куртни-Бригса. Значит, операция закончена. Он ожидал, что машина выедет за главные ворота, но вдруг она остановилась, и раздались два нетерпеливых сигнала. Недоуменно бормоча, привратник наспех накинул пальто и вышел на порог. Опустив стекло, мистер Куртни-Бригс закричал ему, перекрывая шум ветра:

— Я хотел выехать через Винчестерские ворота, но там поперек дороги лежит дерево. Я подумал, что стоит сообщить об этом. Посмотрите там, когда сможете.

Привратник сунул голову в оконце, и его обдало восхитительным ароматом дыма сигары, дорогого лосьона и кожи. Мистер Куртни-Бригс слегка отпрянул назад. Привратник сказал:

— Это наверняка один из этих старых вязов, сэр. Я сразу доложу об этом утром. Сегодня я уже ничего не смогу сделать, сэр, в такой-то ураган!

Мистер Куртни-Бригс начал поднимать стекло, и привратник быстро убрал голову. Хирург сказал:

— А сейчас ничего и не нужно делать. Я привязал к одной ветке свой белый шарф. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь поехал по этой дороге да утра. Но если поедет, то сразу заметит шарф. Но вы можете предупредить того, кто выберет этой путь. До свидания, Колгейт.

Длинная машина стремительно вылетела за ворота, и Колгейт вернулся в сторожку. Он тщательно проверил время по часам над камином и сделал запись в своем блокноте: «12.32. Мистер Куртни-Бригс сообщил мне о поваленном дереве, лежащем поперек дороги на Винчестер-роуд».

Он снова уселся на стуле и взял газету, когда его неожиданно поразила мысль о том, как странно, чтя мистер Куртни-Бригс пытался выехать через Винчестерские ворота. Эта дорога не была его самым коротким путем домой, и он редко ею пользовался. По-видимому, подумал Колгейт, у пего есть ключи от Винчестерских ворот. У мистера Куртни-Бригса есть ключи почти от всех дверей больницы. Но все равно это очень странно.

Почти ровно в два часа ночи на тихом третьем этаже Найтингейл-Хаус Морин Бэрт беспокойно пошевелилась во сне, что-то невнятно пробормотала припухшими губами и проснулась от неприятного сознания, что три чашки чаю на ночь оказалось слишком много. Она немного полежала, сквозь дрему ощущая рев ветра, подумала, что потом сможет уже не заснуть, затем решила, что дискомфорт уж слишком большой, и зажгла лампу у кровати. Мгновенно вспыхнувший свет ослепил ее и заствил окончательно проснуться. Она сунула ноги в шлепанцы, набросила на плечи халат и побрела в коридор. Когда она тихо притворила за собой дверь спальной, внезапный порыв ветра всколыхнул занавеску на дальнем окне коридора. Она подошла закрыть его. Сквозь бешеные взмахи ветвей и их скачущие тени она увидела здание больницы, противостоящее урагану, оно было похоже на огромный корабль на якоре; палаты больных были слабо освещены по сравнению с вертикальным рядом ярко светящихся окон сестринских кабинетов и больничных кухонь. Она осторожно опустила окно и, слегка пошатываясь после сна, двинулась по коридору к туалету. Меньше чем через минуту она снова появилась в коридоре и на мгновение остановилась, чтобы привыкнуть к мраку. В этот момент из скопления теней на вершине ступенек одна отделилась, двинулась вперед и превратилась в фигуру человека, скрытого плащом и капюшоном. Морин была не из нервных и в своем полусонном состоянии лишь удивилась, что кто-то еще проснулся и находится рядом. Она сразу поняла, что это сестра Брамфет. Сквозь темноту коридора та пристально впилась в нее взглядом сквозь очки. Голос сестры показался ей неожиданно резким:

— Вы одна из двойняшек Бэрт, верно? Что вы здесь делаете? Кто-нибудь еще встал?

— Нет, сестра. Во всяком случае, так мне кажется. Я просто ходила в туалет.

— А, понятно. Ну, тогда все нормально. Я подумала, что буря всех подняла на ноги. Я только что вернулась из своей палаты. У одного из пациентов мистера Куртни-Бригса начался рецидив, и его пришлось срочно оперировать.

— Да, сестра, — сказала Морин, не понимая, что еще от нее ожидают.

Ее удивило, что сестра Брамфет сочла необходимым объяснить свое присутствие простой студентке, и она с некоторой неуверенностью смотрела, как сестра Брамфет плотнее завернулась в плащ и быстро зашагала к дальней лестнице. Ее комната была этажом выше, прямо рядом с квартирой Матроны. Дойдя до площадки, она обернулась и хотела что-то сказать, когда медленно открылась дверь спални Ширли Бэрт, которая высунула в коридор взлохмаченную голову.

— В чем дело? — спросила она сонным голосом. Сестра Брамфет направилась к ним:

— Ничего, дорогая. Я только что вернулась ил палаты больного и иду спать. А Мории пришлось встать, чтобы сходить в туалет. Вам не о чем беспокоиться.

По Ширли нельзя было сказать, что она беспокоится. Она побрела к лестничной площадке, заворачиваясь в халат. Спокойно и благодушно она сказала:

— Когда Морин просыпается, я тоже встаю. Мы всегда все делаем одинаково с тех пор, как родились. Можете спросить у мамы!

Немного неуверенная после сна, но вовсе на возмущенная тем, что семейный феномен продолжает действовать, она плотно закрыла дверь своей спальни, как человек, который, проснувшись, решил уже не ложиться.

— Нечего и пытаться снова уснуть в такую бурю. Я хочу сварить какао. Принести вам наверх чашку какао, сестра? Это поможет вам заснуть.

— Нет, благодарю вас, дорогая. Не думаю, что мне будет трудно уснуть. Только ведите себя тихо, чтобы не разбудить остальных. И не простудитесь. — Она снова повернулась к лестнице.

Мории сказала:

— Кажется, Фоллон тоже проснулась. Во всяком случае, у нее горит лампа.

Все трое обернулись в коридор, куда из замочной скважины в двери Джозефины Фоллон пробивался узкий лучик света и падал на противоположи ную стену маленьким светящимся пятном.

Ширли сказала:

— Тогда мы отнесем ей какао. Наверное, она проснулась и читает. Пойдем, Морин! Спокойной ночи, сестра.

Они зашаркали шлепанцами по коридору, направляясь к маленькой буфетной в дальнем конце. После секундной паузы, во время которой сестра Брамфет пристально смотрела им вслед с напряженным лицом и бесстрастным выражением глаз, она наконец повернулась и поднялась к себе.

Ровно через час после этого — неслышно и незаметно для всех обитателей Найтингейл-Хаус — ослабевшая оконная рама в оранжерее, которая лихорадочно дергалась на протяжении всей ночи, рухнула внутрь и разбилась на плиточном полу на мелкие осколки. Словно хищник, рыскающий в поисках добычи, внутрь ворвался бешеный ветер. Его ледяное дыхание разметало журналы на плетеном столике и заставило колыхаться широкие листья пальм. Наконец он налетел на длинный белый буфет, установленный под полками с растениями. Накануне вечером тот, кто последним шарил в его глубине, неплотно прикрыл дверцу, которая так и оставалась открытой, вися на петлях. Но теперь ветер заставил ее тихо раскачиваться взад-вперед, пока — словно ему наскучило это занятие — наконец не закрыл ее мягким, решительным толчком.

А все живое под крышей Найтингейл-Хаус спало крепким сном.

3

Кристину Дейкерс разбудила трель будильника, стоящего на прикроватной тумбочке. Слабо светящийся циферблат показывал 6.15. Даже с раздвинутыми шторами в комнате царил полный мрак. Квадрат слабого света, лежащий на полу, как она знала, падал не от двери, а от отдаленных огней больницы, где ночной персонал уже собирался выпить первую чашку чаю. Девушка полежала с минуту, стараясь окончательно проснуться и сосредоточиться мыслями на предстоящем-дне. Несмотря на дикую бурю, спала она очень хорошо и только в какое-то мгновение сквозь сон ощутила ураганный ветер и шум. С внезапной радостью она почувствовала, что готова уверенно встретить наступающий день. Казалось, вдруг рассеялись все тревоги и дурные предчувствия, угнетавшие ее накануне и всю последнюю неделю. Теперь они представлялись просто следствием переутомления и временной депрессии. После смерти Пирс она словно попала в темный туннель, где царили печаль и неуверенность, но сегодня утром каким-то волшебным образом Кристина снова вынырнула па дневной свет. Это было похоже на пробуждение в рождественское утро, когда она была ребенком. Или на летние каникулы после целого года занятий. Или на ощущение себя здоровой после болезни с уютным сознанием, что мама дома и что впереди ее ждут все утехи выздоравливающей. Это было возвращением к знакомой жизни.

Впереди сиял новый день. Она припомнила все его обещания и удовольствия. Утром будет лекция по лекарствам. Это очень важно. Она всегда отставала в изучении лекарств и их дозировки. Потом, после перерыва на кофе, мистер Куртни-Бригс проведет свой семинар по хирургии. Считалось большим преимуществом, что такой известный хирург намерен уделить столько своего драгоценного времени обучению медсестер. Девушка немного побаивалась его, особенно шквала его вопросов. Но сегодня она будет храброй и станет отвечать ему уверенно. Затем днем больничный автобус отвезет их группу в местную клинику матери и дитя, чтобы посмотреть на работу тамошнего персонала. Это тоже очень важно для тех, кто со временем собирается стать районной медсестрой. Она еще немного полежала, с удовольствием обозревая предстоящую программу дня, затем встала, надела тапочки, дешевый халатик и двинулась по коридору в подсобную комнатку студенток.

В Найтингейл-Хаус девушек поднимали ровно в семь часов утра, но большинство студенток, привыкших вставать рано во время дежурства в палатах, предпочитали заводить будильник на 6.30, чтобы иметь время выпить чаю и поболтать. Все ранние пташки были уже на месте. В небольшой комнатке ярко горел свет, было по-домашнему уютно и, как всегда, пахло туалетным мылом, чаем и кипяченым молоком. Обстановка была спокойной и веселой. Сестры Бэрт тоже находились здесь, чуть припухшие после сна, и каждая плотно куталась в ярко-красный халат. Морин держала на коленях портативный приемник и покачивала бедрами и плечами в такт бодрой музыки, которую транслировала станция Би-би-си. Ее двойняшка водрузила на поднос их большие кружки и шарила в жестянке в поисках бисквитов. Кроме них в комнате находилась еще Мадлен Гудейл, которая, укутавшись в старый клетчатый халат, следила за чайником, ожидая, когда из его носика вырвется первая струйка пара. В состоянии оптимизма и облегчения Кристина Дейкерс готова была обнять их всех.

— А где же сегодня Фоллон? — спросила Морин Бэрт, впрочем, без особого интереса.

Джозефина Фоллон была известна тем, что вставала позже всех, но обычно одна из первых готовила себе чай. У нее была привычка уносить его в спальню, чтобы снова понежиться в постели до самого последнего момента, чтобы только успеть к завтраку. Но сегодня утром ее заварной чайник и чашка с блюдцем из одного сервиза все еще стояли в буфете рядом с банкой китайского чая, который Фоллоп предпочитала тому крепкому коричневому напитку, который, по мнению остальных, необходимо было выпить перед наступлением дня.

— Я позову ее, — предложила Кристина Дейкерс, готовая услужить всем и жаждущая отпраздновать свое освобождение от напряжения последних недель, проявляя великодушие и щедрость.

— Подожди немного, тогда ты сможешь отнести ей чашку из моего чайника, — остановила ее Морин.

— Она не любит индийский чай. Я посмотрю, проснулась ли она, и тогда скажу ей, что чайник уже кипит.

Кристина Дейкерс даже хотела приготовить Фоллон ее чай. Но тут же передумала. Не то чтобы Фоллон была особенно нетерпима и непредсказуема, но почему-то подруги не вмешивались в ее дела и не трогали ее вещи, так же как и не ожидали, чтобы она поделилась с ними чем-нибудь. Вещей у нее было немного, но все были очень дорогими, элегантными, старательно выбранными и до такой степени казались неотъемлемой частью ее личности, что прикасаться к ним было святотатством.

Кристина Дейкерс чуть ли не вприпрыжку пустилась по коридору к спальне Фоллон. Дверь была незаперта, но ее это не удивило. С тех пор как одна из студенток тяжело заболела и не смогла добраться до двери, чтобы отпереть ее, девушкам запретили запираться на ночь. После смерти Пирс некоторые все же поворачивали ключ в замке, и если сестры замечали это, то никому не делали замечаний. Вероятно, сами они тоже спали более спокойно за запертой дверью. Но Фоллон не боялась.

Шторы были плотно сдвинуты. Лампа рядом с кроватью была включена, но колпак был повернут таким образом, что смутное пятно света падало на противоположную стену, оставляя кровать в тени. На подушке виднелись темные разметавшиеся волосы. Кристина Дейкерс нащупала стенной выключатель и помедлила, прежде чем повернуть его. Затем осторожно повернула, как будто хотела мягко и постепенно осветить комнату и не очень резко разбудить Фоллон. Комнату залил яркий свет. Кристина Дейкерс на секунду зажмурилась, ослепленная, затем очень тихо двинулась к кровати. Она не закричала. С минуту она стояла совершенно спокойно, глядя на тело Фоллон и слегка улыбаясь, словно в удивлении. Она не сомневалась, что Фоллон была мертва. Ее широко открытые глаза были тусклыми и непроницаемыми, как у мертвой рыбы. Кристина Дейкерс наклонилась и пристально посмотрела в них, как будто желая увидеть там свет или обнаружить собственное отражение. Затем медленно повернулась и вышла, выключив свет и закрыв за собой дверь. Она шла по коридору, покачиваясь, как лунатик, и придерживаясь рукой за стену.

Сначала студентки не заметили ее возвращения. Затем три пары глаз остановились на ней, три фигуры замерли в растерянном испуге. Кристина Дейкерс прислонилась к косяку двери и открыла рот, но не издала ни звука. Похоже, у нее что-то случилось с горлом. Челюсть у нее непроизвольно вздрагивала, а язык прилип к нёбу. Она умоляюще смотрела на подруг. Казалось, целую минуту она пыталась побороть свое косноязычие, а они молча наблюдали за ее муками.

Когда наконец к ней вернулся дар речи, она заговорила спокойно и как бы удивленно:

— Это Фоллон. Она умерла.

Она улыбнулась, как будто только что очнулась ото сна, и терпеливо пояснила:

— Кто-то убил Фоллон.

Комната мигом опустела. Она не слышала, как девушки промчались по коридору. Она была одна. Чайник уже закипел, его крышка назойливо дребезжала под действием пара. Она осторожно убавила газ, сосредоточенно нахмурившись. Потом очень медленно, как ребенок, которому поручили важную работу, сняла с полки банку с чаем, элегантный заварной чайник, такую же чашку и блюдце и, тихо напевая про себя, приготовила для Фоллон чашку утреннего чая.

Глава 3

Незнакомцы в доме

1

— Сэр, пришел патологоанатом. Констебль просунул коротко стриженную голову в спальню и вопросительно поднял брови.

Старший инспектор Адам Делглиш с трудом развернул свое крупное тело в узком пространстве между спинкой кровати и дверцей гардероба, отвлекшись от осмотра одежды умершей девушки. Он взглянул на часы. Восемь минут одиннадцатого. Сэр Майлс Хоннимен, как всегда, прибыл вовремя.

— Хорошо, Фенинг. Попросите его подождать, ладно? Мы здесь через минуту закончим. Тогда кто-нибудь из нас выйдет и освободит для него место.

Кивнув, круглая голова исчезла. Делглиш закрыл гардероб и протиснулся между ним и спинкой кровати. Здесь явно не хватало места для четвертого человека. Огромная туша полицейского снимавшего отпечатки пальцев, занимала пространство между столиком у кровати и окном, где он, сложившись чуть не вдвое, осторожно наносил порошок на поверхность бутылки из-под виски, поворачивая ее за пробку. Рядом с бутылкой стояла тарелка, на которой были видны четкие отпечатки пальцев мертвой девушки.

— Есть что-нибудь? — спросил Делглиш. Полицейский молчал, старательно вглядываясь в результаты работы.

— Виден отличный набор отпечатков, сэр, которые определенно принадлежат ей. И ничего больше. Похоже, что продавец перед тем, как завернуть бутылку, по привычке протер ее. Интересно посмотреть, что у нас получится с бокалом.

Он завистливо взглянул на бокал, выпавший из руки девушки и лежащий в складках одеяла. Он не мог им заняться, пока фотограф не закончит свое дело.

Полицейский снова склонился над бутылкой. За его спиной фотограф из Скотленд-Ярда маневрировал со своей треногой и фотокамерой — как заметил Делглиш, новой монорельсовой камерой Камбо. Раздался щелчок, вспышка света — и изображение мертвой девушки выскочило на них и замерло, повиснув в воздухе, обжигая собой сетчатку глаз Делглиша. В этом резком, моментальном сиянии свет и тени были усилены и искажены. Длинные черные волосы девушки разметались по ослепительно белоснежной подушке, открытые глаза казались мраморными и выпуклыми, как будто трупное окоченение немного выдавило их из орбит, кожа девушки была очень белой и гладкой, словно отталкивающей на ощупь, искусственной оболочкой, плотной и непроницаемой, как винил. Делглиш сморгнул, смахивая изображение игрушечной колдуньи, нелепой куклы, небрежно брошенной на подушку. Когда он снова взглянул на нее, она опять была мертвой девушкой, лежащей в постели, не больше и не меньше. Еще два раза искаженное изображение выскакивало на него и повисало в воздухе, застывая, когда фотограф сделал две фотографии «полароидом», чтобы немедленно передать их Делглишу — он всегда об этом просил. Затем все кончилось.

— Это был последний снимок, я закончил, сэр, — сказал фотограф. — А теперь я впущу сэра Майлса.

Он выглянул за дверь, тогда как полицейский, занимающийся отпечатками пальцев, удовлетворенно хмыкнув, бережно взял пинцетом бокал с одеяла и поставил его рядом с бутылкой.

Сэр Майлс, очевидно, ожидал на лестничной площадке, потому его знакомая Делглишу толстая фигура с крупной головой в черных завитках волос, и с живыми маленькими глазками сразу же протиснулась в спальню. Он принес с собой атмосферу благодушия мюзик-холла и, как обычно, слабый запах едкого пота. Вынужденная задержка не вывела его из себя. А между тем сэр Майлс, обладавший Божьим даром по части судебной патологии, любитель-лекарь, если вы предпочитаете так воспринимать его, не очень легко переносил оскорбления. Он заработал свою репутацию и, возможно, недавнее посвящение в рыцарское достоинство своей твердой приверженностью принципу не оскорблять людей, какое бы скромное положение в обществе они ни занимали. Он поздоровался с уходящим фотографом и с другим полицейским, как будто они были его старыми друзьями, а также с Делглишем, назвав его по имени. Но его приветливость была формальной; предстоящее ему занятие уже захватило его, когда он пробирался поближе к кровати. Делглиш презирал его как вампира, хотя с трудом признавал рациональную причину неприязни. В нашем превосходно организованном мире тот, для кого фетишем являются ноги, станет, конечно, педикюрщиком; для кого этим фетишем являются волосы — парикмахером, и, естественно, вурдалаки — судебными патологоанатомами. И просто странно, что лишь немногие выбрали себе эту профессию. Но сэр Майлс сам давал повод для обвинения в вампирстве. К каждому новому трупу оп приближался с вожделением, чуть ли не с радостью; его мрачные шутки стали достоянием почти всех клубов Лондона; в вопросах смерти он был признанным экспертом, который получал несомненное удовольствие от своей работы. В его обществе Делглиша стесняло и подавляло сознание, что он не терпит этого человека; казалось, антипатия так и сочилась из него. Но сэр Майлс не замечал этого. Он слишком любил себя, чтобы представить, что другие могут не так уж его любить, и эта уверенность во всеобщей любви придавала ему некий шарм. Даже те из его коллег, кто считал предосудительными его самонадеянность и тщеславие, его погоню за известностью и безответственность большинства его публичных заявлений, не могли ненавидеть его так сильно, как следовало бы. Говорили, что женщины находят его интересным. Возможно, они испытывали к нему патологическое влечение. Безусловно, он принадлежал к тем заразительно добродушным людям, которые непременно находят мир приятным местом уже только потому, что они существуют в нем.

Он всегда что-то пришепетывал над трупом. И сейчас — тоже. Он откинул простыню вздрагивающими от любопытства короткими толстыми пальцами. Делглиш отошел к окну и уставился на мятущиеся ветки, за которыми здание больницы, все еще с освещенными окнами, сверкало как нереальный дворец, парящий в воздухе. За спиной слышался шорох белья. Сэру Майлсу предстояло только предварительное обследование, но одной мысли об этих толстых пальцах, бесцеремонно ощупывающих нежное тело, было достаточно, чтобы мечтать о мирной кончине в своей собственной постели. Основное исследование трупа будет произведено позже на столе в морге, в алюминиевой ванне с ее мрачными приспособлениями в виде дренажных трубок и распылителей, с помощью которых тело Джозефины Фоллон будет расчленено во имя справедливости, науки или любопытства или того, что вам угодно. А после этого помощник сэра Майлса по моргу заработает свою гинею тем, что снова сошьет останки, придав им приличное сходство с человеческим существом, чтобы семья могла без дополнительного потрясения увидеть тело. Если у нее вообще есть семья. Он подумал, кто же будет официально хоронить Фоллон. Пока что поверхностный осмотр ее комнаты ничего не дал — ни фотографий, ни писем, — чтобы предположить, что у нее были тесные связи с какой-либо живой душой на этом свете.

Пока сэр Майлс потел и мурлыкал над телом, Делглиш повторил осмотр комнаты, старательно избегая смотреть на патологоанатома. Он понимал, что его брезгливость иррациональна, и отчасти стыдился ее. Сам по себе посмертный осмотр трупа его не смущал. Он не выносил бесстрастного исследования еще теплого женского тела. Всего несколько часов назад девушка могла требовать благопристойности в отношении к себе, могла выбирать себе доктора, была вольна отвергнуть эти неестественно белые и жадные пытливые пальцы. Несколько часов назад она была человеческим существом. Теперь это была только мертвая плоть.

Это была комната женщины, которая предпочитала не обременять себя лишним барахлом. Она держала только необходимые для удобства вещи и два-три тщательно отобранных украшения. Как будто она доставала необходимые ей вещи по списку и, не отклоняясь от него, выбирала лишь дорогостоящие предметы, но не экстравагантные. Пушистый ковер у кровати, решил он, уж наверняка не был доставлен сюда комитетом управления больницей. В комнате была только одна картина, но это была подлинная акварель, замечательный пейзаж кисти Роберта Хиллза, повешенная так, чтобы ее с наибольшим эффектом освещал свет из окна. На подоконнике стояло единственное украшение — статуэтка стаффордширской керамики — изображение Джона Уэсли, проповедующего со своей кафедры. Делглиш повертел ее в пальцах. Она была великолепна; определенно, коллекционный экземпляр. Но здесь не было ни одной из тех загромождающих помещение вещиц, которыми обитательницы институтов всегда забивают свои комнаты, чтобы придать им домашний уют.

Он подошел к книжному шкафу, стоящему рядом с кроватью, и снова просмотрел книги. Казалось, их тоже выбирали, чтобы читать в определенном настроении. Сборники современной поэзии, включая последний томик его собственных стихов; полное собрание Джейн Остин, довольно зачитанное, но в кожаном переплете и напечатанное на отличной индийской бумаге; несколько книг по психологии, где удачно сохранялся баланс между школьным учебником и популярным просветительством; около двух дюжин современных романов в бумажных обложках: Грин, Воу, Комптон Бэрнет, Хартли, Пауэлл, Кэри. Но в основном здесь была поэзия. Глядя на книги, он подумал: «У нас общие вкусы. Если бы мы встретились, во всяком случае, нашли бы, о чем поговорить». «Мое я уменьшается со смертью каждого человека». Ну, конечно, доктор Дон. Эта слишком затасканная фраза стала признаком изысканного остроумия в нашем перенаселенном мире, где равнодушие и невмешательство практически стало социальной необходимостью. Но все-таки некоторые личности сохранили способность больше, чем другие, огорчать людей своим уходом в мир иной. Впервые за много лет он осознал смысл пустоты, личной иррациональной утраты.

Он продолжал осмотр комнаты. В ногах постели стоял гардероб с приставленным к нему комодом, ублюдочное повоизобретеиие светлого дерева, предназначенное — если только кто-то сознательно изобрел столь безобразный предмет мебели — обеспечить максимум места для вещей при минимуме пространства комнаты. Верх комода играл роль туалетного столика, где стояло небольшое зеркало, перед которым лежали головная щетка и расческа. Больше ничего.

Он выдвинул левый ящик. В нем хранилась косметика, флакончики с духами и тюбики, аккуратно разложенные на маленьком подносе из папье-маше. Здесь было больше, чем он ожидал найти: очищающие кремы, пачка косметических салфеток, крем-пудра, компактная пудра, тени для век, тушь для ресниц. Видимо, она следила за своей внешностью. Но каждого средства было только по одному экземпляру. Никаких опытных образцов, никаких случайных покупок, ни одного наполовину использованного и выжатого тюбика с содержимым, противной массой застывшим вокруг крышечки. Эта коллекция как бы говорила: «Это все то, что мне подходит. Все, что мне нужно. Не больше и не меньше».

Он открыл правый ящик. В нем не было ничего, кроме переплетенного файла, каждое отделение которого было пронумеровано. Он перелистал его содержимое. Свидетельство о рождении. Свидетельство о крещении в баптистской церкви. Сберегательная книжка. Фамилия и адрес ее поверенного. Личных писем не было. Он сунул файл под мышку.

Двинулся к гардеробу и снова просмотрел ее одежду. Три пары брюк. Кашемировые джемперы. Зимнее пальто из ярко-красного твида. Четыре прекрасно сшитых платья из тонкой шерсти. Все они были высокого качества. Для учащейся медсестры это был дорогой гардероб.

Он услышал заключительное удовлетворенное хрюкание сэра Майлса и обернулся. Патологоанатом, выпрямившись, стягивал резиновые перчатки, такие тонкие, что казалось, он сдирает со своих рук верхний слой кожи. Он сказал:

— Мертва, я бы сказал, около десяти часов. В основном я сужу по ректальной температуре и по степени окоченения нижних конечностей, но это не больше чем предположение, дружище. Эти вещи ненадежны, как вы знаете. Нужно посмотреть содержимое желудка, оно может дать нам ключ к разгадке. В настоящий момент по клиническим признакам я могу сказать, что смерть наступила в районе полуночи плюс-минус час. Глядя на дело с точки зрения здравого смысла, думаю, она умерла, когда выпила на ночь это свое питье.

Полицейский закончил осматривать бутылку и бокал, поставил их на столик и теперь занимался дверной ручкой. Сэр Майлс пробрался к столу и, не дотрагиваясь до бокала, приблизил нос к самому его краю:

— Виски. Но что еще там было? Вот о чем, мой дорогой друг, мы всегда себя спрашиваем. Вот что нас интересует. Одно ясно: это не был кислотный яд. На этот раз это не карболовая кислота. Кстати, вскрытие той, другой девушки делал не я. Этой маленькой работой занимался Рикки Блейк. Плохо дело… Полагаю, вы ищете связь между этими двумя смертями?

— Это допустимо, — сказал Делглиш.

— ожет быть, может быть… Вряд ли это естественная смерть. Но мы должны подождать результатов токсикологического анализа. Тогда что-нибудь узнаем. Признаков того, что она задохнулась или ее задушили, нет. К этому нас подводит отсутствие внешних признаков насилия. Кстати, она была беременна. Я бы сказал, на третьем месяце. Я почувствовал там некое приятное маленькое колебание. Не обнаруживал такого признака со студенчества. Конечно, вскрытие покажет.

Он пытливо оглядел комнату маленькими глазками, горящими от возбуждения:

—Как видно, никакой бутылочки или коробочки из-под яда. Если, конечно, это был яд. И никакой прощальной записки, которую обычно оставляют самоубийцы.

— Это не считается убедительным доказательством самоубийства, — сухо сказал Делглиш.

— Я знаю, знаю. Но большинство из них оставляют маленькие billets doux, так сказать, любовные записки. Они любят рассказывать сказки, мой дорогой друг… Любят рассказывать сказки. Похоронный фургон, кстати, уже здесь. Я заберу ее, если вы все здесь закончили.

— Я закончил, — сказал Делглиш.

Он стоял и смотрел, как санитары втащили носилки в комнату и ловко переместили на них тело девушки. Сэр Майлс топтался рядом с ними с нервозным возбуждением эксперта, который обнаружил особенно ценный экземпляр и теперь озабочен его безопасной транспортировкой. Было странно, что после исчезновения этой инертной массы костей и напряженных мышц комната стала такой пустой и одинокой. Делглиш заметил это еще до того, как тело вынесли; это ощущение опустевшей сцены, небрежно разбросанного реквизита, лишенного значения и смысла, выкачанного воздуха. Только что умерший обладает своей загадочной харизмой; не случайно в присутствии покойника люди говорят шепотом. Но вот она ушла, и ему больше нечего делать в этой комнате. Он оставил полицейского описывать и фотографировать свои находки и вышел в коридор.

2

После одиннадцати утра в коридоре было еще очень темно, единственное окно в конце коридора выделялось прямоугольником, смутно светлеющим за задернутой шторой. Сначала Делглиш мог разглядеть лишь очертания трех красных ведер, на случай пожара наполненных песком, и конус огнетушителя, поблескивающий па дубовых панелях стены. Железные скобы, намертво вделанные в дерево, составляли нелепый контраст с элегантными светильниками в форме изогнутых спиралью медных бра, которые свисали из центра резных четырехлистников. Они, вероятно, первоначально были приспособлены для газовых светильников, но без малейшей изобретательности и умения их грубо переделали под электрические бра. Медь была нечищеной, и большинство стеклянных абажуров, вырезанных наподобие цветочных бутонов, были утеряны или расколоты. В каждой грозди без цветка теперь из голого патрона уродливо торчала единственная жалкая и маломощная лампочка, слабый рассеянный свет от которой бросал тени в коридор и только подчеркивал общий мрак. Кроме маленького окошка в конце коридора, здесь был еще один источник естественного света. Но высокое окно над лестницей, где на стекле изображалось изгнание из рая в стиле прерафаэлитов, едва его пропускало.

Он заглянул в комнаты, соседние со спальней погибшей девушки. Одна из них была свободна. Голый матрац на кровати, открытый настежь гардероб и выдвинутые ящики комода, выстеленные свежими газетами, —все словно демонстрировало, что комната действительно пустует. Вторая была обитаемой, но выглядела так, как будто ее оставили в спешке: одеяло было небрежно откинуто, а прикроватный коврик помят. На столике у кровати лежала стопка учебников, он взял верхний и прочитал надпись: «Кристина Дейкерс». Значит, это была комната девушки, которая обнаружила труп Фоллон, Он обследовал стену между комнатами. Она была тонкой, сделанной из древесно-стружечной плиты, которая прогибалась и издавала мягкий звук, когда по ней ударяли. Интересно, слышала ли что-нибудь Кристина Дейкерс ночью. Если только Джозефина Фоллон не умерла мгновенно и почти беззвучно, некоторые признаки ее страданий должны были проникнуть сквозь ничтожную перегородку. Ему не терпелось допросить Кристину Дейкерс. Как ему сказали, в настоящее время она находилась в лазарете — страдала от последствий потрясения. Вполне возможно, что потрясение было подлинным, но даже если это не так, все равно он ничего не мог сделать. От допроса полицейских Кристину Дейкерс старательно оберегали доктора.

Он продолжил осмотр. Напротив комнат студенток располагалось большое квадратное помещение, разделенное на четыре душевые кабины с полиэтиленовыми занавесками и кабинки уборных. В каждой ванной было маленькое матовое окошко с подъемной рамой, расположенное высоко, но тем не менее легко отпирающееся. Из них открывался вид на заднюю часть дома и на два коротких крыла, над каждым из которых было возведено нечто вроде каменного свода, что совершенно не соответствовало стилю основного здания. Как будто архитектор, устав от попыток оживить готику и барокко, решил внести в постройку некоторые черты церковного стиля. Пространство между обоими крыльями здания занимали пышно разросшийся лавровый кустарник и неухоженные деревья, которые росли так близко к дому, что некоторые ветки касались нижних окон. Делглиш разглядел смутные фигуры людей, обыскивающих кусты, до него доносились невнятные отголоски их переговоров. Выброшенная бутылка из-под дезинфицирующего средства была обнаружена именно в этих зарослях, и можно было предполагать, что и второй контейнер из-под такого же смертельного содержимого могли выкинуть в темноте в то же окно. На полке в ванной валялась кисточка для нанесения лака на ногти, и Делглиш, размахнувшись, выбросил ее через окно в кусты. Он не слышал и не видел, как она упала, но, раздвинув листья лавра, чья-то рука помахала ему, а за ней появилось и смеющееся лицо, и два констебля, которым было поручено обыскать территорию вокруг Дома, снова углубились в заросли.

Затем он проследовал в буфетную студенток, расположенную в конце коридора. Там он застал детектива сержанта Мастерсона и сестру Рольф.

Они рассматривали пеструю коллекцию предметов, лежащих перед ними на рабочем столе, как будто играли в карты. Здесь были два выжатых лимона; сахарница с гранулированным сахаром; разнокалиберные кружки с остывшим чаем, подернутым мутноватой пленкой и изящный заварной чайник уорчестерского фарфора с такими же чашкой, блюдцем и кувшинчиком для сливок. Кроме того, здесь валялся скомканный лист оберточной бумаги с фирменной торговой маркой «Скантроупс Вайн сторз, 149, Хай-стрит, Хитериигфилд» и смятый и разглаженный чек, прижатый парой банок с чаем.

— Сэр, она купила виски вчера утром, — сказал Мастерсон. — На наше счастье, мистер Скантроуп очень педантичен в отношении чеков. Вот он, а вот и оберточная бумага. Так что, похоже, она только вчера вечером открыла эту бутылку, когда собиралась спать.

Делглиш спросил:

— Где была бутылка?

Ему ответила сестра Рольф:

— Фоллон всегда держала свое виски в спальне. Мастерсон засмеялся:

— Неудивительно, когда оно стоит целый соверен за бутылку.

Сестра Рольф презрительно взглянула на него:

— Вряд ли именно это беспокоило Фоллон. Она не из тех, кто стал бы помечать уровень виски в бутылке.

— Она была щедрой? — спросил Делглиш.

— Нет, просто беззаботной. Она хранила виски в своей комнате, потому что об этом попросила ее Матрона.

«Но принесла его сюда вчера вечером, чтобы приготовить себе напиток на ночь», — подумал Делглиш. Он осторожно поворошил пальцем сахар.

Сестра Рольф сказала:

— Сахар неопасен. Студентки сказали, что утром все пили с ним чай. Во всяком случае, двойняшки Бэрт выпили немного своего чаю.

— Но мы все равно пошлем его и лимоны в лабораторию, — сказал Делглиш.

Он поднял крышку с маленького заварного чайника и заглянул внутрь. Отвечая на его молчаливый вопрос, сестра Рольф сказала:

— Вероятно, утром его заварила Кристина Дейкерс. Чайник, конечно, принадлежал Фоллон. Никто другой не готовит себе чай в антикварном фарфоре.

— Вы хотите сказать, что Кристина Дейкерс приготовила чай для Джозефины Фоллон до того, как узнала, что девушка умерла?

— Нет, после этого. Я думаю, это была чисто автоматическая реакция. Вероятно, она была в шоке. Ведь она только что увидела умершую Фоллон. Вряд ли она ожидала, что чашка горячего чая оживит мертвую, даже если это лучший китайский сорт. Полагаю, вы хотели бы навестить Кристину Дейкерс, но вам придется подождать. Сейчас она лежит в лазарете. Вам, наверное, сказали об этом. Он находится в частном крыле, там за ней ухаживает сестра Брамфет. Вот почему я здесь. Как и в полиции, у нас существует свое разделение обязанностей, и когда Матрона отсутствует в Найтиигейл-Хаус, ее замещает Брамфет. В обычных условиях она, а не я, присутствовала бы здесь. Мне, конечно, сказали, что мисс Тейлор уже возвращается с конференции в Амстердаме. К счастью для нее, ей пришлось неожиданно поехать туда вместо председателя районного Комитета по обучению медсестер. Таким образом, по меньшей мере хоть у одного из старшего персонала есть алиби.

Делглишу об этом уже не раз говорили. Отсутствие Матроны, казалось, было фактом, который все, с кем он ни разговаривал, хотя бы мимолетно считали необходимым упомянуть, объясняя его или сожалея о нем. Но сестра Рольф первой сделала фальшиво прозвучавшее замечание о том, что это дает мисс Тейлор алиби, во всяком случае на время смерти Фоллон.

— А остальные студентки?

— Они находятся в маленькой лекторской этажом ниже. Сестра Гиринг, наш клинический инструктор, заняла их небольшой лекцией. Впрочем, не думаю, что они в состоянии сосредоточиться. Конечно, было бы лучше привлечь их к какой-то деятельности, но это не так просто, принимая во внимание обстоятельства. Вы зайдете к ним?

— Не сейчас, позже. И я приму их в демонстрационном зале, где умерла студентка Пирс.

Она взглянула на него и тут же отвела взгляд, но он успел заметить в нем удивление и, как ему показалось, неодобрение. Видимо, она ожидала от него большей чуткости и понимания. Демонстрационной комнатой не пользовались со дня смерти Пирс. Допрашивать там девушек так скоро после второй трагической смерти значит оживить их ужасные воспоминания в дополнение к новому потрясению. Если некоторые из них находятся на грани нервного срыва, то эта ситуация только приблизит его, а этот полицейский мог бы воспользоваться каким-нибудь другим помещением. Он подумал, что сестра Рольф похожа на всех остальных в этом здании. Разумеется, все они хотят, чтобы убийцу поймали, но только насколько возможно более благородным способом. Они хотят, чтобы он был наказан, но только чтобы это наказание не затронуло их чувствительные натуры.

Делглиш спросил:

— Как это здание запирается на ночь?

— Сестра Брамфет, сестра Гиринг и лично я отвечаем за это по очереди, дежуря понедельно. На этой неделе очередь Гиринг. Из сестер только мы трое проживаем здесь. Ровно в одиннадцать часов мы запираем и закладываем болтом парадное и кухонную дверь. Сбоку есть еще одна дверь с американским замком и с внутренним запором. Если какая-нибудь студентка или кто-то из больничного персонала намерен поздно возвратиться, ему выдаются ключи от этой двери, и по возвращении он изнутри запирает ее на запор. У сестер ключи находятся постоянно. Есть еще только одна дверь, которая ведет из квартиры Матроны на четвертом этаже. У нее отдельная лестница и, конечно, собственный ключ. Кроме того, существуют еще выходы на случай пожара, но они все заперты изнутри. Впрочем, сюда не очень трудно проникнуть. Я думаю, что время от времени некоторые студентки это проделывают. Но, насколько мне известно, к нам никогда не забирались взломщики. Кстати, в оранжерее выбито одно стекло. Олдермен Кили, заместитель председателя совета, кажется, считает, что убийца Фоллон проник через это окно. Ну да он всегда умеет найти удобное объяснение для каждой тупиковой ситуации. Лично мне кажется, что стекло было выбито ветром, но, разумеется, вы составите собственное заключение.

Она слишком много говорит, подумал он. Одной из самых распространенных реакций на шок является нервозная болтливость, из которой проводящий расследование офицер может многое извлечь. Завтра она будет презирать себя за это и станет гораздо более трудной собеседницей, менее полезной для сотрудничества. А пока она сказала ему больше, чем хотела.

Разбитую раму, конечно, нужно будет осмотреть на предмет следов проникновения через нее. Но он считал маловероятным, чтобы смерть Джозефипы Фоллон произошла по вине чужого человека, проникшего в Найтингейл-Хаус. Он спросил:

— Сколько людей спало здесь этой ночью?

— Брамфет, Гиринг и я. Брамфет на время уходила ночью. Полагаю, ее вызвал к больному мистер Куртни-Бригс. Еще здесь была мисс Коллинз, сестра-хозяйка. И пять девушек-студенток: Кристина Дейкерс, двойняшки Бэрт, Мадлен Гу-дейл и Джулия Пардоу. Да, и, конечно, Фоллон здесь спала. То есть если у нее было время спать! Кстати, лампа рядом с ее кроватью горела всю ночь. Двойняшки Бэрт сразу после двух ночи вставали, чтобы выпить какао, и хотели отнести чашечку Фоллои. Если бы они это сделали, у вас могло бы быть более точное представление о времени смерти. Но они подумали, что она заснула с включенным светом и будет недовольна, если ее разбудят, даже если почувствует запах какао. Сестры очень любят поесть и попить, но они достаточно взрослые, чтобы понимать, что не все разделяют их страсть и, уж конечно, Фоллон могла предпочесть спокойный сон и уединение чашке какао и их обществу.

— Я побеседую с сестрами Бэрт. А как насчет территории больницы? Разве ночью доступ в нее не закрывается?

— У центральных ворот всегда дежурит привратник. Они не запираются, чтобы пропускать машины «Скорой помощи», но он следит за всеми, кто приходит или уходит. Найтингейл-Хаус расположен ближе к заднему въезду на территорию, по обычно мы не ходим туда пешком, потому что дорожка там плохо освещена и довольно неуютна. Кроме того, она ведет к Винчестер-роуд, которая находится чуть ли не в двух милях от центральной части города. Задние ворота закрываются летом и зимой с наступлением сумерек одним из привратников, но у всех сестер и у Матроны есть ключи от них.

— А как же сестры, которые приходят поздно?

— Предполагается, что они попадут сюда через центральные ворота и пойдут по главной дорожке, которая огибает больницу. Есть более короткий путь через парк, которым мы пользуемся в дневное время — всего двести ярдов, — по не каждый решится пройти по нему ночью. Думаю, мистер Хадсон, ои секретарь больницы, может снабдить вас планом всей территории и Найтингейл-Хаус. Кстати, он и заместитель председателя ожидают вас сейчас в библиотеке. А сам председатель, сэр Маркус Коухен, находится в Израиле. Но и в его отсутствие комитет готов к встрече с вами. Даже мистер Куртни-Бригс отложил прием в поликлинике, чтобы приветствовать представителей Скотленд-Ярда в Найтингейл-Хаус.

— В таком случае, — сказал Делглиш, — не сочтите за труд сообщить, что я скоро зайду к ним.

Это был намек на то, чтобы она вышла. Сержант Мастерсон, словно желая смягчить его, громко сказал:

— Сестра Рольф очень помогла нам. Женщина издала невнятный насмешливый звук.

— Помощь полиции! Не слышится ли в этой фразе зловещий смысл? Но все равно, не думаю, чтобы я была особенно полезной для вас. Я никого не убивала. И прошлой ночью я была в новом кинотеатре и смотрела фильм. Там идет ретроспективный показ фильмов Антониони. На этой неделе показывали фильм «Приключение». Я вериулась что-то около одиннадцати и сразу пошла спать. Я даже не видела Фоллон. Делглиш спросил:

— Вы одна ходили в кино?

Сестра Рольф на секунду замешкалась, затем коротко сказала:

— Да.

С усталым смирением Делглиш принял эту первую ложь и подумал, сколько их еще, важных и не очень, придется ему выслушать до окончания следствия. Но время допрашивать сестру Рольф еще не наступило. Она не кажется словоохотливой свидетельницей. Она отвечала на его вопросы полно, но с нескрываемым презрением. Он не был уверен, сам ли он или его работа не нравились ей, а может, любой мужчина вызывает у нее этот топ сердитого презрения. Ее лицо соответствовало ее характеру, раздражительному и неприступному. Она была умной и волевой, но без малейших признаков женственной мягкости. Глубоко посаженные очень темные глаза могли бы быть привлекательными, но слишком прямые и густые брови придавали ее лицу чуть ли не уродливое выражение. У нее был крупный нос с пористой кожей, тонкие губы складывались в непреклонную линию. Это было лицо женщины, которая не сумела прийти к согласию с жизнью и, вероятно, оставила всякие попытки достичь его. Он вдруг подумал, что если она действительно окажется убийцей и ее фотографии напечатают в газетах, читательницы, жадно изучая эту маску в поисках примет порока, не удивятся совершенному ею преступлению. Неожиданно он пожалел ее с той смесью раздражения и сочувствия, какие человек испытывает по отношению к душевнобольным или к людям с физическим недостатком. Он быстро отвернулся, чтобы она не заметила на его лице этого внезапного приступа жалости, ибо для нее она могла оказаться непереносимым ударом, оскорблением. И когда он обернулся, чтобы официально поблагодарить ее за помощь, она уже вышла.

3

Сержант Чарльз Мастерсон был шести футов и трех дюймов роста и очень широким в плечах. Для такого тяжеловесного человека он двигался с непостижимой грацией и легкостью. Его находили интересным мужчиной, а сам он был абсолютно убежден в своей мужественной красоте; волевым лицом, чувственными губами и глубоко посаженными глазами под нависшими веками он удивительно напоминал известного американского киноактера, играющего главные роли в гангстерских фильмах. Делглиш даже подозревал, что, сознавая это сходство, сержант намеренно усиливал его легким американским акцентом.

— Итак, сержант, у вас была возможность осмотреть это место и поговорить с некоторыми людьми, так что расскажите мне о своих умозаключениях.

Это приглашение, как известно, вселяло ужас в сердца подчиненных Делглиша. Оно означало, что старший инспектор ожидает сжатого, грамотно выраженного и внятного отчета о расследуемом случае, в котором будут упомянуты все значительные факты, известные на данный момент. Способность осмыслить, что ты намерен сказать, и передать это при помощи минимума соответствующих слов так же мало свойственна полицейскому, как и другим членам общества. Подчиненные Делглиша готовы были жаловаться, что они не представляли себе, что успехи в английском языке стали новым показателем для вступления в ряды полиции. Но сержанта Мастерсона требования шефа не пугали. Среди его недостатков никогда не было неуверенности в себе. Он был рад, что участвует в этом расследовании. В Скотленд-Ярде было хорошо известно, что старший инспектор Делглиш терпеть не может дураков и что его определение глупости было своеобразным и точным. Мастерсон уважал Делглиша, потому что он был одним из самых удачливых детективов в Скотленд-Ярде, а для Мастерсона успех являлся единственным настоящим критерием в оценке человека. Он считал Адама Делглиша одаренным, хотя далеко не таким способным, как Чарльз Мастерсои. Но чаще всего, по причинам, которые он считал неприятным исследовать, он всем сердцем его не любил. Он подозревал, что антипатия была взаимной, по это его не особенно беспокоило. Делглиш был не тем человеком, который может вредить карьере своего подчиненного только потому, что он ему не нравится, и еще он был известен своей щепетельнос-тыо, а может, просто здравомыслием, когда воздавал помощнику заслуженную честь. Но ситуация требовала внимания, и Мастерсон следил за ней. Амбициозный человек вроде него, страстно мечтающий добиться более высокого чина, был бы полным дураком, если сразу не понял, что вступать в противоречия со старшим офицером — явное безумие. Мастерсои не собирался оказаться в числе таких тупиц. Но небольшая помощь со стороны интенданта в этой кампании взаимного добродушия была нелишней. И он не был уверен, что получит ее. Он сказал:

— Я занимался каждым убийством по отдельности, сэр. Первая жертва…

— Почему вы говорите как газетный репортер, сержант? Давайте сначала убедимся, что у нас есть жертва, прежде чем употребим это слово.

Мастерсон начал:

— Первая покойница… первая девушка, которая здесь умерла, была учащейся на отделении медсестер, Хитер Пирс, двадцати одного года.

Он продолжил изложение фактов о смерти обеих девушек, старательно избегая употребления полицейского жаргона, к которому его начальник был болезненно чувствителен, и сопротивляясь искушению обнаружить недавно добытые сведения о процедуре кормления через пищеводную трубку, пояснения о которой он с таким трудом выудил у сестры Рольф. Он закончил:

— Таким образом, сэр, мы имеем возможность предположить, что: одна или обе смерти были самоубийством; одна или обе смерти были результатом несчастного случая; первая была убийством, но убита не та девушка, или обе были жертвами преднамеренного убийства. Весьма любопытный выбор, сэр.

Делглиш сказал:

— Или что смерть Фоллон была следствием естественных причин. До тех пор пока мы не получим результатов токсикологического анализа, мы только теоретизируем, опережая факты. Но на настоящий момент мы считаем обе смерти убийством. Что ж, отправимся в библиотеку и посмотрим, что нам имеет сказать заместитель председателя комитета управления больницей.

4

Библиотека, которую легко было найти по большой табличке над входом, оказалась приятным помещением с высоким потолком, расположенным рядом с гостиной учащихся медсестер. Одна стена была полностью занята тремя окнами-эркерами, зато три остальные до самого потолка занимали книжные полки, так что свободной оставалась только середина помещения. Здесь находились четыре стола, сдвинутых в ряд перед окнами, и два потертых дивана, один из которых стоял рядом с камином, где в данный момент старая газовая печка попыхивала уютным теплом. Перед ней под двумя трубками дневного света стояла группа из четырех человек, которые тихо переговаривались и одновременно обернулись, настороженно глядя на вошедших Делглиша и Мастерсона. Для Делглиша это был понятный момент — здесь сошлись любопытство, настороженность и надежда — первая встреча главных героев случившегося преступления с посторонним человеком, незнакомым специалистом в области насильственной смерти, который явился непрошеным гостем, чтобы продемонстрировать свои индивидуальные способности.

Затем молчание было нарушено, четыре фигуры расслабились. Двое, которых Делглиш уже встречал — Стивен Куртни-Бригс и Пол Хадсон, — двинулись ему навстречу с официальными улыбками приветствия. Мистер Куртни-Бригс, который, видимо, распоряжался в каждой ситуации, которую он удостоил своим присутствием, сделал представления. Раймонд Гроут, секретарь комитета, протянул свою вялую руку. У него было расстроенное и сморщенное лицо, как у ребенка, который вот-вот расплачется. Его высокий лоб обрамляли пряди серебряных волос. Вероятно, он моложе, чем выглядит, подумал Делглиш, но все равно, должно быть, скоро уйдет на пенсию.

Рядом с высоким сутулым Гроутом Олдермен Кили выглядел нахальным терьером. Это был рыжеватый, скрюченный, как жокей, хитрый человечек, в странном клетчатом костюме, неуместность которого подчеркивалась безупречным покроем. Он придавал своему обладателю вид очеловеченного зверька из детских мультиков, так что Делглиш чуть ли не ожидал, что вместо руки тот протянет ему мохнатую лапу.

— Спасибо, старший инспектор, что вы пришли, и так скоро, — сказал он.

Неуместность его замечания, видимо, тут же дошла до него, потому что он кинул из-под кустистых рыжих бровей острый взгляд на своих компаньонов, как бы вызывая их па смешок. Никто на это не осмелился, а секретарь комитета выглядел таким униженным, как будто это он допустил бестактность, и Пол Хадсон отвернул в сторону лицо, пряча смущенную усмешку. Это был представительный молодой человек, который при первом появлении Делглиша в больнице проявил себя энергичным и распорядительным. Однако сейчас присутствие заместителя председателя комитета и его секретаря, казалось, подавляло его, и у него был виноватый вид человека, которого здесь только терпят.

Мистер Куртни-Бригс сказал:

— Полагаю, пока еще слишком рано надеяться на какие-либо новости, не так ли? Мы видели, как отъезжал похоронный фургон, и я перекинулся парой слов с Майлсом Хоннименом. Разумеется, на этой стадии расследования он опасается допустить ошибку, но будет очень удивлен, если окажется, что эта смерть стала следствием естественных причин. Эта девушка покончила жизнь самоубийством. Что ж, думаю, это очевидно любому.

Делглищ ответил:

— Пока что это не очевидно.

Наступило молчание. Заместителя председателя, видимо, это заявление ввергло в растерянность, потому что он громко откашлялся и сказал:

— Вам, конечно, понадобится кабинет. Полицейские из местного отделения приезжали сюда прямо из участка. Практически они не доставляли нам хлопот, мы едва замечали их присутствие. — Со слабой надеждой он взглянул на Делглиша, как будто был не уверен, что команда приезжих устроится таким же образом.

Делглиш коротко отозвался:

— Нам действительно понадобится свободная комната. Можно ли будет получить одно из помещений в Найтингейл-Хаус? Это было бы самым удобным.

Казалось, его просьба привела их в замешательство. Секретарь комитета неуверенно сказал:

— Если бы Матрона была здесь… Нам трудно судить, какое из помещений свободно. Теперь она уже скоро вернется.

Олдермен Кили хмыкнул:

— Мы не можем допустить, чтобы все ждали возвращения Матроны. Старшему инспектору необходимо помещение. Найдите его ему.

— Ну, тогда есть кабинет мисс Рольф на первом этаже, рядом с демонстрационной комнатой. — Секретарь комитета скосил глаза на Делглиша. — Вы, конечно, уже виделись с мисс Рольф, нашей старшей преподавательницей. И если мисс Рольф временно займет комнату своей секретарши… Мисс Бакфилд больна гриппом, так что комната свободна. Правда, кабинет немного тесноват, можно сказать, размером со шкаф, но если Матрона…

— Попросите мисс Рольф забрать оттуда все вещи, которые ей нужны. Привратники могут поставить там шкафы с выдвижными ящиками. — Олдермен Кили повернулся и спросил Делглиша: — Вас это устроит?

— Если это отдельное, достаточно звуконепроницаемое помещение с запирающейся дверью, где могут разместиться три человека и есть прямой телефон в город, оно нас устроит. А если к тому же там есть умывальник, это будет еще лучше.

Заместитель председателя, ошеломленный этим перечнем требований, неуверенно сказал:

— Напротив комнаты мисс Рольф есть небольшая умывальная и туалет. Они могут быть предоставлены в ваше распоряжение.

Мистер Гроут почувствовал себя еще более несчастным. Он взглянул на мистера Куртни-Бригса, словно ища себе союзника, но последние пять минут хирург необъяснимо молчал и, казалось, не желал встречаться с ним глазами. Затем зазвонил телефон. Мистер Хадсон, обрадованный возможностью проявить хоть какую-то деятельность, быстро оказался рядом. Он обернулся к заместителю председателя:

— Это из «Клейрона», сэр. Оки просят лично вас.

Олдермен Кили решительно схватил трубку. Желая утвердить свой авторитет, он готов был распоряжаться в любой ситуации, а эта как раз была ему под силу. Расследование убийства не входило в круг его обычных обязанностей, .но в вопросах тактического обращения с местной прессой он кое-что понимал.

— Здесь Олдермен Кили, заместитель председателя Комитета управления. Да, офицеры из Скотленд-Ярда уже здесь. Жертва? О, не думаю, что мы должны говорить о жертве. Во всяком случае, пока. Фоллон. Джозефина Фоллон. Возраст? — Он закрыл рукой трубку и обернулся к секретарю больничного комитета.

Как ни странно, но на его безмолвный вопрос ответил мистер Куртни-Бригс.

— Ей был тридцать один год и десять месяцев, — сказал он. — Она была ровно на двадцать лет моложе меня.

Олдермен Кили, нисколько не удивленный его добровольной помощью, вернулся к своему слушателю:

— Ей был тридцать один год. Нет, мы еще не знаем, отчего она умерла. И никто не знает. Мы ожидаем отчета о вскрытии. Да, старший инспектор Делглиш. Он находится здесь, но слишком занят, чтобы с вами говорить. Надеюсь, сегодня вечером мы выпустим бюллетень для прессы. К этому времени мы должны иметь отчет о вскрытии. Нет, причин подозревать убийство нет. Старший констебль обратился в Скотленд-Ярд в качестве меры предосторожности. Нет, насколько нам известно, эти смерти не имеют никакой связи. Очень печально, да, очень. Если вы попробуете позвонить около шести, возможно, у меня появится дополнительная информация. Все, что нам известно до сих пор, это что учащаяся Джозефина Фоллон была обнаружена мертвой в своей постели сегодня после семи утра. Это вполне могло быть сердечным приступом. Она только что переболела гриппом. Нет, записки не было. Ничего в этом роде.

Он некоторое время слушал, затем опять прикрыл трубку и повернулся к Гроуту:

— Они спрашивают о родственниках. Что мы о них знаем?

— У нее никого не было. Фоллон сирота.

И снова ответ прозвучал из уст мистера Куртни-Бригса.

Олдермен Кили передал эту информацию и положил трубку. Угрюмо усмехнувшись, он кинул на Делглиша взгляд, в котором соединились самодовольство и предостережение. Делглиш с интересом услышал, что, оказывается, Скотленд-Ярд был приглашен в качестве меры предосторожности. Это была новая трактовка ответственности приезжей группы полицейских, которая, как он понимал, не могла обмануть ребят из местной газеты и еще меньше лондонских репортеров, которые вскоре появятся на сцене. Любопытно, подумал он, как больница намерена справиться с неуемными журналистами. Олдермену Кили скоро понадобится совет, если расспросам не будут препятствовать. Но до этого еще полно времени. Сейчас он хотел только как можно скорее избавиться от руководства больницы и начать расследование. Эти совещания с общественностью всегда только попусту отнимали время. А скоро еще появится Матрона, с которой придется консультироваться по каждому вопросу, уговаривать, а может, и противостоять. Судя по нежеланию секретаря комитета сделать хоть один шаг без ее согласия, можно сказать, что это была властная и суровая личность. Его не радовала перспектива сообщить ей, со всей возможной тактичностью, что в процессе расследования достаточно участия лишь одной сильной личности.

Мистер Куртни-Бригс, стоявший у окна, смотрел на деревья, которые трепал порывистый ветер, он обернулся, мотнул головой, словно стряхивая с себя наваждение, и сказал:

— Боюсь, я больше не могу здесь задерживаться. Мне нужно принять пациентов поликлиники, а потом обойти палаты. Сегодня я должен был прочитать студенткам лекцию, но теперь придется ее отменить. Дайте мне знать, Кили, если я смогу чем-то помочь.

Делглиша он полностью игнорировал. Он намеренно создавал впечатление, что человек он занятой и что он и так уже потратил слишком много времени на всякие незначительные формальности. Делглиш подавил желание задержать его. Удовольствие, которое он испытал бы, сбив с мистера Куртни-Бригса его высокомерие и самоуверенность, было непозволительным в данный момент потворством своему самолюбию. Его ждали более срочные дела.

В эту минуту все услышали шум подъезжающей машины. Мистер Куртпи-Бригс снова посмотрел в окно, по ничего не сказал. Остальные члены небольшой группы напряглись и, как по команде, повернулись лицом к двери. Хлопнула дверца машины. Затем в комнате на несколько секунд воцарилась полная тишина, позволявшая услышать торопливый стук каблуков по плиточному полу. Дверь открылась, и появилась Матрона.

Первое впечатление Делглиша было, что эта женщина в высшей степени особенная, при этом утонченно элегантная и самоуверенная, что было чуть ли не физически ощутимо. Он увидел высокую стройную даму, без шляпы, у нее был необыкновенный, бледно-золотистый цвет лица, волосы почти такого же цвета забраны от высокого лба назад и сплетены в затейливый узел на затылке. На ней было серое твидовое пальто с ярко-зеленым шарфом, завязанным на шее, а в руках маленькая черная сумочка и небольшой саквояж. Она молча вошла в комнату и, поставив свою сумку на стол, стянула перчатки, потом так же молча оглядела небольшую компанию мужчин. Почти инстинктивно, как будто изучая свидетельницу, Делглиш обратил внимание на ее руки. Пальцы были необыкновенно белыми, длинными и сужающимися на кончиках, но с очень расширенными костяшками суставов, с коротко остриженными ногтями миндалевидной формы. На среднем пальце правой руки сверкал крупный сапфир в узорчатой оправе. Он невольно подумал, снимает ли она его во время работы, и если да, то как ей удается его стащить через эти шишковатые суставы.

После короткого приветствия Матроны мистер Куртни-Бригс прошел к двери и остановился там с видом скучающего гостя, демонстрируя свое желание как можно скорее уйти. Но остальные мужчины окружили ее с явным облегчением. Кто-то вполголоса представил ей присутствующих.

— Доброе утро, старший инспектор. — У нее был глубокий, слегка хрипловатый голос, такой же характерный, как и она сама.

Казалось, она едва помнит о его присутствии, хотя он заметил быстрый оценивающий взгляд ее зеленоватых и чуть выпуклых глаз. Ее рукопожатие было крепким и прохладным, но таким мгновенным, как будто их ладони только соприкоснулись, и все.

Заместитель председателя сказал:

— Полиции нужен кабинет. Мы подумали, может, выделить им комнату мисс Рольф?

— Думаю, она слишком тесная и не так изолированна, находится слишком близко от главного вестибюля. Будет лучше, если мистер Делглиш воспользуется гостиной для посетителей на втором этаже и примыкающей к ней туалетной комнатой. Гостиная запирается. В общем офисе есть стол с запирающимися ящиками, который можно будет перенести туда. Тогда у полиции будет некоторая изолированность, да и работе школы они не будут так мешать.

Послышался согласный ропот мужчин, которые выглядели успокоившимися. Матрона сказала Делглишу:

— Вам нужна спальня? Вы хотели бы ночевать в больнице?

— В этом нет необходимости, так что мы остановимся в городе. Но работать я бы предпочел здесь. Возможно, по вечерам мы будем поздно заканчивать, так что нам не помешало бы иметь ключи.

— На какое время? — вдруг спросил заместитель председателя.

Вопрос казался бестактным и наивным, по Делглиш заметил, что все лица обернулись к нему, ожидая его ответа. Он знал, что за ним закрепилась репутация быстрого расследователя. Возможно, они тоже о ней наслышаны.

— Приблизительно на неделю, — сказал он. Даже если расследование и затянется, все, что ему нужно знать о Найтингейл-Хаус и его обитателях, он выудит за семь дней. Если Джозефина Фоллон была убита — а он так полагал, — круг подозреваемых не будет очень большим. Если это дело не раскроется за неделю, оно так и останется нераскрытым. Ему показалось, что все с облегчением вздохнули. Матрона спросила:

— Где она?

— Они забрали тело в морг, Матрона.

— Я говорю не о Фоллон. Где Кристина Дейкерс? Я поняла, что это она обнаружила тело.

Отвечал Олдермен Кили:

— За ней ухаживают в лазарете. Она перенесла слишком тяжелое потрясение, чтобы ее допрашивали. Ее лечит доктор Снеллинг. Он дал ей успокоительное, и сестра Брамфет наблюдает за ней.

Он добавил:

— Сестра Брамфет немного беспокоилась за нее. Кроме того, у нее еще есть больной в палате. Иначе она встретила бы вас в аэропорту. Нам всем было неприятно думать, что вас никто не встретит по прибытии, но единственное, что мы могли сделать, это передать для вас по телефону просьбу позвонить сюда, как только ваш самолет приземлится. Сестра Брамфет думала, что для вас будет меньшим потрясением, если таким образом вы узнаете о случившемся. С другой стороны, мне кажется, было неправильно, что там никого не было. Я хотел послать Гроута, но…

Его прервал твердый хрипловатый голос Матроны:

— Хочу надеяться, что желание избавить меня от потрясения будет самой маленькой проблемой в вашей жизни.

Она обернулась к Делглишу:

— Приблизительно через сорок пять минут я буду в своей гостиной. Если вас это устроит, буду рада побеседовать там с вами.

Делглиш, преодолев порыв покорно ответить «Да, Матрона!», сказал, что это его вполне устроит. Мисс Тейлор обратилась к Олдермену Кили:

— Сейчас я хочу навестить Кристину Дейкерс. Затем мы поговорим со старшим инспектором, после чего я буду находиться в главном кабинете больницы, если понадоблюсь вам или мистеру Гроуту. Разумеется, меня можно будет застать на протяжении всего дня.

Больше не сказав ни слова, она забрала свой саквояж и сумочку и покинула комнату. Мистер Куртни-Бригс механически открыл для нее дверь, затем приготовился последовать за ней. Остановившись в дверях, он сказал с веселой враждебностью:

— Что ж, теперь, когда вернулась Матрона и вопрос с размещением полиции утрясен, полагаю, работа больницы может идти своим чередом. На вашем месте, Делглиш, я бы не опаздывал на назначенную вам беседу. Мисс Тейлор не привыкла к непочтению.

Он захлопнул за собой дверь. Олдермен Кили некоторое время выглядел ошеломленным, затем промямлил:

— Он, конечно, расстроен… Впрочем, это вполне естественно. Разве здесь не ходили какие-то слухи…

Тут его глаза остановились на Делглише. Он резко оборвал себя и обратился к Полу Хадсону:

— Что ж, мистер Хадсон, вы слышали, что сказала Матрона. Полиция может использовать гостиную для посетителей. Займитесь этим, дружище. Устройте все как следует!

5

Прежде чем зайти в частную палату, мисс Тейлор надела больничную форму. В тот момент ей показалось, что она сделала это, просто повинуясь привычке, но, кутаясь в пальто и быстро шагая по тропинке, ведущей из Найтингейл-Хаус в больницу, она поняла, что ее подтолкнул к этому здравый смысл. Для больницы важно, что Матрона вернулась, и тем более важно, чтобы ее видели в работе.

Самый короткий путь в отделение частных больных вел через холл поликлиники. Там уже все пробудилось к деятельности. Удобные кресла, старательно расположенные полукругом, чтобы создать впечатление неформальной и уютной обстановки, быстро заполнялись пациентами. Добровольные помощницы из женского комитета Лиги друзей уже следили за закипающими чайниками, чтобы подать чай тем постоянным посетителям, которые предпочли прийти на час раньше назначенного времени, чтобы посидеть в тепле, почитать журналы и поболтать со знакомыми завсегдатаями. Проходя через холл, Матрона с удовлетворением отметила, что все провожали ее взглядами. Общий говор на мгновение смолк, сменившись почтительными возгласами приветствия. Одетые в белые халаты работники поликлиники расступились, давая ей дорогу, а молоденькие студентки школы медсестер робко жались к стенам.

Частное отделение больницы находилось па третьем этаже здания, которое до сих пор называли «новым», хотя оно было сооружено в 1945 году. Мисс Тейлор поднялась на лифте вместе с двумя рентгенологами и молодым уборщиком. Они пробормотали обычное «Доброе утро, Матрона» и замерли в неловком молчании, пока лифт не остановился, тогда они встали в сторонку, уступив ей дорогу.

Частное отделение состояло из двадцати палат на одного человека, расположенных по одну сторону широкого центрального коридора. Кабинеты медсестер, кухня и подсобная комната были как раз за входом в коридор. Когда мисс Тейлор вошла, из кухни появилась первокурсница школы. Она вспыхнула от волнения, увидев Матрону, и пробормотала что-то насчет того, что сейчас сбегает за сестрой.

— Где она, дорогая?

— В седьмой палате с мистером Куртни-Бригс, Матрона. Его пациенту стало плохо.

— Тогда не беспокойте их, скажите только сестре, когда она появится, что я пришла повидать Кристину Дейкерс. Где она лежит?

— В третьей палате, Матрона, — нерешительно сказала девушка.

— Спасибо, дорогая, я сама туда пройду. А вы занимайтесь своим делом.

Третья палата находилась в конце коридора, это была одна из шести комнат, обычно предоставляемых заболевшим студенткам. Только если все эти палаты были заняты, их устраивали в соседних помещениях. Мисс Тейлор заметила, что это была не та палата, в которой лечилась от гриппа Джозефина Фоллон. Из всех комнат, предназначенных для сестер, палата номер три была самой солнечной и уютной. Неделю назад ее занимала студентка Уилкинс, заболевшая пневмонией в результате осложнения после гриппа. Мисс Тейлор, которая раз в день обходила все палаты и получала ежедневный отчет обо всех больных сестрах и студентках, подумала, что вряд ли Уилкинс уже настолько выздоровела, чтобы выдворить ее из этой палаты. Вероятно, сестра Брамфет перевела ее, чтобы освободить место для Кристины Дейкерс. Мисс Тейлор поняла, почему она это сделала. Единственное окно выходило на лужайки и клумбы цветов перед фасадом больницы; отсюда невозможно было увидеть Найтингейл-Хаус даже через обнаженные ветви деревьев. Милая старая Брамфет! Такая нерасполагающая внешне, но такая чуткая, когда речь идет здоровье и благополучии ее пациентов. Брамфет, которая нудно твердит о долге, послушании и верности, но которая точно знает, что она понимает под этими непопулярными терминами, и неуклонно им следует. Она была одной из самых лучших медсестер, которые когда-либо работали в больнице Джона Карпендера. Но мисс Тейлор была рада, что преданность своему долгу помешала сестре Брамфет встретить ее в аэропорту Хитроу. Когда дома ее ожидала эта новая трагедия, не хватало только обременять себя собачьей преданностью и заботливостью Брамфет.

Мисс Тейлор вытянула из-под кровати табурет и уселась рядом с девушкой. Несмотря на данное доктором Спеллингом успокоительное, Кристина Дейкерс не спала. Она неподвижно лежала на спине, устремив безучастный взор в потолок. Теперь она медленно перевела горестный взгляд на Матрону. На тумбочке рядом с кроватью лежала книга «Медицинские препараты, учебник для медсестер».

Матрона взяла его:

— Это очень добросовестно с вашей стороны, дорогая, но на то короткое время, пока вы лежите здесь, почему бы вам не взять какой-нибудь роман или развлекательный журнал? Хотите, я принесу вам что-нибудь такое?

Кристина Дейкерс ответила ей потоком слез. Тоненькая фигурка содрогалась под одеялом, уткнувшись головой в подушку и обхватив ее дрожащими руками. Матрона поднялась, подошла к двери и опустила защелку на глазок. Затем быстро вернулась на свое место и села, выжидая, пока кончится припадок. Она ничего не предпринимала, чтобы успокоить девушку, а только положила руку на ее плечо.Через несколько минут судорожные рыдания начали стихать, и Кристина Дейкерс немного пришла в себя. Приглушенным подушкой голосом, который прерывался всхлипываниями, она пробормотала: — Я такая плохая, мне так стыдно. Матрона наклонилась поближе, чтобы разобрать слова. Ее пронзил холодный ужас. Уж не слышит ли она признания убийцы?! Она поймала себя на том, что беззвучно молится: «Господи милостивый, только не она! Не этот ребенок! Не может же быть этот несчастный ребенок…»

Она ждала, не решаясь задавать вопросы. Кристина Дейкерс перевернулась и устремила на нее взгляд покрасневших глаз, губы ее распухли, лицо пошло пятнами и было обезображено горем.

— Я злая, Матрона, я большая грешница. Я была рада, когда она умерла.

— Вы про Джозефину Фоллоп?

— О нет, не Фоллоп! Я очень жалею о Джо Фоллон. Я говорю про Хитер Пирс.

Матрона взяла девушку за плечи и заставила ее лечь на подушку. Сдерживая дрожащее тело студентки, она посмотрела в залитые слезами глаза:

— Я хочу, чтобы вы сказали мне правду, дорогая. Это вы убили Хитер Пирс?

— Нет, Матрона.

— А Джозефину Фоллон?

— Нет, Матрона.

— Но вы имеете какое-то отношение к их смерти?

— Нет, Матрона.

Мисс Тейлор облегченно перевела дыхание. Она отняла руки от плеч девушки и выпрямилась на стуле.

— Думаю, вам лучше рассказать мне обо всем. И вот, немного успокоившись, Дейкерс стала рассказывать свою грустную историю. В тот момент это не показалось ей воровством. Скорее это было похоже на чудо. Маме было очень нужно теплое зимнее пальто и Кристина скопила из своей месячной зарплаты тридцать шиллингов. Но только скопить их было так трудно, а погода становилась все холоднее, и маме, которая никогда не жаловалась и ни о чем ее не просила, каждый день приходилось почти пятнадцать минут ждать утреннего автобуса — она ведь могла легко простудиться. А если бы она простудилась, то все равно должна была бы ходить на работу, потому что мисс Аркрайт, продавщица в универсальном магазипе, только и ждала, чтобы ее уволили. Работа в магазипе была не очень подходящей для мамы, но не так-то легко найти работу, когда тебе за пятьдесят и у тебя нет специальности, а молодые сослуживицы в магазине не слишком хорошо к ней относились. Они все время намекали, что мама не справляется с работой, но это не так. Может, мама и не такая проворная, как они, но она всегда заботится о покупателях.

А потом Диана Харпер уронила две новенькие бумажки по пять фунтов почти у ног Кристины. Диана Харпер получала от отца столько денег на карманные расходы, что могла без сожаления потерять десять фунтов. Это произошло приблизительно месяц назад. Диана Харпер шла с Хитер Пирс на завтрак в столовую больницы, а Кристина брела сзади. Две банкноты выпали из кармана пелерины Харпер и мягко опустились на землю. Кристина было хотела окликнуть подруг, но вид денег удержал ее. Эти деньги были такими неожиданными, такими невероятными и прекрасными в своей хрустящей новизне. Несколько секунд она просто смотрела на них и только потом сообразила, что видит новое пальто для своей мамы. А потом обе девушки уже исчезли из виду, деньги оказались зажатыми у нее в кулаке, и было уже слишком поздно.

Матрона спросила:

— Как же Хитер Пирс узнала, что вы взяли деньги?

— Она сказала, что видела, как я это сделала. Она случайно оглянулась как раз в тот момент, когда я нагнулась, чтобы поднять их. Тогда она ничего не подумала, но когда Диана Харпер объявила, что потеряла десять фунтов и, скорее всего, они выпали у нее из пелерины по дороге на завтрак, Хитер Пирс догадалась, что произошло. Она, двойняшки Бэрт и Диана Харпер пошли осмотреть дорожку, Я думала, что тогда она и вспомнила, как я нагибалась.

— И когда она впервые сказала тебе об этом?

— Через неделю, Матрона, за две недели до того, как нашу группу перевели в блок. Думаю, она не могла до этого дня поверить в это. Она, наверное, собиралась с силами, чтобы заговорить со мной.

Итак, Хитер Пирс выжидала. Матрона раздумывала почему. Не могла же она целую неделю прояснять свои подозрения. Она должна была вспомнить, как Кристина Дейкерс нагнулась что-то подобрать с тропинки, едва только услышала о пропаже денег. Так почему же она сразу не указала на нее? Не казалось ли ее испорченной натуре более приятным объявить все, когда деньги уже будут истрачены и жертва целиком окажется в ее власти?

— Она вас шантажировала? — спросила Матрона.

— О нет, Матрона! — Казалось, девушка поражена. — Она только требовала у меня по пять фунтов в неделю, но это не было вымогательством. Каждую неделю она отправляла деньги обществу вышедших па свободу заключенных. Она показывала мне квитанции.

— А случайно, она не объясняла вам, почему не вернула эти деньги Диане Харпер?

— Она считала, что это будет трудно объяснить, чтобы не рассказать обо мне, а я просила ее не делать этого. Тогда всему наступил бы конец, Матрона. Я хотела получить образование районной медсестры, чтобы потом ухаживать за мамой. Если бы я получила место районной сестры, мы могли бы купить маленький домик и даже машину и мама могла бы уволиться из магазина. Я рассказала обо всем Хитер Пирс. Кроме того, она сказала, что Диана Харпер так беспечна по отношению к деньгам, что этот случай не научит ее более бережно к ним относиться. Она посылала деньги в общество помощи заключенным, потому что это казалось ей благородным. В конце концов, я могла бы попасть в тюрьму, если бы она не покрывала меня.

Матрона сухо сказала:

— Разумеется, это полная чушь, и вы должны были понимать это. Очевидно, Хитер Пирс была не слишком умной, но зато слишком высокомерной особой. Вы уверены, что она не предъявляла к вам других требований? Есть много способов вымогательства.

— Но она не стала бы этого делать, Матрона! — Кристина Дейкерс приподняла голову. — Пирс была… ну, она была доброй.

Казалось, она не находила подходящего определения и, сдвинув брови, отчаянно пыталась объяснить:

— Она помногу разговаривала со мной и давала мне выписки из Библии, которые я должна была читать каждый день. Раз в неделю она спрашивала у меня урок.

Матрону охватила такая ярость, что ей пришлось встать, чтобы как-то справиться с собой. Она подошла к окну и прижалась к холодному стеклу пылающим лбом. Сердце ее глухо колотилось о ребра, и с профессиональным интересом она заметила дрожь в руках. Через минуту она вернулась к кровати девушки.

— Не будем говорить о том, какой доброй она была. Послушной, совестливой и имеющей хорошие намерения, но не доброй. Если бы вы встретили настоящую доброту, вы бы поняли разницу. И меня не удивляет ваша радость по поводу ее смерти. При таких обстоятельствах было бы странно, если бы вы ее не ощущали. Со временем, возможно, вы сможете пожалеть и простить ее.

— Но, Матрона, это меня нужно простить! Ведь я воровка!

Не было ли оттенка мазохизма в этом жалком, дрожащем голосе, в извращенном самооговоре прирожденной жертвы? Мисс Тейлор резко сказала:

— Вы не воровка. Вы только однажды совершили кражу; это совершенно другое дело. У каждого из пас в жизни хоть раз случаются вещи, которых мы стыдимся и о которых сожалеем. Вы недавно узнали нечто о себе, о том, на что вы способны, и это потрясло вашу психику. Теперь вы должны жить, зная об этом. Мы можем понять и простить других, только когда сумеем понять и простить себя. Вы никогда снова не украдете. Я знаю это, и вы — тоже. Но однажды вы это сделали. Вы способны украсть. Понимание этого помешает вам быть всегда собой довольной и самоуверенной. Это только поможет вам быть более терпимой к недостаткам людей, понимать их — быть хорошей медсестрой. Но только не в том случае, если вы будете постоянно корить себя, поддаваться бесконечным угрызениям совести и горечи. Эти коварные чувства, может, и приятны, но они не помогут ни вам, ни кому-либо другому.

Девушка подняла на нее взгляд:

— А полиция должна об этом знать?

Вот это вопрос! И па пего мог быть только один ответ:

— Да. И вы должны будете рассказать им все, как и мне. Но сначала я сама поговорю со старшим инспектором. Это новый детектив, па этот раз из Скотленд-Ярда, и мне кажется, он умный и понимающий человек.

В самом ли деле он был таковым? Как она могла быть уверена в этом? Их первая встреча была такой короткой, они успели только обменяться взглядами и коснуться друг друга руками, когда здоровались. Не успокаивает ли она себя мимолетным впечатлением, полагая, что это властный человек, обладающий воображением, которому под силу решить загадку смерти обеих девушек, не нанеся излишнего вреда невинным и виноватым одинаково? Инстинктивно она чувствовала, что он именно такой, но были ли ее ожидания оправданными? Она поверила рассказу Кристины Дейкерс, но ведь она и была расположена верить ей. Какое впечатление ее рассказ произведет на офицера полиции, у которого полно подозреваемых, но нет веских мотивов для убийства? А это был вполне подходящий мотив. От любого каприза Хитер Пирс зависело все будущее Кристины Дейкерс, да и ее матери. И Дейкерс вела себя довольно странно. Действительно, она казалась больше всех расстроенной смертью Пирс, но довольно скоро пришла в себя. Даже во время непрерывных допросов полиции она сумела удержать при себе свою тайну. Тогда что же теперь заставило ее признаться и так мучиться угрызениями совести? Только ли потрясение, которое она испытала, обнаружив мертвую Фоллон? И почему смерть Фоллон произвела на нее такое впечатление, если она не имела к ней отношения?

Мисс Тейлор снова задумалась о Пирс. Как же мало мы знаем своих студенток! Пирс, если бы кто-нибудь взял на себя труд поразмышлять над ее персоной, представляла собой скучную, добросовестную, малопривлекательную студентку, которая, вероятно, выбрала профессию медсестры, не имея возможности иначе удовлетворить свои честолюбивые устремления. Обычно хоть одна такая студентка попадается на каждом курсе. Когда они подают заявление на поступление, им трудно бывает отказать в приеме, потому что на экзаменах они получают хорошие оценки и представляют безупречные характеристики. И в целом из них выходят неплохие сестры. Правда, они редко вырастают в высокопрофессиональных работников. Но теперь Матрона начала сомневаться. Если Пирс обладала таким скрытым желанием власти, что сумела обратить проступок этого ребенка и ее растерянность на удовлетворение своего самолюбия, значит, она была далеко не такой простой и безвредной. Она была опасной девушкой.

И все-то она так умно подстроила. Выждав неделю, уверившись, что Дейкерс потратила деньги, она не оставила ей выхода. Девочка уже не могла сказать, что поддалась внезапному импульсу, но намерена вернуть деньги. И если бы Дейкерс решилась признаться хотя бы ей, Матроне, об этом бы пришлось рассказать и Диане Харпер: Пирс должна была это понимать. И только Харпер могла бы решать, заводить ли на Дейкерс дело. Возможно, на нее можно было бы повлиять, уговорить ее пожалеть девушку. Но, допустим, это не получилось бы? Диана Харпер наверняка рассказала бы об этой истории отцу, и Матрона не была уверена, что мистер Роланд Харпер проявил бы снисходительность к тому, кто воспользовался его деньгами. Знакомство с ним мисс Тейлор было кратким, но исчерпывающим. Он прибыл в госпиталь через два дня после смерти Хитер Пирс, крупный, лощеный, самоуверенный и агрессивный, неповоротливый в своей меховой куртке. Без каких-либо объяснений он разразился заранее заготовленной тирадой, обращаясь к Матроне так, как будто она была электромехаником, обслуживающим его машину. Он не позволит своей дочери остаться хоть на минуту в учреждении, где разгуливает убийца, не важно, будет заниматься этим полиция или нет. С самого начала эта идея получить профессию медсестры казалась ему вздором, а теперь он намерен положить этому конец. Его Диане вообще не нужна карьера. Она обручена, вот так! С молодым человеком из очень хорошей семьи! С сыном его партнера! Они могут ускорить женитьбу, вместо того чтобы ждать до лета, а тем временем Диана будет жить дома и помогать ему в офисе. Он немедленно забирает ее с собой и хотел бы посмотреть на того, кто посмеет остановить его!

Никто его не останавливал. Девушка тоже не возражала отцу. Она стояла в кабинете Матроны притворно покорная и застенчивая, но исподтишка улыбалась, как будто была довольна тем скандалом, который учинил ее самоуверенный мужественный отец. Странно, подумала Матрона, что никто всерьез не подозревал Харпер; и оба убийства были делом одних рук, инстинкт ее не обманывал. В последний раз она видела девушку усаживающейся в громадный и безобразный автомобиль отца, кутающейся в новую меховую шубку, которую отец купил ей, чтобы компенсировать прерывание учебы, и обернувшейся помахать остающимся девушкам с видом кинозвезды, снизошедшей до толпы своих обожателей. Да, не очень-то приятная семейка: мисс Тейлор жалела любого, кто оказался бы в их власти. И все же — таковы противоречия личности — Диана Харпер была прекрасной медсестрой, во многих отношениях лучше Пирс.

Но оставался еще один вопрос, и Матроне пришлось призвать па помощь все свое самообладание, чтобы задать его.

— Джозефипа Фоллоп знала об этом деле? Девушка ответила сразу, уверенно, но с некоторым удивлением:

— О нет, Матрона! Во всяком случае, я так думаю. Пирс поклялась мне, что ни одной душе об этом не скажет, и она не особенно дружила с Фоллон. Я уверена, она ничего не рассказывала Фоллон.

— Да, — сказала Матрона, — я тоже думаю, что она не рассказывала.

Она осторожно приподняла голову Дейкерс и поправила ей подушки.

— А теперь я хочу, чтобы вы попробовали уснуть. Когда вы проснетесь, вам будет намного лучше. И постарайтесь ни о чем не думать.

Девушка расслабилась. Она улыбнулась Матроне и, протянув руку, быстрым и робким жестом погладила ее по щеке. Затем откинулась на подушки, как будто решила спать. Значит, все в порядке. Но так и должно было быть. У Матроны это всегда получалось. Как легко и просто было оказать помощь советом и успокоением, зная, с каким словом обратиться к тому или иному человеку! Она могла бы быть женой викария во времена Виктории, могла бы наблюдать за раздачей супа беднякам. Каждому по его потребностям. В больнице это происходило каждый день. Бодрый профессиональный голос палатной сетры: «А вот и Матрона пришла проведать вас, миссис Кокс. Боюсь, сегодня миссис Кокс не очень хорошо себя чувствует, Матрона». Усталое, измученное страданиями лицо больной храбро улыбается ей с подушек, рот кривится от усилия произвести более приятное и спокойное впечатление. Сестры идут к ней со своими проблемами, постоянными неразрешимыми проблемами в работе и между собой. «Ну, теперь вы немного успокоились, сестра?» — «Да, благодарю вас, Матрона, мне стало гораздо легче». Секретарь комитета управления больницей, отчаянно надоедающий ей своей нерешительностью: «Я чувствовал бы себя увереннее, Матрона, если бы мы могли с вами обсудить эту проблему».

Еще бы! Всем не терпелось перекинуться с ней хотя бы одним словом по поводу своих проблем. И все они уходили от нее ободренные и решительно настроенные. Услышать слова успокоения, которые скажет наша Матрона. Казалось, вся ее работа заключалась в самонадеянно отнятом ею у Бога праве прощать и успокаивать. И насколько же легче было давать и принимать это бледноватое молоко человеческой доброты, чем ядовитую правду. Она иногда представляла себе тупое непонимание и возмущение, с которым они восприняли бы ее личное кредо: «Мне нечего вам предложить. Я никак не могу помочь. Мы все одиноки, с момента рождения до самой смерти. Наше настоящее и будущее идет от нашего прошлого. Мы вынуждены жить наедине с самими собой до самого конца. Если вы хотите спасения, посмотрите в глубь себя. Больше обращаться не к кому».

Она еще немного посидела, затем тихонько вышла из палаты. Кристина Дейкерс на прощанье улыбнулась ей. Выйдя в коридор, она увидела сестру Брамфет и мистера Куртни-Бригса, покидающих палату больного. Сестра Брамфет бросилась ей навстречу:

— Извините, Матрона, я не знала, что вы в отделении.

Она всегда обращалась к ней официально. Они могли проводить вместе все время, свободное от работы, разъезжая на машине или играя в гольф; раз в месяц они посещали какое-нибудь шоу в Лондоне с монотонным однообразием пожилой супружеской четы; вместе пили чай рано утром и по чашке горячего молока на ночь все с тем же нудным постоянством. Но в больнице Брамфет всегда называла ее Матроной. Проницательные глазки медсестры уставились на нее.

— Вы уже видели нового детектива из Скотленд-Ярда?

— Очень коротко. Я встречусь с ним, как только вернусь в Найтингейл-Хаус.

Мистер Куртии-Бригс сказал:

— Вообще-то я знаю его не очень хорошо, по мы с ним встречались. Вы найдете его рассудительным и умным следователем. У него отличная репутация — говорят, он очень быстро раскрывает дела. На мой взгляд, это значительное преимущество. Больнице нелегко переносить такое серьезное нарушение режима. Думаю, он захочет меня увидеть, но ему придется подождать. Пожалуйста, Матрона, передайте ему, что я сразу приду в Найтиигейл-Хаус, как только закончу обход больных.

— Я скажу ему, если он меня спросит, — спокойно сказала Матрона и обернулась к сестре Брамфет: — Кристина Дейкерс немного успокоилась, но мне кажется, будет лучше, если ее не тревожить. Возможно, ей удастся немного поспать. Я пошлю ей несколько журналов и букет цветов. Когда ее должен навестить доктор Спеллинг?

— Он сказал, что придет перед ленчем, Матрона.

— Вы не попросите его зайти ко мне поговорить? Я буду в больнице весь день.

Сестра Брамфет сказала:

— Полагаю, этот детектив из Скотленд-Ярда захочет встретиться и со мной. Надеюсь, он будет не слишком долго меня допрашивать. У меня на руках очень серьезный больной.

Со своей стороны Матрона надеялась, что Брамфет не проявит характера при допросе. Будет досадно, если она решит, что к старшему инспектору полиции можно относиться как к домашнему врачу. Мистер Куртпи-Бригс, без сомнения, не упустит случая проявить свое обычное высокомерие, но у нее было ощущение, что старший инспектор Делглиш сумеет справиться с мистером Куртни-Бригсом.

Они вместе дошли до выхода из отделения. Голова мисс Тейлор уже была забита новыми проблемами. Нужно что-то делать с матерью Кристины Дейкерс. Пройдет еще несколько лет, пока девушка получит высшую квалификацию районной медсестры. Тем временем ее нужно избавить от постоянной тревоги за мать. Может быть, стоит поговорить с Раймондом Гроутом. Возможно, в больнице найдется какая-нибудь несложная канцелярская работа, которая устроит ее. Но будет ли это правильно? Нельзя позволять себе удовлетворять свои желания за счет других. Какие бы проблемы в наборе больничных служащих ни были в Лондоне, Гроут прекрасно находит помощников в своей канцелярской работе. Он имеет право ожидать квалифицированной помощи; а все миссис Дейкерс этого мира, угнетенные отсутствием профессии и злым роком, обычно не могут ее предложить. Она решила, что стоит поговорить с этой женщиной по телефону, да и с родителями других девушек. Необходимо на время забрать девушек из Найтингейл-Хаус. Учебная программа не будет слишком нарушена; она и так очень напряженная. Пожалуй, лучше ей вместе с начальником больницы переселить их в сестринский дом — сейчас так много больных медсестер, что там найдется свободное место, — а они могли бы каждый день посещать библиотеку и лекции. И еще нужно проконсультироваться с заместителем председателя Комитета управления больницей и как-то разобраться с представителями прессы, а также присутствовать на дознаниях и обсудить вопросы похорон девушек. Люди постоянно ждут возможности обратиться к ней. Но прежде всего, и это самое важное, она должна увидеться со старшим инспектором Делглишем.

Глава 4

Вопросы и ответы

1

Матрона и сестры имели свои квартиры на четвертом этаже Найтингейл-Хаус. Когда Делглиш добрался до верха лестницы, он увидел, что юго-западное крыло отделено от остального здания специальной деревянной перегородкой, окрашенной в белый цвет, в которой на двери, маленькой по контрасту с высокими потолками и дубовыми панелями степ, висит вывеска «Квартира Матроны». Он заметил на ней кнопку звонка, но прежде, чем нажать на нее, быстро осмотрел коридор. Он был таким же, как и внизу, но пол, застланный ковровой дорожкой, хотя выцветшей и потертой, все же придавал иллюзию комфорта этому верхнему этажу.

Делглиш бесшумно передвигался от двери к двери. На каждой имелась выполненная от руки табличка, помещенная в медную рамку. Он увидел, что сестра Брамфет занимает соседнюю квартиру с Матроной. Дальше следовали помещения для ванн, разделенные на три небольшие кабинки, в каждой из которых находились ванная и туалет. На следующей двери было указано имя сестры Гиринг; две соседние квартиры были пустыми. Сестра Рольф занимала квартиру в северном конце коридора рядом с кухней и подсобной комнаткой. У Делглиша не было права заглядывать в спальни, но он попробовал повернуть ручки каждой из них, и, как он и ожидал, они оказались запертыми.

На звонок сразу открыла Матрона, и он проследовал за ней в гостиную. Ее размеры и великолепное убранство поразили его. Гостиная занимала всю юго-западную башенку, просторное восьмиугольное помещение со стенами, окрашенными в белый цвет, с высоким потолком, который ослеплял золотой с синим росписью, с двумя высокими окнами, выходящими на здание больницы. Одна из стен от пола до самого потолка была уставлена белыми книжными шкафами. Делглиш с трудом устоял против того, чтобы подойти к ним и попытаться определить характер Мэри Тейлор по ее литературным вкусам. Но даже с того места, где он остановился, он видел, что в шкафах не было учебников, никаких деловых книг или справочных материалов. Это была жилая гостиная, а не офис.

В камине уютно потрескивали дрова. И тем не менее воздух в комнате оставался холодным и очень неподвижным. Матрона была одета в короткую алую пелерину поверх серого платья. Она сняла свой официальный головной убор, и крупный узел бледно-золотых волос лежал тяжелым грузом на хрупкой шее.

Ей повезло, подумал он, что она родилась в том веке, когда ценится индивидуальность черт лица и сложения, в которых невозможно найти и следа женственности. Сто лет назад ее назвали бы некрасивой, даже страшной. Но сегодня большинство мужчин нашли бы ее интересной, а некоторые даже красивой. На вкус Делглиша, она была одной из самых прелестных женщин, которых он встречал в своей жизни.

На дубовом столике, помещенном точно в центре между тремя окнами, был установлен телескоп. Делглиш сразу понял, что это не игрушка любителя, а дорогой и сложный инструмент, который главенствует в комнате. Матрона заметила его взгляд и спросила:

— Вы интересуетесь астрономией?

— Не то чтобы очень. Она улыбнулась:

— «Le silence eternel de ses espsces infini m’affraie»?[2]

— Скорее вносит в душу дискомфорт, чем ужасает. Возможно, причина тому мое тщеславие. Я не умею интересоваться вещами, которые я не только не понимаю, но уверен, что никогда и не пойму.

— А меня именно это и привлекает. По-моему, это форма ухода от действительности, стремление заглянуть в чужой мир — это созерцание бесстрастной Вселенной, на которую я никак не могу повлиять или контролировать, и еще лучше, что там никто и не ждет этого от меня. Это освобождение от ответственности. Оно помогает вернуть своим личным проблемам их нормальные пропорции.

Она пригласила Делглиша сесть на черный кожаный диван перед камином. На низком столике на подносе были приготовлены кофейник, горячее молоко, сахар и две чашки.

Когда он уселся, то, улыбнувшись, сказал:

— Когда я хочу позволить себе насладиться созерцанием непостижимого и смирением перед ним, я предпочитаю любоваться первоцветом. Стоимость пустячная, удовольствие получаешь сразу же, и такую же ценную мораль.

Ее подвижный рот усмехнулся в ответ.

— И во всяком случае вы ограничены в возможности предаваться этим опасным философским размышлениям всего несколькими неделями весны.

Он подумал, что их разговор напоминает старинный бальный танец. Если я не проявлю осторожность, я полностью им увлекусь. Интересно, когда она перейдет к делу? Или она ждет, чтобы первый шаг сделал я? А почему бы нет? Это же я предложил встретиться, я здесь посторонний, вторгшийся в эту женскую обитель.

Словно прочитав его мысли, она вдруг сказала:

— Странно, что обе девушки были такими необщительными и обе — сироты. Это несколько облегчает мою задачу. Слава богу, у них нет родственников, которых пришлось бы утешать. У Хитер Пирс есть только дедушка и бабушка, которые ее вырастили. Дед — ушедший на пенсию шахтер, и они довольно бедно жили в домике иа окраине Ноттингема. Они принадлежат к очень пуританской религиозной секте, и единственной их реакцией на смерть внучки были слова: «Воля Господня должна была свершиться». Мне показалось это довольно странным ответом на трагедию, которая свершилась по воле какого-то человека.

— Значит, вы считаете, что Хитер Пирс погибла от руки убийцы?

— Не обязательно. Но я не могу обвинять Бога в том, что он касался пищеводной трубки.

— А родственники Джозефины Фоллон?

— У нее никого нет, насколько мне известно. Ее спрашивали о ближайших родственниках, когда она поступала сюда, и она ответила, что она сирота и у нее нет живых родственников. У нас не было причин проверять это. Возможно, это было правдой. Но завтра о ее смерти объявят в газетах, и, если вообще есть какие-либо родные или знакомые, мы о них услышим. Я полагаю, вы уже поговорили со студентками?

— Я только провел с ними общую предварительную беседу. Я виделся с ними в демонстрационной комнате. Это помогло мне составить представление об обстановке, в которой произошла трагедия. Все они согласились дать свои отпечатки пальцев, что сейчас и делается. Мне понадобятся отпечатки пальцев всех, кто провел в Найтингейл-Хаус прошлую ночь и сегодняшнее утро, хотя бы только для того, чтобы сразу отмести невиновных. И конечно, я должен буду допросить каждого в отдельности. Но я рад, что вы дали мне возможность сначала увидеться с вами. Ведь вы были в Амстердаме, когда умерла Джозефина Фоллон. Для меня это означает, что в деле на одного подозреваемого меньше.

Он с удивлением заметил, как побелели суставы пальцев Матроны, сжимавшие ручку чашки. Ее лицо вспыхнуло. Она прикрыла глаза, и ему показалось, что он услышал ее тихий вздох. Он несколько растерянно наблюдал за ней. То, что он сказал, наверняка было понятно для женщины ее ума. Он даже не знал, зачем он это сказал. Если причиной второй смерти было убийство, тогда все, имеющие алиби на вчерашний день и сегодняшнее утро, освобождались от подозрений. Как бы почувствовав его удивление, она сказала:

— Извините, должно быть, я показалась вам бестолковой. Я знаю, глупо чувствовать такое облегчение при мысли, что на тебя не падает подозрение — ведь ты все равно знаешь, что невиновна. Возможно, потому, что никто из нас в полном смысле этого слова не является полностью невиновным. Уверена, это мог бы объяснить психолог. Но как вы можете быть таким уверенным? Разве не мог яд — если там был яд — быть помещен в бутылку виски, которую купила Фоллон, в любой момент после того, как она ее купила, или в другую такую же, которой заменили только что ею приобретенную? А это могло быть сделано до того, как я уехала во вторник вечером в Амстердам.

— Боюсь, вам придется примириться с мыслью о своей невиновности. Мисс Фоллон купила именно эту бутылку виски в винном магазине Сканторпа на Хай-стрит вчера днем, сама открыла ее и сделала из нее только глоток в ту ночь, когда умерла. Бутылка почти полна, оставшееся виски, насколько мы знаем, не отравлено, и единственные отпечатки на бутылке принадлежат мисс Фоллон.

— Вы быстро работаете. Следовательно, яд мог быть влит или в стакан после того, как она налила себе горячий напиток, или в сахар?

— Если она вообще была отравлена. Мы ни в чем не можем быть уверены, пока не получим отчета о вскрытии тела, а возможно, даже и тогда. Сахар сейчас проверяют в лаборатории, но это только формальность. Большинство девушек наливали себе чай из заварного чайника, и по меньшей мере две из них выпили чай с сахаром. Так что мы остаемся только с бокалом из-под виски и с лимоном. Мисс Фоллон облегчила дело для убийцы. По-видимому, весь Найтингейл-Хаус знал, что, если она не ушла куда-нибудь вечером, она смотрит телевизор, пока не закончатся все программы. Она плохо спала и никогда рано не уходила в спальню. Когда телевизор прекращал работу, она шла к себе и раздевалась. Затем в тапочках и халате направлялась в маленькую буфетную и готовила себе питье па ночь. Она держала свое виски в спальне, но там нет воды и плитки, чтобы согреть ее. Поэтому она брала с собой в буфетную особый бокал с налитым в

него виски и добавляла в него горячую воду с лимоном. Запас лимонов лежал в буфете вместе с какао, кофе, шоколадом и другими продуктами, которые студентки использовали для приготовления своих любимых напитков на ночь. Затем она относила бокал в спальню, ставила его на ночной столик у кровати и шла принимать душ. Она всегда очень быстро мылась и любила сразу после этого забираться в постель, пока ей было тепло. Думаю, именно поэтому она и готовила напиток до того, как принять душ. К тому времени, когда она возвращалась из ванной и ложилась в постель, напиток как раз остывал до нужной температуры. И по всей видимости, она никогда не изменяла сложившейся привычке.

Матрона сказала:

— Меня ужасает, сколько людей знают о привычках каждого в таком маленьком замкнутом обществе, как наше. Но разумеется, это неизбежно. На самом деле здесь никто не имеет настоящего уединения. Да и как это возможно? Конечно, я знала о виски, но мне казалось, это не мое дело. Девушка определенно не относилась к категории начинающих алкоголиков, и она не заражала этим остальных студенток. В ее возрасте она имела право сама выбирать, что ей пить на ночь.

Делглиш спросил, каким образом Матрона узнала про виски.

— Мне сказала об этом Хитер Пирс. Она попросила у меня разрешения прийти и дала мне информацию в духе «я не хочу разносить сплетни, но думаю, вы должны это знать». Для Хитер Пирс выпивка и дьявол были равнозначны. Но я не думаю, что Фоллон делала из своей привычки пить виски какой-то секрет. Да и как она могла? Как я уже сказала, мы все знаем о привычках друг друга. Но было, конечно, кое-что, чего мы не знали. Джозефина Фоллон была очень замкнутой девушкой. Я не могу сообщить вам никаких сведений о ее жизни вне госпиталя и сомневаюсь, сможет ли это сделать кто-то другой.

— С кем она здесь дружила? Ведь должен же был у нее быть кто-то, кому она доверяла? Разве это не является неизбежным для такого ограниченного общества женщин?

Она поглядела на него с легким удивлением:

— Да, мы все нуждаемся в ком-то. Но думаю, Фоллон меньше, чем другим, нужна была подруга. Она была необыкновенно самодостаточна. Но если она кому-то и доверялась, то это должна быть Мадлен Гудейл.

— Такая скромная, с круглым лицом и в больших очках?

Делглиш вспомнил ее. Ее вовсе нельзя было назвать непривлекательной, в основном из-за очень хорошей кожи и умных серых глаз за очками в толстой роговой оправе. Но Мадлен Гудейл не могла быть иной, кроме как скромной. Он подумал, что может обрисовать ее будущее: годы прилежного обучения, блестящий успех на экзаменах, постепенное повышение квалификации и ответственности, пока она не станет второй Матроной. Не было ничего необычного в том, что она дружила с более привлекательной девушкой. Это было в некотором роде прикосновение к более романтичной, менее посвященной долгу жизни. И опять, словно угадав его мысли, мисс Тейлор сказала:

— Мадлен Гудейл одна из наших самых квалифицированных медсестер. Я надеюсь, после окончания учебы она останется в нашем штате. Но только вряд ли. Она обручена с нашим местным викарием, и они хотят пожениться на Пасху.

Она бросила на Делглиша настороженный взгляд, как бы предостерегая его от чего-то.

— Он считается самым подходящим женихом. Кажется, вы удивлены, старший инспектор?

Делглиш засмеялся:

— После двадцати лет службы полицейским я научился не судить людей поверхностно. Думаю, сначала мне нужно встретиться с Мадлен Гудейл. Я понял, что комната, которую вы мне предоставили, еще не готова. Не могу ли я снова использовать демонстрационную комнату? Или, возможно, она вам понадобится?

— Если вы не возражаете, я бы предпочла, чтобы вы беседовали с девушками где-нибудь в другом месте. Эта комната для них полна трагических воспоминаний. Мы даже перестали ею пользоваться для практических работ. Пока для вас не подготовят гостиную на втором этаже, я с радостью предоставила бы вам свою.

Делглиш поблагодарил ее и поставил на поднос свою чашку. Поколебавшись, она произнесла:

— Мистер Делглиш, хочу вам кое-что сказать. Я чувствую себя… я, так сказать, замещаю своим студенткам родителей. Если какой-нибудь вопрос… если вы заподозрите кого-нибудь из них, могу я рассчитывать, что вы дадите мне знать об этом? Ведь им может понадобиться защита. Им понадобится адвокат.

Она снова нерешительно помолчала.

— Пожалуйста, простите, если я случайно оскорбила вас. У меня так мало опыта в подобных делах. Но это только потому, что я не хотела бы, чтобы их…

— Обманывали?

— Чтобы их заставляли говорить вещи, которые ошибочно повлекли бы за собой обвинение в преступлении их или кого-то другого из персонала.

Делглиш почувствовал себя беспричинно раздраженным.

— Вы знаете, на этот счет существует правило, — сказал он.

— Ох уж эти правила! Знаю я их. Но я уверена, что вы слишком опытны и слишком умны, чтобы позволить им помешать вам. Я только напоминаю вам, что эти девушки не так умны и в подобных делах далеко не столь опытны.

Подавляя раздражение, Делглиш официальным тоном ответил:

— Могу только сказать, что существуют определенные правила и в наших же интересах соблюдать их. Вы можете себе представить, какой подарок для защиты представляет собой любое нарушение закона с нашей стороны? Молодая неопытная девушка, студентка школы медсестер, которую запугивает старший офицер полиции, имеющий за плечами много лет работы по выстраиванию ловушек для беззащитных свидетельниц! В этой стране и так предостаточно препятствий в работе полицейского, мы не хотим, чтобы их стало больше.

Она покраснела, и он с интересом заметил розовую волну, залившую ее гладкое бледно-золотистое лицо, как будто по ее жилам пробежал огонь. Но это мгновенно прошло. Изменение было таким быстрым, что он едва верил, что видел эту сказочную метаморфозу. Она сдержанно сказала:

—У каждого из нас свои обязанности. Будем надеяться, они не войдут в конфликт. В то же время вы должны понимать, что меня так же беспокоит выполнение моего долга, как вас — вашего. И это подводит меня к тому, что я должна сообщить вам некую информацию. Она касается Кристины Дейкерс, студентки, которая обнаружила мертвую Джозефину Фоллон.

Коротко и сдержанно она описала свой визит в частную палату. Делглиш с интересом отметил, что она никак не комментировала эту историю, не высказывала своего мнения и не пыталась оправдать девушку. Он не спросил ее, верит ли она ее рассказу. Она была чрезвычайно умной женщиной и должна была понимать, что дает ему первый мотив убийства. Он поинтересовался, когда ему будет позволено допросить Кристину Дейкерс.

—Сейчас она спит. Доктор Снеллинг, который отвечает за здоровье сестер, навестит ее чуть позже. Затем он сообщит мне о ее состоянии. Если он разрешит, вы сможете поговорить с ней сегодня днем. А сейчас я пошлю за Мадлен Гудейл. То есть если больше я ничего не могу вам сказать.

—Мне крайне необходимо получить информацию о возрасте ваших людей, их прошлом и о времени, которое они провели в больнице. Эти данные могут содержаться в их личных делах? Если бы я мог их получить, это здорово помогло бы нам.

Матрона задумалась. Делглиш заметил, что при этом у нее стало абсолютно спокойное лицо. Через минуту она сказала:

—Разумеется, у нас есть личные досье на каждого члена персонала. Официально они считаются собственностью комитета управления больницей. Председатель его вернется из Израиля только завтра вечером, но я посоветуюсь с заместителем. Я думаю, он попросит меня просмотреть дела и, если они не содержат ничего личного, что не относится к вашему расследованию, передать их вам.

Делглиш счел благоразумным не настаивать в данный момент на вопросе, кто должен решать, что именно имеет отношение к его работе.

Он сказал:

— Естественно, у меня есть личные вопросы, которые я должен буду задавать. Но будет гораздо более удобно и экономно по времени, если я смогу получить обычную информацию из персональных дел.

Странно, каким дружелюбным и в то же время упрямым мог быть ее голос.

— Я понимаю, что это было бы гораздо проще; это помогло бы вам проверить то, что вам говорят. Но записи будут вам переданы только на тех условиях, о которых я только что сказала.

Значит, она была совершенно уверена в том, что заместитель председателя примет и поддержит ее точку зрения на то, что правильно. И он, несомненно, ее поддержит. Это была замечательная женщина. Оказавшись перед сложной проблемой, она обдумала ее, приняла решение и сообщила его со всей твердостью, без всяких извинений и колебаний. Потрясающая женщина! Конечно, с ней легко иметь дело, если только ее решения такие же приемлемые, как это.

Он спросил разрешения воспользоваться телефоном; оторвал сержанта Мастерсона от его наблюдения за переоборудованием гостиной для посетителей в кабинет и приготовился к утомительному допросу обитателей госпиталя.

2

Вызванная по телефону Мадлен Гудейл появилась ровно через две минуты, выглядела она спокойной и собранной. Мисс Тейлор поняла, что этой молодой женщине с ее самообладанием не нужно ничего объяснять или успокаивать ее, поэтому она просто сказала:

— Присаживайтесь, дорогая. Старший инспектор Делглиш хочет поговорить с вами.

Затем она сняла со стула свой плащ, накинула его на плечи и вышла, не взглянув ни на одного из них. Сержант Мастерсон открыл свой блокнот. Мадлен Гудейл устроилась на стуле с прямой спинкой, придвинутом к столу, но, когда Делглиш предложил ей кресло у камина, она без возражений пересела. Она сидела на самом кончике кресла, выпрямив спину и скромно скрестив очень красивые ноги. Но сложенные на коленях руки были совершенно спокойны, и Делглиш встретил взгляд ее умных, нисколько не встревоженных глаз. Он сказал:

— Вероятно, вы были самым близким человеком для мисс Фоллон во всем госпитале. Расскажите мне о ней.

Она не выразила удивления по поводу формы его вопроса, но несколько секунд помолчала, как бы приводя в порядок свои мысли. Затем она сказала:

— Она мне нравилась. Она относилась ко мне с большей терпимостью, чем ко всем остальным студенткам, но не думаю, что она испытывала ко мне какие-либо глубокие чувства. Ведь ей был уже тридцать один год, так что все мы, наверное, выглядели в ее глазах слишком юными. К тому же она была довольно остра на язык, что тоже не помогало девушкам сблизиться с ней, скорее некоторые из них даже побаивались ее.

Она редко рассказывала мне о своем прошлом, по как-то сказала, что ее родители были убиты во время бомбежки Лондона в 1944 году. Ее воспитала тетка, а образование она получила в одной из школ-интернатов, которые принимают детей в раннем возрасте и держат их, пока они не вырастут. Разумеется, если при этом регулярно вносится плата за обучение и проживание, но у меня создалось впечатление, что в этом отношении у нее проблем не было. Она всегда хотела стать медсестрой, по после окончания школы заболела туберкулезом и вынуждена была два года провести в санатории. Не знаю, где именно. После этого в связи с ее заболеванием ей было отказано в приеме в двух больницах, поэтому она устраивалась на временную работу. Вскоре после того, как мы начали заниматься, она сказала мне, что когда-то была обручена, но из этого ничего не вышло.

— Вы никогда не спрашивали ее почему?

— Я вообще никогда и пи о чем ее не расспрашивала. Если она сама хотела мне что-то рассказать, она это делала.

— Она говорила вам, что беременна?

— Да. Она сказала мне об этом за два дня до того, как заболела гриппом. Вероятно, она уже что-то подозревала, но подтверждение получила только тем утром. Я спросила ее, что она намерена с этим делать, и она ответила, что избавится от ребенка.

— Вы не сказали ей, что это будет незаконно?

— Нет. Этот вопрос ее не волновал. Я сказала ей, что она совершит ошибку.

— Но она все равно намеревалась сделать аборт?

— Она сказала, что знает доктора, который это сделает, и что она ничем не рискует. Я спросила, не понадобятся ли ей деньги, но она ответила, что в этом отношении у нее все в порядке и что деньги волнуют ее меньше всего. Она никогда не говорила мне, к кому собирается обратиться, а я не спрашивала.

— Но вы были готовы помочь ей деньгами даже при том, что не одобряли ее решения избавиться от ребенка?

— Мое неодобрение не имело значения. Важно было то, что сама эта мысль ошибочна. Но когда я поняла, что она решилась, мне пришлось самой определиться, помогать ли ей. Я боялась, что она пойдет к какому-нибудь подпольному неквалифицированному доктору и подвергнет огромному риску свою жизнь и здоровье. Я знаю, что закон претерпел изменения, что теперь гораздо проще получить медицинский совет, но не думаю, что она собиралась им воспользоваться. Мне нужно было принять нравственное решение. Уж если вы предполагаете совершить грех, то во всяком случае это должно быть сделано с умом. В противном случае вы оскорбляете Бога и отвергаете Его, не так ли?

Делглиш серьезно сказал:

— Это очень сложный теологический вопрос, в обсуждении которого я не компетентен. Она говорила вам, кто отец ребенка?

— Не прямо. Я думаю, это мог быть молодой писатель, с которым она дружила. Не знаю ни его имени, пи где вы можете его найти, но знаю, что Джо провела с ним неделю в прошлом октябре на острове Уайт. У нее были семидневные каникулы, и она сказала мне, что решила отправиться на остров со своим другом. Я думаю, это был именно он. Определенно, это не был человек, с которым она познакомилась на острове. Они отправились туда в первую неделю октября, и она рассказывала мне, что они останавливались в маленькой гостинице в пяти милях па юг от Вентора. Это все, что она мне рассказала. Думаю, вполне возможно, что в течение этой недели она и забеременела.

Делглиш сказал:

— Да, время приблизительно совпадает. И она никогда не говорила вам об отце ребенка?

— Нет. Я спросила ее, почему она не выйдет замуж за отца ребенка, и она ответила, что было бы несправедливо обременить ребенка сразу двумя безответственными родителями. Помню, она сказала: «Да он просто в ужас придет от этой идеи, хотя на него вдруг нахлынуло желание отцовства, думаю, ему просто любопытно посмотреть, что это такое. Возможно, ему понравится зрелище новорожденного малыша, потому что тогда он сможет написать страшную историю о рождении ребенка. Но он действительно не намерен брать на себя никаких обязательств».

— Но она его любила?

Девушка долго молчала, прежде чем ответить:

— Думаю, любила. Мне кажется, может быть, поэтому она и покончила с жизнью.

— Почему вы думаете, что она покончила с собой?

— Я это предполагаю, потому что иное кажется мне еще более невероятным. Я никогда не считала, что Джо принадлежит к тому типу людей, которые способны покончить жизнь самоубийством — если вообще существует такой тип, — но на самом деле я ее не знала. Человеку не дано глубоко познать душу другого человека. Нам доступна лишь ее поверхностная часть. Я всегда так считала. И гораздо более вероятно, что она сама решила уйти из жизни, чем то, что ее убили. В это просто невозможно поверить. Зачем кому-то это делать?

— Я надеялся, что вы поможете мне ответить на этот вопрос.

— Но я не смогу. Насколько мне известно, врагов в больнице у нее не было. Правда, она не пользовалась всеобщей любовью, потому что была слишком замкнутой, слишком любила уединение. Но она не вызывала у людей антипатии. И даже если бы вызывала, все-таки убийство предполагает нечто большее, чем просто антипатию. Мне представляется гораздо более возможным, что она слишком рано вернулась к работе после гриппа, была охвачена психологической депрессией, чувствовала, что не может сделать аборт и стать детоубийцей и вместе с тем не в состоянии оказаться матерью незаконнорожденного, и под влиянием всех этих обстоятельств в тяжелый момент покончила с собой.

— Когда я опрашивал вас в демонстрационной комнате, вы сказали, что, вероятно, были последней из тех, кто видел ее живой. Что именно произошло, когда в последний вечер вы остались наедине? Не дала ли она вам понять, что собирается покончить с собой?

— Если бы она это сделала, вряд ли я позволила бы ей уйти спать одной. Она ничего не говорила. Мы едва обменялись десятком фраз. Я спросила ее, как она себя чувствует, и она ответила, что у нее все в порядке. Она была явно не в настроении поболтать, так что я не стала ей надоедать. Приблизительно минут через двадцать я ушла к себе. И больше ее не видела.

— И она не упоминала о своей беременности?

— Она ни о чем не упоминала. Мне показалось, что она выглядит усталой и очень бледной. Но Джо всегда была бледной. Меня страшно огорчает, когда я думаю, что, возможно, она нуждалась в помощи, а я оставила ее, не сказав тех слов, которые могли бы спасти ее. Но она не была женщиной, открытой для доверительных разговоров. Я нарочно немного задержалась в гостиной, когда все ушли спать, — думала, она захрчет поговорить со мной. Но когда мне стало ясно, что она хочет остаться одна, я ушла.

Она сказала, что очень огорчена, подумал Делглиш, но вовсе не выглядит расстроенной. Она выглядит как человек, которому не за что себя упрекать. И с какой стати ей мучить себя? Он сомневался что Мадлен Гудейл ощущает особое горе. Она была гораздо ближе к Джозефипе Фоллон, чем другие девушки. Но на самом деле чувство утраты словно не коснулось ее. А кого на всем свете поразила эта смерть? Он спросил:

— А что касается смерти Хитер Пирс?

— Думаю, это был настоящий несчастный случай. Кто-то положил в пищу яд в качестве шутки или просто со зла, не представляя себе, что последствия могут оказаться такими роковыми.

— Вы не думаете, что это было бы странно для старшекурсниц, которые наверняка прослушали курс лекций, включающих в себя основную информацию о ядах.

— Я не считаю, что это была студентка. Не знаю, кто это был. Не думаю, что вы сможете это выяснить теперь. Но не могу поверить, что это было преднамеренное убийство.

Все это очень хорошо, думал Делглиш, по определенно звучит несколько неискренне для такой умной девушки, как сестра Гудейл. Конечно, это была самая распространенная, почти официальная версия. Она снимала со всех чувство вины за убийство и заменяла его подозрением, что некто был слишком зол или беспечен. Но сам он в это не верил и не допускал мысли, чтобы в это верила сестра Гудейл. Но еще труднее ему было смириться с тем, что перед ним сидит девушка, готовая успокоить себя фальшивыми предположениями или намеренно закрывающая глаза на неприятные факты.

Затем Делглиш спросил ее о том, что она делала утром в день смерти Пирс. Он уже знал об этом из отчета инспектора Бейли и ее предыдущего заявления, поэтому не удивился, когда Мадлен Гудейл подтвердила все без малейших колебаний. Она поднялась в 6.45 и выпила чаю в буфетной вместе с другими девушками из ее группы. Она рассказала им о болезни Фоллон, потому что именно к ней зашла Фоллон, когда почувствовала себя плохо ночью. Никто из студенток не выразил особого огорчения, но они стали думать, как будет теперь проходить демонстрация, когда группу буквально косит болезнь, и не без злорадства размышляли, как сестра Гиринг справится с этим перед комиссией. Хитер Пирс тоже пила со всеми чай, и Гудейл припомнила, как она сказала: «Раз Фоллон заболела, значит, пациенткой придется быть мне». Мадлен Гудейл не помнит никаких замечаний или споров на эту тему. Было вполне естественно, что заболевшую студентку заменит следующая за ней по списку.

После чая Мадлен Гудейл оделась и прошла в библиотеку, чтобы освежить знания о лечении ларинготомии для участия в утренних занятиях. Чтобы семинар прошел успешно, было необходимо отвечать на вопросы преподавательницы быстро и полно. Она уселась за книги в 7.15, и вскоре к пей присоединилась Кристина Дейкерс, тоже решившая позаниматься. Похвальное намерение, подумал Делглиш, по крайней мере, вознагражденное бесспорным алиби на большую часть времени до завтрака. Они с Дейкерс не сказали друг другу ничего значительного за время занятий, в одну и ту же минуту покинули библиотеку и вместе пошли на завтрак. Наверное, было 7.50. Она села за стол с Дейкерс и двойняшками Бэрт, но вышла из столовой раньше их. Было 8.15. Она вернулась в комнату застелить постель и потом прошла в библиотеку написать несколько писем. Закончив с письмами, она ненадолго зашла в туалетную комнату и спустилась в демонстрационный зал как раз к 8.45. В этот момент там находились только сестра Гиринг и двойняшки Бэрт, но вскоре пришли и остальные студентки. Она не может сказать, в каком порядке они появились. Она думает, что последней пришла Пирс. Делглиш спросил:

— Как выглядела сестра Пирс?

— Я не заметила в ней ничего необычного, но я и не ожидала этого от нее. Пирс — это Пирс. Она не производила значительного впечатления.

— Она говорила что-нибудь до начала демонстрации?

— Да, вообще-то говорила. Странно, что вы спросили. Я не сказала об этом раньше, наверное потому, что инспектор Бейли не спрашивал. Но она кое-что сказала. Она оглядела нас — к этому моменту все уже собрались — и спросила, не брал ли кто-нибудь что-то из ее спальни.

— Она сказала, что именно?

— Нет. Она просто стояла с тем обвиняющим и враждебным видом, который иногда принимала, и спрашивала: «Кто из вас сегодня утром заходил в мою комнату и кое-что взял оттуда?» Никто не ответил ей. Мы просто отрицательно покачали головами. Мы не восприняли ее вопрос особенно серьезно. Пирс часто делала из мухи слона. В любом случае двойняшки Бэрт занимались приготовлением к работе, а все остальные болтали друг с другом. Никто особенно не обратил внимания на вопрос Пирс. Может, некоторые его даже не слышали.

— А вы заметили, как она отреагировала? Она была обеспокоена, рассержена или расстроена?

— Ничего подобного. А знаете, это довольно странно. Сейчас я припоминаю, что она выглядела удовлетворенной, чуть ли не торжествующей, как будто подтвердилось то, о чем она подозревала. Не знаю, почему я обратила на это внимание, но так было. Затем сестра Гирииг призвала нас к порядку, и началась демонстрация.

Делглиш не сразу заговорил после этого отчета, и через некоторое время она расценила его молчание как разрешение уйти и поднялась с кресла. Она встала с таким же самообладанием, с каким садилась, едва заметным жестом оправила свой фартук, кинула на старшего инспектора последний вопросительный взгляд и направилась к двери. Затем обернулась, словно повинуясь какому-то импульсу:

— Вы спрашивали, могут ли у кого-нибудь быть причины убивать Джо. Я сказала, что никого не знаю. Это правда. Но считаю, что формальный мотив — это нечто иное. Я должна вам сказать, что некоторые люди могут предполагать, что такой мотив был у меня.

Делглиш опешил:

— У вас?

— Полагаю, вы так подумаете. Я наследница Джо, во всяком случае я так думаю. Приблизительно месяца три назад она сказала мне, что написала завещание, в котором все, что у нее есть, опа оставляет мне. Она дала мне имя и адрес своего поверенного. Я могу сообщить их вам. Мне еще не писали, но думаю, напишут, то есть если Джо действительно оставила завещание. Но я думаю, что она его написала. Она не была похожа на человека, который раздает обещания, а сам их не выполняет. Возможно, вы захотите теперь связаться с ее поверенным? Это все требует времени, верно?

— Она сказала вам, почему делает вас своей наследницей?

— Она сказала, что должна кому-то оставить свои деньги, а, как ей кажется, я способна распорядиться ими наилучшим образом. Я отнеслась к этому делу ие слишком серьезно, и она, по-моему, тоже. В конце концов, ведь ей был всего тридцать один год и она не думала умирать. И она предупредила меня, что может еще переменить свое решение задолго до наступления своей старости, чтобы я не слишком рассчитывала на наследство. Ведь она может выйти замуж. Но она чувствовала, что должна сделать завещание, а я была единственным человеком, о котором ей приятно было думать в том смысле, что я буду вспоминать ее. Я решила, что это просто формальность. Мне и в голову не приходило, что ей есть что оставить. Только когда мы заговорили о стоимости аборта, опа сказала мне, что богата.

— И это действительно большие деньги? Девушка невозмутимо ответила:

— По-моему, около шестнадцати тысяч фунтов. Эти деньги она получила от страховки родителей.

Она криво усмехнулась:

— Как видите, старший инспектор, вполне приличная сумма. Думаю, это будет расценено как вполне подходящий мотив, не так ли? Ведь теперь мы сможем установить центральное отопление в доме моего жениха, священника. И если вы увидите его дом — двенадцать комнат, которые почти все выходят окнами на север или на восток, — вы решите, что у меня был очень основательный повод для убийства.

3

Сестра Рольф и сестра Гиринг со студентками ждали в библиотеке; они перешли сюда из сестринской гостиной, чтобы занять время ожидания чтением и опросом. Сколько девушек на самом деле занимались работой, было неизвестно, но вся сцена выглядела довольно мирно и деловито. Девушки сидели за столами с раскрытыми учебниками и казались совершенно поглощенными занятиями. Сестра Рольф и сестра Гиринг, словно подчеркивая свое старшинство и солидарность, удалились на диван перед камином, где и уселись бок о бок. Сестра Рольф отмечала зеленым карандашом ошибки в упражнениях своих учениц, поднимая тетради из стопки на полу у своих ног. Сестра Гиринг якобы набрасывала тезисы своей очередной лекции, но, казалось, не могла оторвать взгляда от решительных черканий своей коллеги.

Дверь открылась, впустив вернувшуюся с допроса Мадлен Гудейл. Не говоря ни слова, она заняла свое место за столом, взяла ручку и возобновила занятия.

Сестра Гиринг прошептала:

— Гудейл кажется довольно спокойной. Это странно, принимая во внимание, что она была ближайшей подругой Фоллон.

Не поднимая глаз, сестра Рольф сухо сказала:

— На самом деле она не очень любила Фоллон. Гудейл не слишком богата эмоционально, и я думаю, весь запас своих чувств она тратит на этого исключительно скучного человека, за которого решила выйти замуж.

— Зато у него весьма приятная внешность. Если бы меня спросили, я бы сказала, что Гудейл повезло, что она его подцепила.

Но на самом деле эта тема не слишком интересовала сестру Гиринг, и она не стала дальше развивать ее. Через минуту она раздраженно заметила:

— Почему это полиция больше никого не вызывает?

— Еще вызовут. — Сестра Рольф прибавила к образовавшейся рядом с ней стопке тетрадей еще одну, обернутую в либеральный зеленый цвет. — Вероятно, они еще обсуждают сведения, полученные от Гудейл.

— Они должны были сначала поговорить с нами. В конце концов, мы же здесь старшие сестры. Матроне следовало объяснить им это. И почему здесь нет Брамфет? Не понимаю, почему с ней нужно церемониться.

Сестра Рольф сказала:

— Она слишком занята. Сейчас еще несколько девушек со второго курса слегли с гриппом. Она послала с привратником мистеру Делглишу что-то вроде отчета, в котором описала все, что делала вчера вечером. Я встретила привратника, когда он принес его. Он спросил у меня, где можно найти джентльмена из Скотленд-Ярда.

Сестра Гиринг недовольно возразила:

— Все это так, но она должна быть здесь. Бог видит, что мы тоже очень заняты! Брамфет живет в Найтингейл-Хаус, так что у нее было столько же возможностей убить Фоллон, как и у любого другого.

Сестра Рольф тихо сказала:

— У нее этих возможностей было больше.

— Что вы хотите этим сказать?

Резкий голос сестры Гиринг заставил одну из двойняшек удивленно поднять голову.

— Фоллон была в ее полной власти, когда прошедшие десять дней лежала в лазарете.

— Но ие думаете же вы… Брамфет не могла бы!

— Вот именно, — холодно сказала сестра Рольф. — Тогда зачем же делать глупые и безответственные замечания?

Наступила тишина, прерываемая только шуршанием бумаги и тихим шипением газа. Сестра Гиринг беспокойно заерзала.

— Полагаю, если Брамфет потеряла двух дополнительных помощников из-за болезни, она настояла бы на том, чтобы ей выделили девушек из этого блока. Она положила глаз на двойняшек Бэрт, насколько мне известно.

— Тогда ей не повезло. В этой группе и так прерваны занятия. В конце концов, это их последний семестр перед экзаменами. Матрона больше не позволит им пропускать занятия.

— Я не была бы так уверена. Помните, что речь идет о Брамфет. Обычно Матрона ни в чем ей не отказывает. Хотя интересно, что ходят слухи, как будто в этом году они не собираются вместе проводить отпуск. Одна из помощников фармацевта узнала от секретаря Матроны, что Матрона планирует одна уехать на машине в Ирландию.

Господи, подумала сестра Рольф, можно ли здесь хоть что-нибудь удержать в тайне? Но ничего не сказала, только слегка отодвинулась от беспокойной коллеги.

В эту минуту на стене зазвонил телефон. Сестра Гиринг вскочила и подбежала взять трубку. Она повернулась к остальным со сморщенным от разочарования лицом:

— Это был сержант Мастерсон. Старший инспектор Делглиш следующими хотел бы видеть сестер Бэрт. Он уже перебрался в гостиную для посетителей на нашем этаже.

Молча и без малейших признаков волнения сестры Бэрт закрыли учебники и направились к двери.

4

Полчаса спустя сержант Мастерсон готовил кофе. При гостиной для посетителей в большой нише была устроена миниатюрная кухонька, где имелись раковина и буфет, на котором стояла газовая плитка на две конфорки. Буфет очистили от разных вещей, оставив только четыре большие кружки, банки с сахаром и с чаем, коробку бисквитов, большой керамический кувшин и ситечко и три прозрачных пакета со свежемолотым кофе. Рядом с раковиной стояли две бутылки молока. Сверху отчетливо вырисовывался слой сливок, но сержант Мастерсон, сняв с одной из бутылок крышечку, с подозрением понюхал молоко, прежде чем вскипятить немного в кастрюле. Он согрел кувшин горячей водой из-под крана, тщательно вытер его висевшим рядом с раковиной кухонным полотенцем, положил туда щедрую дозу кофе и стал ждать, пока закипит чайник. Он был доволен тем, как все здесь устроили. Если уж полиции приходится работать в Найтингейл-Хаус, то эта комната была удобной и уютной, а кофе оказался неожиданным подарком, которым они обязаны Полу Хадсону. Секретарь больницы показался ему человеком энергичным и обладающим воображением. Вряд ли его работу можно считать легкой. Жизнь этого бедняги не назовешь сладкой, когда с двух сторон его прижимают эти два старых дуралея, Кили и Гроут, да еще эта властная старая дева Матрона.

Он старательно процедил готовый кофе через ситечко и отнес чашку своему шефу. Они сидели и пили кофе вдвоем, поглядывая на шторы, которые трепал пробивающийся сквозь щели в рамах ветер. Оба терпеть не могли плохую стряпню и растворимый кофе, и Мастерсон подумал, что у них никогда не было так много общего, как в те минуты, когда они вместе обедали, проклиная дурное качество еды в столовых, или, как сейчас, наслаждались хорошим кофе. Делглиш обхватил большую кружку руками и думал, что для деятельной и сообразительной Мэри Тейлор было естественно, что она догадалась обеспечить их запасом превосходного кофе. Не скажешь, чтобы ей легко приходилось. Эта парочка бездельников, Кили и Гроут, абсолютно ни в чем не способна ей помочь, а Пол Хадсон слишком молод, чтобы она могла на него положиться.

Спустя некоторое время — несколько минут они благоговейно отпивали по глотку кофе — Мастерсон заявил:

— Я бы сказал, сэр, что этот допрос неудовлетворителен.

— Вы про двойняшек Бэрт? Да, должен заметить, я рассчитывал на нечто более интересное, ведь именно они проводили эту фатальную процедуру кормления; они заметили таинственное возвращение Джозефины Фоллон в Найтингейл-Хаус; они встретили сестру Брамфет расхаживающей по коридору ранним утром. Но все это мы уже знали. И ничего нового не выяснили.

Делглиш задумался о двух сестрах. Когда они появились, Мастерсон притащил второе кресло, и они уселись рядышком, чинно сложив испещренные веснушками руки на коленях, скромно скрестив ноги, одинаковые, как две капли воды. Их вежливые, дружные ответы на его вопросы, с легкой картавостью жителей Северной Англии, были так же приятны для слуха, как для глаз — их сияющие здоровьем лица. Двойняшки Бэрт понравились ему. Конечно, в их лице он мог иметь дело с опытными преступницами. Все можно допустить. Они имели прекрасную возможность отравить молоко, которое вливали Хитер Пирс, и так же, как и любой другой обитатель Найтингейл-Хаус, могли бросить яд в напиток Джозефины Фоллон. Вместе с тем они вели себя с ним совершенно непринужденно, порой даже казалось, что они скучают, поскольку им приходилось повторять свой рассказ, но совершенно не выглядели испуганными или встревоженными. Время от времени они поглядывали на него с небольшим беспокойством, как будто он был трудным пациентом, состояние которого начинало вызывать их опасения. Он заметил это напряженное и сострадательное выражение на лицах других студенток во время их общей встречи в демонстрационной комнате и находил его смущающим.

— Вы не заметили ничего странного в молоке?

Они буквально хором абсолютно спокойно ответили ему, упрекая его в отсутствии здравого смысла:

— Нет, конечно! Неужели мы приступили бы к кормлению через пищеводную трубку, если бы заподозрили что-то неладное!

— Вы помните, как вы снимали крышечку с бутылки? Она снялась легко?

Они одновременно, как по команде, взглянули друг на друга голубыми глазами. Затем Морин ответила:

— Мы этого не помним. Но если и было так, то мы бы и не подумали, что в молоке есть что-то опасное. Мы просто решили бы, что так ее прикрепили на заводе.

Затем заговорила Ширли:

— Все-таки мне кажется, мы ничего подозрительного в молоке не заметили. Понимаете, нас больше беспокоила сама процедура лечебного питания, мы хотели быть уверены, что у нас приготовлены все инструменты и оборудование, которые понадобятся. Ведь с минуты на минуту должны были прийти мисс Бил и Матрона.

Объяснение было вполне понятным. Этих девушек учили быть наблюдательными, но их способность к этому была специфичной и ограниченной. Если они наблюдали за пациентом, они не пропустили бы ни одного симптома, ни единого движения век или изменения в частоте пульса; но если бы в палате происходило что-нибудь помимо этого, как бы оно ни было драматично, оно могло остаться не замеченным ими. Их внимание было сосредоточено на демонстрации, аппаратуре, оборудовании, пациенте. Бутылка с молоком не представляла проблемы. Они воспринимали ее как само собой разумеющееся. Одна из них, Морин, наливала молоко из бутылки. Могли они действительно ошибиться в цвете, качестве жидкости или в запахе молока?

Словно угадав его мысли, Морин сказала:

— Мы не могли бы почувствовать запах карболовой кислоты. Может, вы заметили, что вся комната пропахла дезинфекцией. Мисс Коллинз повсюду разбрызгивает эту гадость, как будто мы прокаженные.

Ширли засмеялась:

— А карболовая кислота вовсе и не действует против лепры!

Они посмотрели друг на друга, довольные своими знаниями.

И так продолжалось весь допрос. Они не могли предложить для обсуждения никакой версии, никакого нового поворота. Они не знали никого, кто мог желать смерти Пирс и Фоллон, и тем не менее обе смерти — раз уж они случились, — казалось, не вызвали их особого удивления. Они вспомнили весь свой разговор с сестрой Брамфет во время короткой встречи ранним утром, хотя сама встреча не показалась им странной. Когда Делглиш спросил их, не показалась ли им сестра Брамфет необычно обеспокоенной или расстроенной, они одновременно уставились на него, наморщив брови и усиленно соображая, после чего заявили, что сестра Брамфет была точно такой же, как и всегда.

Как будто следуя размышлениям своего шефа, Мастерсон сказал:

— Если бы вы хотели их прямо спросить, не выглядела ли сестра Брамфет так, как будто она только что убила Фоллон, вы и то не могли бы выразиться яснее. Эти сестренки — удивительно неразговорчивая парочка.

— По крайней мере, они не путаются во времени. Они взяли это молоко на кухне сразу после семи утра и пошли с ним прямо в демонстрационную комнату. Поставили бутылку, не открыв ее, на тележку с инструментами, пока занимались приготовлениями к демонстрации. Потом вышли из этой комнаты в 7.25, чтобы пойти на завтрак, и бутылка так и стояла на тележке, когда они вернулись в 8.40 и стали заканчивать свои приготовления. Затем они поместили ее, по-прежпему в закрытом состоянии, в кувшин с горячей водой, чтобы согреть молоко до температуры крови, и она оставалась там до тех пор, пока они не налили молоко в мерный стакан, что произошло минуты за две до появления мисс Бил и компании во главе с Матроной. Большинство подозреваемых были вместе на завтраке от 8.00 до 8.25, так что преступление могло быть совершено или между 7.25 и 8.00, или в короткий промежуток времени между окончанием завтрака и моментом возвращения двойняшек в комнату.

Мастерсон сказал:

— И все же мне кажется странным, что они не заметили ничего необычного в этом молоке.

— Возможно, они заметили гораздо больше, чем представляют себе. Ведь они пересказывали свою историю уйму раз. В течение недели после смерти Пирс их первое заявление запечатлелась у них в мозгу как непреложная истина. Вот почему я не задавал им решающего вопроса о бутылке с молоком. Ьсли бы сейчас они ответили мне неточно, то уже никогда не изменили бы показаний. Чтобы как следует все вспомнить, им необходимо потрясение. Они не видят то, что случилось, свежим взглядом. Терпеть не могу восстанавливать картину преступления; при этом я всегда себя чувствую детективом из романа. Но я думаю, что в данной ситуации ее стоило бы реконструировать. Завтра с утра мне нужно быть в Лондоне, но вы с Грисоном можете попробовать провести этот опыт. Думаю, Грисону это понравится.

Он коротко объяснил Мастерсону, в чем заключается его идея, и закончил:

— По-моему, медсестер лучше не беспокоить, этот дезинфектант вы вполне сможете получить у мисс Коллинз. Только, ради бога, не спускайте с него глаз и потом выбросите. Не хватало нам еще одной трагедии.

Сержант Мастерсои взял обе кружки и отнес их в раковину. Он сказал:

— Да, Найтингейл-Хаус не повезло, подумать только, две смерти одна за другой… Но все-таки я полагаю, что убийца не предпримет нового шага, раз уж мы здесь.

Это его замечание оказалось удивительно непроницательным.

5

После своей утренней встречи с Делглишем в буфетной у студенток сестра Рольф имела время оправиться от неожиданности и обдумать свою позицию. Как и ожидал Делглиш, на ее помощь не приходилось рассчитывать. Она уже дала инспектору Бейли четкие и недвусмысленные показания относительно проведения демонстрации, процедуры питания при помощи пищеводной трубки и о том, чем она занималась в утро смерти Пирс. Теперь она спокойно и точно подтвердила свое заявление. Подчеркнув также, что знала о том, что в роли пациентки будет выступать Хитер Пирс, она саркастически заметила, что не видит смысла отрицать этот факт, так как именно ее Мадлен Гудейл позвала взглянуть на заболевшую Фоллон.

Делглиш спросил:

— У вас были какие-либо сомнения в истинности ее заболевания?

— В тот момент?

— Тогда или теперь.

— Полагаю, вы считаете, что Фоллоп инсценировала заболевание гриппом, чтобы Пирс наверняка заняла ее место, и затем прокралась назад в Найтингейл-Хаус перед завтраком, чтобы подлить яд в пищу? Не знаю, зачем она приходила, но можете выбросить из головы свою идею о том, что она симулировала болезнь. Даже Фоллон не могла бы симулировать температуру 39,8 градуса, страшный озноб и скачущий пульс. В тот день она была очень больна и болела еще почти десять дней.

Делглиш обратил ее внимание на тот странный факт, что, находясь в таком тяжелом состоянии, Фоллон па следующее же утро вернулась в Найтингейл-Хаус. Сестра Рольф ответила, что это действительно до такой степени странно, что она может только предположить, что Фоллон испытывала неотложную потребность вернуться. Когда ей предложили подумать, что за нужда могла быть у Фоллон, она ответила, что заниматься разными теориями не ее дело. Затем как-то натянуто она добавила:

— Во всяком случае, она приходила туда не для того, чтобы убить Пирс. Фоллон была очень умной, возможно, самой умной на своем курсе.

Если Фоллон возвращалась для того, чтобы отравить пищу, она должна была прекрасно понимать, что весьма рискует быть замеченной в Найтингейл-Хаус, даже если ее не хватятся в палате, и тогда она позаботилась бы сочинить правдоподобную легенду, что было бы не так уж трудно. А она просто наотрез отказалась давать инспектору Бейли какие-либо объяснения.

— Вероятно, она была достаточно умна, чтобы понимать, что такая необычайная скрытность подтолкнет к такому же поведению другую умную женщину.

— Вы имеете в виду двойную игру? Не думаю. Упорное молчание двух подозреваемых только вызвало бы слишком серьезные подозрения полиции.

Она без всякого волнения признала, что не имеет алиби с 7.00, когда сестры Бэрт взяли на кухне бутылку молока, до 8.50, когда она присоединилась к Матроне и мистеру Куртни-Бригсу в гостиной мисс Тейлор в ожидании появления мисс Бил, за исключением периода от 8.00 до 8.25, когда она завтракала за одним столом с сестрами Брамфет и Гиринг. Первой покинула столовую сестра Брамфет, а она последовала за ней приблизительно в 8.25. Сначала она заглянула в свой кабинет, расположенный рядом с демонстрационной комнатой, но, найдя там мистера Куртни-Бригса, занятого каким-то делом, сразу направилась в свою однокомнатную квартирку на четвертом этаже.

Когда Делглиш спросил, выглядели ли сестры Гиринг и Брамфет за завтраком как обычно, она сухо ответила, что по ним не было заметно, что они собираются убить человека, если он это имеет в виду. Гиринг читала «Дейли миррор», а Брамфет — «Нэрсинг тайме», если это имеет какое-то значение, и они почти не разговаривали за едой. Она сожалеет, что не может назвать никакого свидетеля на период до или после еды, но это вполне понятно: за те несколько лет, которые ей пришлось здесь прожить, она привыкла посещать туалет и ванную комнату в одиночестве. Кроме того, она очень ценит свободное время перед началом рабочего дня и любит проводить его одна. Делглиш спросил:

— Вас не удивило присутствие в вашем кабинете мистера Куртни-Бригса, когда вы заглянули туда после завтрака?

— Не очень. Я решила, что он ночевал во врачебном жилом корпусе и пораньше пришел в Найтингейл-Хаус, чтобы встретить инспектора комитета, мисс Бил. Возможно, он искал место написать письмо. У мистера Куртни-Бригса есть право, когда ему понадобится, использовать любое помещение в больнице Джона Карпендера как свой кабинет.

Делглиш спросил, чем она занималась накануне вечером. Она повторила, что ходила одна в кино, по на этот раз добавила, что при выходе из кинотеатра встретила Джулию Пардоу и они вместе вернулись в больницу. Они прошли через ворота на Випчестер-роуд, ключи от которых у нее имеются, и вернулись в Найтингейл-Хаус сразу после одиннадцати. Она тут же направилась к себе и по дороге никого не встретила. А Джулия Пардоу, как она думает, или пошла спать, или присоединилась к остальным сокурсницам в студенческой гостиной.

— Итак, вы ничего не можете нам сообшить, сестра? Ничего, что могло бы помочь?

— Ничего.

— Даже о том, почему, без всякой необходимости, вы солгали, что ходили в кино одна?

— Ничего. И я не считаю, что вас могут касаться мои личные дела.

Делглищ спокойно сказал:

— Мисс Рольф, две ваши студентки мертвы. Я нахожусь здесь для того, чтобы выяснить, как и почему они умерли. Если вы не хотите нам помочь, так и скажите. Вы не обязаны отвечать па мои вопросы. Но не надо мне указывать, какие вопросы я могу задавать. Я уполномочен на это расследование и провожу его так, как считаю нужным.

— Понятно. Вы вырабатываете правила, которым следуете. Все, что мы можем сделать, это предупредить вас, если мы не желаем по ним играть. Вы играете в опасную игру, мистер Делглиш.

— Расскажите мне что-нибудь о ваших студентках. Вы старшая преподавательница; через ваши руки прошло довольно много девушек. Я думаю, вы должны хорошо разбираться в людях. Начнем с Мадлен Гудейл.

Если она испытала удивление или облегчение от его выбора, она не показала этого.

— В этом году Мадлен Гудейл наверняка получит золотую медаль как лучшая ученица своего курса. Она не так умна, как Фоллон, — как была умна Фоллон, — но она очень трудолюбива и в высшей степени ответственна. Она из местных. Ее отца знают все в городе, это очень преуспевающий агент по недвижимости, который унаследовал давно основанный семейный бизнес. Он член городского совета и много лет входил в комитет управления больницей. Мадлен посещала местную школу, а затем поступила к нам. Не думаю, что она помышляла о какой-то другой школе обучения медсестер. Вся семья очень предана местным учреждениям. Она обручена с молодым священником церкви Святой Троицы, и, как я понимаю, они собираются пожениться, как только она закончит учебу. Она уже не сделает хорошей карьеры в своей профессии, но, полагаю, она сама так решила.

— А сестры Бэрт?

— Хорошие, разумные, добрые девушки, обладают гораздо большей сообразительностью и чувствительностью, чем это кажется. Они из фермерской семьи, которая живет недалеко от Глоучестера. Не знаю точно, почему они выбрали именно нашу больницу, но допускаю, что это им подсказала их кузина, которая обучалась здесь и была очень довольна. Они из тех девушек, которые должны были выбрать школу, уже опробованную кем-то из их семьи. Они не блещут умом, но вовсе не глупые. Слава богу, у нас здесь нет тупых учениц. У каждой из них есть постоянный друг, а Морин уже обручена. Не думаю, что хоть одна из них смотрит на работу медсестры как па постоянное занятие.

Делглиш сказал:

— Похоже, у вас появятся проблемы с преемниками, если этот автоматический уход после учебы в брак станет правилом.

Она сухо сказала:

— У нас уже есть проблемы. Кто еще вас интересует?

— Кристина Дейкерс.

— Бедное дитя! Еще одна местная девушка, но совершенно другого происхождения, чем Гудейл. Отец ее был младшим чиновником местного комитета управления и умер от рака, когда ей было двенадцать. С тех пор ее мать с трудом существует на крохотную пенсию. Девушка училась в одной школе с Гудейл, но, насколько мне известно, они не дружили. Дейкерс добросовестная, трудолюбивая ученица, очень целеустремленная. Она все делает хорошо, но на большее не способна. Она легко устает и вообще не отличается крепким здоровьем. Люди считают ее робкой и очень натянутой, что бы ни значил этот эвфемизм. Но Дейкерс весьма упорная. Вспомните, она учится уже на третьем курсе. Не каждая девушка дойдет до этого курса, если у нее слабая подготовка — физическая или моральная.

— Джулия Пардоу?

К этому моменту сестра Рольф уже вполне овладела собой, и в ее голосе не было заметно никаких изменений, когда она продолжила:

— Единственный ребенок разведенных родителей. Мать — одна из тех красивых, но эгоистичных женщин, которые не представляют себе жизни с одним мужем. Сейчас она замужем, кажется, уже за третьим. Думаю, девушка точно не знает, который из них ее отец. Она нечасто бывает дома. Мать отдала ее в приготовительную школу, когда ей было пять лет. У нее была довольно бурная школьная жизнь, и к нам она пришла из шестого класса одного из тех независимых пансионов, где девушек ничему не учат, но где они многое узнают. Сначала она пыталась поступить в одну из больниц Лондона. Она не вполне соответствовала их требованиям и в социальном, и в академическом отношении, по Матрона направила ее сюда. Школы вроде нашей на этот счет имеют договоренность с больницами при медицинских институтах. У них десятки заявлений на каждое место. В основном потому, что это очень престижно, а кроме того, дает надежду подцепить мужа. Мы с удовольствием принимаем девушек, которым они отказали в приеме; полагаю, из них получатся более профессиональные медсестры, чем из девушек, которых они приняли. Пардоу была одной из них. Способный, но неразвитый ум. Мягкая и внимательная сестра.

— Вы многое знаете о своих студентках.

— Это мой долг и обязанность. Но надеюсь, от меня не ожидают, чтобы я дала характеристику своим коллегам?

— Сестрам Гиринг и Брамфет? Нет, конечно, но я был бы рад услышать от вас о студентках Фоллон и Пирс.

— Я больше могу рассказать о Фоллон. Она была сдержанная, даже скрытная девушка. Умная, конечно, и гораздо более развитая, чем большинство студенток. Думаю, у меня с ней был только один личный разговор. Это было в конце первого курса, когда я пригласила ее к себе и спросила, какое впечатление у нее от работы медсестры. Мне было интересно узнать, как наши методы обучения повлияли на девушку, которая отличалась от обычных студенток, пришедших к нам прямо со школьной скамьи. Она сказала, что пока еще рано судить об этой профессии, когда они только помогают опытным медсестрам и к ним относятся как к нерадивым кухонным служанкам, но все-таки она думает, что это ее профессия. Я спросила ее, что привлекательного она находит в пашей профессии, и она ответила, что хочет получить ремесло, которое сделало бы ее независимой в любой стране мира, квалификацию, которая всегда пользуется спросом. Не думаю, что у нее были особые амбиции достичь высот в этой профессии. Ее учеба здесь была только средством закончить образование. Но я могу ошибаться. Как я сказала, я никогда по-настоящему ее не знала.

— Так вы не можете сказать, были ли у нее враги?

— Я не могу сказать, почему кому-то понадобилось ее убивать, если вы это хотели узнать. Я бы сказала, что Пирс — гораздо более вероятная жертва убийства.

Делглиш спросил ее почему.

— Пирс мне не нравилась. Я ее не убивала, я не способна убить человека только потому, что он мне не нравится. Но она была странной девушкой, злобной и лицемерной. Бесполезно меня спрашивать, откуда я это знаю. У меня нет никаких доказательств этого, и даже если бы они у меня были, сомневаюсь, что я дала бы их вам.

— Следовательно, вас не удивило, что она была убита?

— Меня это поразило. Но я ни минуты не думала, что ее смерть следствие самоубийства или несчастного случая.

— Кто же, по-вашему, убил ее?

Сестра Рольф посмотрела на него с мрачным удовлетворением:

— А это уж вы мне скажите, старший инспектор. Вы должны сказать!

6

— Итак, вчера вечером вы одна пошли в кино?

— Да, я же сказала вам.

— Смотреть повторный показ «Приключения»? Вероятно, вы считали, что тонкие психологические нюансы фильмов Антониони лучше прочувствовать без компании? Или может, вы просто не нашли никого, кто захотел бы пойти с вами в кино?

Против столь унизительного предположения она, конечно, не могла не возразить,

— Если бы я захотела, нашлось бы полно ребят, которые повели бы меня в киношку!

Киношка! Когда Делглиш был в ее возрасте, это называли киносеансом. Но разрыв между поколениями гораздо глубже, чем между лексиками, отчуждение гораздо сложнее. Он эту девушку просто не понимал. У него не было ни малейшего представления, что происходит под этим гладким детским лбом. Глаза удивительного фиалкового цвета, широко расставленные под изогнутыми бровями, смотрели на него внимательно, но без признаков волнения. Кошачья мордочка с маленьким круглым подбородком и широкими скулами абсолютно ничего не выражала, кроме смутного отвращения к допросу. Трудно представить, подумал Делглиш, более привлекательную и приятную фигурку, чем Джулия Пардоу, у постели больного, если только человек не страдает от сильной боли или уныния, когда здравый смысл сестер Бэрт или спокойная уверенность Мадлен Гудейл будут гораздо более уместны. Может, все дело в личном предубеждении, но он не мог представить, чтобы человек охотно доверил свою боль или физическую немощь этой бойкой и самовлюбленной барышне. И что ей, собственно, за дело до профессии медсестры? Если бы больница Джона Карпендера была при институте, он мог бы ее понять. Эта манера широко раскрывать глаза во время разговора, так что собеседник чувствует внезапный прилив желания, эти приоткрытые влажные губы, обнажающие ряд ровных белоснежных зубов, определенно подействовали бы на веселых студентов-медиков.

И как он заметил, ее кокетливые ужимки не оставили равнодушным сержанта Мастерсона.

Но что там сказала о ней сестра Рольф? «Способный, но неразвитый ум; мягкая и внимательная сестра».

Что ж, возможно. Но Хильда Рольф имела свое предубеждение. А у него, у Делглиша, — свое.

Он продолжил допрос, подавляя желание съязвить, выражая этим свою антипатию:

— Вам понравился фильм?

— Так себе.

— И когда вы вернулись в Найтингейл-Хаус, посмотрев этот «так себе» фильм?

— Точно не помню. Наверное, около одиннадцати. Выходя из кинотеатра, я встретила сестру Рольф, и мы пошли домой вместе. Думаю, она уже рассказала вам.

Выходит, утром они уже посоветовались и решили сказать об этом и девушка повторила эту версию, даже не делая вид, что ее заботит, чтобы ей поверили. Конечно, это можно проверить. Билетерша в кинотеатре должна вспомнить, вместе ли они пришли. Но не стоило даже труда проверять эту легенду. Какое в самом деле это имеет значение, если только они не замышляли убийство, одновременно приобщаясь к культуре? А если замышляли, то, значит, перед ним одна из участниц преступления, которая не проявляет ни малейших признаков беспокойства.

Делглиш спросил:

— Что произошло, когда вы вернулись?

— Ничего. Я пошла в гостиную, где все девушки смотрели телик. Точнее, когда я вошла, они его как раз выключили. Двойняшки Бэрт пошли в буфетную приготовить чай, а потом мы собрались в комнате Мории, чтобы выпить его. С нами была Дейкерс. Мадлен Гудейл осталась в гостиной с Фоллон. Не знаю, когда они оттуда ушли. Я ушла спать, как только выпила чай. И еще до двенадцати заснула.

Могло быть и так. Но это убийство было очень легко совершить. Ей ничего не мешало подождать, хотя бы в одной из кабинок туалета, пока Фоллон включит воду в ванной. Когда Фоллон принимала душ, Джулия Пардоу, как и все студентки, знала, что на столике у кровати ее ждет бокал виски с лимоном. Чего проще — проскользнуть в ее спальню и бросить что-то в бокал. Но что именно? Его выводила из себя эта необходимость работать вслепую и строить разные версии до установления фактов. До окончания вскрытия и получения результатов токсикологического анализа он даже не мог быть уверен, что расследует убийство.

Он внезапно изменил тактику, вернувшись к предыдущему убийству.

— Бас огорчила смерть Хитер Пирс?

Опять широко раскрытые глаза, гримаска сосредоточенности, а затем успокоенности — вопрос оказался довольно безобидным.

— Разумеется. — Маленькая пауза. — Ведь она не сделала мне ничего плохого.

— А кому-то другому?

— Вам лучше спросить у них. — Снова пауза. Вероятно, она поняла, что допустила неосмотрительную резкость. — А какой вред могла нанести кому-то сестра Пирс?

Это было сказано без признака презрения, почти безразлично, просто она констатировала факт.

— Но ведь кто-то ее убил. Значит, не такой уж безвредной она была. Кто-то ненавидел ее до такой степени, что решил убрать ее.

— Она могла сама покончить с собой. Когда она глотала ту кишку, она прекрасно знала, что с ней происходит. Она была испугана. Это любой мог заметить.

Джулия Пардоу была первой студенткой, которая упомянула про страх Пирс. До сих пор единственная, кто об этом говорил, была инспектор Главного совета медсестер мисс Бил, которая в своих показаниях отметила, что была потрясена испуганным видом девушки, чуть ли не паническим. Его удивила и заинтересовала неожиданная для Джулии Пардоу наблюдательность. Делглиш сказал:

— Неужели вы серьезно полагаете, что она сама положила этот жуткий кислотный яд в пищу?

Фиалковые глаза встретились с его взглядом, и девушка слегка улыбнулась.

—Нет. Пирс всегда боялась, когда ей приходилось играть роль пациентки. Она это ненавидела. Она никогда ничего не говорила, но любой мог видеть, что она чувствовала. Хуже всего для нее было глотание этой кишки. Как-то она сказала мне, что не может выносить и мысли об осмотре или операции горла. Когда она была ребенком, ей удаляли гланды, и хирург — а может, это была медсестра — отнесся к ней очень грубо и сделал ей больно. Во всяком случае, она тяжело это пережила и на всю жизнь затаила страх перед такими манипуляциями. Разумеется, она могла объяснить все сестре Гиринг, и тогда вместо нее вышла бы любая из нас. Она не обязательно должна была выступать в роли пациентки, никто ее к этому не принуждал. Но я думаю, что Пирс считала своим долгом пройти через это испытание. У нее было ужасно развито чувство долга.

Итак, любой мог видеть, что она чувствовала. Но на самом деле это заметили только двое. И одна из них — вот эта, по-видимому, совершенно бесчувственная девушка.

Делглиша заинтересовало, но не слишком удивило, что Хитер Пирс решила довериться Джулии Пардоу. Он наблюдал это и раньше, эту своеобразную притягательность, которой красивые и общительные люди обладают в глазах бесцветных и презренных членов общества. Иногда это чувство бывает взаимным; странное взаимное восхищение, которое, по его предположениям, создает базу многих приятельских и брачных союзов — их считают необъяснимыми. Но если Хитер Пирс пыталась трогательным рассказом о своих детских переживаниях вызвать у подруги симпатию и сочувствие, она ошибалась. Джулия Пардоу уважала силу, но не слабость. Она не восприимчива к жалости. И все же — кто знает? — что-то Пирс ожидала от нее получить. Не дружбу и не симпатию и, конечно, не сострадание, но нечто вроде понимания.

Подчиняясь внезапному импульсу, он спросил:

— Мне кажется, что вы были гораздо ближе с Хитер Пирс, чем остальные девушки, возможно, лучше понимали ее. Я не верю, что ее смерть была результатом самоубийства, да и вы тоже. Я хочу, чтобы вы рассказали мне о ней все, что может помочь нам найти мотив преступления.

Последовала секундная заминка. Показалось ему или она действительно на что-то решалась? Затем она заговорила своим тонким бесцветным детским голоском:

— Думаю, она кого-то шантажировала. Однажды она попыталась это проделать со мной.

— Расскажите мне об этом.

Она задумчиво посмотрела на него, будто оценивая его надежность или раздумывая, стоит ли рассказывать эту историю. Затем ее губы изогнулись в улыбке, словно она вспомнила что-то забавное. Она невозмутимо сказала:

— Год назад мой друг провел со мной ночь. Это было не здесь — в сестринском доме. Я отперла один из пожарных выходов и впустила его. Собственно, мы затеяли это скорее ради смеха.

— Он из этой больницы?

— Гм… Один из ординаторов-хирургов.

— И как об этом узнала сестра Пирс?

— Это было за ночь до нашего первого экзамена на государственную аттестацию. Накануне экзаменов у Пирс всегда болел живот. Думаю, она брела по коридору в туалет и увидела, как я впускаю Найгла. Или она могла возвращаться к себе в спальню и подслушать под дверью. Вероятно, услышала, как мы хохотали, или еще что-нибудь. Наверное, она долго подслушивала. Интересно, зачем это ей понадобилось? Никто не выражал желания заниматься с Пирс любовью, так что, может, она просто дрожала от страсти, слыша, как кто-то возится в постели с мужчиной. Так или иначе, на следующее утро она пригрозила мне, что скажет обо всем Матроне и меня выгонят из школы.

Она рассказывала без негодования, чуть ли не со смешком. Это не беспокоило ее тогда. И сейчас — тоже.

Делглиш спросил:

— И какую цену она запросила за свое молчание?

Он не сомневался, что, какой бы ни была эта цена, она не была уплачена.

— Она сказала, что еще не решила, ей нужно подумать. Сумма должна быть соответственной. Нужно было видеть ее лицо! Оно все покраснело и пошло пятнами, как у индюшки! Я притворилась ужасно испуганной, каялась и просила ее поговорить об этом вечером. Мне было нужно время, чтобы связаться с Найглом. Он жил вместе с овдовевшей матерью за городом. Мать его обожала, и я знала, что ей не составит никакого труда поклясться, что эту ночь он провел дома. Она даже не возражала, чтобы мы были вместе, потому что считает, что ее ненаглядный Найгл имеет право брать все, что пожелает. Но я не хотела говорить с Пирс, пока обо всем с ними не договорюсь. Когда вечером мы увиделись, я сказала ей, что мы с Найглом будем решительно все отрицать, а у него есть подтверждение его алиби. Она забыла о его матери. И еще кое о чем. Найгл — племянник мистера Куртни-Бригса. Так что если она все расскажет, то мистер Куртни-Бригс выгонит из школы ее, а не меня. Пирс была ужасно глупой.

— Судя по всему, вы справились с этой проблемой удивительно ловко и с большим самообладанием. Значит, вы так и не узнали, какое наказание припасла для вас Пирс?

— А вот и нет, узнала! Я дала ей сначала рассказать об этом, а уж потом выложила ей все. Так было забавнее. Оказывается, она придумала вовсе не наказание, а скорее шантаж. Она хотела войти в мою команду.

— В вашу команду?

— Ну, это я, Дженифер Блейн и Диана Харпер. Я в это время встречалась с Найглом, а Диана и Дженифер дружили с его товарищами. Вы не видели Дженифер: она из тех студенток, которые заболели гриппом. Пирс хотела, чтобы мы подобрали ей мужчину, чтобы они могли стать четвертой парой.

— Вас это не удивило? Из того, что я о ней слышал, Хитер Пирс была не из тех, кто интересуется сексом.

— Каждый по-своему интересуется сексом. Но Пирс выразилась иначе. Она решила, что нам троим нельзя доверять и что мы должны иметь кого-то надежного, присматривающего за нами. Нечего и гадать, о ком она говорила! Но я знала, чего в действительности она добивалась. Она хотела быть с Томом Манниксом. В то время он работал здесь ординатором-педиатром. Он был прыщеватый и какой-то слюнявый, но Пирс его обожала. Они оба принадлежали к больнице Христианского братства, и Том собирался, кажется, стать миссионером после окончания двухгодичной практики. Он очень устраивал Пирс, и смею думать, что, если бы я нажала на него, он раза два пошел бы с ней погулять. Но только ничего хорошего для нее из этого не получилось бы. Он хотел не Пирс, а меня. Ну, вы знаете, как это бывает.

Делглиш это знал. В конце концов, это была самая распространенная, самая банальная личная трагедия. Вы кого-то любите. Он вас не любит. Еще хуже — следуя своим личным интересам и разрушая ваш покой, — он любит другого. Что бы делали поэты и романисты всего мира, если бы не эта всеобъемлющая трагикомедия! Но Джулию Пардоу это не трогало. Если бы в ее голосе, подумал Делглиш, прозвучала хоть нотка жалости или хотя бы любопытства! Но отчаянная просьба Пирс, тоска по любви, которая заставила ее сделать эту попытку шантажа, ничего не вызвала в ее жертве, даже веселого презрения. Она даже не побеспокоилась попросить Делглиша держать эту историю в тайне. И затем, словно отвечая на его мысли, она объяснила:

— Я не против того, чтобы вы теперь об этом узнали. Почему? В конце концов, Пирс умерла. Фоллон тоже. Я имею в виду, когда в больнице подряд случились две смерти, у Матроны и комитета управления больницей есть гораздо более важные причины для тревоги, чем вопрос о той нашей ночи с Найглом. Но когда я думаю о ней! Нет, честно, вот была умора! Кровать была слишком узкой и все время скрипела, так что мы с Найглом так хохотали, что едва могли… И подумать только, что Пирс подглядывала в замочную скважину!

И она рассмеялась. Это был внезапный взрыв веселья, невинный и заразительный. Глядя на нее, Мастерсон расплылся в широкой снисходительной ухмылке, и какую-то секунду Делглишу пришлось сдерживаться, чтобы громко не расхохотаться вместе с ней.

7

Делглиш вызывал членов маленькой группы, собравшейся в гостиной, без определенной последовательности и вовсе не со злым умыслом оставил сестру Гиринг на конец. Долгое ожидание встречи с ним не пошло ей на пользу. Еще раньше утром она нашла время, чтобы старательно подкраситься — инстинктивные приготовления к волнующим встречам, которые мог принести день. Но косметика плохо держалась. Тушь потекла с ее ресниц и смешалась с тенями для глаз, лоб покрылся капельками пота, а на подбородке виднелось пятнышко губной помады. Страшно волнуясь, она сидела, нервно теребя носовой платок и не находя место ногам. Не дожидаясь, пока заговорит Делглиш, она разразилась трескучей, визгливой болтовней:

— Вы с вашим сержантом остановились у Майкрофтов в «Соколиной охоте», не так ли? Надеюсь, они побеспокоились о ваших удобствах. Шейла немного медлительна, но Боб поистине неоценим, когда ему предоставляется возможность делать все самостоятельно.

Делглиш очень старался не предоставлять Бобу полную самостоятельность. Он предпочел остановиться в «Соколиной охоте», потому что это была маленькая, подходящая по цене, тихая и почти пустая гостиница, и оказалось несложным понять, почему у них так мало клиентов. Полковник авиации Роберт Майкрофт и его жена больше старались поразить посетителей своим знатным старинным происхождением, чем обеспечивать их комфорт, и Делглиш отчаянно надеялся выехать оттуда до конца недели. Вместе с тем он не собирался обсуждать Майкрофтов с сестрой Гиринг и вежливо, но твердо направил ее в русло обсуждения более важных предметов.

В противоположность остальным подозреваемым, она нашла необходимым первые пять минут потратить на выражение своего потрясения от смерти двух девушек. Все это было ужасно, трагично, жутко, отвратительно, омерзительно, незабываемо и необъяснимо. Ее чувства, на взгляд Делглиша, были довольно искренними, хотя их проявление и не отличалось оригинальностью. Женщина была действительно потрясена, а может, и напугана.

Он расспросил ее о событиях понедельника; 12 января. Она рассказала мало нового, и ее отчет совпадал с уже известными фактами. Она проснулась очень поздно, поспешно оделась и едва успела к восьми в столовую. Там она села за столик к сестрам Брамфет и Рольф и от них впервые услышала, что ночью заболела Джозефина Фоллон. Делглиш спросил ее, помнит ли она, кто из ее соседок по столу сказал об этом.

— Нет, точно не могу вспомнить. Думаю, что это была Рольф, но не уверена. В то утро я проспала и к тому же ужасно волновалась из-за инспекции. В конце концов, я же не профессиональный преподаватель, а только заменяла заболевшую сестру Мэннинг. Я и так беспокоилась, как проведу свою первую демонстрацию с группой студенток, а тут еще целая комиссия в составе Матроны, инспектриссы, мистера Куртни-Бригса и сестры Рольф, которые так и следят за каждым твоим движением, Я только подумала, что раз Джозефина Фоллон заболела, то в группе осталось только семь студенток. Ну, это меня вполне устраивало, по мне чем меньше, тем лучше. Я только молилась, чтобы эти озорницы отвечали как следует и проявили хоть некоторую сообразительность.

Делглиш спросил ее, кто первым из них троих вышел из столовой.

— Брамфет. Думаю, как обычно, ужасно торопилась вернуться в свою палату. Я встала после нее, устроилась в оранжерее с чашкой кофе и своими бумагами и минут десять просматривала их. Там были Кристина Дейкерс, Диана Харпер и Джулия Пардоу. Харпер и Пардоу болтали, а Дейкерс сидела отдельно и читала какой-то журнал. Я долго не задержалась, и они оставались еще там, когда я уходила. Приблизительно в половине девятого я поднялась к себе, по дороге захватив свою почту, затем снова спустилась и прошла прямо в демонстрационную комнату, это было без четверти девять. Там двойняшки Бэрт уже закапчивали свои приготовления, и почти сразу же появилась Гудейл. Остальные пришли вместе без десяти девять, кроме Пирс, которая явилась последней. Девочки, как обычно, шумно переговаривались, пока мы не приступили к занятиям, но я не помню, о чем они болтали. Остальное вы знаете.

Делглиш действительно знал. И хотя не надеялся услышать от сестры Гирипг ничего нового, заставил ее снова рассказать ему о той трагически закончившейся демонстрации. Она действительно не сообщила ничего нового. Все было слишком ужасно, страшно и жутко, отвратительно, пугающе и невероятно. Она никогда этого не забудет, сколько бы пи прожила.

Затем Делглиш перевел разговор на смерть Фоллон. На этот раз сестре Гиринг удалось удивить его. Она была первой из подозреваемых, которая представила ему свое алиби — или она считала его таковым, — и она выдвинула его с понятным удовлетворением. С восьми часов вечера до полуночи она принимала у себя в гостиной своего друга. С застенчивой неохотой она сообщила ему его имя. Это был Леопард Моррис, старший фармацевт госпиталя. Она пригласила его на обед, приготовила скромное угощение в виде спагетти в сестринской кухпе на четвертом этаже и подала ужин в своей гостиной в восемь часов, вскоре после его появления.

Они провели вместе целых четыре часа, за исключением нескольких минут, когда она ходила за блюдом в кухню, и пары минут около полуночи, когда он выходил в туалет, и такого же периода раньше вечером, когда она оставляла его по той же причине. Кроме этих моментов, они все время были на глазах друг у друга. Она охотно добавила, что Лен — то есть мистер Моррис — будет только рад подтвердить ее рассказ. Лен прекрасно помнит время. Поскольку он по профессии фармацевт, он чрезвычайно точен и внимателен к малейшим деталям. Единственная проблема заключается в том, что сейчас его нет в госпитале. Как раз около девяти он позвонил в фармацевтический отдел сказать, что заболел. Но он вернется на работу уже завтра. Лен терпеть не может прерывать работу.

Делглиш спросил, в котором часу он покинул НаЙтингейл-Хаус.

— Ну, это было почти сразу же после двенадцати. Я запомнила это, потому что мои часы пробили двенадцать и Лен сказал, что ему действительно пора уходить. Минут через пять мы вышли, спустились по задней лестнице, по той, что ведет из квартиры Матроны. Я оставила дверь открытой, Лен забрал свой велосипед, и я проводила его до первого поворота дорожки. Ночь была не очень-то подходящая для прогулки, но все же мы успели перекинуться парой слов насчет разных больничных дел — Лен читает лекции по фармации студенткам второго курса, — да и мне казалось нелишним немного подышать свежим воздухом. Лен не захотел отпустить меня одну и проводил до дверей. Думаю, было минут пятнадцать первого, когда мы наконец расстались. Я вошла через вход Матроны и заперла за собой дверь. Потом сразу прошла к себе, унесла посуду па кухню и вымыла ее, приняла душ и легла спать без четверти час. За весь вечер я не видела Фоллон. Следующее, что я помню, это разбудившая меня сестра Рольф, которая сказала, что Дейкерс нашла Фоллон в постели мертвой.

— Следовательно, вы выходили на улицу и возвращались через лестницу Матроны. Значит ли это, что ее дверь на лестницу оставалась открытой?

— Ну конечно! Матрона никогда не запирает ее, когда уезжает. Она понимает, что нам удобнее и незаметнее пользоваться ее лестницей. В конце концов, мы же взрослые люди. Нам не запрещено принимать у себя друзей, а ведь не очень-то приятно проводить их через весь дом, когда каждая студентка пялит на них глаза. Матрона очень добра в этом отношении. По-моему, она не закрывает даже свою гостиную, когда уезжает по делам. Предполагаю, что сестра Брамфет пользуется ею, когда ей нужно. На случай, если вы этого не знаете, Брамфет — это спаниель Матроны. Как известно, чаще всего матроны держат маленьких собачек. Так вот наша Матрона держит Брамфет.

Нотка горького цинизма была так неожиданна, что Мастерсон вскинул голову от своих заметок и так уставился на нее, как будто она была самой малообещающей кандидаткой, которая внезапно обнаружила выдающиеся способности. Но Делглиш оставил ее сарказм без внимания. Он спросил:

— А пользовалась ли сестра Брамфет гостиной мисс Тейлор вчера вечером?

— Что вы, это в полночь-то! Только не Брамфет! Она всегда ложится очень рано, если только не гуляет в городе вместе с Матроной. Последний раз она пьет чай уже в четверть одиннадцатого. Правда, вчера ночью ее вызывали. Звонил мистер Куртни-Бригс и просил ее прийти к частному пациенту, которого только что привезли из операционной. Я думала, об этом всем известно. Это было как раз перед полночью.

Делглиш спросил, видела ли ее сестра Гиринг.

— Нет, но ее видел мой друг… Я имею в виду Лена. Он высунул голову из двери посмотреть, пусто ли в коридоре, чтобы пройти в туалет перед уходом, и увидел, как сестра Брамфет, со своим старым саквояжем, закутанная в плащ, спускается по лестнице. Ясно было, что она уходит, и я догадалась, что ее вызвали в палату. С Брамфет это часто происходит. Имейте в виду, отчасти по ее же вине. Потому что она уж слишком добросовестная.

По всей видимости, этот недостаток не обременяет сестру Гиринг, подумал Делглиш. Трудно было представить себе ее глухой зимней ночью пробирающейся через лес на очередной вызов хирурга, хотя бы и знаменитого. Но ему стало ее жалко. Она предоставила ему возможность бросить взгляд на горькое и возмутительное отсутствие уединения в этом общежитии и на разные мелкие и унизительные уловки, с помощью которых его обитатели пытаются как-то загородиться от посторонних взглядов на их личную жизнь. Что может быть смешнее и унизительнее, чем взрослый человек, тайком выглядывающий за дверь, прежде чем выйти, или два взрослых любовника, тайком крадущиеся по задней лестнице, чтобы избежать встречи с нежелательными свидетелями! Он вспомнил слова Матроны: «Мы здесь все про всех знаем, по-настоящему здесь не может быть личной жизни». Даже привычка бедной Брамфет рано пить чай перед сном и ее постоянное время отхода ко сну ни для кого не составляли секрета. Стоит ли удивляться, что Найтингейл-Хаус порождает целое племя невротиков, что сестра Гирипг чувствует необходимым оправдать свою прогулку с любовником, их очевидное и естественное желание затянуть расставание нелепой болтовней о необходимости обсудить больничные дела. Все это произвело на Делглиша сильное и неприятное впечатление, и он с облегчением отпустил сестру Гиринг.

8

Зато Делглиш получил настоящее удовольствие от своей получасовой встречи с сестрой-хозяйкой больницы — мисс Мартой Коллинз. Это была пожилая смуглая женщина, высокая и сухопарая, как высохшая ветка дерева. Создавалось впечатление, что она постепенно усыхает, не замечая, что ее одежда становится все более просторной. Рабочий халат из плотного желтого хлопка спадал длинными складками с ее узких плеч до середины икры и был завязан вокруг талии школьным поясом в красную и синюю полоску, который скреплялся застежкой в форме змейки. Чулки сморщились вокруг ее лодыжек, а что касается туфель… Или она предпочитала носить их па два размера больше, или ее ступни были странно непропорциональны остальному телу. Она появилась сразу после приглашения, тяжело рухнула на стул перед Делглишем, выставив две несоразмерно большие ступни в грубых башмаках, сурово уставилась на него, как будто готовилась допросить особо строптивую и неряшливую горничную. За все время беседы она ни разу не улыбнулась. Признаться, в сложившейся ситуации было мало такого, что вызывало бы веселье, но, казалось, она была не способна даже на сдержанную формальную улыбку, которой люди обмениваются при знакомстве. Но, несмотря на эти необнадеживающие первые признаки, беседа прошла неплохо. Делглиш думал, не являются ли нарочитыми ее ворчливый тон и эта явная небрежность по отношению к своему внешнему виду. Возможно, лет сорок назад ей приглянулась должность больничной сестры-хозяйки, которую авторы романов любили изображать эдаким своевольным тираном, с одинаковой бесцеремонностью относящимся ко всем, начиная с заведующей до младшей горничной, и она нашла эту роль такой удачной и подходящей для себя, что уже не выходила из нее. Она постоянно ворчала и ругалась, но совершенно беззлобно, только ради проформы. Он подозревал, что на самом деле она любит свою работу и вовсе не такая несчастная и обиженная, как иногда притворяется. Да и стала бы она работать здесь целых сорок лет, если бы все ей казалось таким невыносимым, как она все время твердила.

— Опять молоко! Слышать не могу про это проклятое молоко! В этом доме больше беспокоятся о молоке, чем об остальном питании, взятом вместе, а это о чем-то говорит. В день у пас уходит пятнадцать пинт — это когда половина студенток лежат больные. Не спрашивайте меня, куда оно уходит. Я сняла с себя за это ответственность и так и заявила Матроне. Во-первых, каждое утро пара бутылок уходит на сестринский этаж, чтобы спозаранок они могли выпить чаю. Две-три бутылки молока я отправляю наверх. По-моему, для любого этого больше чем достаточно. Матроне, естественно, отдельно. Она получает пинту и ни каплей меньше. Но сколько из-за этого молока проблем! Первая же сестра, которая добирается до бутылки, снимает все сливки. Не очеиь-то это деликатно по отношению к другим, я так и заявила Матроне. Они ухитряются добывать себе бутылку-две нормандского молока, никому в доме оно больше не достается. Это ладно, но жалобы! Сестра Гиринг ноет, что для нее оно слишком жидкое, сестра Брамфет жалуется, что ей не досталось нормандского молока, а сестра Рольф хочет, чтобы молоко ей доставляли в бутылках по полпинты, хотя знает, что теперь их не поставляют. Потом еще молоко для этих студенток, чтобы они могли выпить с утра чаю, и это их несчастное какао на ночь. Предполагается, что они расписываются за каждую бутылку, взятую из холодильника. Не потому, что нам жалко молока, а существует такое правило. Ну, так сами посмотрите на эту тетрадь! В девяти из десяти случаев они ее не требуют. Так еще целая история с пустыми бутылками! Считается, что они должны вымыть бутылку и вернуть ее в кухню. Кажется, не такое уж это трудное дело. Вместо этого они по всему дому оставляют бутылки — в своих спальнях, в буфете, в подсобной комнате — невымытые, пока оттуда не начинает нести прокисшей тухлятиной. У моих девочек и так полно работы — и без того, чтобы по всему дому собирать эти бутылки, я прямо так и сказала Матроне!

Вы хотите спросить, была ли я в кухне, когда двойняшки Бэрт брали свою пинту? Вы знаете, что была. Я так и сказала другому полисмену. А где еще мне быть в это время дня? Я всегда на кухне, начиная с без четверти семь; и прямо минуты через три пришли эти двойняшки. Нет, я не передавала им бутылку. Они сами взяли ее из холодильника. Это не входит в мои обязанности — прислуживать каждой студентке, я так и сказала Матроне. Но с этим молоком что-то произошло, когда его вынесли из моей кухни. Его доставили в половине седьмого, а у меня и без того было полно дел, чтобы мне еще совать туда какую-то отраву. Кроме того, у меня есть алиби. Начиная с шести сорока пяти я была с мисс Манси. Это наша приходящая помощница, которая приезжает из города, когда у меня не хватает рук. Можете увидеть ее, когда пожелаете, но не думаю, что вы много чего из нее вытянете. У бедняжки не все дома. Если подумать, то я сомневаюсь, что она заметила бы, если бы я все утро только и делала, что сыпала отраву в молоко. Но она была со мной, этого она не станет отрицать. И я все время была с ней. И простите, не выскакивала каждую минуту в туалет. Я все это делаю в соответствующее время.

Дезинфектант для уборной? Я подумала, что вы спрашиваете об этом. Я лично наполняю им бутылки из большой банки, которую мне присылают раз в неделю из больничного склада. На самом деле это не моя работа, но мне не нравится оставлять ее на горничных, они такие небрежные. Я доверяю им только разбрызгивать его по полу туалетов. Ту бутылку в нижнем туалете я снова наполнила за день до того, как умерла Пирс, так что она была почти целой. Некоторые из студенток берут на себя труд вылить немного жидкости в унитаз, когда заканчивают с туалетом, но большинство и думать об этом не хочет. Можно подумать, что студентки-медсестры будут особенно тщательно относиться к этим мелочам, по они не лучше остальных девушек. Дезинфектаит в основном используется уборщицами, когда он» моют унитазы. Все туалеты моются раз в день. Я особенно тщательно за этим слежу. Тот, что рядом с лестницей, после ленча убирает Морэг Смит, но Мадлен Гудейл и Джулия Пардоу обратили внимание, что уже до этого бутылки там не было. Мне сказали, что другой полисмен нашел ее пустой в кустах за домом. И кто же ее туда бросил, хотелось бы мне знать!

Нет, Морэг Смит вы не сможете сегодня увидеть. Разве вам не сказали? Ее отпустили на день. К счастью, она ушла вчера после чая, так что вину за этот последний случай они не смогут возложить па Морэг. Нет, не знаю, пошла ли она домой, я ее не спрашивала. Мне и так достаточно ответственности за горничных, когда они торчат у меня под носом в Найтингейл-Хаус. Не хватало мне еще заботиться о том, что они делают в свои выходные. Так же как и о других вещах, которые до меня доходят. Скорее всего, она вернется сегодня поздно вечером, и Матрона оставила инструкцию, чтобы она переехала в общежитие обслуживающего персонала. Видно, это место становится для нас слишком опасным. Ну, меня-то никто не сменяет. Не знаю, как управлюсь утром, если эта Морэг покажется только перед самым завтраком. Я не могу контролировать свой персонал, если только они не у меня перед глазами, я так и заявила Матроне. Не то чтобы эта Морэг слишком меня беспокоила. Она такая же упрямая, как и все они, но неплохая работница, если только заставишь ее приступить к делу. И если вам попробуют сказать, что Морэг Смит замешана в этом отравлении пищи, не верьте им. Эта девушка, может, и туповата, но уж не безумный лунатик. Я не позволю без причины клеветать на своих девочек. И вот что я вам скажу, мистер детектив. — Она подняла со стула свой тощий зад, перегнулась через стол и вонзилась в Делглиша пронзительными глазками. Он приказал себе встретить ее взгляд не мигая, и они уставились друг на друга, как два кулачных борца перед схваткой.

— Да, мисс Коллинз?

Она выставила вперед свой длинный палец с распухшими суставами и ткнула им себя в грудь. От неожиданности Делглиш моргнул.

— Никто не имеет права брать эту бутылку из туалета без моего разрешения или использовать ее для каких-то других целей, кроме как для чистки. Никто, ни единая душа!

Ему стало ясно, в чем, в глазах мисс Коллинз, заключается вся чудовищность этого преступления.

9

Без двадцати час появился мистер Куртни-Бригс. Он коротко постучал в дверь, не дожидаясь ответа, вошел и заявил:

— Если вас устраивает, Делглиш, я могу уделить вам всего четверть часа.

Его тон не оставлял никаких сомнений, что по истечении указанного срока он немедленно уйдет. Делглиш принял предложение и указал ему на стул. Хирург взглянул на сержанта Мастерсона, который бесстрастно сидел с блокнотом наготове, поколебался, затем развернул стул к нему спинкой, уселся и сунул руку в карман пиджака. Он извлек оттуда золотой портсигар прекрасной работы, такой плоский, что казалось, сигареты в нем должны расплющиться. Однако экземпляр, который он предложил Делглишу — и не подумав угостить Мастерсона, — выглядел совершенно нормально. Не выразив удивления отказом старшего инспектора, он закурил сам. Куртни-Бригс прикрыл зажигалку длинными крупными пальцами с квадратными ногтями, вовсе не похожими на чувствительные руки хирурга из романов, а скорее напоминающими сильные руки плотника, правда прекрасно ухоженные.

Делая вид, что просматривает свои бумаги, Делглиш исподтишка изучал его. Он был крупного телосложения, но не толстый. Для форменного костюма его одежда слишком элегантно облегала его плотное тело, подчеркивая скрытую силу хирурга. Его еще можно было назвать привлекательным. Открытый высокий лоб, густые темные волосы, зачесанные назад, в которых бросалась в глаза единственная седая прядь. Делглиш даже подумал, не обесцвечена ли она. Его глаза были слишком маленькими для пышущего здоровьем, румяного лица, но хорошей формы и широко расставлены. Они ничего не выдавали.

Делглиш знал, что обращением старшего констебля в Скотленд-Ярд он в основном обязан мистеру Куртни-Бригсу. Принимая дело, по нескольким горьким замечаниям инспектора Бейли во время их короткого совещания, Делглиш быстро понял причину этого. Сразу после преступления хирург развил невероятную деятельность, продемонстрировав редкую распорядительность, и мотивы его поведения, если у них было какое-то объяснение, вызывали очень интересные предположения. Сначала он яростно утверждал, что Хитер Пирс была определенно убита, но невозможно и предположить, чтобы к преступлению имел отношение кто-либо из больницы, и что исходя из этого местная полиция без труда и проволочек найдет и арестует преступника. Когда же расследование не дало немедленных результатов, он забеспокоился. Его считали во многом непререкаемым авторитетом, а сейчас он его терял и не мог с этим смириться. Несколько известных людей, живших в Лондоне, были обязаны ему жизнью, и кое-кто из них сумел доставить властям серьезные неприятности. От них стали поступать звонки главному констеблю и в Скотленд-Ярд: иные, тактично извиняясь, осведомлялись, как идет расследование, но большинство звонивших возмущенно подвергали «бездействие» полиции резкой критике. Чем больше занимающийся расследованием этого дела инспектор Бейли убеждался, что смерть Хитер Пирс произошла из-за трагически окончившейся дурной шутки, тем более громогласно мистер Куртни-Бригс и его добровольные помощники заявляли, что она стала жертвой преднамеренного убийства. Они оказывали все большее давление на общественность и власти, с тем чтобы расследование этого случая передали Скотленд-Ярду. А затем вдруг была обнаружена умершая Джозефина Фоллон. Естественно, все ожидали, что местные власти с новой энергией примутся за розыск распоясавшегося преступника и обнаружат связь, объединяющую эти два убийства, что поможет быстрее раскрыть дело. И именно в этот момент мистер Куртни-Бригс позвонил главному констеблю, чтобы объявить, что в дальнейшем расследовании нет никакой необходимости, так как для него совершенно очевидно, что Джозефина Фоллон покончила с собой, не выдержав угрызений совести из-за смерти своей однокурсницы, причиной которой стала подстроенная ею, то есть Фоллон, неудачная шутка. Теперь в интересах больницы нужно закрыть дело без излишней шумихи, чтобы не повлиять на прием в школу медсестер нового набора и чтобы не подвергать опасности все будущее старой заслуженной больницы. Нельзя сказать, чтобы полиция не привыкла к таким резким поворотам дела, хотя это не означает, что она их приветствует. Делглиш подумал, что, учитывая все обстоятельства, главный констебль не без удовлетворения принял справедливое решение передать Скотленд-Ярду расследование обоих дел.

На неделе после первой смерти Куртни-Бригс позвонил и Делглишу, который три года назад был его пациентом. У того был приступ неосложненного аппендицита, и хотя Делглиш был доволен оставшимся после операции маленьким, едва заметным шрамом, он считал, что в свое время должным образом вознаградил хирурга за его старания. У него не было ни малейшего желания, чтобы Куртпи-Бригс использовал его в своих личных целях. Для мистера Куртпи-Бригса и его самолюбия разговор получился разочаровывающим и обидным, и Делглиш с удовлетворением услышал, что хирург счел его недоразумением, которое обоим лучше забыть…

Не поднимая глаз от бумаг, Делглиш сказал:

— Как я понимаю, вы придерживаетесь точки зрения, что мисс Фоллои покончила с собой?

— Естественно. Это же самое очевидное объяснение. Вы же не предполагаете, что кто-то другой положил яд в ее виски? Зачем кому-то это делать?

— Но тогда возникает проблема футляра из-под яда, который не был найден рядом с умершей, разве не так? Мы не узнаем причину ее смерти до отчета о вскрытии тела.

— Какая проблема? Нет никакой проблемы. Бокал был матовым, ненагревающимся. Она могла положить в него яд раньше вечером. И никто этого не заметил. Или может, принесла порошок на листочке бумаги, который потом выбросила в туалет. Упаковка из-под яда — это не проблема. Кстати, на сей раз это была не карболовая кислота. Это сразу стало ясно, когда я увидел ее тело.

— Вы были первым доктором, оказавшимся па сцене?

— Нет. Меня не было в больнице, когда ее обнаружили. Ее осматривал доктор Спеллинг, который следит за здоровьем студенток. Он сразу понял, что здесь уже нечего делать. Я пришел взглянуть на тело, как только до меня дошло это известие. Я прибыл в больницу около девяти. Но конечно, там уже была полиция, я имею в виду из местного отделения. Не понимаю, почему они не оставили это дело. Я звонил главному констеблю, чтобы довести до его сведения свою точку зрения. Кстати, Майлс Хоннимен сказал мне, что она умерла около полуночи. Я видел его как раз перед уходом. Мы вместе учились в медицинском институте.

— Я это понял.

— С вашей стороны было очень умно, что вы вызвали именно его. Думаю, он не зря считается одним из лучших патологоанатомов.

Его самодовольный, слегка покровительственный тон давал почувствовать, что этот знаменитый человек способен благосклонно оценить успех другого, далеко не такого авторитетного и влиятельного, как он сам. Его жизненные ценности грубо заявляют о себе, подумал Делглиш. Деньги, престиж, публичное признание, власть. Да, мистер Куртни-Бригс всегда будет требовать для себя самого лучшего, уверенный в своей способности платить за это.

Делглиш сказал:

— Она была беременна. Вы об этом знали?

— Так мне сказал Хоннимен. Нет, я не знал. Такие вещи случаются, даже в наши дни, когда контроль за рождаемостью стал более надежным и доступным. Но от девушки с ее умом я бы скорее ожидал приема пилюль.

Делглиш припомнил утреннюю сцену в библиотеке, когда Куртни-Бригс обнаружил знание возраста этой девушки с точностью до дня. Он задал свой вопрос без обиняков:

— Вы хорошо ее знали?

Намек был абсолютно прозрачным, и хирург не сразу ответил. Делглиш не ожидал от него ни вспышки возмущения, ни угроз, и тот действительно не сделал ни того ни другого. Только в его остром взгляде, который он кинул на спрашивающего, блеснуло возросшее уважение.

— В течение некоторого времени — да. — Он помолчал. — Можно сказать, я знал ее близко.

— Она была вашей любовницей? Куртни-Бригс бесстрастно, задумчиво посмотрел на него. Затем сказал:

— Фрмально да. Мы с ней достаточно регулярно спали в течение первого полугодия, которое она здесь провела. Вам это не нравится?

— Вряд ли мое мнение имеет значение, если она сама не возражала против вашей связи. По-видимому, она охотно вступила в нее?

— Можно так сказать.

— Когда это закончилось?

— Я думал, что уже сказал вам. Это продолжалось до конца ее первого курса, а значит, с тех пор прошло полтора года.

— Вы поссорились?

— Мет. Она решила, что, так сказать, исчерпала свои чувства ко мне. Некоторые женщины любят разнообразие. Мне это тоже не чуждо. Я бы не вступил с ней в связь, если бы считал ее женщиной, склонной создавать проблемы. И не поймите меня неправильно. У меня нет практики спать со своими студентками. Я чрезвычайно разборчив.

— А не трудно было держать ваши отношения в тайне? В больнице невозможно что-либо скрыть.

— У вас романтические представления, старший инспектор. Мы не целовались и не обнимались в проходной комнате. Когда я сказал, что спал с ней, я именно это и имел в виду. Я не употреблял эвфемизма для наших занятий сексом. Она приходила ко мне на квартиру на Уинпол-стрит, когда у нее был отпуск на ночь, и там мы вместе спали. Я живу не здесь, мой дом находится недалеко от Селборна. Привратник на Уинпол-стрит, конечно, знает про нее, но он умеет держать рот на замке. В противном случае в доме не осталось бы жильцов. Я ничем не рисковал при условии, что она не станет никому рассказывать, а она была не из болтливых. Не то чтобы я специально это обговаривал. В моей личной жизни есть некоторые области, где я поступаю, как мне нравится. Без сомнения, и вы также.

— Значит, ребенок у нее был не от вас?

— Нет. Я не так беспечен. Кроме того, наши отношения давно закончились. Но даже если бы этого и не произошло, вряд ли я стал бы ее убивать. Этот способ разрешения проблемы гораздо более сложный, чем кажется.

Делглиш спросил:

— Что бы вы сделали?

— Это зависело бы от обстоятельств. Я должен был бы увериться, что ребенок мой. Но эта проблема не так уж редка и неразрешима, если женщина обладает здравым рассудком.

— Мне сказали, что мисс Фоллон собиралась сделать аборт. Она обращалась к вам по этому поводу?

— Нет.

— А могла обратиться?

— Конечно. Но не стала.

— Помогли бы вы ей, если бы она попросила вас?

Хирург взглянул на него:

— Я бы сказал, этот вопрос вряд ли относится к вашей компетенции.

Делглиш ответил:

— Это мне судить. Девушка была беременна; она; намеревалась сделать аборт; она сказала подруге, что знает кого-то, кто поможет ей. Естественно, меня интересует, кого она имела в виду.

— Вы знаете закон. Я хирург, а не гинеколог. Я предпочитаю придерживаться своей специальности и заниматься ею легально.

— Но существуют другие способы помощи. Вы могли направить ее подходящему консультанту, помочь с оплатой гонорара.

Девушка, располагающая шестнадцатью тысячами фунтов и собирающаяся ихзавещать, вряд ли ждала помощи в оплате расходов на аборт. Но о завещании мисс Гудейл никто не знал, и Делглишу было интересно выяснить, известно ли Куртни-Бригсу о состоянии Фоллон. Но хирург не проявил признаков своей осведомленности.

— Но ведь она не обратилась ко мне. Может, она и думала обо мне, но не пришла. А если бы пришла, я не стал бы ей помогать. Я считаю своим долгом отвечать за себя, но не могу принимать на себя ответственность за других людей. Если она предпочла искать удовольствий где-то в другом месте, пусть там же ищет и помощи. Она не от меня забеременела, а от кого-то другого. Пусть он и заботится о ней.

— Так вы ответили бы ей?

— Разумеется. И это было бы справедливо.

В его голосе прозвучала нотка мрачного удовлетворения. Глядя па него, Делглиш заметил, что он покраснел и, по-видимому, с трудом сдерживал свои чувства. И тогда у Делглиша возникли некоторые сомнения относительно природы этих чувств. Пожалуй, здесь была замешана ненависть. Он продолжал свой допрос:

— Вчера вечером вы были в больнице?

— Да, меня вызвали на срочную операцию. У одного из моего пациентов произошел рецидив. Вообще, это не было для меня неожиданностью, но случай оказался весьма серьезным. Я закончил операцию без четверти двенадцать. Время отмечено в тетради регистрации операций. Затем я позвонил сестре Брамфет в Найтингейл-Хаус и попросил ее вернуться в палату на час или, если потребуется, больше. Мой больной был частным пациентом. После этого я позвонил к себе домой, чтобы предупредить, что скоро вернусь, а не останусь ночевать во врачебном корпусе, как иногда делаю после поздней операции. Я вышел из главного здания сразу после двенадцати. Собирался выехать через ворота, ведущие на Винчестер-роуд. У меня свой ключ, однако вчера был довольно сильный ветер, и я обнаружил лежащее поперек дороги рухнувшее дерево. Мне повезло, что я в него не врезался. Я вышел из машины и привязал к одной из ветвей свой белый шарф, чтобы это послужило предупреждением тому, кто решится ехать этой дорогой. Вряд ли кому-нибудь это понадобилось, но огромное дерево представляло собой опасность, и наверняка до утра убрать его было невозможно. Я развернулся и выехал через центральные ворота, сообщив о поваленном дереве привратнику.

— Вы заметили, во сколько это было?

— Нет, но это мог сделать привратник. Но могу предположить, что было минут пятнадцать первого, может, чуть больше. Какое-то время я провел около дерева.

— Чтобы попасть к задним воротам, вы должны были проехать мимо Найтингейл-Хаус. Вы не заходили внутрь?

— У меня не было для этого причин, и я не заходил внутрь ни для того, чтобы отравить Джозефину Фоллон, ни для иных целей.

— И вы никого не встретили на территории больницы?

— После полуночи и в такую сумасшедшую бурю? Нет, я никого не видел.

Делглиш изменил направление расспросов:

— Вы, конечно, видели, как умерла Хитер Пирс. Видимо, действительно не было никакой реальной возможности спасти ей жизнь?

— Я бы сказал, не было. Я предпринял весьма энергичные меры, но не так-то это легко, когда не знаешь, от чего лечишь.

— Но вы поняли, что это яд?

— Да, довольно быстро. Но не знал какой. Не то чтобы это имело большое значение. Вы видели заключение о смерти и знаете, что этот яд сделал с ней.

Делглиш спросил:

— Вы были в Найтингейл-Хаус с восьми часов утра в тот день, когда она умерла?

— Вы прекрасно знаете, что так оно и было, если, как я думаю, вы взяли на себя труд ознакомиться с моим первоначальным заявлением. Я прибыл в Найтингейл-Хаус сразу после восьми утра. По контракту я работаю здесь шесть раз в неделю по полдня. Фактически я бываю в больнице весь день по понедельникам, четвергам и пятницам; но меня нередко вызывают на срочные операции, особенно к платным пациентам, и время от времени по субботам я провожу утренние операции, если много больных. В воскресенье вскоре после одиннадцати вечера меня вызвали на срочную операцию аппендицита — это тоже был один из моих частных пациентов, — и мне было удобно воспользоваться ночлегом в медицинском корпусе.

— Где он расположен?

— В том ужасном новом здании рядом с поликлиникой. Там немыслимо рано подают завтрак — в половине восьмого.

— Значит, вы были здесь с самого утра. Демонстрация должна была начаться только в девять.

— Я был здесь не только ради демонстрации, старший инспектор. Вы как будто забыли о больных, не правда ли? Старший консультант по хирургии обычно не присутствует на занятиях студенток, если только он не читает им лекции. Я присутствовал на демонстрации двенадцатого января только потому, что там должна была быть инспектор комитета мисс Бил, а я являюсь заместителем председателя Комитета образования медсестер. Я считал своим долгом проявить учтивость по отношению к мисс Бил, поприветствовав ее здесь. Я пришел пораньше, потому что хотел поработать над заметками по клинике, которые оставил в кабинете сестры Рольф после предыдущей лекции. Кроме того, еще до начала инспекции я намеревался поговорить с Матроной, чтобы успеть вовремя встретить мисс Бил. Я поднялся в квартиру Матроны в восемь тридцать пять и застал ее заканчивающей завтрак. И если вы думаете, что у меня была возможность влить карболовую кислоту в бутылку с молоком в любое время от восьми часов до восьми тридцати пяти, вы совершенно правы. Но так случилось, что я этого не делал.

Он взглянул на свои часы:

— А сейчас, если вам больше не о чем меня спросить, я должен успеть на ленч. Мне еще предстоит прием пациентов поликлиники, и времени очень мало. Если это действительно необходимо, я могу задержаться еще минут на пять, но надеюсь, обойдемся без этого. Я уже подписал свои показания относительно смерти Пирс, и у меня нет никаких изменений или добавлений. Я не видел вчера Фоллон. Я даже не знал, что ее перевели из изолятора. Ребенок у нее был не от меня, и даже если бы это был мой ребенок, я не настолько глуп, чтобы убивать ее. Кстати, то, что я сказал вам о наших предыдущих отношениях с ней, естественно, должно остаться между нами.

Он выразительно посмотрел на сержанта Мастерсона.

— Не то чтобы меня очень волновала огласка. Но в конце концов, девушка умерла. Мы должны позаботиться и о ее репутации.

Делглиш с трудом верил, что мистера Куртни-Бригса может волновать чья-то репутация, кроме его собственной. Но он серьезно заверил его в конфиденциальности. Он без сожалений смотрел вслед уходящему хирургу. Нравственного урода, обладающего столь поразительным эгоизмом и болезненным самолюбием, ничего не стоит вывести из себя и вызвать его ненависть. Но мог ли он убить? Он был самоуверенным, наглым и эгоистичным, что обычно характерно для убийцы. Более того, у него была возможность. А мотивы? Не проявил ли он своего рода хитрость, с такой готовностью признав свою любовную связь с Джозефиной Фоллон? Ясно, что он не мог рассчитывать долго скрывать свою тайну; больницу не назовешь местом, где это возможно. Не счел ли он вынужденной необходимостью довести до сведения Делглиша свою собственную версию их связи до того, как неизбежная молва достигнет ушей полицейских? Или к этому его побудили самовлюбленность и половое тщеславие мужчины, который и не думает скрывать свои победы, коль скоро они свидетельствуют о его привлекательности и сексуальных способностях?

Собирая свои бумаги, Делглиш понял, что проголодался. Он рано начал рабочий день, и утро показалось ему долгим. Наступил момент на время забыть о Стивене Куртни-Бригсе и вместе с Мастерсоном подумать о ленче.

Глава 5

Застольная беседа

1

Медсестры, что жили при больнице, и студентки из Найтингейл-Хаус в столовой при школе только завтракали и в полдень пили чай. На ленч и обед они шли в столовую самообслуживания, где в казенной и шумной обстановке обедал весь больничный персонал, за исключением врачей-консультантов. Там постоянно предлагался широкий выбор питательных, хорошо приготовленных блюд с учетом зарплаты государственных служащих и вкусов нескольких сотен человек, отличающихся друг от друга своими религиозными или диетическими ограничениями. В составлении меню повара строго руководствовались определенными принципами, в частности, в те дни, когда на операционный стол попадал урологический больной, печенка и почки по понятным любому соображениям из меню исключались.

Система самообслуживания вводилась в больнице Джона Карпепдера при упорном сопротивлении всех категорий работающего персонала. Восемь лет назад здесь были отдельные столовые для медсестер и учащихся, одна — для администрации и специалистов и маленький зал для привратников и мастеровых. Это устраивало всех, поскольку создавало подобающее различие между категориями и обеспечивало людям сносную тишину и возможность пообедать в компании тех, с кем они предпочитают. Но теперь только старший медицинский персонал наслаждался спокойствием и уединением в собственной столовой.

Эта привилегия, ревниво охраняемая, находилась под непрестанными атаками со стороны Министерства финансового контроля, государственных советников по вопросам общественного питания и экспертов по изучению труда, которые, вооружившись данными статистики расходов, без труда доказывали, что такая система неэкономична. Но пока докторам удавалось побеждать их. Их самым сильным аргументом была необходимость обсуждать вопросы здоровья пациентов втайне. Этот довод, предполагающий, что они продолжают работать даже во время приема пищи, со стороны официальных организаций встречал некоторый скептицизм, но им не удавалось его опровергнуть. Стоило им попытаться издали завести речь о необходимых изменениях в системе больничного питания, и доктора, как тяжелую артиллерию, неизменно и без промедления выдвигали на первый план необходимость строжайшей конфиденциальности по отношению к своим пациентам, и перед этим мистическим доводом сдавались даже аудиторы государственного казначейства. Позицию докторов значительно усиливала поддержка Матроны. Мисс Тейлор не скрывала, что считает в высшей степени оправданным, чтобы старший медицинский состав продолжал пользоваться отдельной столовой. А влияние мисс Тейлор на председателя комитета управления больницей было таким очевидными и давно существующим фактом, что об этом уже устали сплетничать. Сэр Маркус Коухен был богатым и представительным вдовцом, и все очень удивлялись тому, что они с Матроной до сих пор не поженились, все сходились на том, что этого не происходит либо из-за нежелания сэра Маркуса — известного Деятеля местного еврейского общества — женитья на женщине неиудейской веры, либо потому, что мисс Тейлор, преданная своему призванию, решила никогда не выходить замуж.

Но степень влияния мисс Тейлор па председателя комитета, а следовательно, и на сам комитет была очень высока. Все знали, что это особенно раздражает мистера Куртни-Бригса, поскольку значительно ограничивает его собственное влияние на сэра Маркуса. Но что касается отдельной столовой для врачей-консультантов, его мнение было принято во внимание и оказалось решающим.

И хотя всему остальному персоналу больницы приходилось обедать в огромном общем помещении, их права на некоторую интимность общения были по возможности соблюдены. Иерархическое разделение больничного общества продолжало уважаться. Просторное помещение общей столовой разделялось на небольшие закутки деревянными решетчатыми перегородками, увитыми растениями, и каждый из этих «кабинетов» создавал ата мосферу маленькой личной столовой.

Сестра Рольф взяла себе камбалу с жареным картофелем, принесла свой поднос на столик, за которым последние восемь лет обедала с сестрой Брамфет и сестрой Гиринг, и оглядела шумное скопище обитателей этого странного мира. В алькове у самого входа галдела кучка лаборантов в закапанных разными химикатами халатах. Рядом с ними устроился старый Флеминг, фармацевт амбулатории, с желтыми от никотина пальцами, которыми он скатывал шарики из хлеба. За соседним столиком щебетали четыре подруги-стенографйстки в голубых халатах. Мисс Райт, старшая секретарша, работавшая в госпитале уже двадцать лет, как всегда, торопливо и неразборчиво поглощала пищу, спеша вернуться к ожидающей ее пишущей машинке. Отделенная от ее стола перегородкой, уютно устроилась группка специалистов — мисс Банион, главный рентгенолог, миссис Нетерн, заведующая социальной работой, и два физиотерапевта; старательно охраняя свой статус неспешной и деловитой беседой на профессиональные темы, они демонстрировали безразличие к потребляемой пище и выбору столика, отодвинутого как можно дальше от легкомысленной канцелярской молодежи,

И о чем же все они думали? Возможно, о Фоллон. В больнице все, от главного консультанта до горничной, знали, что уже вторая студентка умерла при загадочных обстоятельствах и что здесь находятся полицейские из Скотленд-Ярда. Скорее всего, смерть Фоллон была предметом обсуждения за каждым столиком. Но это не мешало людям расправляться с ленчем и продолжать работать. Работы у всех было по горло, да и других неотложных забот у каждого хоть отбавляй; к тому же жизнь больницы ежедневно порождала все новые, свежие темы для сплетен и разговоров. И не потому, что жизнь должна продолжаться; в больницах это присловье имело свой, особый смысл. Жизнь действительно продолжалась, подталкиваемая настойчивым движением от рождения к смерти. Поступали все новые больные; машины «Скорой помощи» ежедневно привозили пострадавших; список операционных больных постоянно пополнялся; покойники выносились в морг, выздоровевшие выписывались, и на их место тут же укладывались новые пациенты. Смерть, даже внезапная и неожиданная, была более знакома этим беззаботным юным студенткам, чем даже самым опытным старшим детективам. И ее способность потрясать душу имеет свой предел. Или вы смиряетесь со смертью в первый год учебы или работы, или вам приходится отказаться от профессии медсестры. Но убийство! Это другое дело. Даже в нашем жестоком мире убийство сохраняет свое жуткое и первобытное свойство вызывать потрясение. Но сколько же именно людей в больнице на самом деле полагает, что Пирс и Фоллон были убиты? Только одного присутствия здесь восходящей звезды Скотленд-Ярда и его свиты было недостаточно, чтобы люди поверили в такое исключительное явление. Было множество других объяснений смерти девушек, более простых и более правдоподобных, чем убийство. Право Делглиша считать это убийством; поди-ка докажи это!

Сестра Рольф склонилась над тарелкой и начала лениво разламывать вилкой камбалу на кусочки. Она не чувствовала особого голода. Тяжелый запах пищи, висящий в воздухе, отбивал аппетит. Постоянный многоголосый гомон, в котором тонули отдельные звуки, оглушал и утомлял.

Рядом с Рольф, аккуратно подвернув подол своего плаща и бросив к ногам бесформенную поношенную сумку, которая повсюду сопровождала ее, сестра Брамфет с такой воинственной энергией поглощала отварную треску с гарниром из вареных овощей, как будто ее возмущала необходимость тратить время на прием пищи и она вымещала на ней свое раздражение. Сестра Брамфет постоянно брала отварную треску, и Рольф внезапно почувствовала, что не сможет перенести больше ни одного ленча, глядя на яростно расправляющуюся с треской коллегу.

Она напомнила себе, что в се власти прекратить свои мучения. Она могла бы пересесть, если бы только не это проклятое безволие, которое превращало простой акт перенесения своего подноса на другой столик в катастрофический и неисправимый поступок. Слева от нее сестра Гиринг ковырялась в тушеном мясе и резала па аккуратные кусочки цветную капусту. Когда она наконец приступила к процессу еды, она, как проголодавшаяся школьница, начала торопливо запихивать в себя пищу. Но этому обязательно предшествовали жеманные и придирчивые приготовления. Сестра Рольф не раз едва удерживалась, чтобы не прикрикнуть: «Бога ради, Гиринг, прекратите эту противную возню и ешьте, наконец!» Когда-нибудь она все-таки не смолчит. А значит, в ее лице еще одну пожилую медсестру объявят «невозможной и, по-видимому, стареющей».

Она обдумывала идею жить вне больницы. Это не запрещалось, и она вполне могла себе позволить купить квартиру или даже маленький домик, что было бы хорошим вложением средств перед пенсией. Но Джулия Пардоу отвергла эту идею несколькими небрежными убийственными замечаниями, которые она бросила как холодную гальку в глубокий омут ее надежд и планов. Сестра Рольф часто вспоминала ее высокий, детский голосок.

— Переехать! Зачем вам это делать? Мы не сможем тогда так часто видеться.

— Почему же, Джулия? Сможем, да еще в гораздо более интимной обстановке, и не нужно будет рисковать и исхитряться. Это будет приятный, уютный домик, он вам понравится.

— Но я уже не смогу так просто, как теперь, проскользнуть к вам, когда почувствую, что мне это нужно.

Когда она почувствует, что ей это нужно? Нужно — что? Сестра Рольф отчаянно отмахивалась от назойливого вопроса, на который никогда не решалась ответить себе.

Она понимала природу своей проблемы, в конце концов, в ней не было ничего исключительного. В любых взаимоотношениях всегда есть тот, кто любит, и другой, который разрешает себя любить. Едва ли здесь можно было установить жесткую регламентацию; от каждого по способностям, каждому по потребностям. Но разве это эгоистично или самонадеянно — рассчитывать на то, что тот, кому приносится дар любви, знает ему цену; что она не растрачивает свою любовь на неразборчивую и вероломную плутовку, которая получает наслаждение везде, где только возможно? Она сказала:

— Вы сможете приходить два-три раза в неделю или еще чаще. Я буду жить не очень далеко.

— О, не знаю, как у меня это получится. Не понимаю, зачем вам возиться с домом? Вам и здесь прекрасно.

Сестра Рольф подумала: «Но мне здесь не прекрасно. Здесь меня все раздражает. Не только тяжелобольные пациенты становятся раздражительными. Это случилось и со мной. Я не люблю и презираю большинство людей, с которыми мне приходится работать. Даже работа теряет для меня свою привлекательность. С каждым новым набором учащихся они оказываются все более ограниченными и менее образованными. Я уже больше не уверена в ценности того, что делаю».

У кассы раздался грохот. Одна из уборщиц уронила поднос с грязной посудой. Невольно взглянув в ту сторону, сестра Рольф увидела только что вошедшего детектива, который встал со своим подносом в конец очереди. Она наблюдала за высоким человеком, не обращавшим внимания на болтающих в длинной очереди студенток, пока он медленно продвигался вперед, между хозяйственником и ученицей акушерки. Он поставил на поднос тарелку с кусочком масла и хлебом и ждал, пока раздатчица выдаст ему заказанное блюдо. Она удивилась, увидев его здесь. Ей не приходило в голову, что он решит прийти на леич в больничную столовую, и при этом один. Она следила, как он добрался до конца, передал контролеру свой чек и повернулся, оглядывая зал в поисках свободного места. Он выглядел совершенно непринужденным, как будто не осознавал, что его окружает чуждый, незнакомый ему мир. Она подумала, что этот мужчина наверняка чувствует себя уютно в любой компании, поскольку защищен своим внутренним миром, обладает тем сокровенным достоинством и самоуважением, которые и есть основа счастья. Вдруг она ощутила прилив жадного интереса к его внутреннему миру, но, возмущенная этим, она снова низко склонилась над тарелкой. Наверное, женщины находили интересным его удлиненное худое лицо, одновременно надменное и чувствительное. Пожалуй, для его профессии это одно из преимуществ, и, будучи мужчиной, он, вероятно, частенько пускал его в ход. Несомненно, одной из причин, по которой ему поручили расследование этого дела, была его привлекательность. Если заурядный Бил Бейли ничего не смог сделать, пусть попробует свои силы восходящая звезда Скотленд-Ярда. Когда в больнице в качестве подозреваемых полно женщин, да в придачу к ним три старые девы, уж он-то не упустит возможность применить свои чары. Что ж, удачи ему!

Но за столиком она оказалась не единственной, кто заметил его появление. Она скорее почувствовала, чем увидела, как сестра Гиринг выпрямилась и сказала:

— Ну и ну! Красавец сыщик! Лучше ему поесть с нами, а не то он окажется в компании с этими болтушками. Кто-то же должен помочь бедняге сориентироваться.

А теперь, подумала сестра Рольф, она бросит на него свой кокетливый, зазывный взгляд, и мы будем вынуждены терпеть его до конца ленча. Знаменитый взгляд был приведен в действие, и приглашение было принято. Невозмутимый Делглиш пробрался со своим подносом через толчею в зале и подошел к их столику. Сестра Гирипг сказала:

— А куда вы дели своего красавца сержанта? Я думала, полицейские всегда ходят парами, как монахини.

— Мой красавец сержант изучает отчеты и уничтожает сандвичи с пивом, в то время как я воспользовался преимуществом старшего по чину, чтобы оказаться в вашем прелестном обществе. Этот стул занят?

Сестра Гиринг придвинулась со своим стулом поближе к Брамфет и улыбнулась ему:

— Пожалуйста, присаживайтесь.

2

Делглиш уселся, прекрасно понимая, что сестре Гиринг приятно видеть его здесь, что сестра Рольф этим недовольна и что сестре Брамфет, которая приветствовала его появление коротким кивком, его общество безразлично. Без улыбки взглянув на него, сестра Рольф обратилась к сестре Гиринг:

—Не думай, что мистер Делглиш присоединился к нам из-за твоих прекрасных глазок. Старший инспектор рассчитывает выудить из нас информацию, пока будет уничтожать свое мясо.

Сестра Гиринг захихикала:

— Дорогая моя, что толку меня предупреждать! Когда такой интересный мужчина пожелает выманить у меня какие-то сведения, я ничего не смогу утаить. Лично я не могла бы совершить убийство, у меня на это просто не хватит ума. Не хочу сказать, что у кого-то его хватило — ну, чтобы совершить убийство, я имею в виду. Но лучше на время еды оставить неприятные темы. Меня уже допросили с пристрастием, верно, инспектор?

Делглиш положил приборы около тарелки и, откинувшись на стуле, поставил поднос на ближайший освободившийся столик, не утруждая себя вставанием. Он сказал:

— По-моему, здешняя публика восприняла смерть Фоллон довольно спокойно.

Сестра Рольф пожала плечами:

— А вы думали, что все оденутся в траур, будут говорить шепотом и откажутся от еды? Работа должна продолжаться. Во всяком случае, ее мало кто знал, а Пирс — и того меньше.

— И мало кто ее любил, — сказал Делглиш.

— Нет, не думаю, что ее вообще любили. Она была слишком большой фарисейкой, слишком погружена в религиозность.

— Если это можно назвать религиозностью, — вставила сестра Гиринг.

— У меня другие представления о религии. «Nil nisi»[3] и все такое, но эта девушка была ограниченной и страшной педанткой. Ее всегда больше волновали проступки и недостатки других, чем свои. Поэтому остальные девушки ее и не любили. Они уважают истинные религиозные убеждения, Я нахожу, что этой точки зрения придерживается большинство людей. Но никто не любит, когда за ними шпионят.

— А она за ними шпионила? — спросил Делглиш.

Казалось, сестра Гиринг пожалела о сказанном.

— Ну, это, наверное, слишком сильно сказано. Но если в группе что-нибудь происходило, можно было поклясться, что Пирс об этом знает. И обычно она стремилась донести это до властей. Как всегда, конечно, из самых лучших побуждений.

Сестра Рольф сухо сказала:

— У нее было обыкновение совать нос в дела других людей ради их пользы. Это не способствует популярности.

Сестра Гиринг отодвинула тарелку, положила на блюдечко кусок торта с черносливом и начала тщательно, словно делала хирургическую операцию, извлекать из фруктов косточки. Она сказала:

—Впрочем, она была неплохой медсестрой. На Пирс можно было положиться. И пациенты, кажется, ее любили. Наверное, они находили утешение в ее религиозности.

Сестра Брамфет подняла голову и заговорила в первый раз:

— Вы не можете судить о том, какой она была медсестрой. И Рольф тоже. Вы видели девушек только в школе. В палатах их видела я.

— Я тоже видела их за работой в палатах. Если помните, я клинический инспектор. Это моя работа — учить их ухаживать за больными.

Сестра Брамфет упрямо возразила:

—Каждый студент, направленный в мою палату, обучается мной, как вы знаете. Медсестры других палат могут приглашать клинического инструктора, если им это нравится. Но в частных палатах студентами занимаюсь я. И я предпочитаю делать это сама, когда вижу, какие странные теории вы вбиваете им в головы. И кстати, я случайно узнала — мне сказала об этом Пирс, — что вы приходили в мою палату седьмого января, когда я была выходная, и проводили там занятия. В будущем, пожалуйста, спрашивайте у меня разрешение, прежде чем использовать моих пациентов в качестве учебного материала.

Сестра Гиринг вспыхнула. Она попыталась рассмеяться, но ее смех звучал принужденно. Она взглянула на сестру Рольф, словно ища у нее поддержки, но та не поднимала глаз от тарелки. Затем враждебно и скорее как ребенок, решивший оставить за собой последнее слово, она вдруг выпалила:

— Когда Пирс была в твоей палате, там произошло что-то, сильно расстроившее ее.

Сестра Брамфет яростно сверкнула на нее глазами:

— В моей палате?! В моей палате ее ничего не могло расстроить!

Это твердое заявление подразумевало, что ни одна студентка, достойная упоминания по имени, не могла быть расстроена ничем, что происходит в платной палате; даже мысль об этом недопустима, раз за палату отвечает сестра Брамфет.

Сестра Гиринг пожала плечами:

— И все-таки что-то вывело ее из равновесия. Возможно, это было нечто, не имеющее отношения к больнице, но никто не поверит, что бедняжка Пирс была как-то связана с внешним миром. Это было в среду па той неделе, перед тем как девушки начали заниматься. Я зашла в часовню сразу после чая, чтобы заняться цветами — поэтому я и запомнила, какой это был день, — и она сидела там одна. Не стояла на коленях и не молилась, а просто сидела. Ну, я сделала то, зачем пришла, и вышла, не заговорив с ней. В конце концов, ведь часовня открыта для отдыха и размышлений, и какое мне дело, если у одной из студенток появилось желапие уединиться для раздумий. Но когда я вернулась туда почти через три часа, спохватившись, что забыла на алтаре ножницы, она все еще сидела там, совершенно тихо и на том же месте. Ну, серьезные размышления — дело неплохое, но четыре часа — это уж слишком. Думаю, девушка даже не ужинала. К тому же она выглядела очень бледной, поэтому я подошла к ней и спросила, все ли у нее в порядке и не могу ли я чем-нибудь помочь ей. Она ответила, даже не взглянув па меня:

— Нет, спасибо, сестра. Меня кое-что очень беспокоит, так что мне нужно очень тщательно это обдумать. Я пришла сюда за помощью, но не от вас.

В первый раз сестра Рольф развеселилась:

— Вот ядовитая тварь! Полагаю, она имела в виду, что пришла просить помощи у более высших сил, чем клинический инструктор.

— Она хотела сказать — занимайся своими делами, и я не стала настаивать.

Сестра Брамфет, словно чувствуя необходимость объяснить присутствие своей коллеги в часовне, сказала:

— У сестры Гирииг удивительный талант к составлению букетов и вообще любых украшений из цветов. Вот Матрона и попросила ее заниматься часовней. Она проверяет цветы каждую среду и пятницу. И она очаровательно украшает нашу гостиную для традиционного обеда медсестер, который устраивается каждый год.

Сестра Гирииг удивленно посмотрела на нее, затем рассмеялась:

— Ну да, хотя сама Мейвис не такая уж значительная личность. Но спасибо за комплимент.

Наступило молчание. Делглиш занялся едой, нисколько не смущенный паузой, он и не собирался помочь дамам, предложив новую тему для разговора. Но сестра Гиринг сочла молчание в присутствии постороннего неприличным и с искусственным оживлением сказала:

— Как видно из протокола, комитет управления больницей согласился ввести предложения комитета Сомон. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Наверное, это означает, что Матрона станет главой службы медсестер всех больниц в нашем округе. Главный медсестринский инспектор! Для нее это будет большим событием, но интересно, как это воспримет Куртни-Бригс. Если бы это зависело от него, Матрона получила бы меньше власти, но никак не больше. Она для него и так уже как бельмо на глазу.

Сестра Брамфет сказала:

— Пора уже что-то делать, чтобы помочь психиатрическим больницам и тем, что занимаются старческими болезнями. Но не знаю, почему они хотят изменить название должности. Если звание Матроны подходило для Флоренс Найтингейл, то оно подходит и для Мэри Тейлор. Не думаю, чтобы она очень хотела называться главным медсестринским инспектором, это звучит слишком похоже на армейское звание. Смешно!

Сестра Рольф пожала худенькими плечиками:

— Только не думайте, что я испытываю восторг по поводу отчета Сомон. Я вообще начинаю задумываться, что происходит с сестринской работой. Каждый отчет и рекомендация словно отодвигает нас от постели больного. У нас есть диетологи, чтобы следить за питанием больных; физиотерапевты, чтобы заниматься с ними упражнениями; социальные медицинские работники, чтобы выслушивать их жалобы; палатные санитарки, чтобы оправлять постели; лаборанты, которые берут кровь; секретари, которые украшают палаты цветами и ведут переговоры с родственниками; помощники в операционной, чтобы подавать хирургу инструменты. Если мы не проявим бдительности, то скоро нам придется заниматься тем, что остается после того, когда все специалисты разберут себе дела. А теперь у пас уже появился отчет Сомон со всеми этими рассуждениями насчет первого, второго и третьего уровня управления. Управления чем? Уж слишком часто и не к месту употребляется технический жаргон. Спросите себя, каковы сегодня функции медсестры. И чему, собственно, мы пытаемся научить девушек?

Сестра Брамфет сказала:

— Безоговорочно выполнять приказания и быть преданными своим руководителям. Послушание и верность. Научите этому студентку, и из нее получится прекрасная сестра.

Она с такой яростью разрезала пополам картофелину, что нож лязгнул по тарелке. Сестра Гиринг засмеялась:

— Брамфет, вы отстали на целых двадцать лет. Этого было достаточно для нашего поколения, а сейчас эти девочки, прежде чем выполнить наше распоряжение, задаются вопросом, насколько оно оправданно и что такого сделали старшие, чтобы заслужить их уважение. В целом это неплохо. А иначе как можно рассчитывать привлечь к сестринскому делу умных девушек, если относиться к ним как к слабоумным? Мы должны поощрять их желание спрашивать об установленных процедурах, даже время от времени отвечать им.

Сестра Брамфет поглядела на нее с таким выражением, что было ясно: лично она готова обойтись и без умников, раз уж они позволяют себе такое пренебрежение к старшим.

—Интеллект — это еще не самое главное. В этом состоит проблема нашего времени, потому что люди считают интеллект единственным необходимым качеством человека.

Сестра Рольф сказала:

— Дайте мне смышленую девушку, и я сделаю из нее отличную медсестру — не важно, есть у нее к этому призвание или нет. Возьмите, например, глупых. Они будут льстить вашему самолюбию, но из них никогда не выйдет хорошей квалифицированной специалистки.

Говоря это, она смотрела на сестру Брамфет, и в ее голосе слышалось явное презрение. Делглиш опустил глаза в тарелку и притворился, что тщательно отделяет от говядины прожилки жира.

Реакцию сестры Брамфет можно было предсказать.

—Специалистки! Мы говорим о медсестрах. Хорошая медсестра думает о себе прежде всего как о медсестре! Конечно, она квалифицированная специалистка! Я думала, что уж теперь мы все с этим согласились. Но в наше время слишком много разговоров ведется об общественном положении. А по-моему, главное — это справляться со своей работой.

— Но с какой именно? Не об этом ли мы и спрашиваем себя?

— Вы — может быть. Лично мне прекрасно известно, чем я занимаюсь. В частности, сейчас это уход за очень тяжелым больным.

Сестра Брамфет отодвинула тарелку в сторону, ловко накинула на плечи плащ, на прощанье кивнула им, что можно было расценить как предупреждение или примирение, и с деловитым видом поспешила из столовой своей тяжелой походкой пахаря, с болтающейся сбоку потертой сумкой. Сестра Гиринг рассмеялась, глядя ей вслед:

— Бедная старая Брам! Послушать ее, так у нее всегда очень тяжелые больные.

Сестра Рольф сухо отозвалась:

—Так оно и есть.

3

Ленч закончился почти в полном молчании. Затем сестра Гиринг покинула их, что-то пробормотав насчет занятий по клинике в палате. Делглишу пришлось возвращаться в Найтингейл-Хаус с сестрой Рольф. Они вместе вышли из столовой, и он забрал из гардероба свое пальто. Затем они прошли по длинному коридору и через поликлиническое отделение. По всей видимости, оно было открыто совсем недавно, и вся мебель и убранство сияли чистотой. Огромный холл с его столиками с пластиковым покрытием и стоящими вокруг стульями, с его многочисленными ухоженными комнатными растениями и весьма посредственными картинами был довольно уютным, но у Делглиша не было желания задерживаться здесь. Как у всякого здорового человека, у него было непреодолимое отвращение к больницам, вызванное отчасти страхом, отчасти антипатией, и он нашел эту атмосферу нарочитой живости и фальшивой естественности неубедительной и пугающей. Запах дезинфекции, которая, по мнению мисс Бил, являлась эликсиром жизни, у него вызывал только тяжелые ассоциации со смертью. Он не думал, что смерть пугает его. Несколько раз за свою службу он близко соприкасался с ней, и она не вызывала в нем чрезмерного отвращения. Но он боялся старости, сопровождающих ее болезней и беспомощности. Его пугала перспектива потери независимости, пренебрежительного отношения посторонних к дряхлости, отказа от личной жизни, ненависть к боли, жалостливые взгляды па лицах друзей, которые понимают, что их сочувствие долго не продлится. В свое время ему придется столкнуться со всеми этими вещами, если только смерть не заберет его к себе легко и быстро. Что ж, он готов с ними встретиться. Он не настолько самонадеян, чтобы думать, что его минует доля всех остальных людей. Но пока он предпочитал, чтобы ему не напоминали об этом возрасте.

Поликлиника находилась рядом с входом в отделение скорой помощи, и когда они проходили мимо него, в двери внесли носилки. На них лежал истощенный старик; у его мокрых губ был прилажен сосуд для рвоты; его невероятно огромные глаза бессмысленно вращались в орбитах на совершенно голом черепе. Делглиш почувствовал, что на него смотрит сестра Рольф. Он повернул голову как раз в нужный момент, чтобы уловить ее задумчивый и, как ему показалось, презрительный взгляд.

— Вам здесь не нравится, правда? — спросила она.

— Признаться, не очень.

— Сейчас и мне самой тоже, но подозреваю, что совсем по другим причинам.

Они помолчали. Затем Делглиш спросил, обедает, ли Леонард Моррис в общей столовой, когда работает в госпитале.

— Редко. Думаю, он съедает принесенные с собой сандвичи в фармацевтическом кабинете. Он предпочитает обедать в компании с самим собой.

— Или в компании с сестрой Гиринг? Она презрительно усмехнулась:

— А! Вы уже и до этого докопались! Ну конечно! Она принимала его у себя вчера вечером, как я слышала. Кажется, маленький человек уже не может себе позволить ни угостить знакомого, ни соответственно после этого провести с ним вечер. Как же полиция любит копаться в грязном белье! Странная это работа — как собаки вокруг дерева, вынюхивать везде грехи.

— А вам не кажется, что «грех» — слишком сильное слово для сексуальной озабоченности Леонарда Морриса?

— Разумеется, просто я выразилась фигурально. Но я бы не советовала вам очень волноваться из-за любовной связи Морриса и Гирииг. Их отношения существуют так долго, что считаются уже респектабельными, о них даже перестали болтать. Она из тех женщин, которым обязательно нужно кого-нибудь опекать, а он как раз мужчина такого типа, который любит кому-нибудь пожаловаться на свою ужасную семейную жизнь и жуткие отношения между коллегами. По его мнению, к нему как к профессионалу относятся недостаточно почтительно. Кстати, у него четверо детей. Я думаю, его ничто так не расстроило бы, как если бы вдруг его жена решила с ним разойтись и они с Гиринг могли бы пожениться. Гиринг, конечно, хотела бы иметь мужа, но вряд ли она выбрала бы па эту роль бедняжку Морриса. Более вероятно…

Она вдруг замолчала. Делглиш спросил:

— Вы думаете, у нее на уме есть более подходящий кандидат?

— Почему бы вам не спросить об этом ее? Она мне не доверялась.

— Но вы отвечаете за ее работу? Клинический инструктор находится под руководством старшего преподавателя?

— Я отвечаю за ее работу, а не за моральный облик.

Они достигли дальнего выхода из отделения скорой помощи, и не успела сестра Рольф толкнуть дверь, как в нее влетел мистер Куртни-Бригс. За ним следовала группа молодых медицинских сотрудников в белых халатах со стетоскопами, висящими на шее. С каждой стороны по два ученика почтительно кивали, слушая поучения великого хирурга. Делглиш подумал, что в его манерах бросаются в глаза заносчивость, некоторая вульгарность и грубоватая хитрость, которые он, видимо, считал качествами, необходимыми преуспевающему признанному специалисту. Словно прочитав его мысли, сестра Рольф сказала:

—А знаете, они все очень разные. Возьмите, например, мистера Молрави, нашего хирурга-офтальмолога. Он напоминает мне грызуна, соню. Каждый четверг утром он семенит сюда и стоит по пять часов в операционной, не говоря ни одного лишнего слова, только шевеля усами; своими крошечными пальчиками он копается в глазах бесконечных пациентов, затем он официально благодарит всех, включая младших медсестер, снимает резиновые перчатки и снова семенит прочь, чтобы дома заняться своей коллекцией бабочек.

— Что ж, милый, скромный человечек.

Она обернулась взглянуть на него, и он снова обнаружил в ее глазах этот смущающий его презрительный блеск.

— О нет! Не скромный! Просто он производит другое впечатление. Мистер Молрави так же, как и мистер Куртни-Бригс, убежден, что он замечательный хирург. В профессиональном отношении они оба очень тщеславны. Тщеславие, мистер Делглиш, главный порок хирургов, как у медсестер — раболепие. Я еще не встречала хорошего хирурга, который не был бы убежден, что по своему могуществу он стоит лишь на одну ступень ниже Бога. Они все заражены высокомерием. — Она помолчала и спросила: — Разве это не относится также и к убийцам?

— Только к одному их типу. Вы должны помнить, что убийство — в высшей степени индивидуальное преступление.

— Разве? Я думала, что уже все мотивы и средства до тошноты вам знакомы. Но в конце концов, вам виднее.

Делглиш спросил:

— По-видимому, сестра, мужчины не вызывают у вас большого уважения?

— Напротив, я их очень уважаю. Просто я их не люблю. Но стоит относиться с почтением к полу, который довел себялюбие до такого искусства. Это то, что дает вам силу, — эта способность посвятить всего себя своим собственным интересам.

Несколько злорадствуя, Делглиш сказал, что он удивлен тем, что мисс Рольф, при своем откровенном возмущении униженным положением медсестры, не выбрала себе более мужественного занятия. Например, доктора. Она горько засмеялась:

— Я хотела стать врачом, но мой отец считал, что женщине ни к чему образование. Не забудьте, мне уже сорок шесть. Когда я училась в школе, у нас не было всеобщего бесплатного школьного образования для девочек и мальчиков. Отец зарабатывал достаточно много — меня не взяли в бесплатную школу, так что ему приходилось платить за меня. Он перестал платить, когда мне исполнилось шестнадцать, и он смог это сделать под благовидным предлогом.

Делглиш не нашел что сказать. Его поразила ее откровенность. Она не из тех женщин, подумал он, которая доверит свои переживания незнакомцу, и он не тешил себя иллюзией, что она ожидает найти в нем сочувствие и понимание. Ни одного мужчину в мире она не находила близким себе по духу. Это просто был внезапный порыв излить свою горечь и неудовлетворенность. Что его вызвало: воспоминание об отце, недовольство мужчинами вообще или раздражение от зависимого статуса своей профессии, было трудно сказать.

Они уже покинули госпиталь и теперь шли по узкой тропинке, что вела к Найтингейл-Хаус. Пока они не достигли его, никто из них не проронил ни слова. Сестра Рольф поплотнее закуталась в свой длинный плащ и надвинула на лоб капюшон, как будто защищалась не только от резкого ветра. Делглиш погрузился в свои размышления. Так они молча шагали под деревьями, каждый по своей стороне тропинки.

4

В кабинете сержант Мастерсон стучал на машинке, печатая отчет о допросах. Делглиш сказал:

— Непосредственно перед тем, как прийти в школу, Пирс работала в частной палате сестры Брамфет. Я хочу знать, не произошло ли там что-нибудь важное. А еще мне нужно получить подробный отчет о дежурствах Пирс за последнюю неделю, и выясните, что она делала в последний день, буквально по минутам. Выясните еще, кто из студенток был с ней па дежурстве, в чем заключались их обязанности, где она дежурила, какой она показалась остальному персоналу. Я хочу знать имена пациентов в той палате, где она дежурила, и что с ними стало. Лучше всего вам начать с бесед с остальными студентками и составить отчет на основании их рассказов. Обычно девушки ведут дневник, куда заносят события каждого дня.

— Мне стоит поговорить об этом с Матроной?

— Нет. Спросите об этом у сестры Брамфет. Мы работаем непосредственно с ней, и, ради бога, будьте как можно более вежливым и тактичным. У вас уже готовы эти отчеты?

— Да, сэр. Они напечатаны. Хотите прочесть их сейчас?

— Нет. Скажете мне, если там есть то, что мне необходимо знать. Я просмотрю их сегодня вечером. Полагаю, нечего и надеяться, что кто-либо из наших подозреваемых известен в полиции?

— Если это и так, сэр, это не указано в их персональных делах. В них вообще поразительно мало информации. Хотя, например, Джулия Пардоу была исключена из средней школы. Кажется, из них она единственная правопарушителышца.

— Господи, за что?

— В ее досье об этом не сказано. По всей видимости, это имело какое-то отношение к учителю математики. Директор ее школы сочла необходимым указать это в ее характеристике, присланной Матроне, когда девушка поступала сюда. Ничего особенного. Она пишет, что Джулию незаслуженно обижали и что она надеется, что больница даст ей шанс научиться единственной профессии, к которой она проявляла интерес и способности.

— Очень милое замечание, с двойным смыслом. Так вот почему ее не приняли в больницах Лондона, которые приданы к институтам. Мне так и казалось, что сестра Рольф не совсем точно изложила мне эти причины. Есть что-нибудь о других? Какие-либо связи между ними перед поступлением сюда?

— Матрона и сестра Брамфет вместе учились на севере в Королевской больнице Нетеркастла, проходили там акушерскую практику в городском родильном доме и приехали сюда пятнадцать лет назад, обе в качестве палатных медсестер. Мистер Куртни-Бригс в 1946 — 1947 годах был в Каире, сестра Гиринг тоже. Он был майором медицинской службы, а она — медсестрой. Предположений, что тогда они знали друг друга, не имеется.

— Если бы они были знакомы, вряд ли вы нашли бы этому подтверждение в их личных делах. Но они могли встречаться. В сорок шестом Каир был довольно оживленным местом, приятным для общения, как рассказывал мне мой приятель. Интересно, служила ли мисс Тейлор в военном госпитале? Она носит головной убор военной медсестры.

— У нее в досье этого нет. Самая ранняя по дате характеристика — из ее школы медсестер, откуда она пришла сюда работать. В Нетеркастле она пользовалась отличной репутацией.

— Она и здесь на очень высоком счету. А вы проверили показания Куртни-Бригса?

— Да, сэр. Привратник записывает каждую машину, которая выезжает или въезжает после полуночи. Мистер Куртни-Бригс уехал в двенадцать тридцать две.

— Гм… Это позже, чем он пытался мне внушить. Я хочу, чтобы вы проверили его расписание. Точное время окончания операции должно быть указано в книге записей в операционной. Доктор, ассистировавший ему, должен знать, когда он уехал, — мистер Куртни-Бригс любит, чтобы его почтительно провожали до машины. Затем вам нужно проехать по дороге и засечь время. Наверное, упавшее дерево уже убрали, но вы без труда обнаружите, где оно лежало. На то, чтобы привязать к ветке свои шарф, у него не могло уйти больше пяти минут. Выясните, куда дели шарф. Вряд ли он солгал насчет тех фактов, которые так легко проверить, но он достаточно самонадеян, чтобы думать, что способен ловко скрыть все, включая убийство.

— Сэр, может, эту работу сделает констебль Грисон? Он обожает такого рода реконструктивную работу.

—Скажите ему, чтобы он ограничивался самыми необходимыми действиями. Ему нет надобности надевать операционную хламиду и лезть в операционную. Да ему и не разрешат. Есть какие-нибудь новости от сэра Майлса или из лаборатории?

— Нет, сэр, но мы узнали имя и адрес того молодого человека, с которым Фоллон провела неделю на острове Уайт. Он работает ночным телефонистом и живет в Северном Кенсингтоне, Местная полиция почти сразу же нашла его благодаря фамилии Фоллон — она записалась под своим именем, — и они снимали две отдельные комнаты.

— Что ж, она была женщиной, которая ценила уединение. И вместе с тем вряд ли она могла забеременеть, если оставалась в своей комнате. Я увижусь с молодым человеком после того, как навещу поверенного мисс Фоллон. Вы не знаете, Леонард Моррис уже пришел?

— Нет еще, сэр. Я проверял в аптеке, он действительно позвонил сегодня утром и сказал, что чувствует себя неважно. Очевидно, он страдает язвой двенадцатиперстной кишки. Они считают, что она снова разыгралась.

— Она еще больше у него разыграется, если он вскоре не появится для показаний. Я не хочу огорчать его визитом к нему на дом, но мы не можем бесконечно ждать возможности проверить рассказ сестры Гиринг. Оба эти убийства, если это были убийства, требуют с точностью до минуты установить время. Если возможно, мы должны узнать, буквально поминутно, кто что делал. Время для нас — решающий фактор.

Мастерсон сказал:

— Именно это меня и удивляет — я насчет отравленного питания через трубку. Не так просто было добавить карболовую кислоту в молоко, преступник должен был позаботиться о необходимой концентрации кислоты да чтобы не изменились вид и цвет молока, а кроме того, подменить бутылку с настоящим молоком такой же запечатанной. Все это не сделаешь в спешке.

— А я и не сомневаюсь, что все было проделано очень тщательно и с запасом времени. Но думаю, я знаю, как это было сделано.

Он описал свое предположение. Сержант Мастерсон, разозлившись на себя, что пропустил столь очевидные факты, сказал:

— Точно! Мог бы и сам догадаться!

— Это, сержант, не точно, а только возможно — возможно, что все было проделано именно так.

Но сержанту Мастерсону пришло в голову возражение, и он его высказал, Делглиш ответил:

— Но это не может быть мужчина. Проделать это легко могла только женщина, и особенно одна женшина. Надо признать, что для мужчины это было бы гораздо сложнее.

— Значит, делаем заключение, что молоко было отравлено женщиной?

— Пока допускаем возможность, что обе девушки были убиты женщиной. Но все равно это остается только предположением. Вы не слышали, оправилась ли Дейкерс настолько, чтобы можно было ее допросить? Доктор Спеллинг должен был заглянуть к ней сегодня днем.

— Как раз перед ленчем звонила Матрона и сказала, что девушка еще спит, но после пробуждения должна уже чувствовать себя гораздо лучше. Она находится под воздействием успокоительного, так что никто не знает, когда это произойдет. Мне заглянуть к ней, когда я буду в частном отделении?

— Нет, я сам к ней попозже зайду. А вы можете проверить это сообщение о возвращении Джозефины Фоллон в Найтингейл-Хаус утром двенадцатого января. Кто-то должен был видеть, как она уходила. И где хранилась ее одежда, пока она была в изоляторе? Не мог ли кто-нибудь воспользоваться ею, чтобы выдать себя за нее? Вряд ли, конечно, но надо это проверить.

— Инспектор Бейли уже проверил, сэр. Никто не видел, как Фоллон вышла, но они признают, что она могла выйти из палаты незамеченной. Весь персонал был занят делом, больных очень много, а у нее была отдельная палата. Если бы они не застали Фоллон в палате, то просто решили бы, что она прошла в ванную. Ее одежда висела в гардеробе у нее в палате. Любой, кто имел право находиться в отделении, мог ее взять, конечно если Фоллон спала или вышла из комнаты. Но все уверены, что этого никто не делал.

—Я тоже. Думаю, я знаю, зачем Фоллон возвращалась в Найтингейл-Хаус. Гудейл сказала, что Фоллон получила подтверждение своей беременности всего за два дня до болезни. Возможно, она его не успела уничтожить. Если это так, то в ее спальне это было единственное, что она не хотела оставлять для постороннего глаза. Среди ее бумаг его определенно не обнаружили. Я думаю, она приходила, чтобы забрать его, разорвать и выбросить в унитаз.

— Разве она не могла позвонить Гудейл и попросить уничтожить его?

— Нет, не могла, иначе она возбудила бы подозрения. Она не была уверена, что к телефону подойдет именно Гудейл, и не хотела передавать просьбу через кого-то другого. Настоятельная просьба переговорить только с Гудейл и нежелание принять помощь от другой студентки показались бы очень странными. Но это не больше чем предположение. А обыск в Найтингейл-Хаус уже закончен?

— Да, сэр. Они ничего не нашли. Никаких следов яда и сосуда из-под него. В основном в комнатах пузырьки с аспирином, и у сестер Гирииг, Брамфет и мисс Тейлор небольшой запас снотворных таблеток. Но не могла же Фоллон умереть от успокоительных или снотворных средств?

— Нет. Средство, которое она получила, действует гораздо быстрее. Нам нужно только запастись терпением и ждать результатов лабораторного исследования.

5

Днем, ровно в два тридцать четыре, в самой большой и роскошной частной палате умер пациент сестры Брамфет. Она всегда боялась такой смерти. Пациент умер, борьба за его жизнь окончена, она, сестра Брамфет, лично ответственна за это. Тот факт, что ее борьба часто была обречена на неудачу, что враг, даже если он встречает такой резкий отпор, всегда уверен в окончательной победе, никогда не ослаблял ее чувство поражения. Пациенты появлялись в палате сестры Брамфет не для того, чтобы умереть, а для того, чтобы поправиться, и благодаря упорному желанию сестры защитить их они обычно поправлялись, часто к их собственному удивлению и иногда даже несмотря на свое желание умереть.

Именно с этим пациентом она не очень надеялась на успех, но только когда мистер Куртни-Ьригс отключил капельницу, она осознала свое поражение. Пациенту становилось определенно лучше, это был трудный и капризный пациент, но он боролся до конца. Это был преуспевающий бизнесмен, чьи планы на будущее явно не включали смерть в сорок два года. Она припомнила взгляд дикого удивления, почти ярости, когда он осознал, что смерть — нечто такое, над чем ни он, ии его врач не властны. Сестра Брамфет слишком часто видела его молодую жену, которая появлялась в дни посещений, чтобы предположить, что та будет очень страдать от горя. Сам больной был единственным человеком, кого возмутила бы бесплодность героических и дорогостоящих стараний мистера Куртни-Бригса спасти его, и, по счастью для хирурга, он оказался не в состоянии потребовать извинений или объяснений.

Мистер Куртни-Бригс встретится с молодой вдовой, предложит ей свой старательно подобранный набор утешительных фраз и заверит ее, что было сделано все, что в человеческих силах. Внушительная сумма счета будет служить подтверждением тому, а также явится мощным оправданием неизбежному чувству вины за смерть супруга. Куртни-Бригс очень ловко обходится с вдовами; и надо отдать ему справедливость, бедные, так же как и состоятельные, одинаково удостаивались подбадривающего и утешительного потрепывания по плечу и стереотипных фраз сожаления и сочувствия.

Сестра Брамфет натянула простыню на внезапно поблекшее лицо. Закрывая мертвому глаза опытными пальцами, она почувствовала под сморщенными веками еще теплые глазные яблоки. Она не испытывала пи горя, пи гнева. Как всегда, неудача угнетала и придавливала ее, как физический груз, отягощая ее плечи и уставшие мускулы.

Они вместе отвернулись от постели. Взглянув на хирурга, сестра Брамфет была потрясена его измученным видом. В первый раз он тоже казался угнетенным неудачей и возрастом. Правда, он не привык к тому, чтобы пациенты умирали в его присутствии. Еще реже они умирали на операционном столе, даже если для избавления его от этого тяжкого зрелища приходилось перевозить больного из операционной до палаты в несколько неприличной спешке. Но в противоположность сестре Брамфет мистер Куртни-Бригс не был обязан следить за своими пациентами до их последнего вздоха. И все равно она не верила, что его расстроила смерть именно этого пациента. В конце концов, для него это не могло быть полной неожиданностью. И даже если бы он был склонен к самокритике, ему не за что было упрекать себя. Она чувствовала, что он снедаем какой-то неуловимой тревогой, и подумала, не связано ли это со смертью Фоллоп. Он утратил какую-то часть своей энергии, мелькнуло в голове у сестры Брамфет, и внезапно стал выглядеть на десять лет старше.

Сопровождаемый сестрой Брамфет, он направился в ее кабинет. Когда они поравнялись с открытой дверью больничной кухни, до них донеслись голоса. Одна из студенток устанавливала на тележку поднос с чаем. Сержант Мастерсои облокотился на раковину и наблюдал за ней с видом человека, находящегося у себя дома. Когда в дверном проеме появились мистер Куртни-Бригс и сестра Брамфет, девушка покраснела, тихо пробормотала приветствие и торопливо и неловко вытолкнула тележку. Сержант Мастерсон снисходительно посмотрел ей вслед, затем перевел взгляд на медсестру. Он явно не замечал мистера Куртни-Бригса.

— Добрый день, сестра. Я могу перекинуться с вами парой слов?

Возмущенная фамильярностью предложения, сестра Брамфет резко отетила:

— Если угодно, сержант, в моем кабинете. То есть именно там, где вам и следовало меня подождать. Людям не разрешено расхаживать по моему отделению, когда им заблагорассудится, и это относится также и к полиции.

Нисколько не огорченный выговором, сержант Мастерсон скорее выглядел удовлетворенным, как будто эта речь подтвердила какие-то его подозрения. Сестра Брамфет устремилась в свой кабинет, поджав губы и готовая к схватке. К ее огромному удивлению, мистер Куртии-Бригс последовал за ней.

Сержант Мастерсон сказал:

— Я хотел бы, сестра, если можно, просмотреть книгу записей вашего отделения за период, когда здесь дежурила студентка Пирс. Особенно меня интересует последняя неделя.

Мистер Куртии-Бригс бесцеремонно вмешался:

— Разве это не конфиденциальные записи, сестра? Уверен, что полиция должна обратиться за разрешением, прежде чем вы предоставите им ваши книги.

— Ну, я так не думаю, сэр. — Спокойный голос Мастерсоиа, даже слишком почтительный, содержал все же нотку удовольствия, которая не ускользнула от слушателя. — Записи медицинских сестер определенно не являются медицинским документом в собственном смысле. Я только хочу посмотреть, кто находился здесь на лечении за этот период и не случилось ли здесь чего-то такого, что может представлять интерес для старшего инспектора. Есть предположение, что во время дежурства в вашем отделении студентку Пирс что-то расстроило. Если помните, она прямо отсюда прошла в школу.

Сестра Брамфет, чье лицо пошло пятнами, а руки задрожали от злости, вытеснившей страх, наконец обрела голос:

—В моем отделении ничего не произошло. Ничего! Это все идиотские зловредные сплетни! Если студентка добросовестно делает свою работу и выполняет приказания, ей не из-за чего расстраиваться. Старший инспектор находится здесь, чтобы расследовать убийство, а не лезть в дела моего отделения.

Мистер Куртни-Бригс вежливо вмешался в разговор:

— И даже если она была… расстроена — по-моему, сержант, вы употребили это слово? — не вижу, какое это имеет отношение к ее смерти.

Сержант Мастерсон улыбнулся ему, как будто ублажал своенравного упрямого ребенка:

— Все, что произошло с Пирс за неделю, предшествующую дню ее убийства, может иметь отношение к смерти, сэр. Вот поэтому-то я и прошу позволения взглянуть на книгу записей.

Поскольку пи сестра Брамфет, пи хирург не сделали и движения, чтобы выполнить его просьбу, он добавил:

— Это только для подтверждения полученной нами информации. Я знаю, что в течение той недели она дежурила в вашем отделении. Мне сказали, что она посвящала все время уходу за одним особенным пациентом. За мистером Мартином Деттинджером. «Ограничиваясь» уходом за ним — кажется, вы так это называете. Согласно моим данным, она редко выходила из его комнаты, когда дежурила здесь в последнюю неделю своей жизни.

Так, подумала сестра Брамфет, ему наболтали студентки. Ну конечно! Полиция так и работает. Бесполезно и пытаться что-либо скрыть от них. Все, даже медицинские тайны ее отделения, уход за ее частными пациентами, будет разнюхано этим нахальным субъектом, а потом доложено его старшему офицеру. Нет ничего в книгах записей, чего он не смог бы выяснить окольным путем: разнюхать, преувеличить, неверно истолковать и использовать во вред. От ненависти потеряв дар речи и чуть ли не впав в состояние полной паники, она услышала вежливый и успокаивающий голос мистера Куртпи-Бригса;

— Тогда вам лучше передать эти книги, сестра. Если полиция настаивает на том, чтобы попусту тратить свое время, мы не должны в угоду им тратить свое.

Молча сестра Брамфет подошла к своему столу и из глубокого ящика извлекла толстую книгу в твердой обложке. Все так же молча и не глядя на сержанта Мастерсона, она передала ему книгу. Сержант горячо ее поблагодарил и обратился к мистеру Куртни-Бригсу:

— А теперь, сэр, если мистер Деттинджер все еще находится в больнице, я хотел бы поговорить с ним.

Мистер Куртни-Бригс не дал себе труда скрыть удовлетворение.

— Я думаю, это желание вы не сможете осуществить даже с вашей невероятной изобретательностью, сержант. Мистер Деттинджер умер в тот день, когда Пирс оставила это отделение. Если я не ошибаюсь, она была при нем, когда он умер. Так что, к счастью для них обоих, они уже недоступны для ваших инквизиторских расспросов. А теперь, если вы нас извините, мы с сестрой должны работать.

Он придержал открытую дверь, и сестра Брамфет с достоинством выплыла из нее. Сержант Мастерсои остался один, держа в руках увесистую книгу записей.

— Проклятый ублюдок! — громко выругался он. Некоторое время он стоял в задумчивости. Затем углубился в изучение записей.

6

Через десять минут он вернулся в кабинет. У него под мышкой были зажаты книга регистрациии и темно-желтый файл, па котором надпись крупными черными буквами предупреждала, что его нельзя передавать пациенту; на ней были указаны название больницы и регистрационный номер Мартина Деттинджера. Положив книгу на стол, он передал файл Делглишу.

— Спасибо. Вы получили все это без проблем?

— Да, сэр, — сказал Мастерсон. Он не видел причин объяснять, что заведующий регистратурой отсутствовал и что он отчасти убедил, отчасти застращал младшего клерка, чтобы тот выдал нужный файл на том основании, что он никогда не поверит, что законы о сохранении конфиденциальности истории болезни по-прежнему действуют, если пациент скончался, и что, когда старший инспектор Скотленд-Ярда чего-то требует, ему обязаны это предоставить без возражений и задержек. Они вместе стали изучать файл. Делглиш сказал:

— Мартин Деттинджер. Сорок шесть лет. Сообщенный им адрес: Лондон-Клаб. Разведен. Ближайшая родственница — мать, миссис Луиза Деттипджер, 23 Сэвил-Меншс, Мэрилебон-роуд. Вам придется встретиться с этой леди, Мастерсон. Назначьте с ней встречу на завтрашний вечер. Мне нужно, чтобы днем вы побыли здесь, пока я съезжу в город. И потрудитесь разузнать о пей. Она должна была довольно много навещать своего сына в больнице. Им занималась Пирс. Обе женщины должны были часто видеться. Что-то расстроило Пирс, когда она дежурила в этой палате в последнюю педелю ее жизни, и я хочу знать, что это было. Он вернулся к книге записей.

— Сколько здесь всего! Бедняга, кажется, страдал всеми возможными болезнями. Последние десять лет он страдал от колита, а перед этим здесь много чего было позаписано о недиагностированной болезни, возможно, в начале заболевания, от которого он умер… За время прохождения службы он трижды госпитализировался, включая период в два месяца, проведенный в армейском госпитале в Каире в 1947 году. Комиссован из армии в 1952 году и эмигрировал в Южную Африку. По-видимому, это не принесло ему пользы. Вот записи из больницы в Йоханнесбурге. Их запрашивал Куртни-Бригс — видно, этот случай оказался для него сложным. Очень много его собственных записей… Он взялся за его лечение два года назад и, похоже, выступал и как терапевт, и как хирург. Колит обострился около месяца назад, и Куртпи-Бригс во время операции в пятницу второго января удалил большую часть кишки. Деттипджер неплохо перенес операцию, хотя его состояние было к тому времени довольно тяжелым, и понемногу поправлялся до раннего утра в понедельник пятого января, когда у него случился рецидив. После этого он лишь ненадолго приходил в сознание и скончался в половине шестого в пятницу девятого января.

Мастерсон сказал:

— Когда он скончался, при нем была Пирс.

— И по всей видимости, она одна ухаживала за ним всю его последнюю неделю. Посмотрим, что говорится в записях.

Но в записях о дежурствах сестер было еще меньше информации, чем в истории болезни. Аккуратным школьным почерком сиделка Пирс вносила данные о температуре своего пациента, дыхании и пульсе, его беспокойстве и коротких часах сна, о медикаментозном лечении и о пище. Недостатка в тщательном описании сестринского ухода здесь не было, но помимо этого, записи больше ни о чем ему не говорили.

Делглиш захлопнул книгу:

— Верните все это туда, где взяли. Мы выжали из них все, что можно. Но я нутром чую, что смерть Мартина Деттинджера имеет какое-то отношение к нашему случаю.

Мастерсои ничего не ответил. Как и все детективы, работающие с Делглишем, он инстинктивно чувствовал уважение к подозрениям старого волка. Порой они казались невероятными, ошибочными и притянутыми за уши, но слишком часто оказывались правильными, чтобы ими пренебрегать. И у него не было возражений против вечерней поездки в Лондон. Завтра будет пятница. Расписание занятий па доске объявлений в холле гласило, что в пятницу студенты рано заканчивают, они освободятся сразу после пяти. Он подумал, не захочет ли Джулия Пардоу прокатиться в город. А почему бы и нет? К тому времени, когда он уедет, Делглиш еще не вернется. Только нужно проделать все очень осторожно. И можно предполагать, что им будет весьма приятно провести этот допрос наедине.

7

Около половины пятого Делглиш, бросив вызов условностям и благоразумию, пришел выпить чаю наедине с сестрой Гиринг в ее маленькой гостиной. Они случайно встретились в холле первого этажа, когда после последнего семинара студентки высыпали из лекционного зала. Без малейшей застенчивости она сразу пригласила его, хотя Делглиш обратил внимание, что Мастерсон зван не был. Сам Делглиш принял бы ее приглашение, даже если бы оно было послано па сильно надушенной розовой бумаге и сопровождалось открытыми намеками па чувства. После формального допроса он хотел посидеть в покое и тишине и послушать безыскусственную, чистосердечную и отчасти злую болтовню; послушать с невозмутимым хладнокровием, не вникая, даже с несколько циничным интересом, но ощущая, как невольно настораживается инстинкт разведчика. Он больше узнал о жизни в Найтингейл-Хаус из разговора сестер за ленчем, чем из всех официальных допросов, но не мог же он все время таскаться за медицинским персоналом, как оброненные платки подхватывая обрывки фраз. Его интересовало, хотела ли сестра Гиринг, приглашая его к себе, что-то сообщить или спросить его о чем-то. В любом случае он не думал, что проведенный в ее обществе час будет бесполезной тратой времени.

Делглиш еще не был ни в одном из помещений на четвертом этаже, кроме квартиры Матроны, и размеры и пропорции комнаты сестры Гиринг его приятно удивили. Отсюда нельзя было увидеть больницу даже зимой, и вся комната была спокойной и уютной, отстраненной от кипучей деятельности. Делглиш подумал, что летом, когда над зеленеющей листвой деревьев будут видны только отдаленные вершины холмов, вид из окна станет еще лучше. Даже сейчас, когда занавески скрывали сумрачный свет январского вечера и газовая горелка испускала еле слышное шипение, комната была невероятно уютна и мила. По всей видимости, стоящий в углу диван, обитый кретоном, с аккуратно разложенными подушками, был предоставлен комитетом управления больницей, так же как и два удобных кресла с одинаковыми покрывалами и с остальной не очень привлекательной, но удобной мебелью. Но сестра Гиринг привнесла кое-что от себя в атмосферу комнаты. На дальней стене была укреплена полка с коллекцией кукол в различных национальных костюмах. На другой стене висела полочка поменьше, где были расставлены кошечки из китайского фарфора разных пород и размеров. Среди них была одна особенно неприятная, в голубых пятнышках, с выпученными глазами и украшенная голубым бантом. К ней прислонилась пачка пригласительных карточек. На одной была изображена малиновка на веточке, ее женский пол был обозначен кружевным передничком и украшенным цветами капором. Из клюва самца-малиновки свисали слова, составленные из червячков: «Желаю удачи». Делглиш поспешно отвел глаза от омерзительной картинки и продолжил тактично осматривать комнату.

Перед окном стоял стол, очевидно игравший роль письменного, но большую часть его поверхности занимали фотографии в серебряных рамках. В углу приткнулись проигрыватель с ящиком грампластинок, а над ними красовался пришпиленный к стене портрет поп-звезды. По всей комнате было разбросано несчетное количество подушечек всех цветов и размеров, три пуфика, полосатая шкура тигра из нейлона, па которой располагался столик с сервированным на нем чаем. По мнению Делглиша, самым примечательным украшением гостиной была высокая ваза с ветками хвои и хризантемами — прелестно аранжированный букет, стоящий на боковом столике. Сестра Гиринг была известна своим искусством в составлении букетов, и этот просто очаровывал простотой линий и красок. Странно, подумал он, что женщина, одаренная природным вкусом в составлении цветочных букетов, в то же время, видимо, находит приятным для глаз такое вульгарное нагромождение несопоставимых цветовых пятен. Это заставляло его предположить, что сестра Гиринг обладает более сложной натурой, чем кажется на первый взгляд. С виду ее характер легко было понять. Это пожилая старая дева, наделенная неожиданной и опасной в ее положении пылкостью чувств, не особенно образованная и умная, скрывающая свое разочарование сложившейся жизнью под напускной веселостью. Но двадцать пять лет службы в полиции научили его понимать, что каждый человек обременен своими сложностями и противоречиями. Только молодые или самоуверенные люди считают, что можно составить фоторобот для человеческой индивидуальности.

Здесь, у себя, сестра Гиринг флиртовала с ним не так открыто, как в компании. Она предпочла разливать чай, усевшись на подушке у его ног, но по количеству разбросанных по всей комнате подушек он догадался, что скорее это было ее привычкой, чем кокетливым приглашением присоединиться к ней. Чай оказался превосходным, он был горячим и свежезаваренным и подавался вместе с щедро намазанными анчоусовой пастой сдобными булочками. К радости Делглиша, отсутствовали непременные в таких случаях крошечные кексы, а ручки чашек были удобными для пальцев. Она ухаживала за ним с деловитой непринужденностью. Делглиш подумал, что сестра Гиринг из тех одиноких женщин, которые, оказавшись наедиие с мужчиной, считают своим долгом целиком посвятить себя созданию для него комфорта и уюта, всеми силами стараясь удовлетворить его самолюбие. В других, менее самоотверженных женщинах такое раболепство вызвало бы злость, но вряд ли стоило ожидать, чтобы сами мужчины протестовали против такого отношения к себе.

Расслабленная теплом и уютом своей комнаты, подогретая вкусным чаем, сестра Гиринг впала в разговорчивое настроение. Делглиш позволял ей болтать, только изредка вставляя вопросы. Они не упоминали о ее отношениях с Леонардом Моррисом. Искренняя доверительность, на которую так рассчитывал Делглиш, вряд ли расцвела бы от смущения и отчужденности, которую могла вызвать эта тема.

— Разумеется, то, что произошло с бедняжкой Пирс, — просто ужасно, что бы ни было тому причиной. И это на глазах у всей группы! Я поразилась, что это полностью не расстроило всю их учебу, по в наше время молодежь такая бесчувственная. И не потому, что ее не любили. Но я не могу поверить, чтобы кто-то из них влил в молоко карболовую кислоту. В конце концов, они уже студентки-третьекурсницы и прекрасно понимают, что такая концентарция карболовой кислоты, попавшей прямо в желудок, будет смертельной. Черт побери, да у них в предыдущем семестре были лекции о ядах. Так что это не могло быть грубой шуткой, которая дала осечку.

— И все равно, кажется, все придерживаются именно этого мнения.

— Но ведь это естественно, не так ли? Никто же не хочет верить, что смерть Пирс была следствием убийства. И если бы это были первокурсницы, я могла бы это допустить. Кто-то из учащихся мог, чтобы за что-то отомстить Пирс или желая устроить забавную шутку, подлить лизол в молоко, видимо ошибочно считая его рвотным средством, в надежде превратить демонстрацию в скандал, когда Пирс начнет тошнить перед всей этой инспекцией. Конечно, это довольно странное представление о юморе, но порой молодежь бывает очень жестокой. Но уж эти-то девушки должны были знать, к чему приведет попадание этого вещества в желудок.

— А как насчет смерти Фоллои?

— О, здесь, я думаю, имело место самоубийство. Ведь бедная девушка была беременна. Вероятно, она попала под воздействие сильнейшей депрессии, при которой она не видела смысла жить. Три года учебы пропали напрасно, к тому же у нее даже не было семьи, куда она могла бы вернуться. Бедняжка Фоллои! Не думаю, что она была из девушек, склонных к самоубийству, но, вероятно, это происходит под влиянием момента. Очень нападали па доктора Спеллинга — он следит за здоровьем студенток — за то, что он так скоро после гриппа позволил ей вернуться из изолятора. Но она не любила пропускать занятия. И дело не в том, что она все время пролежала в изоляторе. Ведь сейчас не то время года, чтобы отправить ее куда-то для выздоровления. Ей было так же хорошо в школе, как и в любом другом месте. И все же здесь не обошлось без влияния гриппа. Возможно, в результате ослабления здоровья она чувствовала упадок моральных сил. Этому заболеванию свойственны некоторые непредсказуемые и неприятные осложнения. Если бы только она кому-нибудь доверилась! Ужасно думать, что она покончила с собой в доме, полном людей, готовых ей помочь, если бы только она попросила… Вот, позвольте предложить вам еще чашечку чаю. И попробуйте это песочное печеиье. Оно домашней выпечки, его время от времени присылает мне моя замужняя сестра.

Делглиш взял кусочек печенья с предложенной тарелки и заметил, что некоторые полагают, будто Фоллон имела и другие, помимо своей беременности, причины для суицида. Возможно, это она добавила в молоко кислоту, ведь в критический момент ее видели в Найтингейл-Хаус.

Он выдвинул это предположение исподволь, ожидая ее реакции. Оно не могло быть для нее новостью, оно приходило в голову многим в Найтиигейл-Хаус. Но она оказалась слишком недалекой, чтобы удивиться, что старший детектив так откровенно обсуждает с ней этот случай, и чтобы задать себе вопрос, почему он это делает.

Она с презрительным смешком отвергла его предположение:

— Только не Фоллон! Это был глупый трюк, а она не была дурочкой. Говорю вам, любая студентка их курса знала, что это вещество — смертельный яд. И уж если вы предполагаете, что Фоллон собиралась убить Пирс — только зачем это ей?! — то я сказала бы, что она последний человек на земле, который стал бы страдать от угрызений совести. Если бы Фоллои решила кого-то убить, она не стала бы потом мучиться раскаянием, не стала бы убивать себя из-за этого. Нет, смерть Фоллон достаточно понятна. У нее была депрессия после заболевания гриппом, и она не могла избавиться от ребенка.

— Так вы думаете, что обе покончили с собой?

— Ну, насчет Пирс я не уверена. Нужно быть сумасшедшей, чтобы выбрать такую мучительную смерть, а Пирс казалась мне довольно здравомыслящей. Но это возможное объяснение, не так ли? И мне кажется, вы не сможете доказать иное, сколько бы вы здесь ни оставались.

Ему послышалась в ее голосе нотка самодовольства, и он кинул на нее быстрый взгляд. Но на худом лице он не прочел ничего, кроме обычной смутной неудовлетворенности. Она ела печенье, с хрустом откусывая его острыми, очень белыми зубами. Она сказала:

— Когда одно объяснение не подходит, самое неправдоподобное может оказаться действительным. Нечто в этом духе сказал кто-то из известных, кажется, Честертон. Медсестры не убивают друг друга. Коли на то пошло, они вообще этим не занимаются.

— Была такая медсестра Уоддингхем, — сказал Делглиш.

— Кто это?

— Лишенная предубеждений отвратительная женщина, которая отравила морфином одну из своих пациенток, мисс Бегли. Кто-то посоветовал мисс Бегли оставить медсестре Уоддиигхем свои деньги и собственность в обмен на пожизненный уход и проживание в доме этой медсестры. Это оказалось неудачной сделкой. Ну а сестру Уоддиигхем повесили.

Сестра Гиринг картинно передернулась от отвращения:

—С какими ужасными людьми вам приходится иметь дело! В любом случае, должно быть, она была из неквалифицированных медсестер. Вы не сможете убедить меня, что эта Уоддингхем состояла в списке Главного совета медсестер.

— Если подумать, то вряд ли. Даже пытаться не стану. К тому же я и не занимался этим случаем. Это произошло в 1955 году.

— Ну, вот видите, — удовлетворенно ответила сестра Гиринг.

Она потянулась, чтобы налить ему еще чаю, затем уселась поудобнее на своей подушке и прислонилась спиной к подлокотнику его кресла, так что волосами коснулась его коленей. Делглиш поймал себя на том, что с интересом изучает узкие пряди темных волос по обеим сторонам пробора, где краска уже смылась. С высоты его роста ее лицо казалось старше, нос острее. Ему были видны сплетения морщинок под глазами и склеротические пятнышки на коже скул, багровые нити, только отчасти скрытые косметикой. Она была уже немолодой женщиной, это он знал. А из ее досье он узнал еще много чего. После нескольких неудачных попыток задержаться на должности секретаря в различных фирмах она поступила учиться в школу медсестер в одной из больниц на восточной окраине Лондона. Ее карьера медсестры была изменчивой, а характеристики с мест работы — подозрительно уклончивыми. Возникали некоторые сомнения относительно перехода ее на должность клинического инструктора, похоже, ее не столько привлекало стремление заниматься обучением студенток, сколько желание получить более легкую работу, чем у палатной медсестры. Он знал, что у нее проблемы с месячными. Он знал о ней больше, чем она представляла, больше, чем, по ее мнению, он имел право знать. Но он еще не знал, была ли она убийцей. Занятый своими мыслями, он чуть не пропустил ее следующие слова.

— …странно узнать, что вы поэт. В комнате У Фоллон есть томик ваших последних стихов, верно? Мне сказала об этом Рольф. А скажите, трудно совмещать занятия поэзией с работой полицейского?

— Вот уж никогда об этом не задумывался. Она застенчиво улыбнулась:

— Вы прекрасно понимаете, что я имела в виду. В самом деле, это несколько необычно. Никогда не подумала бы, что полицейский может быть поэтом.

Разумеется, он понял, что она хотела сказать. Но он не собирался обсуждать этот предмет. Он сказал:

— Полицейские такие же люди, как и представители других профессий. Если уж на то пошло, разве так уж много общего у вас, у трех медсестер? Например, трудно быть такими разными, как вы и сестра Брамфет. Даже представить себе не могу, чтобы сестра Брамфет угощала меня такими вкусными бутербродами и домашним печеньем.

Как он и ожидал, она отреагировала на это замечание мгновенно:

— О, Брамфет — прекрасный человек, когда познакомишься с ней поближе. Правда, она отстала лет на двадцать. Как я сказала за ленчем, молодежь нашего времени не намерена внимать всей этой болтовне насчет послушания, долга и призвания. Но она великолепная медсестра. Я не допущу и слова против Брам. В этой больнице четыре года назад мне удаляли аппендицит. Операция прошла не совсем удачно, и рана начала гноиться. Затем туда попала инфекция, которая не поддавалась лечению антибиотиками. Начался настоящий кошмар. Не помогали никакие усилия нашего Куртни-Бригса. Я чувствовала, что умираю. Как-то ночью у меня начались страшные боли, я ни на минуту не сомкнула глаз и была уверена, что утра уже не увижу. Меня охватил ужас. Это был самый настоящий страх умереть. Говорят о страхе смерти! В ту ночь я поняла, что это значит. Затем около меня появилась Брамфет. Она сама ухаживала за мной, не разрешала студенткам ничего для меня делать, когда была на дежурстве. Я спросила: «Ведь я не умру, правда?» Она посмотрела на меня. Она не стала меня уговаривать, чтобы я не говорила глупостей, не стала, как обычно это делают, лгать и успокаивать. Она просто сказала своим обычным ворчливым голосом: «Если это зависит от меня, ты не умрешь». И эти ее слова сразу положили конец моей панике. Я поняла, что, раз на моей стороне сражается Брамфет, я выкарабкаюсь. Звучит как-то легкомысленно и сентиментально, но так я тогда подумала. Она всегда так себя ведет с серьезными больными. Говорят про доверие и уверенность! Вот Брамфет заставляет вас почувствовать, что одним только желанием воли она оттащит вас от края могилы, даже если все дьявольские силы будут тянуть в обратном направлении, как в моем случае и было. Но им уже не удалось загнать меня на тот свет.

Делглиш что-то пробормотал, выражая свое согласие, и немного помолчал, прежде чем перевести разговор на мистера Куртни-Бригса. Он наивно осведомился, неужели операции хирурга часто так плохо заканчиваются. Сестра Гиринг рассмеялась:

— Нет, конечно! Операции Куртни-Бригса обычно проходят так, как он того желает. То есть не так, как этого хотел бы пациент, если бы ему было все известно. Таких, как К.Б., называют героическими хирургами. Если бы спросили меня, я бы сказала, что в основном героизм приходилось проявлять его пациентам. Но он действительно делает исключительно важную часть работы. Он один из последних великих хирургов. Вы знаете, когда человек приобретает популярность, чем более безнадежный случай ему подворачивается, тем лучше. Мне кажется, хирурги чем-то сродни адвокатам. Какая ему слава, если он защитил кого-то, кто был явно невиновен? Но чем больше вина обвиняемого, тем больше славы достается адвокату, который добился его оправдания,

— А какова миссис Куртни-Бригс? Я уверен, что он женат. Она бывает в госпитале?

— Не очень часто, хотя считается членом лиги его друзей. В прошлом году она должна была раздавать премии, когда в последний момент выяснилось, что принцесса не сможет прибыть. Она блондинка, очень интересная и изящная. Моложе нашего К.Б., но начинает сдавать. А почему вы спрашиваете? Вы же не подозреваете Мюриэл Куртни-Бригс? В ту ночь, когда умерла Фоллон, ее даже не было в госпитале. Наверное, спала у себя в своем очень милом доме недалеко от Селборна. И у нее определенно не было никаких причин убивать бедняжку Пирс.

А для убийства Фоллон, выходит, у нее могли быть причины. Связь мистера Куртни-Бригс, вероятно, была более известна, чем он думал. Делглиша не удивило, что сестра Гирииг знает о ней. Ее острый нюх не мог упустить запах сексуального скандала.

Он спросил:

— Интересно, она ревнива?

Сестра Гиринг, не подозревая о том, что сказала, довольная собой, продолжала болтать:

— Не думаю, чтобы она знала. Обычно жены ни о чем не догадываются. Во всяком случае, К.Б. не собирался разрушить свой брак и жениться на Фоллон. Только не он! У миссис К.Б. полно собственных денег. Она единственный ребенок мистера Прайса, владельца строительной фирмы «Прайс и Максвелл», — и с заработком К.Б. и деньгами, которые они худо-бедно выколачивают из папочки, им живется вполне роскошно. Не думаю, чтобы Мюриэл очень уж беспокоилась из-за него до тех пор, пока он ведет себя прилично по отношению к ней и деньги продолжают сыпаться. На ее месте я бы не стала, уж я-то знаю. Кроме того, если слухи справедливы, наша Мюриэл не очень-то подходит для членства в лиге нравственной чистоты.

— У нее кто-то есть? — спросил Делглиш.

— О нет, ничего подобного! Речь идет только о том, что она повсюду появляется с очень шумной компанией. Ее фотографии вы найдете в каждом третьем номере, посвященном знаменитостям. И они также бывают в театральных кругах. У К.Б. был брат, актер Питер Куртни. Оп повесился года три назад. Вы должны были читать об этом.

Работа Делглиша редко давала ему возможность смотреть пьесы, и посещение театра было одним из удовольствий, о которых оп больше всего тосковал. Игру Питера Куртни он видел только однажды, но это было незабываемое событие. Он играл очень молодого Макбета, впечатлительного и подверженного глубокому самоанализу, как Гамлет, порабощенного своей страстью к старшей его по возрасту жене, главными качествами которой были жестокость и истеричность. Это было извращенное, по интересное толкование пьесы, которое увенчалось полным успехом. Вспоминая сейчас об этом спектакле, Делглиш подумал, что во внешности братьев можно обнаружить некоторое сходство, — что-то в посадке глаз, может быть. Но Питер, должно быть, лет на двадцать моложе. Хотел бы он знать, что связывало этих двух мужчин, таких разных по возрасту и таланту.

Неожиданно для себя Делглиш спросил:

— А Пирс и Фоллон ладили друг с другом?

— Нет. Фоллон презирала Пирс. Не думаю, чтобы она ее ненавидела или хотела причинить ей зло, она просто презирала ее.

— Для этого были какие-то конкретные причины?

— Пирс взяла па себя смелость донести Матроне о том, что Фоллон имеет обыкновение попивать на ночь виски. Маленькая фарисейка. Я понимаю, она умерла и мне не следует так говорить. Но действительно Пирс была невыносимой фарисейкой. А случилось так, что Диана Харпер — которая сейчас уехала из школы — сильно простудилась недели за две до того, как их группа перешла на третий курс, и Фоллон вылечила ее горячим виски с лимоном. Пирс могла учуять запах виски, когда шла по коридору, она решила, что Фоллон пытается соблазнить младших девушек дьявольским напитком! Поэтому вошла в буфетную — конечно, они были в своем излюбленном уголке, — понюхала воздух, как ангел мщения, и пригрозила, что донесет Матроне на Фоллон, если та ни больше ни меньше, а на коленях не поклянется никогда больше не притрагиваться к напитку. Фоллон объяснила ей, куда ей идти и что делать, когда она туда придет. Когда она сердилась, она умела находить довольно выразительные образы. Дейкерс разразилась слезами, Харпер вышла из себя, и общий шум поднял на ноги всю школу. Пирс, конечно, доложила обо всем Матроне, но никто не знает, с каким результатом, за исключением того, что Фоллон стала пить свой напиток у себя в спальне. Но эта история всколыхнула весь третий курс. Фоллон не очень любили в группе, она была слишком замкнутой и язвительной. Но уж Пирс все любили еще меньше.

— А Пирс не любила Фоллон?

— Ну, это трудно сказать. Казалось, Пирс не беспокоило, что о пей думают другие. Странной она была девочкой, к тому же довольно бесчувственной. Например, она могла не одобрять Фоллон и ее манеру пить виски, но это не помешало ей занять у Фоллон читательский билет.

— И когда же это произошло?

Делглиш поставил свою чашку на поднос. Он старался говорить спокойно и беззаботно. Но он опять ощутил тот прилив возбуждения и предчувствия, интуитивное ощущение, что было сказано нечто очень важное. Это было больше, чем подозрение; как всегда, это была уверенность. Если ему везло, за время расследования такое случалось несколько раз, в противном случае — ни разу. Он не мог специально вызвать это ощущение и всегда боялся слишком тщательно исследовать его корни, подозревая, что это было растение, легко подрезаемое логикой.

— Кажется, как раз перед тем, как она перешла на курс. Должно быть, за неделю до смерти Пирс. Наверное, в четверг. Во всяком случае, они еще не перебрались в Найтингейл-Хаус. Это было после ужина в общей столовой. Фоллон и Пирс вместе выходили, а за ними шли мы с Гудейл. Тут Фоллон обернулась к Пирс и сказала: «Вот читательский жетон, который я тебе обещала. Лучше я отдам его тебе сейчас, потому что не уверена, что мы увидимся утром. Возьми еще читательский билет, а то тебе могут не выдать книгу». Пирс что-то пробормотала и довольно грубо схватила жетон, вот и все. А что? Разве в этом есть что-то важное?

— Да, собственно, не думаю, — небрежно сказал Делглиш.

8

Следующие пятнадцать минут он являл собой образец терпения и выдержки. По его вежливому вниманию к своей болтовне и той неспешности, с которой он принял ее приглашение выпить третью чашку чаю, сестра Гиринг не догадывалась, что с этой минуты каждое мгновение было для него невыносимо томительным. Когда угощение кончилось, он отнес для нее поднос на маленькую сестринскую кухню в конце коридора, пока она семенила за ним, умоляя не беспокоиться. Наконец он смог поблагодарить ее и уйти.

Он сразу направился в комнатку, похожую на тюремную камеру, где еще хранились почти все вещи, которыми владела Пирс, находясь в госпитале Джона Карпендера. За секунду из тяжелой связки ключей он выбрал нужный ему. Комната после ее смерти стояла запертой. Он вошел внутрь и включил свет. С кровати было снято постельное белье, и вся комната была аккуратно убрана, словно ее тоже приготовили к похоронам. Шторы были раздвинуты, так что снаружи ее комната не отличалась от других. Несмотря на открытое окно, в комнате ощущался слабый запах дезинфекции, как будто кто-то пытался стереть память о смерти Пирс ритуальным очищением.

Ему не нужно было освежать свою память. Осколки этой жизни были трогательно жалкими. Но он снова перебрал ее вещи, осторожно переворачивая их, как будто прикосновение к ним могло ему что-то подсказать. После его первичного осмотра здесь ничего не изменилось. Больничный гардероб, такой же, как в комнате Фоллон, был слишком просторным для нескольких шерстяных платьев, неинтересных по цвету и фасону, которые покачивались под его руками на вешалках, распространяя запах полировочной жидкости и нафталина. Тяжелое зимнее пальто коричневого цвета было хорошего качества, но сильно поношенным. Он снова осмотрел его карманы. Там ничего не было, кроме застиранного и скомканного носового платочка, который он обнаружил в первый раз.

Он перешел к комоду. И снова здесь было слишком много лишнего места. Два верхних ящика были заполнены нижним бельем — практичными плотными сорочками и панталонами, — без сомнения, очень теплыми для английской зимы, но без намека на какое-либо изящество. Ящики были выстланы газетной бумагой. Ее уже вынимали отсюда, но он все же провел рукой под газетами, ощутив только грубую поверхность неполированного дерева, но ничего не обнаружив. В трех остальных ящиках были сложены юбки, джемперы и кардиганы; кожаная сумочка, заботливо завернутая в тонкую папиросную бумагу; пара выходных туфель в пакете для продуктов; вышитый мешочек с дюжиной аккуратно сложенных носовых платков; несколько шарфов и косынок; три пары одиноковых нейлоновых чулок, так и не распакованных.

Он повернулся к шкафчику у кровати и к маленькой полке, укрепленной над ним. На столике стояла лампа, маленький будильник в кожаном футляре, который уже давно остановился, пачка бумажных носовых платков с одним скомканным и полувытащенным через щель и пустой графин для воды. Кроме того, на нем лежала Библия в кожаном переплете и несессер для письменных принадлежностей. Делглиш открыл Библию на форзаце и снова прочитал надпись на аккуратной медной пластинке: «Награждается Хитер Пирс за посещаемость и прилежание. Воскресная школа Св. Марка». Прилежание. Несовременное, пугающее слово, но он чувствовал, оно устраивало Пирс.

Он открыл несессер, мало надеясь найти то, что искал. Здесь тоже не было никаких изменений. Вот ее неоконченное письмо к бабушке, добросовестное и скучное перечисление дел за неделю, написанное так же бесстрастно, как история болезни; конверт, отправленный на ее имя в день ее смерти и, видимо, засунутый в коробку кем-то открывшим его и не знавшим, что еще с ним делать. Это была иллюстрированная брошюра о работе дома в Саффолке для немецких военных эмигрантов, явно посланная в надежде на пожертвование.

Он перенес внимание на маленькую коллекцию книг на полке. Он уже видел их. Тогда, как и теперь, он был поражен случайным выбором книг и скудостью ее личной библиотечки. Школьная награда за рукоделие. «Детское чтение из Шекспира». Делглиш никогда не верил, что дети это читают, и не было никаких признаков, что это делала Пирс. Были две книжки о путешествиях — «По стопам св. Павла» и «По следам капитана». На обеих девушка старательно написала свое имя. Был популярный, но устаревший учебник для медсестер. Дата его опубликования была четырехлетней давности. Он подумал, что она его купила, готовясь поступать в школу, и узнала оттуда, должно быть, что советы, как ставить пиявки и клизму, давно устарели. Здесь был экземпляр «Золотых сокровищ» Полгрейва, тоже школьная награда, но на этот раз не соответствующая заслуге — за манеры. По этой книге тоже не было заметно, чтобы ее читали. Наконец, здесь были три книжки в бумажных обложках — романы современной писательницы, — каждая представленная как «книга, написанная по фильму», — и фантастическая и невероятно сентиментальная повесть о странствовании по Европе потерявшихся собаки и кошки, которая, насколько помнил Делглиш, была бестселлером лет пять назад. На ней было надписано: «Хитер — с любовью от тетушки Эди, Рождество, 1964 г.». Вся

библиотечка мало что говорила об умершей девушке, кроме того что ее интересы к чтению были такими же ограниченными, как и ее жизнь. И снова он не нашел того, что искал.

Он решил не осматривать еще раз комнату Фоллон. Вызванный сразу же полицейский осмотрел в ней каждый дюйм, да и сам он подробнейшим образом мог описать ее спальню и дать точное перечисление всего ее содержимого. Он был уверен, что там не было ни читателького жетона, ни билета. Вместо этого он легко взбежал по широкой лестнице на следующий этаж, где на стене заметил телефон, когда относил на кухню поднос сестры Гиринг. Рядом с аппаратом висел список внутренних номеров, и после минутного размышления он позвонил в гостиную студенток. Подошла Морин Бэрт. Да, Гудейл еще здесь. Почти сразу же Делглиш услышал в трубке ее голос и попросил ее прийти к нему, в комнату Пирс.

Она появилась так быстро, что он еле успел дойти до комнаты, как увидел ее решительно направлявшуюся к нему фигурку в форме учащейся. Он пропустил ее в спальню Пирс, она вошла первой и молча обвела глазами пустую постель, молчащий будильник, закрытую Библию, коротко останавливаясь на каждом предмете со спокойным неназойливым вниманием. Делглиш встал у окна, и они без слов посмотрели друг па друга. Затем он произнес:

— Мне сказали, что Фоллон одолжила Пирс в последнюю неделю перед ее смертью свой читательский билет. Вы выходили в тот раз из столовой вместе с сестрой Гиринг. Вы можете припомнить, как это было?

Гудейл никак не выразила своего удивления вопросом.

— Ду, думаю, смогу. Еще раньше в тот день Фоллон сказала мне, что Пирс хочет посетить одну из лондонских библиотек и попросила одолжить ей читательский жетон и билет. Фоллон была членом Вестминстерской библиотеки. У них есть много филиалов в городе, но вы не можете ими пользоваться, если не живете или не работаете в Вестминстере. У Фоллон была квартира в Лондоне до того, как она стала здесь учиться, и она сохранила свой билет и жетон. Это великолепная библиотека, гораздо богаче здешней, и очень хорошо, если можно брать там книги. Я думаю, сестра Рольф тоже ее читательница. Фоллон захватила с собой на ленч читательский билет и один из жетонов и передала их Пирс, когда мы уходили из столовой.

— А Пирс говорила, зачем они были ей нужны?

— Мне не говорила. Возможно, она сказала об этом Фоллон, не знаю. Любая из нас могла одолжить у Фоллон жетоны, когда хотела. Фоллон не требовала объяснений.

— А как именно выглядели эти жетоны?

— Это небольшие пластиковые карточки голубого цвета с гербом города. Библиотека обычно выдает каждому читателю по четыре жетона, и каждый раз, когда вы берете книгу, вы отдаете по одному из них, но у Джо их было только три. Четвертый она могла потерять. А еще есть читательский билет. Это маленький кусочек обычного картона, на котором напечатаны имя и адрес читателя и дата истечения срока действия билета. Иногда библиотекарь просит предъявить билет, и, думаю, поэтому Джо отдала его вместе с жетоном.

— Вам известно, где находятся два других?

— Да, у меня в комнате. Я взяла их недели две назад, когда выходила в город с моим женихом посетить специальную службу в Вестминстерском аббатстве. Я думала, у нас останется время зайти в филиал библиотеки на Грейт-Смит-стрит посмотреть, нет ли у них нового романа Айрис Мёрдок. Но после службы мы встретили друзей Марка из теологического колледжа и в библиотеку не попали. Я собиралась вернуть жетоны Джо, но сунула их в мою коробку для письменных принадлежностей и забыла про них. А она мне не напомнила. Я могу показать их вам, если это поможет.

— Думаю, поможет. Вы не знаете, Пирс использовала свой жетон?

— Да, кажется, использовала. Я видела, как она ждала автобус в город в тот день. Мы обе были выходными — значит, это был четверг. Думаю, она ждала его, чтобы съездить в библиотеку. — Гудейл выглядела смущенной. — Почему-то я уверена, что она взяла в библиотеке книгу, только не понимаю, откуда у меня такая уверенность.

— Не понимаете? Попробуйте вспомнить.

Гудейл тихо стояла, сложив руки у белоснежного фартука, словно в молитве. Он не торопил ее. Она напряженно смотрела перед собой, затем перевела взгляд на кровать и тихо сказала:

— Теперь я вспомнила. Я видела, как она читала библиотечную книгу. Это было в тот вечер, когда заболела Джо, накануне смерти самой Пирс. Я вошла к ней в спальню около половины двенадцатого, чтобы попросить ее присмотреть за Фоллон, пока я сбегаю за сестрой. Она сидела на кровати с заплетенными в косы волосами и читала. Теперь я все вспомнила. Это была большая книга, в темной обложке, по-моему, в темно-синей, и на корешке был выгравирован золотом номер тома. Она выглядела старинной и очень тяжелой. Не думаю, чтобы это была художественная литература. Я помню, что она держала ее на коленях. Когда я появилась, она быстро захлопнула ее и сунула под подушку. Это было странно, но тогда я об этом не подумала. Пирс всегда была необыкновенно таинственной. Кроме того, я очень беспокоилась за Джо. Но сейчас я все вспомнила.

Она немного помолчала. Делглиш ждал. Затем она спокойно сказала:

— Я знаю, что вас беспокоит. Где сейчас находится эта книга, да? Ее не было среди вещей Пирс, когда после ее смерти мы с сестрой Рольф прибирали здесь и составляли их список. С нами здесь была полиция, и мы не нашли похожей книги. И что случилось с читательским билетом? Его не было и среди вещей Фоллон.

Делглиш спросил:

— Что конкретно произошло в тот вечер? Вы сказали, что пришли к Фоллон сразу после половины двенадцатого. Я думал, она не ложилась раньше двенадцати.

— А в тот вечер легла. Я думаю, потому что она плохо себя чувствовала и надеялась, что если ляжет пораньше, то ей станет лучше. Она никому не сказала, что заболела. Джо никогда этого не делала. И это не я заглянула к ней, а она сама пришла ко мне. Она разбудила меня сразу после половины двенадцатого. Выглядела она ужасно. Видно, у нее был сильный жар, и она едва держалась на ногах. Я помогла ей добраться до постели, позвала Пирс приглядеть за ней и позвонила сестре Рольф. В основном за нас отвечает она, когда мы находимся в Найтингейл-Хаус. Сестра пришла посмотреть на Джо, а потом позвонила в частное отделение и попросила прийти за ней из изолятора. Затем она позвонила сестре Брамфет, чтобы дать ей знать о случившемся. Сестра Брамфет предпочитает знать обо всем, что происходит в ее отделении, даже если она выходная. Ей бы не понравилось, если бы утром она пришла в больницу и увидела, что Джо положили в палату без ее ведома. Она спустилась осмотреть Джо, но не пошла с ней в изолятор. Действительно, в этом не было необходимости.

— Кто же ее туда проводил?

— Я. Сестра Рольф и сестра Брамфет поднялись к себе, а Пирс вернулась в свою спальню.

Значит, вряд ли книгу взяли тем вечером, подумал Делглиш. Тогда Пирс обязательно заметила бы ее пропажу. Даже если она решила больше не читать, она не могла бы заснуть с такой толстой книгой под подушкой. Следовательно, можно предположить, что ее взяли после ее смерти. Одно определенно: эта книга находилась у нее в тот поздний вечер перед смертью, и все же ее не было в комнате, когда полицейские, мисс Рольф и Гудейл осматривали ее в первый раз на следующее утро около десяти минут одиннадцатого. Была ли та книга из Вестминстерской библиотеки или нет — она пропала, а если книга была не библиотечная, тогда что же произошло с читательским билетом и жетоном? Они не были обнаружены среди ее вещей. А если она решила не использовать их и вернуть Фоллон, почему их не было среди вещей, принадлежащих Фоллон?

Он спросил Гудейл, что произошло непосредственно после смерти Пирс.

— Матрона отослала нас, студенток, в свою гостиную и попросила подождать там. Приблизительно через полчаса к нам присоединилась сестра Гиринг, а потом принесли кофе, и мы стали его пить. Мы сидели там, пытаясь разговаривать и читать, пока не появились инспектор Бейли и Матрона. Должно быть, это было около одиннадцати, может, чуть раньше.

— И все это время вы все находились в гостиной?

— Нет, не все время. Я выходила в библиотеку взять необходимую мне книгу и отсутствовала минуты три. Дейкерс тоже выходила из комнаты. Точно не знаю зачем, но, кажется, она пробормотала что-то насчет туалета. А остальное время, насколько я помню, мы оставались вместе. И еще с нами была мисс Бил, инспектор.

Она помолчала.

— Вы считаете, что эта пропавшая книга из библиотеки имеет какое-то отношение к смерти Пирс? Вы думаете, что это важно?

— Думаю, это может быть важно. Вот почему я хочу, чтобы вы никому не рассказывали о нашем разговоре.

— Разумеется, если вы так хотите. Она снова помолчала, раздумывая.

— Но не попытаться ли мне выяснить, что случилось с книгой? Я могу очень осторожно узнать у девушек, есть ли у кого жетон или билет. Могу сделать вид, что они мне нужны.

Делглиш улыбнулся:

— Предоставьте мне вести расследование. Я бы предпочел, чтобы вы абсолютно никому ничего не говорили.

Он не видел причин объяснять ей, что при расследовании убийства лишнее знание может быть опасным. Она была разумной девушкой. Довольно скоро она и сама додумается до этого. Приняв его молчание за разрешение уйти, она повернулась к двери, но около нее задержалась и обернулась:

— Старший инспектор Делглиш, извините меня, что я вмешиваюсь не в свое дело… Я не могу поверить, что Пирс была убита. Но если это так, тогда наверняка книгу могли взять из ее комнаты в любое время после пяти и до девяти, когда Пирс вошла в демонстрационный зал. Убийца знал, что из этого зала она не выйдет живой и что в это время он — или она, — ничем не рискуя, заберет ее. Если же книга была взята после смерти Пирс, ее мог взять любой, и по вполне безобидным причинам. Но если ее взяли до ее смерти, то это сделал только убийца. Это так, даже если сама по себе книга не имела отношения к причинам, по которым ее убили. И вопрос Пирс, который она задала всем нам, о том, что из ее комнаты что-то пропало, означает, что книгу взяли до ее смерти. Зачем убийце идти на риск, забирая ее, если она никак не связана с убийством?

— Вот именно, — сказал Делглиш. — Вы очень умная девушка.

В первый раз он увидел Гудейл смущенной. Она покраснела и сразу похорошела, как юная невеста, затем улыбнулась ему, быстро повернулась и убежала. Пораженный метаморфозой, Делглиш подумал, что местый викарий проявил вкус и здравый смысл в выборе жены. Что ограниченный круг церковных интересов сделает с ее умной и самостоятельной натурой — это другой вопрос. И он надеялся, что ему не придется арестовать ее как убийцу, прежде чем у девушки появится шанс определиться.

Он вышел за ней в коридор. Как обычно, он был плохо освещен, горели только две лампочки в высоко подвешенных разностильных бра. Он дошел до лестничной площадки, когда инстинкт заставил его остановиться и вернуться. Включив фонарик, он медленно направил луч света на поверхность песка в двух пожарных ведрах. В ближнем ведре песок спрессовался и покрылся пылью; его явно не трогали с того момента, как насыпали сюда. Но в соседнем ведре поверхность песка носила следы вмешательства. Делглиш натянул матерчатые перчатки для обыска, достал взятую из ящика комода в комнате Пирс газету, постелил ее на пол и осторожно высыпал на нее песок. В небольшой песчаной пирамидке он не нашел читательского билета. Но оттуда выкатилась квадратная, со снятой крышкой баночка с запачканной этикеткой. Делглиш стряхнул крупинки песка, и на этикетке обнаружился черный череп и слово «Яд», напечатанное крупными буквами. Ниже было написано: «Спрей для ухода за комнатными растениями. Опасно для насекомых, безопасно для растений. Использовать в строгом соответствии с инструкцией».

Ему не нужно было читать инструкцию, чтобы понять, что именно он нашел. Содержимое было почти чистой никотиновой кислотой. Яд, при помощи которого была убита Фоллон, наконец оказался в его руках.

Глава 6

Конец долгого дня

1

Пять минут спустя Делглиш, переговорив с руководителем лаборатории судебно-медицинской экспертизы и сэром Майлсом Хоннименом, уставился на мрачного, пытавшегося защищаться сержанта Мастерсона.

— Я начинаю понимать, почему в полиции так саркастически относятся к следователям из прокуратуры. Я велел офицеру-криминалисту не отлучаться из спальни, пока мы осмотрим остальные помещения в доме. Почему-то я надеялся, что полицейские способны видеть дальше собственного носа.

Сержант Мастерсон, еще более разозлившийся от сознания справедливости упрека, едва сдерживался. Любую критику он переносил с трудом, а выслушивать подобное от Делглиша было выше его сил. Он вытянулся по струнке, как старый солдат на посту, отлично понимая, что такое показное рвение скорее разозлит, чем смягчит Делглиша, и напустил на себя виноватый и кающийся вид.

— Грисон отличный следователь. Не припомню случая, чтобы он чего-то не заметил. Уж он-то способен видеть дальше собственного носа, сэр.

— У Грисона превосходное зрение, но беда в том, что между его глазами и мозговыми извилинами нет никакой связи. И вот что из этого вышло. Вы все испортили. Теперь ничего уже не поправить. Нам не известно, был ли этот аэрозолевый баллончик в мусорном ведре в то утро, когда обнаружили тело Фоллон. Однако мы его наконец нашли. Кстати, лаборатория располагает внутренними органами. Сэр Майлс заходил около часа назад. Они уже подвергли кое-что из этого спектральному анализу. Теперь, когда им известно, что искать, дело должно пойти быстрее. Нам следует как можно скорее отослать эту жестянку к ним. Но сначала взглянем на нее повнимательней.

И он полез в свой рабочий саквояж за порошком для проявления отпечатков пальцев, приспособлением для напыления и лупой. Сплюснутый маленький баллончик в его осторожных руках потемнел. Но отпечатков пальцев на нем не оказалось, только несколько неопределенных пятен на потертой этикетке.

— Так, — сказал он. — Найдите тех трех сестер, ладно, сержант? Вероятно, они могут знать, откуда взялся этот баллончик. Они живут здесь. Сестра Гиринг находится в гостиной. Две другие должны быть где-то поблизости. Если сестра Брамфет все еще в отделении, то ей придется его покинуть. И если в ближайший час кто-то надумает помереть, то пусть обходится без ее помощи.

— Вы хотите видеть их всех вместе или поодиночке?

— Как получится. Это не имеет значения. Главное — отыщите их. Больше всего я рассчитываю на показания Гиринг. Это она ухаживает за цветами.

Первой появилась именно сестра Гиринг. Она с беззаботным видом вошла в комнату, лицо ее выражало любопытство и привычное спокойствие благополучной хозяйки. Затем ее взгляд застыл на баллончике. Трансформация выражения ее лица произошла столь мгновенно и разительно, что могла показаться едва ли не комичной.

— О нет, — едва не задохнулась она и, прижав руки ко рту, опустилась в кресло напротив Делглиша, смертельно бледная. — Где вы?.. О господи! Неужели вы хотите сказать, что Фоллон отравилась никотином?

— Отравилась или была отравлена. Вы узнаете этот баллончик, сестра Гиринг?

Голос сестры прозвучал едва слышно:

— Разумеется. Это мой… это, случайно, не тот, из которого я опрыскивала розы? Где вы его нашли?

— Неподалеку от дома. Где и когда вы видели его в последний раз?

— Он хранился в белом шкафчике под полкой в оранжерее, слева от двери. Там все мои садовые принадлежности. Я не помню, когда видела его в последний раз.

Она была готова расплакаться; от ее счастливой беззаботности не осталось и следа.

— Право же, это слишком ужасно! Это просто чудовищно! Я не могу даже представить себе такое. Но как, скажите мне на милость, Фоллон могла знать, что отрава хранится там, и воспользоваться ею? Я и сама об этом забыла. Если бы я о пей вспомнила, то пошла бы и проверила, по-прежнему ли она на месте. Надеюсь, вы в этом не сомневаетесь? Она действительно умерла от отравления никотином?

— Пока у нас пет заключения экспертизы, сомнений хоть отбавляй. Но если полагаться на здравый смысл, то все выглядит так, как если бы именно это вещество явилось причиной ее смерти. Когда вы его купили?

— По правде сказать, я даже не помню. Где-то в начале прошлого лета, как раз перед тем, как начинают цвести розы. Кто-нибудь из сестер, возможно, и помнит. Я ухаживаю за большинством растений в нашей оранжерее. Хотя на самом деле никто не поручал мне этого официально. Но я люблю цветы, а остальным до них нет особого дела, так что я стараюсь, как могу. Я разбила небольшую клумбу с розами перед столовой, поэтому мне понадобился никотин, чтобы вывести насекомых. Я купила его в «Блоксхем несэрис» на Винчестер-роуд. Взгляните, адрес отпечатан на этикетке. И хранила в шкафчике в углу оранжереи вместе с остальными садовыми принадлежностями: перчатками, веревками, лейками и прочим инвентарем.

— Вы можете припомнить, когда в последний раз видели никотин?

— Вряд ли. Но я заглядывала в шкафчик в прошлое воскресенье утром, чтобы взять перчатки. В воскресенье у нас была торжественная служба в церкви, поэтому я хотела украсить ее цветами. Я надеялась найти в саду какие-нибудь причудливые ветки, осенние листья и стручки, которые могли бы пригодиться для композиции. Не помню, видела ли я в тот день баллончик, но, думаю, я бы заметила, если бы его не оказалось на месте. Однако я не совсем в этом уверена. Я не пользовалась им уже много месяцев.

— Кто еще знал, что он хранится там?

— Да кто угодно. Я имею в виду, что шкафчик не запирается, поэтому никому не составило бы труда заглянуть в него. Конечно, мне все же следовало запереть его, но кто же думал… видите ли, если кто-то захочет наложить на себя руки, он все равно найдет для этого способ. Я просто в ужасе, но вы не можете обвинить меня в причастности к ее смерти. Нет! Это несправедливо! Она могла воспользоваться чем угодно! Чем угодно!

— Кто?

— Фоллон. Если Фоллон и вправду покончила с собой. О господи, я сама не знаю, что говорю.

— Сестра Фоллон знала о никотине?

— Нет, если только случайно не нашла его в шкафчике. Кому, я уверена, было точно известно о нем, так это Брамфет и Рольф. Они сидели в оранжерее в тот самый момент, когда я ставила аэрозоль с никотином в шкаф. Я подняла его над головой и пошутила насчет того, что у меня теперь достаточно отравы, чтобы кое от кого избавиться, а Брамфет посоветовала мне запереть ее на ключ.

— Но вы этого не сделали?

— Да нет, я просто поставила баллончик в шкафчик. Замка на нем нет, так что я не могла бы этого сделать в любом случае. К тому же на баллончике вполне ясное предупреждение. И ребенку понятно, что это отрава. Разве мне могло прийти в голову, что кто-то собирается покончить с собой. Да и почему никотин? У медсестер достаточно возможностей раздобыть сильнодействующие таблетки. Я ни в чем не виновата. Это несправедливо. В конце концов, дезинфицирующий раствор, который убил Пирс, был не менее смертельным. Но никто никого не обвинял из-за того, что его забыли в туалете. Нельзя же вводить в школе сестер порядки, как в психиатрической клинике. Меня нельзя винить в этом. Люди, которые находятся здесь, считаются совершенно нормальными, а не маниакальными самоубийцами. Я не могу отвечать за это! Не могу!

— Если вы не давали никотин сестре Фоллон, то вы не должны чувствовать себя виноватой. Сестра Рольф сказала что-нибудь, когда вы появились с этой отравой?

— Вряд ли. Она просто оторвала взгляд от своей книги. Но я точно не помню. Я даже не могу вам сказать наверняка, когда это было. Но день был очень солнечным. Я хорошо это запомнила. Думаю, это было где-то в конце мая или начале июня. Может, Рольф помнит, да и Брамфет, определенно, должна помнить.

— Ладно, мы их поспрашиваем. А пока нам стоит заглянуть в ваш шкафчик.

Он отдал баллончик с никотином Мастерсопу, чтобы тот запаковал его и отослал в лабораторию, затем велел сержанту отыскать сестер Брамфет и Рольф и вышел за сестрой Гиринг из комнаты. Она повела его на первый этаж, продолжая протестующе бормотать себе под иос. Они прошли через столовую и остановились перед дверью, ведущей в оранжерею. То, что дверь оказалась запертой, заставило сестру Гиринг прекратить оправдываться.

— Черт! Я об этом совсем забыла. Матрона Решила, что нам следует держать ее на замке, как стемнеет, потому что некоторые из стекол не слишком надежны. Вы помните, как ураган выбил здесь стекло? Она боится, чтобы какой-нибудь бродяга не пробрался внутрь этим путем. Обычно мы оставляем ее открытой допоздна, пока не запираем на ночь все двери. Ключ должен висеть на доске у Рольф в офисе. Подождите здесь. Я мигом.

Она вернулась почти мгновенно и вставила огромный старинный ключ в замок, и они окунулись в тепло наполненной грибковым запахом оранжереи.

Сестра Гиринг безошибочно нашла выключатель, и две длинные люминесцентные лампы под высоким сводчатым потолком, поначалу неуверенно замигав, разразились ярким светом, который выставил на обозрение древесные джунгли во всем их великолепии. Оранжерея представляла собой на редкость впечатляющее зрелище. Делглиш подумал так еще при первом осмотре дома, но сейчас, ослепленный необыкновенно ярким сверканием стекол и зелени вокруг, просто захлопал глазами от удивления. Вокруг причудливо сплетался ветками, тянулся щупальцами лиан и полз корнями настоящий миниатюрный лес, поражавший своей буйной пышностью, а снаружи, в вечернем воздухе повисло его бледное отражение, неподвижное и иллюзорное, простиравшееся в зеленую бесконечность.

Некоторые из растений выглядели так, словно росли в оранжерее с момента ее постройки. Похожие на взрослые миниатюрные пальмы, они распрямлялись из причудливых ваз в разные стороны, образуя под стеклянной крышей висячий балдахин из блестящих зеленых листьев. Другие, еще более экзотичные, выбрасывали пышную листву из своих узловатых, будто шрамами изрезаниых трубчатых стволов или, словно гигантские кактусы, тянулись вверх каучуковыми губами, жадными и похотливыми, чтобы всасывать в себя влажный воздух. А между ними рассеивали зеленую тень папоротники, чьи изящные расчлененные листья колыхало волнами воздуха из распахнувшейся двери. По сторонам большого помещения тянулись белые полки, на которых стояли горшки с куда более домашними и миролюбивыми растениями, вверенными заботам сестры Гиринг — красными, розовыми и белыми хризантемами и африканскими фиалками. Оранжерея должна была вызывать в памяти умильную картину викторианской идиллии, где под сенью пальм тайком шептались влюбленные. Но для Делглиша любой уголок Найтиигейл-Хаус таил в себе давящую атмосферу зла; казалось, каждое растение здесь старается урвать свою долю отравленного воздуха.

Мейвис Гиринг направилась прямо к выкрашенному белой краской низенькому деревянному шкафчику, втиснутому под полку у стены слева от входной двери и едва заметному за занавесью из свисавших листьев папоротника. У него имелась несуразно малых размеров дверца, снабженная маленькой ручкой, и не было замка. Им пришлось опуститься на колени, чтобы заглянуть внутрь. Но, несмотря на то что верхний флуоресцентный свет заливал все вокруг неприятным, ослепляющим светом, внутренность шкафчика оставалась в полумраке, еще более усугублявшемся отбрасываемой их головами тенью. Делглиш включил свой фонарик. Его лучи высветили привычные атрибуты любого садовода. Он мысленно составил их список: мотки зеленой бечевки, пара леек, небольшой пульверизатор, пакетики с семенами, некоторые из которых открывали и, частично использовав, закатали до половины, небольшой пластиковый мешок с компостом и еще один с каким-то садовым удобрением, около дюжины цветочных горшков различных размеров, маленькая стопка подносиков для семян, секатор, совок и небольшие грабли, растрепанная стопка книг по садоводству с испачканными и помятыми обложками, несколько ваз для цветов и клубки перепутанной проволоки.

Мейвис Гиринг указала на пустое место в дальнем углу:

— Вот там он и стоял. Я засунула его подальше. Он никого не мог бы ввести в искушение. Его нельзя было заметить, если просто открыть дверцу. Он был надежно припрятан. Посмотрите, там пусто — видите, он хранился вон там.

Она говорила так уверенно и с такой настойчивостью, как если бы пустое место снимало с нее всякую ответственность. Затем ее голос изменился. Он упал па топ ниже, став умоляющим, как у самодеятельной актрисы, игравшей сцену обольщения.

— Я понимаю, это выглядит ужасно. В первый раз, когда умерла Пирс, я отвечала за демонстрацию искусственного кормления. А теперь еще это. Но я не прикасалась к отраве с прошлого лета. Клянусь вам! Я знаю, кое-кто из них мне не поверит. Они будут только рады — да, рады! — и испытают облегчение, если подозрение падет на меня и Лена. Это доставит им удовлетворение. Ведь они завидуют мне. Они всегда мне завидовали. Это потому, что у меня есть мужчина, а у них нет. Но вы же верите мне, правда? Вы должны мне верить!

Ее слова звучали одновременно патетически и умоляюще. Она прижалась к его плечу, и они стояли теперь на коленях рядышком, словно грешники в церкви, выпрашивающие милость. Он чувствовал на щеке ее дыхание. Ее правая рука с нервно дрожащими пальцами поползла к его.

Но тут их прервали. От двери послышался невозмутимый голос сестры Рольф:

— Сержант сказал мне, что я найду вас здесь. Надеюсь, я вам не помешала?

Делглиш почувствовал, как давление на его плечи мгновенно ослабло, и сестра Гиринг неуклюже поднялась с колеи. Затем, более медленно, встал и он. Он не выглядел растерянным или виноватым и нимало не сожалел, что мисс Рольф выбрала для своего появления именно этот момент.

Сестра Гиринг пустилась в объяснения:

— Все дело в баллончике для опрыскивания роз. В нем содержится никотин. Должно быть, Фоллои отравилась им. Я чувствую себя просто ужасно, но откуда мне было знать? Старший инспектор нашел баллончик.

Она повернулась к Делглишу:

— Вы не сказали — где?

— Нет, — согласился Делглиш. — Я не сказал где. — Затем он обратился к мисс Рольф: — Вы знали, что отрава хранится в шкафчике?

— Да, я видела, как сестра Гиринг ставила ее туда прошлым летом.

— Однако вы мне этого не говорили.

— Я ни разу не вспомнила о ней. Мне и в голову не приходило, что Фоллои могла отравиться никотином. Но ведь мы еще не знаем наверняка, приняла ли она его.

— Нет, пока не получим результаты токсикологической экспертизы.

— И даже тогда, старший инспектор, можете ли вы с уверенностью сказать, что никотин был именно из этого баллончика? Ведь в больнигде есть и другие его источники. Это было бы опрометчиво.

— Разумеется, хотя мне это кажется весьма маловероятным. Но лаборатория судебной экспертизы сможет это определить. В аэрозоле никотин был смешан в определенных пропорциях с другими ингредиентами. Это можно будет вычислить с помощью спектрального анализа.

Она пожала плечами:

— Отлично. Тогда все и прояснится.

— Что ты имеешь в виду под другими источниками никотина? — непроизвольно вырвалось у Мейвис Гиринг. — На кого ты хочешь навести тень? Насколько мне известно, никотин не употребляется в фармакологии. К тому же Лен ушел из Найтингейл-Хаус еще до того, как Фоллон умерла.

— Я вовсе не пытаюсь обвинить Леонарда Морриса. Но не забывай, он был в доме в то время, когда они обе умерли, к тому же он присутствовал в оранжерее, когда ты ставила этот я баллончик в шкаф. Так что он такой же подозреваемый, как и все мы.

— Мистер Моррис был с вами, когда вы покупали никотин?

— Ну… в общем, да. Я об этом совсем забыла, а то бы непременно сказала вам. В тот день после обеда мы выходили вместе, и он вернулся сюда, чтобы выпить чаю.

Она сердито повернулась к сестре Рольф:

— Говорю тебе, что Лен тут ни при чем вовсе! Он едва был знаком с Пирс, а также с Фоллон. Между ним и Пирс ничего не было!

— Я и не утверждала, что она имела что-либо с кем бы то ни было. Я не знаю, пытаешься ли ты внушить мистеру Делглишу какую-то мысль, но мне ты кое-что определенно внушаешь.

Лицо сестры Гиринг приняло страдальческое выражение. Застонав, она начала качать головой из стороны в сторону, словно отчаянно искала сочувствия или опоры. В зеленом свете оранжереи ее смертельно бледное лицо казалось едва ли не сюрреалистичным.

Сестра Рольф неприязненно посмотрела на старшего инспектора и, повернувшись к своей коллеге, неожиданно ласково заговорила:

— Послушай, Гиринг, я так обо всем сожалею. Разумеется, у меня и в мыслях не было обвинять Леонарда Морриса или тебя. Но тот факт, что он был здесь, в любом случае вышел бы наружу. Не позволяй полиции расстраивать себя. Просто они так работают. Я не думаю, что старшему инспектору так уж хочется, чтобы, черт побери, ты, я или, скажем, Брамфет оказались убийцей Пирс или Фоллон, если только он сможет доказать, что это сделал кто-то другой. Поэтому позволь им заниматься своим расследованием. Отвечай на его вопросы и постарайся оставаться спокойной. Почему бы нам не заняться своим делом и не предоставить полиции заниматься своим?

Мейвис Гиринг, словно ободренный ребенок, согласно кивнула:

— Но это так ужасно!

— Разумеется, это ужасно! Но должно же это когда-нибудь кончиться. А пока, если тебе необходимо довериться кому-то, найди себе адвоката, психотерапевта или священника. По крайней мере, ты сможешь всегда быть уверенной, что они на твоей стороне.

Встревоженные глаза Мейвис Гиринг перешли с Делглиша на Рольф. Она напоминала ребенка, который никак не мог решить, кого же ему слушаться. Затем обе женщины незаметно придвинулись друг к другу и уставились на Делглиша, сестра Гиринг с непонятным упреком, а сестра Рольф с натянутой улыбкой удовлетворенной женщины, которая только что успешно избавилась от очередного источника беспокойства.

2

В следующий момент Делглиш услышал звуки приближающихся шагов. Кто-то шел через столовую. Он повернулся к двери в надежде, что это сестра Брамфет, наконец явившаяся для его расспросов. Дверь оранжереи распахнулась, но вместо ее приземистой плотной фигуры он увидел высокого мужчину без головного убора с марлевой повязкой на левом глазу, одетого в перетянутый на талии плащ.

— Что с вами со всеми случилось? Эта место похоже на морг, — раздраженно заговорил он с порога. Никто не успел сказать и слова, как мисс Гиринг протянула к нему руки и бросилась навстречу. Делглиш с интересом наблюдал, как тот, нахмурившись, непроизвольно отпрянул назад.

— Лен, что с тобой? Ты ранен? Ты мне ничего не говорил! Я думала, что у тебя обострение язвы. Ты мне не сказал, что разбил голову!

— Это и был приступ язвы. Но все лишь усугубилось.

Он обратился непосредственно к Делглишу:

— Вы, должно быть, старший инспектор Делглиш из Скотленд-Ярда. Мисс Гиринг сообщила мне, что вы хотели меня видеть. Я направляюсь в свой кабинет, где практикую, но на полчаса я в вашем распоряжении.

Однако сестра Гиринг не унималась: — Но ты даже не упомянул о несчастном случае! Как это произошло? Почему ты мне ничего не сказал, когда я тебе звонила?

— Потому что нам надо было обсудить другие вопросы, к тому же я не хотел, чтобы ты делала из мухи слона.

Он стряхнул вцепившуюся в него руку Гиринг и уселся в плетеное кресло. Обе женщины и Делглиш приблизились к нему. В оранжерее повисла тишина. Делглишу пришлось пересмотреть свое предвзятое представление о любовнике мисс Гиринг. Рассевшийся перед ним мужчина в поношенном плаще, с перевязанным глазом и разбитым лицом, говоривший таким раздраженным, саркастическим тоном, казалось, должен был выглядеть попросту смешным. Однако он производил необычайно глубокое впечатление. Сестра Рольф по какой-то причине изобразила его маленьким человечком, возбудимым и слабым, легко поддающимся запугиванию. Однако в нем чувствовалась некая внутренняя сила. Возможно, он просто старался не слишком демонстрировать ее; возможно, страдал от затаенной обиды, порожденной неудачей или отсутствием популярности. Но, определенно, это была не аморфная личность, которую можно было бы игнорировать.

— Когда вы узнали, что Джозефина Фоллон умерла? — спросил Делглиш.

— Сегодня утром после девяти тридцати, сразу же, как позвонил к себе в фармакологическое отделение, чтобы сообщить, что я не смогу прийти. Меня известил об этом мой помощник. Полагаю, к тому моменту эта новость распространилась уже по всей больнице.

— Как вы отреагировали на эту новость?

— Отреагировал? Я почти не знал девушку. Удивился, наверное. Две смерти в одном и том же доме и так близко по времени; по меньшей мере, это выглядит странно. На самом деле, это просто шокирующе. Да, можно сказать, что я был шокирован.

Он отвечал так, словно был важным политическим деятелем, который снисходительно давал свою оценку событий зеленому репортеру.

— Но вы не связали между собой эти две» смерти?

— Не в тот момент. Мой помощник сообщил, что еще один «соловей» (мы называем студенток соловьями, когда они проходят здесь обучение, Джо Фоллон, найдена мертвой. Я спросил о причине смерти, и мне сказали, что она умерла от сердечного приступа, вызванного осложнением после гриппа. Я думал, это была естественная смерть. Полагаю, именно так все и считали поначалу.

— А когда вы изменили свое мнение?

— Наверное, после того, как мисс Гиринг позвонила мне часом позже и сообщила, что вы находитесь здесь.

Итак, сестра Гиринг позвонила Моррису домой. Должно быть, он ей очень срочно понадобился, чтобы так рисковать. Может, она хотела предупредить его, согласовать свои показания? Но пока Делглиш размышлял о том, какое извинение, если таковое прозвучало, она придумала для миссис Моррис, фармаколог ответил на не высказанный им вопрос:

— Мисс Гиринг обычно не звонит мне домой. Ей хорошо известно, что я предпочитаю строго разделять свои профессиональные и личные интересы. Но она, естественно, была обеспокоена состоянием моего здоровья, когда после завтрака позвонила в лабораторию и узнала, что я не пришел на работу. Видите ли, я страдаю дуоденальной язвой.

— Но ваша жена, несомненно, смогла успокоить ее.

Он ответил совершенно спокойно, лишь наградив неприязненным взглядом сестру Рольф, которая ретировалась в задние ряды стоявшей перед ним группы.

— По пятницам моя жена увозит детей к своей матери па весь день.

О чем, несомненно, Мейвис Гиринг хорошо известно. Так что у них хватило времени сговориться друг с другом, продумать свои показания. Но если они состряпали себе алиби, то почему решили перенести его именно па полночь? Потому что по какой-то причине с самого начала знали, что Фоллоп умерла в это время? Или просто, будучи хорошо осведомлены о ее привычках, решили, что это самое подходящее время? Только убийца — а может, и не только он — мог точно знать, когда умерла Фоллон. Скорее всего, это произошло до полуночи. А может, и не ранее двух тридцати. Даже Майлс Хоннимен с его тридцатилетним опытом работы в лаборатории судебной экспертизы не смог определить точное время смерти. Единственное, что досконально известно, так это то, что Фоллон мертва и что умерла она почти мгновенно после того, как выпила виски. Но когда именно это случилось? Поднявшись в свою спальню, она имела обыкновение налить себе ночную порцию виски перед сном. Но никто не признавался в том, что видел ее после того, как она ушла из сестринской гостиной. Фоллон вполне могла быть еще живой, когда сестра Брамфет и близняшки Бэрт видели свет сквозь замочную скважину в ее двери сразу же после двух. Но если она была жива в это время, то что же она делала между полуночью и двумя часами? Делглиш постарался сконцентрировать свое внимание на тех, кто имел доступ в Найтиигейл-Хаус.

Предположим, что Фоллон выходила из дому в ту ночь, скажем на свидание. Или не стала торопиться со своим виски и ломтиком лимона, потому что ждала посетителя. Парадный и черный ход Найтингейл-Хаус утром оставались запертыми. Но у Фоллон была возможность впустить своего гостя в любой момент до двух и запереть за ним дверь.

Однако Мейвис Гиринг никак не могла успокоиться из-за подбитого глаза и украшенного синяками лица ее возлюбленного:

— Когда это случилось с тобой, Лен? Ты должен был сказать мне об этом. Ты упал с велосипеда?

Сестра Рольф издала ехидный смешок. Леонард Моррис, наградив ее уничтожающим взглядом, повернулся к сестре Гиринг:

— Если хочешь знать, именно с него. Это произошло после того, как я расстался с тобой вчера ночью. Прямо на дороге лежал поваленный ветром здоровенный вяз, и я врезался в него.

Сестра Рольф заговорила впервые за это время:

— Но разве фары вашего велосипеда не осветили его?

— Фары моего велосипеда, сестра Рольф, естественным образом направлены на дорогу. Я видел ствол дерева. Но я не разглядел в темноте торчащих в разные стороны веток. Мне просто повезло, что я не лишился глаза.

Сестра Гиринг, как этого и следовало ожидать, страдальчески охнула.

— Когда это случилось? —~ спросил Делглиш.

— Я же сказал вам. Вчера ночью, после того, как я уехал из Найтингейл-Хаус. А, понимаю! Вы хотите знать точное время? Совершенно случайно я могу на это ответить. Я со всего размах; грохнулся с велосипеда, поэтому испугался, что разбил часы. К счастью, они остались целы. Их стрелки показывали точно 12.17.

— А на ветках не было никакого предупреждающего знака — белого шарфа или чего-нибудь в этом роде?

— Разумеется, нет, инспектор. Если бы он был, то я наверняка не налетел бы на них.

— Если он был привязан достаточно высоко, вы могли его просто не заметить.

— Там нечего было замечать. После того как я поднял свой велосипед и немного пришел в себя, я внимательно осмотрел дерево. Поначалу я надеялся, что смогу освободить хотя бы часть дороги. Однако это оказалось невозможным. Тут понадобился бы трактор или лебедка. Но в 12.17 на этом дереве не было никакого предупреждающего белого шарфа.

— Мистер Моррис, — обратился к нему Делглиш, — полагаю, нам пора поговорить с глазу на глаз.

Однако у дверей комнаты, предназначенной для опроса свидетелей, его поджидала сестра Брамфет. Не успел Делглиш сказать хотя бы слово, как она набросилась на него с упреками:

— Мне было велено встретиться с вами в этой комнате. Оставив свои обязанности, я поспешила сюда. Когда я пришла, мне сообщили, что вас нет на месте, и просили зайти в оранжерею. Но я не собираюсь гоняться за вами по всему Найтингейл-Хаус. Если вы хотели меня видеть, то я могу уделить вам полчаса — но только прямо сейчас.

— Мисс Брамфет, — оборвал ее Делглиш, — ваше поведение внушает мне подозрение, что именно вы и убили этих девушек. Что вполне может оказаться правдой. Я буду просто вынужден прийти к подобному заключению. А пока умерьте свой пыл против представителей властей и подождите, пока я смогу вас принять. Я сделаю это сразу же, как только переговорю с мистером Моррисом. Можете подождать меня здесь у дверей кабинета или у себя в комнате, как вам будет угодно. Но я жду вас через полчаса и тоже, заметьте, не собираюсь гоняться за вами по всему дому.

Он никак не ожидал, что она так отреагирует на его грубость. Ее реакция оказалась совершенно неожиданной. Глаза за толстыми стеклами очков заморгали и стали мягче. Лицо расплылось в гримасе, и она согласно кивнула, словно наконец-то добилась понимания у самой способной из своих учениц.

— Я подожду здесь. — Она опустилась на стоящий рядом с дверями кабинета стул, затем кивнула в сторону Морриса, — И на вашем месте я не позволяла бы ему брать инициативу на себя. В противном случае вам вряд ли посчастливится закончить беседу за полчаса!

3

Но их беседа заняла даже менее получаса. Первые несколько минут ушли на то, чтобы Моррис устроился поудобней. Он снял свой поношенный плащ, встряхнул и, проведя ладонью по ткани, словно желая избавиться от каким-то образом подхваченной в Найтингейл-Хаус инфекции, с величайшей осторожностью перекинул его через спинку своего стула. Затем уселся напротив Делглиша и заговорил первым:

— Пожалуйста, не заваливайте меня вопросами, инспектор. Я терпеть не могу допросов. Я предпочел бы изложить вам события с собственной точки зрения. Вам не следует беспокоиться о точности моих показаний. Вряд ли я стал бы главным фармакологом такой престижной больницы, если бы не обладал способностью обращать внимание па детали и запоминать факты.

— Тогда не могли бы вы изложить мне некоторые факты, начиная, пожалуй, с ваших перемещений минувшей ночью, — сухо попросил Делглиш.

Словно не слыша этого замечания, Моррис продолжил:

— Последние шесть лет мисс Гирииг одаривает меня привилегией считаться ее другом. Не сомневаюсь, что некоторые местные обитатели, особенно женщины Найтингейл-Хаус, дают собственную интерпретацию нашим отношениям. Этого следовало ожидать. Когда вас окружает компания из старых дев не слишком юного возраста, которые живут вместе, то ревности на сексуальной почве не избежать.

— Мистер Моррис, — едва ли не ласково прервал его Делглиш, — я здесь не для того, чтобы выслушивать о ваших с мисс Гирииг отношениях, а также о ее взаимоотношениях со своими коллегами. Правда, если они имеют отношение к убийствам этих двух девушек, тогда другое дело. В противном случае оставим ваши любительские изыскания в области психологии и перейдем к относящимся к делу фактам.

— Мои отношения с мисс Гиринг представляют интерес для ваших расспросов, поскольку именно они явились причиной моего визита в Найтиигейл-Хаус в то время, когда произошли убийства сестры Пирс и сестры Фоллон.

— Хорошо, тогда расскажите мне об этих двух случаях.

— Первый раз это было тем утром, когда умерла сестра Пирс. Вам, несомненно, известны детали. Разумеется, я доложил о своем визите инспектору Бейли, поскольку он развесил на всех больничных досках объявления с просьбой сообщить имена всех тех, кто побывал в Найтингейл-Хаус в утро смерти сестры Пирс. — Моррис откашлялся. — Но я не возражаю повторить все еще раз. Я заехал сюда по Дороге в фармакологическое отделение, чтобы оставить сестре Гиринг записку. Это была открытка с пожеланием удачи, какие обычно посылают друзьям накануне важного события. Я знал, что мисс Гиринг должна была проводить первые демонстрационные занятия в этот день — на самом деле первые демонстрационные занятия этой школы, поскольку сестра Мэннингс, помощница мисс Рольф, заболела гриппом. Естественно, мисс Гиринг нервничала, учитывая тот факт, что на демонстрации должен был присутствовать главный инспектор по надзору за учебными заведениями для медсестер. К сожалению, я пропустил последнюю вечернюю почту. А мне хотелось, чтобы она получила мою открытку до того, как отправится в демонстрационный зал, поэтому я решил опустить послание в щель для корреспонденции на ее двери сам. Я отправился на работу намного раньше обычного и был в Найтипгейл-Хаус чуть позже восьми, затем почти сразу же покинул его. Я никого не видел. Очевидно, сотрудники и студентки еще завтракали. Разумеется, я не входил в демонстрационный зал. Я как-то не горю желанием привлекать внимание к своей персоне. Я просто опустил открытку в конверте в дверную прорезь и удалился. Это была довольно забавная открытка. На ней изображались две малиновки, самец положил у ног самки слова «Счастья и удачи!», составленные в виде червячков. Возможно, мисс Гиринг сохранила эту открытку; она питает слабость к подобного рода чепухе. Разумеется, она вам ее покажет, если вы попросите. Открытка должна подтвердить мой рассказ о том, что я делал тем утром в Найтингейл-Хаус,

— Я уже видел эту открытку, — мрачно заявил Делглиш. — Вам было известно, чему посвящена демонстрация?

— Я знал, что темой будет искусственное кормление, но я не знал, что сестра Фоллон больна и что кто-то другой будет играть роль пациентки вместо нее.

— Вы можете объяснить, как едкое вещество могло попасть в аппарат для искусственного кормления?

— Вы меня опережаете. Я как раз намеревался сам рассказать об этом. Понятия не имею. Наиболее вероятное объяснение — это то, что кто-то решил разыграть дурацкую шутку, не давая себе отчета в том, что результат может оказаться фатальным. Если не это, тогда — несчастный случай. Подобные прецеденты уже имели место. Всего три года назад в родильном отделении больницы — по счастью, не нашей — был отравлен новорожденный младенец,,когда бутылочку с дезинфицирующим раствором перепутали с молоком. Я не могу объяснить, как мог несчастный случай произойти здесь или кто в Найтингейл-Хаус оказался настолько циничным и безмозглым, чтобы решить, будто, подмешав едкое вещество в молоко, можно кого-нибудь позабавить.

Он замолчал, ожидая очередного вопроса Делглиша, но, встретив лишь вопросительный взгляд, продолжил:

— Это то, что касается смерти сестры Пирс. Здесь я вам больше ничем не могу помочь. А вот в случае с сестрой Фоллон дело обстоит немного иначе.

— Вы что-то видели вчера ночью? Что-то произошло на ваших глазах?

Он резко ответил:

— Это не имеет ничего общего с тем, что произошло прошлой ночью, инспектор. Мисс Гиринг уже рассказала вам все о событиях той ночи. Мы никого не видели. Мы покинули ее комнату сразу же после двенадцати и вышли на улицу, спустившись по черной лестнице мимо квартиры мисс Тейлор. Я вытащил свой велосипед из кустов неподалеку от дома — не вижу причины, почему мой визит должен быть известен каждой зловредной старой деве в округе, — и мы прошли вместе по дороге до первого поворота. Затем попрощались, и я проводил мисс Гиринг обратно к черному ходу в дом. Она оставила его открытым. Потом я наконец поехал к себе и, как уже вам говорил, налетел на поваленный вяз в 12.17. Если после моего падения кто-то прошелся по этой дороге и оставил на ветке белый шарф, могу лишь сказать, что я его не видел. Если он ехал на машине, то она, скорее всего, была припаркована с другой стороны Найтингейл-Хаус, поскольку никакой машины я тоже не видел.

Наступила очередная пауза. Делглиш не шелохнулся, и только Мастерсои, с хрустом переворачивая листок блокнота, позволил себе обреченно вздохнуть.

— Нет, инспектор, событие, к которому я имел отношение, случилось прошлой весной, когда группа студенток, в которой была и сестра Фоллон, проходила второй год обучения. Как уже повелось, я читал им лекцию о ядовитых веществах. Когда я закончил, все студентки, кроме сестры Фоллон, собрали свои книги и вышли из зала. Она подошла к моему столу и спросила, как называется яд, который мог бы убить мгновенно и безболезненно и был бы доступен любому человеку. Вопрос показался мне довольно странным, но я не видел причины, почему мне не следовало отвечать па него. Мне и в голову не пришло, что он мог иметь к ней какое-то отношение, к тому же такого рода информацию она могла легко найти в книге по фармакологии или судебной медицине в нашей больничной библиотеке.

— И что же вы ей тогда ответили, мистер Моррис? — спросил Делглиш.

— Я ответил ей, что одним из таких ядов считается никотин, который можно без проблем получить из обыкновенного аэрозолевого баллончика для опрыскивания роз.

Говорит он правду или лжет? Кто знает? Делглиш льстил себя надеждой, что в состоянии определить, лжет ли подозреваемый, — но только не этот. Даже если Моррис все это выдумал, то кто докажет обратное? А если это ложь, то цель ее очевидна — внушить ему мысль, будто Джозефина Фоллон покончила жизнь самоубийством. И делает ои это по той простой причине, что хочет отвести подозрения от сестры Гирииг. Как ни забавно, но он ее любит. Этот немного нелепый педантичный мужчина и эта глупая, немолодая и манерная женщина любят друг друга. А что тут странного? Кто сказал, что любовь — прерогатива молодых и красивых? Однако в любом расследовании это создает определенные трудности — эти чувства могут вызывать жалость, сочувствие или даже смех, в зависимости от случая, но ими никогда нельзя пренебрегать. Инспектор Бейли — он знал это по первому делу — не поверил в сентиментальную историю с открыткой. По его мнению, это был дурацкий мальчишеский поступок, к тому же совершенно не вязавшийся с характером мистера Морриса; поэтому он в него не поверил. Но Делглиш придерживался другого мнения. Он представлял себе, как одинокий Моррис неуклюже едет на велосипеде навестить свою возлюбленную; оборачиваясь по сторонам, он прячет велосипед в кустах за Найтингейл-Хаус; потом холодной январской ночью они медленно прогуливаются вместе, пытаясь оттянуть минуту прощания; и вот теперь он странно, однако настойчиво пытается защитить женщину, которую любит. И его последнее заявление, не важно, правда оно или ложь, лучшее тому доказательство. А если изложенное им — выдумка, то она послужит серьезным аргументом для тех, кто предпочел бы верить, будто Джозефина Фоллон сама наложила на себя руки. И он будет на этом настаивать. Он гордо посмотрел на Делглиша уверенным взглядом прорицателя, которому не страшен скепсис противника.

— Хорошо, — вздохнул Делглиш, — Не будем тратить время на размышления. Давайте снова вернемся к вашим перемещениям той ночью.

4

Сестра Брамфет, верная своему обещанию, терпеливо ожидала за дверью, когда Мастерсон выпроводил Леонарда Морриса в коридор. Но от прежней ее уступчивости не осталось и следа, и она уселась перед Делглишем с таким видом, словно собиралась биться не на жизнь, а на смерть. Под ее властным взглядом матроны он чувствовал себя не лучше неспособной студентки начального курса медсестер, прибывшей на практику в отделение частной больницы; в его мозгу вдруг живо всплыло воспоминание о другом взгляде, еще более уничтожающем и до боли знакомом. Он мысленно проследил источник неожиданно возникшего страха. Таким же испепеляющим взглядом смотрела на него однажды директриса его начальной школы, заставляя восьмилетнего, тоскующего но дому мальчика чувствовать себя полным ничтожеством и так же бояться ее. Ему потребовалось время, чтобы сделать над собой усилие и встретить этот взгляд.

Впервые Делглишу представилась возможность разглядеть сестру Брамфет поближе. У нее было малопривлекательное и тем не менее весьма примечательное лицо.

Сквозь очки в металлической оправе, перемычка которых съехала на кончик толстого мясистого носа, смотрели маленькие, сверлящие насквозь глазки. Коротко постриженные и завитые седые волосы стального цвета обрамляли пухлое лицо с одутловатыми щеками и упрямым подбородком. Элегантный гофрированный чепец, который на Мейвис Гирииг выглядел как изящный головной убор с кружевной оборкой и даже гермафродичное лицо Хильды Рольф делал более привлекательным, был низко нахлобучен по самые брови сестры Брамфет, напоминая собой круглый пирог с ободком из неаппетитно потрескавшейся корки. Уберите этот символ власти с ее головы и замените его уродливой фетровой шляпкой, прикройте больничное платье бесформенным одеянием какого-нибудь бурого цвета — и перед вами настоящий прототип немолодой домохозяйки из пригорода, которая, слоняясь по супермаркету с бесформенной сумкой, придирчиво подбирает недельный запас продуктов. И тем не менее перед Делглишем сидела самая лучшая медсестра клиники доктора Джона Карпендера, которая когда-либо у него была. К тому же — ближайшая подруга Мэри Тейлор, что казалось еще более удивительным.

Опережая его первый вопрос, она произнесла;

— Медсестра Фоллон покончила жизнь самоубийством. Сначала отравила Пирс, а потом и себя. Это Фоллон убила Пирс. Я наверняка знаю, что это сделала она. Так почему бы вам не прекратить беспокоить Матрону и мешать больнице спокойно работать? Вы теперь уже никому не поможете. Они обе мертвы.

Произнесенные властным, бередящим память и сбивающим с толку тоном, ее слова походили на приказ. Ответ Делглиша прозвучал неожиданно резко. Вот чертова перечница! Он не позволит запугивать себя.

— Если вы знаете это наверняка, то у вас должны иметься доказательства. А все, что вам известно, сестра, вы должны сообщить мне. Я ищу убийцу, а не воришку, укравшего подкладное судно. Вы обязаны предоставить мне все имеющиеся у вас доказательства.

Опа засмеялась резким, режущим слух, неприятным смехом:

— Доказательства! Их нельзя назвать доказательствами. Но я знаю!

— Сестра Фоллон разговаривала с вами, когда проходила практику в вашем отделении? Она походила па сумасшедшую?

Все это не более чем догадка. Сестра Брамфет презрительно фыркнула:

— Даже будь она таковой, то и тогда в мои обязанности не входило бы доносить вам об этом. То, о чем говорит пациент, находящийся в крайнем возбуждении, не может являться предметом сплетен окружающих. По крайней мере, не в моем отделении. Это не доказательства. Просто примите на веру то, что я вам говорю, и прекратите всю эту возню. Фоллон убила Пирс. А почему, выдумаете, она вернулась тем утром в Найтингейл-Хаус с температурой под сорок? Почему она отказалась давать какие бы то ни было объяснения полиции? Фоллон отравила Пирс. Вы, мужчины, любите усложнять все на свете. А на деле все обстоит гораздо проще. Фоллон отравила Пирс, и, можете не сомневаться, причины на это у нее имелись.

— Но ведь нет убедительного повода для убийства. И даже если Пирс отравила Фоллон, то я сомневаюсь, что она покончила с собой. Разумеется, ваши коллеги сообщили вам об аэрозольном баллончике для опрыскивания роз. Не забывайте, что Фоллон не появлялась в Найтингейл-Хаус все то время, пока баллончик с никотином хранился в шкафчике в оранжерее. Ее группа не была здесь с прошлой весны, а сестра Гиринг купила отраву для опрыскивания роз только летом. Сестра Фоллон заболела как раз накануне того дня, когда ее группа начала занятия, и не возвращалась в Найтиигейл-Хаус до того злополучного вечера, когда ее отравили. Как вы объясните тот факт, что ей было известно, где можно найти никотин?

Сестра Брамфет неожиданно растерялась. На какое-то время воцарилось молчание. Пока она собиралась с мыслями, Делглиш терпеливо ждал. Потом она запальчиво произнесла:

— Я не знаю, как она добралась до него. Это уж по вашей части. Но у меня нет сомнений, что она его взяла.

— А вы знали, где хранился никотин?

— Нет. Я не имею никакого отношения к оранжерее. В свои выходные дни я предпочитаю покидать больницу. Я обычно играю в гольф с Матроной, или же мы отправляемся покататься. Наш досуг мы всегда стараемся проводить вместе.

В ее голосе звучали горделивые нотки. Она даже не пыталась скрыть свое самодовольство. Что она хочет внушить ему этим? Что она любимица Матроны и что с ней надлежит обходиться с особой деликатностью?

— А вы, случайно, не находились в оранжерее тем летним вечером, когда сестра Гиринг купила никотин? — задал вопрос Делглиш.

— Я не помню.

— Полагаю, вам следует вспомнить, сестра. Это не так уж и трудно. Ведь другие сестры помнят это хорошо.

— Если они так говорят, то я, вероятно, была там.

— Сестра Гиринг утверждает, что она показала вам баллончик и шутливо заметила, что теперь может несколькими каплями отравить всю школу. Вы велели ей не дурачиться и спрятать баллончик как можно надежнее. Теперь вы припоминаете?

— Это шутка вполне в духе сестры Гиринг, по я посоветовала ей быть поосторожней. Жаль, что она меня не послушалась.

— Вы слишком спокойно восприняли смерть этих девушек, сестра.

— Я привыкла воспринимать любую смерть спокойно. В противном случае я не могла бы выполнять свою работу. В больнице все время имеешь дело со смертью. Возможно, и сейчас в моем отделении кто-то умер, как это случилось вчера!

Теперь она говорила с неожиданной страстью, как бы яростно протестуя против того, чтобы кто-то смел касаться грязными руками любого, вверенного ее опеке. Делглиш нашел эту внезапную перемену неестественной. Это было все равно как если бы в этом толстом, некрасивом теле вдруг проснулся темперамент страстной и непредсказуемой примадонны. В следующий момент невыразительные глазки за толстыми линзами цепко впились в него, упрямый рот недовольно сжался в гримасу. Затем неожиданно произошла метаморфоза. Глаза вспыхнули гневом, лицо покраснело от негодования. Делглиша на какое-то мгновение опалило жаром той пламенной любви собственницы, которой она окружала всех, о ком ей приходилось заботиться. Перед ним была женщина, с виду ничем не примечательная, которая всю свою жизнь посвятила беззаветному служению единственной цели. И если, не дай бог, что-то — или кто-то — воспротивился бы тому, что она рассматривала как величайшее благо, то как далеко зашла бы она в своей одержимости? Делглиш считал ее недалекой. Но убийцы зачастую не блещут умом. Да и можно ли считать эти убийства, со всей их сложностью исполнения, делом рук умной женщины? Бутылку с дезинфицирующим раствором почти сразу же обнаружили; баллончик с никотином теперь тоже у них в руках. Не говорят ли они о внезапном, неконтролируемом порыве, о необдуманном, первом попавшемся под руку средстве достижения цели? Разумеется, здесь, в больнице, подходящие средства всегда под рукой.

Сверлящие насквозь глазки отвечали ему глубокой неприязнью. Сама процедура допроса воспринималась сестрой Брамфет как оскорбление. Бесполезно пытаться расположить к себе такого свидетеля, да у него и не хватило бы силы воли на это.

— Я хотел бы услышать о ваших перемещениях в то утро, когда умерла сестра Пирс, и прошлой ночью, — попросил он.

— Я уже рассказывала инспектору Бейли о событиях того утра, когда умерла Пирс. А вам я послала свой отчет.

— Знаю, спасибо за него. Но сейчас мне бы хотелось услышать все от вас самой.

Она не стала больше возражать, но изложила последовательность своих передвижений и действий с такой точностью, как если бы это было железнодорожное расписание поездов.

В целом все ее передвижения в утро смерти Хитер Пирс почти полностью совпадали с теми показаниями, которые она дала в письменной форме инспектору Бейли. Она говорила только о своих действиях, оставив в стороне домыслы, не выражая никакого мнения. Взяв себя в руки после внезапной вспышки гнева, она, очевидно, решила перечислять только факты.

Двенадцатого января она проснулась в шесть тридцать утра и отправилась к Матроне выпить чашку раннего чая, который они имели обыкновение пить вместе в квартире мисс Тейлор. Ушла она от Матроны в семь пятнадцать, после чего умылась и оделась. Пробыв у себя в комнате приблизительно до без десяти восемь, она собрала свои бумаги с полки в холле и отправилась завтракать. Ни в холле, ни на лестнице она никого не встретила. В столовой к ней присоединились сестра Гиринг и сестра Рольф, и они вместе позавтракали. Она закончила есть и ушла из столовой первой; она не может сказать точно когда, но не позже восьми двадцати. Ненадолго вернувшись к себе в гостиную на третьем этаже, она отправилась в больницу и где-то около девяти появилась у себя в отделении. Разумеется, она была в курсе посещения инспектора по надзору за учебными заведениями для медсестер, поскольку Матрона сообщила ей об этом. Она также знала о предстоящей демонстрации — подробная программа обучения сестер висит в холле на доске. Она знала, что Джозефина Фоллон была больна, сестра Рольф звонила ей накануне вечером. Однако ей не было известно, что сестру Фоллон должна была заменить сестра Пирс. Она признает, что могла бы об этом узнать, если бы вовремя посмотрела на доску с объявлениями, по она как-то не удосужилась. Не было особых причин интересоваться этим. Находиться в курсе главной программы обучения медсестер — это одно дело, а беспокоиться о том, кто будет изображать пациентку, — совсем другое.

Она не знала, что сестра Фоллон возвращалась в Найтингейл-Хаус тем утром. Если бы ей это было известно, она бы строго отчитала ее. К тому времени, как она появилась в отделении, сестра Фоллон находилась уже в своей спальне и лежала в постели. Никто в отделении не заметил ее отсутствия. Очевидно, старшая сестра решила, что девушка в ванной или туалете. Разумеется, то, что старшая сестра не проверила это, не что иное, как халатность, но в то утро медсестры были особенно заняты, к тому же никому и в голову не могло прийти, что пациент, тем более одна из студенток-медсестер, поведет себя столь глупо. Сестра Фоллон, должно быть, покинула отделение минут за двадцать до ее прихода. Но вряд ли прогулка столь ранним утром могла повредить ее здоровью. Она быстро шла на поправку после гриппа, и у нее не наблюдалось никаких осложнений. Находясь в отделении, она не казалась особо подавленной; если у нее и были какие-то проблемы, то ими с сестрой Брамфет она не делилась. Сестра Брамфет считала, что раз девушку освободили от работы в отделении, то ей незачем было возвращаться в Найтингейл-Хаус.

Затем все тем же монотонным, лишенным эмоций голосом она перешла к описанию своих перемещений прошлой ночью. Матрона находилась на международной конференции в Амстердаме, поэтому она провела вечер одна у телевизора в сестринской гостиной. Спать она отправилась в Десять часов, по без четверти двенадцать проснулась от телефонного звонка мистера Куртни-Бригса. Она добралась до больницы коротким путем, лесом, и помогла дежурившей студентке-медсестре приготовить постель для больного. Она находилась рядом до тех пор, пока не удостоверилась, что кислород и капельница действуют надлежащим образом и что пациенту созданы все необходимые условия. В Найтингейл-Хаус она вернулась где-то чуть позже двух и, направляясь к себе в комнату, встретила сестру Морин Бэрт, которая выходила из туалета. Следом за ней появилась ее сестра-близняшка и она перекинулась с ними несколькими словами. Отказавшись от их предложения приготовить ей какао, она пошла прямо к себе в спальню. Да, сквозь замочную скважину в двери сестры Фоллон пробивался свет. Она не входила к ней в комнату, поэтому не знает, была ли девушка жива в это время или нет. Спала она очень крепко и в семь утра была разбужена сестрой Рольф, которая явилась к ней с известием, что Фоллон найдена мертвой. Девушку она не видела с того самого момента, когда после ужина во вторник ее освободили от обязанностей в отделении.

Затем она замолчала, и Делглиш спросил:

— Вам нравилась сестра Пирс? Или сестра Фоллон?

— Нет. Но я их и не ненавидела. Я не одобряю близких личных отношений между старшим персоналом и медсестрами-студентками. Любовь и нелюбовь не имеют к этому никакого отношения. Для меня важно одно — хорошие они медсестры или плохие.

— А они были хорошими медсестрами?

— Фоллон была лучше, чем Пирс. Она была куда умнее и к тому же обладала воображением. С ней не так-то просто было работать, но пациенты любили ее. Некоторые коллеги находили ее грубоватой, по только не пациенты. А Пирс старалась изо всех сил. Воображала, что похожа на юную Флоренс Найтингейл — по крайней мере, так она так считала. Ее всегда больше заботило то, какое впечатление она производит на окружающих. Но по своей сути она была глуповатой девушкой. Однако на нее можно было положиться. Пирс всегда поступала, как должно. Фоллон же делала то, что нужно. А для этого, кроме опыта, необходимо природное чутье. Подождите, пока настанет пора умирать, мой дорогой. И вы увидите разницу.

Итак, по ее словам, Джозефина Фоллон была умной девушкой с воображением. Он с трудом верил своим ушам. Меньше всего можно было ожидать, что сестра Брамфет удостоит своей похвалы именно эти качества. Вспомнив их беседу за ленчем, когда она настаивала на беспрекословном повиновении, он осторожно заметил:

— Я удивлен тем, что вы относите воображение к добродетелям медицинской сестры. У меня сложилось впечатление, что превыше всего вы ставите повиновение. Трудно себе представить, что такое, безусловно индивидуальное и даже крамольное качество, как воображение, может быть увязано со строгой субординацией и повиновением. Прошу прощения, если мои слова показались вам дерзкими. Эти рассуждения не имеют отношения к предмету разговора, просто мне интересно.

Еще как имеют отношение к тому, чем он здесь занимается; его любопытство далеко не праздное. Но ей это знать не обязательно.

— Повиновение справедливым требованиям старших ставится на первое место, — резко сказала она. — Наша служба целиком и полностью держится на строжайшей дисциплине; полагаю, вам не надо этого объяснять. И только тогда, когда принцип безусловного повиновения срабатывает как бы сам по себе, когда дисциплина становится внутренней потребностью, тогда можно учиться мудрости и смелой инициативе, которые в нужный момент позволяют пренебрегать правилами без плачевных последствий.

Она была не такой простой и упрямой конформисткой, как это казалось — или какой ей хотелось казаться — ее коллегам. И у нее, как ни странно, тоже имелось воображение. Эту ли Брамфет, подумал он, так хорошо знала и ценила Мэри Тейлор? И тем не менее Делглиш был убежден, что первое впечатление его не обманывает. По своей сути она оставалась ограниченной женщиной. Могла ли она быть, даже сейчас, провозглашая свою теорию, иной? «Научиться мудрости и смелой инициативе, чтобы пренебрегать правилами». Да, кто-то в Найтингейл-Хаус нарушил их — кто-то, у кого хватило на это смелости. Они смотрели друг на друга. Делглиш уже начал опасаться, не напустил ли Найтингейл-Хаус па него нечто вроде заклятия и не начала ли зловещая атмосфера этого дома влиять на его суждения. Ему вдруг почудилось, что глаза за толстыми линзами изменили свое выражение и он обнаружил в них жажду общения, желание быть понятой и даже призыв о помощи. Но потом все исчезло. Перед ним снова сидела ординарная, самая бескомпромиссная и цельная натура из всех его подозреваемых. И он закончил свой допрос.

5

Шел десятый час, но Делглиш и Мастерсон все еще торчали в офисе и им оставалось не мене двух часов работы, чтобы проверить и сравнить показания, отыскать несходство и набросать план работы на завтра, до того как прерваться и пойти домой. Решив предоставить все это Мастерсону, Делглиш набрал номер внутреннего телефона квартиры Матроны и справился, не уделит ли она ему минут двадцать. Вежливость и дипломатичность диктовали старшему инспектору держать хозяйку в курсе событий, но у него имелась еще одна причина, по которой ему хотелось увидеться с пей перед уходом из Найтингейл-Хаус.

Входную дверь она оставила для него открытой, и он, пройдя прямиком по коридору в гостиную, постучался и вошел. Очутившись в тихой, залитой мягким светом комнате, он удивился царящему в ней холоду. За каминной решеткой ярко горел огонь, но его тепло вряд ли достигало дальних углов. Он пересек комнату и, подойдя к Матроне, увидел, что она соответствующим образом экипирована в брюки из коричневого вельвета, кашемировый рыжеватый свитер с высоким воротом и подкатанными рукавами, из которых выглядывали тонкие кисти рук. Ее шея была закутана ярко-зеленым шелковым шарфом.

Они уселись рядом на диван. Делглиш заметил, что до его прихода она работала. К ножке маленького кофейного столика, на поверхности которого она разложила свои бумаги, был прислонен открытый портфель. На каминной полке стоял кофейник, и комнату заполнял упоительный аромат свежего кофе и горящих дров.

Она предложила ему па выбор кофе или виски — и все. Он попросил кофе, и она поднялась, чтобы принести чашку. Когда она вернулась и налила ему кофе, он спросил:

— Надеюсь, вам сообщили, что мы обнаружили яд?

— Да. Гиринг и Рольф приходили ко мне после беседы с вами. Полагаю, из этого следует, что именно он и явился причиной смерти?

— Скорее всего, да, если только сестра Фоллон не собственноручно спрятала баллончик. Но это маловероятно. Намеренно окутывать тайной самоубийство, прятать средство его исполнения, максимально запутывая следствие, было бы поступком эксгибиционистки или психопатки. А эта девушка, насколько мне известно, не являлась ни тем ни другим. Но мне хотелось бы выслушать вашу точку зрения.

— Я с вами совершенно согласна. Должна вам сказать, что Фоллон была на редкость трезвой натурой. Если бы она решилась на самоубийство, то для этого у нее должны были иметься весьма убедительные — по ее мнению, конечно, — причины и подходящий для исполнения задуманного момент. К тому же, я думаю, она непременно оставила бы короткую записку с объяснением своего поступка. Многие самоубийцы расстаются с жизнью с намерением причинить как можно больше хлопот окружающим. Но только не Фоллон.

— Возможно, это не слишком вежливо с моей стороны, но я хотел бы поговорить с кем-нибудь, кто на самом деле хорошо ее знал.

— А что говорит Мадлен Гудейл? — спросила Матрона.

— Сестра Гудейл думает, что ее подруга покончила с собой; однако так она считала только до тех пор, пока мы не обнаружили баллончик с никотином.

Он не сказал — где, а она не стала спрашивать. Ему не хотелось сообщать кому бы то ни было в Найтипгейл-Хаус, где был найден яд. Но одному из его обитателей это хорошо известно, и неосторожное упоминание о его местонахождении могло бы насторожить виновного.

— Есть еще один момент, — продолжил он. — Мисс Гиринг сообщила мне о том, что вчера ночью она принимала гостя у себя в комнате; она утверждает, что проводила его домой через вашу дверь. Это вас не удивляет?

— Ничуть. Я имею обыкновение оставлять дверь открытой в свое отсутствие, чтобы сестры могли пользоваться черным ходом. Это, по крайней мере, создает у них иллюзию личной свободы.

— Ценой ограничения вашей собственной?

— О нет. Само собой разумеется, они не заходят в квартиру. Я доверяю своим коллегам. И даже если бы это было не так, то здесь нет ничего такого, что могло бы их заинтересовать. Я храню все документы в своем кабинете в больнице.

Разумеется, она права. В этой квартире нет ничего такого, что могло бы заинтересовать кого-то, кроме него. Гостиная Матроны казалась ничем не примечательной и выглядела не менее скромной, чем его собственная в квартире на Куинхайт над Темзой. Возможно, это являлось одной из причин того, почему он почувствовал себя здесь почти как дома. Тут не было фотографий, которые могли бы навести на размышление; или заставленного накопленными за долгие годы безделушками бюро; или картин, способных выдать вкусы хозяйки; или каких-либо приглашений, свидетельствовавших о ее причастности к общественной жизни. Делглиш держал свою квартиру в полной неприкосновенности; одна только мысль, что кто-то мог бы входить в нее и выходить, когда ему вздумается, была для него просто невыносимой. Но здесь все имело куда более скрытный характер; независимость хозяйки охранялась столь ревностно, что даже ее личным вещам не позволялось выдавать ни одного малейшего секрета.

— Мистер Куртни-Бригс признался мне, что он был любовником Фоллон в самом начале ее обучения. Вы это знали?

— Да. Точно так же, как и то, что вчерашним гостем Мейвис Гиринг наверняка был Леонард Моррис. Сплетни по больнице разносятся со скоростью света. Не всегда можно вспомнить, кто принес последнюю скандальную новость; это просто становится известным, и все.

— И много у вас сплетничают?

— Возможно, больше, чем в другом, не столь затрагивающем человеческие чувства, месте. Вас это удивляет? Не следует ожидать большой разборчивости в средствах утешения мужчин и женщин, которым ежедневно приходится наблюдать за страданиями и постепенной деградацией человеческого тела.

Когда и с кем — или в чем, — подумал он, находит свое утешение она? В работе? В той власти, которую эта работа, несомненно, дает ей? А может, в астрологии, когда Матрона длинными ночами прослеживает траектории движения звезд? С Брамфет? Упаси боже, только не с Брамфет!

— И если вы думаете, что это Стивен Куртни-Бриге мог убить ее, желая спасти свою репутацию, сказала она, — то я в это не верю. Я знала об этой связи. Как и, не сомневаюсь, не менее половины больницы. Куртии-Бригса нельзя назвать особо осторожным. К тому же подобный мотив был бы важен лишь человеку уязвимому в общественном мнении.

— Каждый человек, в той или иной степени, уязвим перед общественным мнением.

Она кинула на него неожиданно острый взгляд своих невероятно больших глаз.

— Разумеется. Несомненно, Стивен Куртии-Бригс способен на убийство, чтобы не допустить личной трагедии или публичного позора, как и любой из нас. Но только не из-за боязни быть разоблаченным в том, что юная и привлекательпая особа соглашается делить с ним постель и что он, довольно уже немолодой мужчина, все еще способен брать от жизни радости везде, где может их найти.

Послышался ли ему в ее голосе оттенок презрения или даже негодования? Ему неожиданно вспомнилась сестра Рольф.

— А вы знаете о дружбе Хильды Рольф к Джулии Пардоу?

Она с горечью улыбнулась:

— Дружбе? Да, знаю и, думаю, понимаю их. Но я не совсем уверена, что вы это понимаете. Если их связь выплывет наружу, то обывательское мнение будет обвинять Рольф в том, что она развращает Пардоу. Но если эта юная особа и была кем-то развращена, то это произошло задолго до ее появления в больнице Джона Карпендера. Я не собираюсь вмешиваться. Все разрешится само собой. В течение ближайшего месяца Джулия Пардоу получит диплом квалифицированной медицинской сестры. Мне случайно известно о планах этой девушки, в которые не входит ее дальнейшее пребывание в нашей больнице. Боюсь, сестре Рольф ее отъезд доставит большое огорчение. Но мы должны быть к этому готовы.

Ее голос явно свидетельствовал о том, что она все видит и держит ситуацию под контролем. А также о том, что это не может являться предметом дальнейшего обсуждения.

Он допил свой кофе в молчании, потом поднялся, чтобы откланяться. Спрашивать больше было не о чем, к тому же он неожиданно почувствовал, что ее тон почему-то задевает его и даже воцарившееся молчание содержит в себе намек, что его присутствие докучает ей. Да и вряд ли оно могло быть желанным. Он уже привык к своей роли предвестника — в лучшем случае дурных новостей, а в худшем — большого несчастья. Но сейчас он решил не отягощать ее своим присутствием пи на одну минуту больше, чем это было необходимо.

Когда она поднялась, чтобы проводить его до дверей, он вежливо поинтересовался архитектурой дома и тем, как давно он находится в собственности больницы.

— Это трагичная и ужасная история, — сказала она. — Этот дом был построен в 1880 году местным мануфактурщиком, производившим пряжу и канаты, Томасом Найтингейлом, который выбился в люди и решил построить себе дом, соответствующий его новому положению. Название оказалось весьма удачным; однако оно не имеет ничего общего с Флоренс Найтингейл или же соловьем. Найтингейл жил в этом доме вместе с женой — детей у них не было — до 1886 года. А в январе того же года на одном из деревьев во дворе была найдена повесившейся девятнадцатилетняя служанка по имени Нэнси Горриндж, которую миссис Найтингейл взяла из приюта. Когда тело несчастной сняли с дерева, обнаружилось, что с девушкой плохо обращались, били и даже истязали на протяжении многих месяцев. Это были следы расчетливого садизма. Самое ужасное заключалось в том, что другие слугй, должно быть, знали о происходившем, но ничего не предпринимали. По их словам, с ними хорошо обращались; на суде они горячо защищали Найтиигейла, называя его заботливым и добрым хозяином. Это напоминает одно из тех современных судебных расследований по обвинению в жестоком обращении с ребенком, когда только один из членов семьи объявляется извергом, тогда как остальные виновны лишь в молчаливом соглашательстве с дурным обращением. Полагаю, они смакуют садизм со стороны или предпочитают умывать руки. И все же это странно. Ни один из них не выступил против Найтингейла, хотя общественное негодование не стихало еще в течение нескольких недель после суда. НайтингеЙл и его жена были осуждены и провели в тюрьме много лет. Как мне кажется, там они и умерли. В любом случае они больше ие вернулись в Найтингейл-Хаус. Он был продан вышедшему в отставку местному обувному промышленнику, который прожил в нем два года, пока ие пришел к заключению, что дом ему не нравится. Тогда он продал его управляющему больницей, прожившему здесь последние двенадцать лет своей жизни и завещавшему дом Джону Карпендеру. Этот дом всегда представлял определенную проблему для больницы; никто толком не знал, что с ним делать. Он не слишком-то подходит для школы медицинских сестер, но трудно сказать, для чего он вообще может подойти. Говорят, что ночью в это время года можно услышать, как в подвалах дома стонет дух несчастной Нэнси Горриндж. Сама я его ни разу не слышала. Но мы любим рассказывать эту историю своим студенткам. Этот дом никогда нельзя было назвать счастливым.

И менее всего сейчас, думал Делглиш, возвращаясь в свой офис. К истории о жестоком садизме и ненависти добавились еще две смерти.

Он отпустил Мастерсона домой, а сам уселся за стол, чтобы еще раз пристально изучить бумаги. Едва за сержантом захлопнулась дверь, как зазвонил городской телефон. Звонил руководитель лаборатории судебно-медицинской экспертизы, сообщивший, что получены окончательные анализы. Джозефина Фоллои умерла от отравления никотином, и этот никотин был взят из аэрозолевого баллончика для опрыскивания роз.

6

До того момента, как он наконец закрыл за собой дверь Найтингейл-Хаус и отправился в «Фальконерс армс», прошло еще два часа.

Дорога освещалась старинными фонарями, такими редкими и тусклыми, что большую ее часть пришлось идти в темноте. По пути ему не встретилось ни души, так что он охотно верил, что эта безлюдная дорога не пользуется популярностью у студенток с наступлением темноты. Дождь прекратился, однако поднялся ветер, который стряхивал со смыкающихся над головой веток вязов последние капли дождя.

Чувствуя их на своем лице и за воротником пальто, он досадовал на себя за то, что утром решил обойтись без машины. Деревья росли близко к дороге, отделяясь от нее лишь узкой полоской размокшего дерна. Несмотря на ветер, а также клубящийся среди деревьев и вокруг фонарей туман, эта ночь выдалась теплой. Дорога была не более десяти футов шириной. Должно быть, когда-то она служила главной подъездной дорожкой к Найтингейл-Хаус, она так долго петляла между зарослями берез и вязов, словно бывший хозяин дома надеялся ее длиной придать большую значимость собственной персоне.

Шагая по ней, он вспомнил о Кристине Дейкерс. Он виделся с девушкой в три сорок пять пополудни. В это время в больничном отделении царила тишина, и если сестра Брамфет находилась где-то поблизости, то она постаралась не попасться ему на глаза. Старшая сестра встретила и проводила его в палату сестры Дейкерс. Девушка сидела, прислонившись к подушкам, и выглядела такой румяной и довольной собой, словно только что разрешившаяся от бремени роженица.

Она приветствовала Делглиша с таким радушием, как если бы ожидала от него поздравлений и цветов. Кто-то уже принес ей вазочку с нарциссами, и на прикроватном столике у изголовья рядом с чайным подносом стояли два горшка с хризантемами, а по покрывалу были небрежно рассыпаны несколько журналов.

Рассказывая ему свою историю, она постаралась напустить на себя сдержанный, кающийся вид, но у нее это вышло не слишком убедительно. На самом деле она просто светилась от радости и облегчения. А почему нет? Ее навестила сама Матрона. Она призналась ей во всем и получила отпущение, так сказать, грехов. Эйфория освобождения от чувства вины волной захлестнула ее. Кроме того, подумал он, обе девушки, которые могли бы угрожать ей, теперь неопасны. Диана Харпер покинула больницу. А Хитер Пирс была мертва.

Но в чем именно сестра Дейкерс призналась Матроне? Откуда такое, с трудом сдерживаемое, ликование? Ему бы очень хотелось это знать. Но он покинул ее комнату почти с тем же, с чем и вошел. По крайней мере, подумал он, она подтвердила показания Мадлен Гудейл, касающиеся того периода времени, когда они вместе занимались в библиотеке. Если только, что маловероятно, это не тайный сговор. Обе обеспечили друг другу алиби на предмет того, что они делали до завтрака. А после завтрака, перед тем как пойти в демонстрационный зал, она сидела с чашкой кофе в оранжерее и читала «Нэрсинг миррор». Сестра Пардоу и сестра Харпер находились вместе с ней. Все три девушки ушли из оранжереи одновременно, заглянули на пару минут в ванную комнату и туалет на втором этаже, затем отправились в демонстрационный зал. Так что вряд ли у Кристины Дейкерс мог подвернуться удобный случай подлить никотин в аппарат для искусственного кормления.

Делглиш прошагал уже не менее пятидесяти ярдов, когда внезапно остановился, застыв на месте от звука, который на какое-то мгновение показался ему женским плачем. Он стоял напрягшись, вслушиваясь в доносившиеся издалека отчаянные рыдания. На миг все смолкло; казалось, утих даже ветер. Затем рыдания повторились снова, теперь уже совершенно отчетливо. Это не были звуки, издаваемые ночным животным или почудившиеся его усталому, возбужденному мозгу. Где-то, по левую сторону от него, в зарослях деревьев горько плакала женщина.

Он не считал себя суеверным, однако обладал довольно живым для мужчины воображением. И теперь, стоя в темноте и вслушиваясь в безутешные, перекрывающие шум ветра женские рыдания, почувствовал, как у него все застыло внутри. На несколько секунд он ощутил весь ужас и отчаянье несчастной Нэнси Горриндж, словно это она сама вцепилась в него своими холодными пальцами. Ее тоска и боль заставили его содрогнуться. Прошлое как бы наложилось на настоящее. Затем это мгновение прошло. Это был плач настоящей живой женщины. Он нажал кнопку фонарика и сошел с дороги в темноту под деревьями.

Где-то в двадцати ярдах от края торфяника он увидел небольшую деревянную избушку; ее тускло освещенное окно отбрасывало квадрат света на соседний вяз. Он подошел к ней, бесшумно ступая по промокшей земле, и толкнул незапертую дверь. В лицо ему пахнул теплый, густой запах дерева, смешанный с запахом парафина и еще кое-чего, — с запахом человеческого жилища. В драном, плетенном из ивовых прутьев кресле сидела девушка, освещенная светом стоящей на перевернутом ящике лампы.

На какое-то мгновение ему показалась, что перед ним животное, которое попало в ловушку. Они молча смотрели друг на друга. При его появлении рыдания мгновенно прекратились, как если бы были притворными, и на него уставились недоверчивые, горящие враждой глаза. Может, это животное и попало в беду, но оно находилось на своей территории и было готово обороняться. Когда она заговорила, ее голос прозвучал неприязненно и без всякого страха:

— Кто вы?

— Меня зовут Адам Делглиш. А вас?

— Морэг Смит.

— Я слышал о вас, Морэг. Вы должны были вернуться в больницу сегодня вечером.

— Ну да. И мисс Коллинз велела мне доложить обо всем руководству общежития, если хотите знать. Я просилась обратно в крыло медперсонала, раз мне нельзя больше оставаться в Найтипгейл-Хаус. Но как же! Нет и нет! Я слишком хорошо ладила с докторами! Так что к ним мне нельзя. А в Найтингейл-Хаус на меня катят черт знает что. Я просила позволения поговорить с Матроной, но сестра Брамфет сказала, что ее не следует беспокоить.

Она замолчала и принялась подкручивать огонь в лампе. Пламя вспыхнуло ярче. Она пристально посмотрела на Делглиша:

— Адам Делглиш. Чудное имя! Вы новенький, да?

— Я приехал сюда только сегодня утром. Полагаю, вам известно о сестре Фоллон. Я детектив. Хочу выяснить, как умерли она и сестра Пирс.

В первый момент ему показалось, что это известие вызовет у нее очередной приступ рыданий. Она открыла было рот, но, словно опомнившись, вздохнула и вновь закрыла его. Затем угрюмо сказала:

— Я ее не убивала.

— Сестру Пирс? Разумеется, пет. С какой стати?

— Кое-кто думает иначе.

— Кто это?

— Да тот инспектор, черт бы его побрал. Билл Бейли. Я знаю, куда он клонит. Задавал всем вопросы, а сам все время пялился на меня. Что вы делали с того момента, как встали? Чё, черт побери, он думает, я делала? Работала! Вот чё я делала. Любили ли вы сестру Пирс? Не обошлась ли она с вами когда-нибудь грубо? Пусть бы попробовала! И чё прицепился? Я даже не была с ней знакома. Да и в Найтингейл-Хаус прожила не более недели. Но я догадываюсь, чё он добивается. Всякий раз одно и то же. Свалить все на бедную горничную.

Делглиш прошел в глубь домика и уселся на стоявшую у стены скамью. Он хотел поговорить с Морэг, и случай для этого представился как нельзя более подходящий.

— Думаю, вы ошибаетесь, — начал он. — Инспектор Бейли вас вовсе не подозревает. Он сам мне это говорил.

Она недоверчиво хмыкнула:

— Да как можно верить хоть одному полицейскому? Господи, разве мой папаша не говорил мне об этом? Еще как подозревает. Чертов извращенец этот Бейли. Господи, да мой папаша порассказал бы вам кое-что об этой полиции.

Не сомневаюсь, полиции тоже есть что порассказать о твоем папаше, подумал Делглиш, однако отклонил этот предмет беседы как малопродуктивный. Само имя инспектора вызвало у Морэг целый поток обвинений, и она явно собралась их продолжить. Делглиш поспешил защитить своего коллегу:

— Инспектор Бейли лишь делает свою работу. Он не хотел запугать вас. Я сам полицейский и тоже должен задать вам кое-какие вопросы. Мы все так поступаем. У меня ничего не выйдет, если вы мне не поможете. Если сестра Пирс и сестра Фоллон были убиты, то я должен найти, кто это сделал. Они были совсем молоденькими. Сестра Пирс приблизительно вашего возраста. Не думаю, что им хотелось умереть.

Он не знал, как Морэг воспримет его призыв помочь правосудию, но заметил вспыхнувший огонек в ее настороженных острых глазках.

— Помочь вам! — В ее голосе звучала ирония. — Не смешите меня. Вы не тот тип, кому надо помогать. Кому, как не вам, знать, как молоко попало в кокосовый орех.

Делглиш задумался над этим неожиданным высказыванием и решил, что, при отсутствии доказательства обратного, оно должно означать комплимент. Он поставил свой фонарь на скамью стеклом вверх, так что тот отбросил на потолок яркое пятно света, и, теснее прижавшись спиной к стене, прислонился головой к толстой связке висевшего над ним волокна. И неожиданно почувствовал себя уютно.

— Вы часто приходите сюда? — как бы приглашая к беседе, поинтересовался он.

— Только когда я в растрепанных чувствах, — Ее тон предполагал, что это тот самый случай, когда любая здравомыслящая женщина примет меры предосторожности. — Здесь мне никто не мешает — произнесла она, а потом, словно защищаясь, Добавила: — Не мешал.

Делглиш уловил упрек:

— Я больше не потревожу вас здесь.

— О, я не об этом. Вы можете приходить, если захотите.

Возможно, ее голос звучал не слишком ласково, но она, несомненно, выразила ему доверие. Какое-то время они сидели молча, словно двое заговорщиков.

Эти толстые стены как бы сближали их, отгораживая от воя ветра и окружая покоем. Внутри домика воздух был сыроватым и прохладным, резко пахнувшим деревом, парафином и перегноем. Делглиш огляделся по сторонам. Здесь было довольно уютно. В углу лежала охапка соломы, стоял еще один стул, точно такой же, как тот, на котором устроилась Морэг, и перевернутый, покрытый клеенкой ящик, служивший столом. На нем он распознал след керосинового примуса. На одной из висевших на стене полок была пара кружек и алюминиевый чайник. Он решил, что в былые времена этим домиком пользовался садовник, который мог уединиться и отдохнуть здесь от работы, а также хранить свои припасы. Весной и летом это тихое, окруженное деревьями и птичьим пением место, подумал Делглиш, служило идеальным убежищем. Но сейчас была середина зимы.

— Простите мое любопытство, но разве вам не уютней в своей собственной комнате? Где вас никто не мог бы потревожить? — спросил он.

— В Найтингейл-Хаус не слишком-то уютно. Да и в крыле медперсонала не лучше. Мне правится тут. Здесь пахнет, как у моего папаши в сарае на делянке. И сюда никто не приходит после того, как стемнеет. Все боятся привидения.

— А вы нет?

— Я в них не верю.

Вот вам, подумал Делглиш, неоспоримое доказательство современного скептицизма. Она не верит в то, чего нельзя потрогать. Не терзаемая живым воображением, она, в случае обиды и расстройства, может вернуть себе душевное равновесие в этом уединенном месте, даже если это всего лишь никому не нужный сарай в саду. Он нашел это замечательным. Интересно, стоит ли пытаться выведать причину ее горя, может, посоветовать довериться Матроне? Неужели эти горькие слезы вызваны лишь чрезмерным интересом со стороны инспектора Бейли? Бейли отличный детектив, но не умеет находить с людьми общий язык. Конечно, у всех свои недостатки. Однако каждому опытному детективу хорошо известно, что крайне глупо запугивать свидетеля. И если это произошло, то черта с два он вытащит что-нибудь из нее — как правило, это бывает женщина, — даже если антипатия всего лишь подсознательная. Успех в деле расследования убийства в большой степени зависит от того, сумеет ли детектив повести себя так, чтобы люди захотели помочь ему. И видимо, Бейли потерпел полный провал с Морэг Смит. Но и Адам Делглиш в свое время также терпел поражения.

Он вспомнил, что говорил ему инспектор Бейли в той короткой беседе, когда передавал ему дело, о двух горничных: «Они не причастны к делу. Пожилая, мисс Марта Коллинз, работает в больнице уже сорок лет, и если бы она была одержима идеей убийства, то это уже давно бы как-нибудь да проявилось. Ее больше всего беспокоит похититель дезинфицирующего средства из туалета. Кажется, это воспринимается ею как личное оскорбление. Она, видимо, исходит из того соображения, что ответственна за туалет, а не за убийцу. Молодая же, Морэг Смит, на мой взгляд, слегка чокнутая и упрямая как осел. Может, она и способна на такое, только, убей меня бог, зачем ей это? Насколько мне известно, Хитер Пирс не сделала ей ничего такого, что могло бы вывести Морэг из себя. Да и в любом случае у нее вряд ли хватило на это времени. Морэг перевели из общежития медперсонала в Найтингейл-Хаус всего за день до того, как была отравлена Пирс. Мне кажется, она не слишком довольна переменой места, но это не повод начать убивать медсестер-студенток. К тому же девушка не выглядит испуганной. Упрямой, но не испуганной. Даже если это сделала она, сомневаюсь, что это можно было бы доказать».

Они продолжали сидеть молча. Он не стал выпытывать у девушки причину ее слез, подозревая, что ей просто нужно было как следует выплакаться, чтобы снять напряжение. За этим она и пришла сюда, в свое тайное убежище, и имела право на то, чтобы к ней не лезли в душу, даже если и нарушили-таки ее уединение. По своей натуре Делглиш был слишком сдержанным и не любил изливать свои чувства, хотя многим это давало иллюзию облегчения. Сам он редко в этом нуждался. Человеческая натура никогда не переставала интересовать его, но ничто больше в ней не могло бы удивить его. Он не стал мешать Морэг. Ему вовсе не казалось странным, что ей нравился этот пахнувший домом сарай.

Потом она начала сбивчиво бормотать, и он разобрал, что она продолжает жаловаться:

— Все время не спускал с меня глаз. Спрашивал одно и то же по сто раз. Уперся как баран. Видели бы, как он распускал передо мной свой хвост.

Неожиданно она повернулась к Делглишу:

— А вам не хочется заняться любовью? Делглиш сразу же насторожился:

— Нет. Я слишком стар, чтобы меня тянуло на такое, особенно когда я замерз и устал. В моем возрасте необходим комфорт, чтобы доставить удовольствие партнерше и не опозориться самому.

Она кинула на пего быстрый взгляд, одновременно недоверчивый и сочувствующий:

— Не такой уж вы и старый. В любом случае спасибо за носовой платок.

Она еще раз громко высморкалась, прежде чем вернуть ему платок. Делглиш торопливо сунул его в карман, поборов желание незаметно бросить его за скамью, Вытянув ноги и собираясь встать, он не разобрал, что она сказала ему.

— Что вы сказали? — спросил он, стараясь, чтобы его голос прозвучал как можно менее заинтересованным.

Она надула губы:

— Я сказала, что он не знает, что я пила это молоко, чтоб ему пусто было. Я об этом смолчала.

— То молоко, которое было приготовлено для демонстрации? Когда вы его пили?

Он старался не спугнуть ее. Однако последовавшая тишина и пара острых, вцепившихся в него глаз красноречиво свидетельствовали о том, что она насторожилась. Неужели она не соображала, насколько важно то, что она сейчас говорила ему?

— Часов в восемь, может, минутой раньше. Я вернулась в демонстрационный зал посмотреть, не забыла ли я там свою банку с полиролыо. А на передвижном столике стояла эта бутылка с молоком, ну я и отпила чуток. Совсем капельку сверху.

— Прямо из бутылки?

— Ну, чашки-то там не было. Мне страшно хотелось пить, и когда я увидела молоко, то немного выпила, вот и все.

И тут он задал самый важный вопрос:

— Вы отпили сливки сверху?

— Не было там никаких сливок. Молоко-то снятое.

Его сердце запрыгало как лягушка.

— Ну и что вы делали потом?

— Ничего не делала.

— А вы не побоялись, что сестра-наставница станет браниться из-за того, что бутылка не полная?

— А она не была неполной. Я долила в нее водички из-под крана. Я и отпила-то всего пару

глотков.

— И вы снимали запечатанную крышечку?

— Ну да, но только осторожно, чтобы никто

не подметил.

— И вы никому об этом не говорили?

— А меня никто не спрашивал. Этот чертов инспектор хотел знать, была ли я в зале. Я и сказала, что была, но только до семи часов, когда немного прибиралась там. Я чё, дурочка? Это чё, его молоко? Он за него не платил.

— Морэг, вы совершенно уверены насчет времени?

— Было восемь часов. Во всяком случае, столько показывали часы в зале, Я глянула на них, так как мне надо было идти помогать накрывать завтрак; служанки из столовой все позаразились гриппом. А кое-кто считает, что можно успеть в три места сразу. Потом я пошла в столовую, где медсестры и студентки как раз начинали завтракать. Еще мисс Коллинз вскинулась на меня: «Снова опоздала, Морэг!» Так что должно было точно быть восемь. Сестры всегда завтракают в восемь.

— И все они были в столовой?

— Само собой, все были там! Говорю же вам! Они завтракали.

Он и сам знал, что они все были там. Время от двадцати пяти минут девятого до без двадцати пяти девять — единственный интервал, когда все подозреваемые женского пола находились вместе, поглощая свой завтрак под наблюдением мисс Коллинз. И если рассказ Морэг не выдумка, а он ни капли не сомневался в его правдивости, то рамки расследования катастрофически сжимались. Только у шести человек не имелось твердого алиби на период от восьми часов утра до того момента, как в восемь сорок все собрались для проведения занятия. Следовало бы проверить показания, но он заранее знал, что это именно так. Подобного рода информацию он давно уже научился хранить в памяти и послушно извлекать ее по первому своему требованию. Сестра Рольф, сестра Гиринг, сестра Брамфет, сестра Гудейл, Леонард Моррис и Стивен Куртни-Бригс.

Он осторожно потянул девушку за руку, поднимая ее со стула на ноги:

— Пойдемте, Морэг. Я провожу вас в общежитие медперсонала. Вы слишком важный свидетель, и я не хочу, чтобы вы подхватили пневмонию до того, как я воспользуюсь случаем и сниму с вас показания.

— Ничего я не стану писать. Я не больно-то грамотная.

— За вас все запишут. Вам только останется подписать, и все.

— Тогда ладно. Я же не идиотка. Думаю, свое имя я сумею написать.

А ему необходимо быть рядом, чтобы убедиться в этом. Он решил, что сержант Мастерсон добьется от Морэг не больше толку, чем инспектор Ьейли. Лучше уж ему самому снять с нее показания, даже если это будет означать, что в Лондон он вернется позже планируемого времени.

Но это время не будет потрачено зря. Повернувшись, чтобы захлопнуть за собой дверь — у нее не имелось замка, — он, первый раз с того момента, как был найден никотин, почувствовал себя почти счастливым. Наконец-то он сделал шаг вперед. Можно сказать, что в целом денек выдался не таким уж плохим.

Глава 7

Dance macabre[4]

1

Было без пяти семь утра следующего дня. Сержант Мастерсон и детектив-констебль Грисон, вместе с мисс Коллинз и миссис Манси, находились на кухне Найтинтейл-Хаус. Мастерсону казалось, что все еще полночь, сырая и холодная. На кухне стоял аромат свежеиспеченного хлеба — настоящий деревенский запах, навевающий покой и ностальгию. Однако мисс Коллинз отнюдь не являла собой образ добродушной и приветливой деревенской кухарки. Подбоченясь и плотно сжав губы, она следила за тем, как Грисон ставит на среднюю полку холодильника бутылку с молоком.

— И какую они могут взять? — спросил сержант.

— Первую, что подвернется под руку. Как тогда, разве нет?

— Так они, по крайней мере, утверждают. Но у меня есть идея получше, чем просто сидеть и наблюдать за ними. Я тут кое-что придумал.

— Давайте. А мы понаблюдаем.

Немного погодя в кухне появились близнецы Бэрт. Обе не произнесли ни слова. Ширли открыла дверцу холодильника, и Морин взяла первую попавшую под руку бутылку. В сопровождении Мастерсона и Грисона они проследовали через пустынный и гулкий холл к демонстрационному залу. Зал был пуст, и занавеси опущены. Две флуоресцентные лампы освещали стоящие полукругом пустые стулья и высокую, узкую койку с прислоненным к подушкам манекеном гротескного вида — с дырой вместо рта и двумя зияющими отверстиями-ноздрями. Так же молча близняшки занялись своими приготовлениями. Морин поставила на передвижной столик бутылочку и аппарат для искусственного кормления и подкатила все это к койке. Достав из разных шкафчиков инструменты и пузырьки, Ширли разместила их на том же столике. Полицейские наблюдали за ними. Все действия заняли примерно двадцать минут, наконец Морин заявила:

— Это все приготовления, какие мы делали до завтрака. Перед нашим уходом зал выглядел точно так же.

— Ну хорошо, — сказал Мастерсон. — Теперь мы переведем стрелки наших часов на восемь сорок — на то время, когда вы вернулись обратно. Не вижу смысла тянуть волынку. Остальных студенток мы тоже пригласим сюда.

Близнецы послушно перевели свои карманные часы, а Грисон позвонил в библиотеку, где ожидали собравшиеся студентки. Девушки появились почти сразу же и в том же порядке, что и в то злополучное утро. Первой вошла Мадлен Гудейл, за ней одновременно Джулия Пардоу и Кристина Дейкерс. Ни одна из них не сделала попытки заговорить. Молча они расселись на стоявшие полукругом стулья, слегка поеживаясь, словно в помещении было холодно. Мастерсон отметил про себя, что они избегают смотреть на манекен. Когда все расселись по местам, он обратился к Морин:

— Ну хорошо, сестра. Теперь можете продолжить демонстрацию. Начинайте подогревать молоко.

Морин удивленно посмотрела на него.

— Молоко? Но ведь никто не смог бы… — Она запнулась.

— Никто не смог бы подмешать в него отраву? — докончил за нее Мастерсон. — Не беспокойтесь. Просто продолжайте. Я хочу, чтобы вы в точности повторили те действия.

Морин наполнила большой кувшин горячей водой из крана и, не откупоривая бутылочку, поставила ее туда на несколько секунд, чтобы подогреть молоко. Заметив нетерпеливый кивок Мастерсона, она сорвала крышку с бутылочки и налила молока в мензурку. Затем взяла со столика термометр и измерила температуру жидкости. Все словно зачарованные следили за ней. Без дальнейших указаний Морин взяла зонд и вставила его в безжизненный рот манекена. Ее руки действовали ловко и уверенно. Наконец она подняла стеклянную воронку выше уровня головы и остановилась.

— Продолжайте, сестра. Ничего страшного, если манекен слегка намокнет. Для этого он и сделан. Немного теплого молока вряд ли может разъесть его внутренности.

Морин слегка замешкалась. Сейчас глаза всех присутствовавших были прикованы к тонкой белой струйке. Вдруг она остановилась и, продолжая высоко держать руки, замерла в неудобной позе статуи.

— В чем дело? — произнес сержант. — Что-то не так?

Морин опустила мензурку к носу, затем, не говоря ни слова, передала ее своей сестре. Ширли понюхала жидкость и посмотрела на Мастерсона:

— Но ведь это не молоко, да? Это дезинфицирующий раствор. Значит, вы хотели проверить, сможем ли мы определить это или нет?

— Вы хотите сказать, что в прошлый раз это тоже была жидкость для дезинфекции? — спросила Морин. — Или что молоко было отравлено до того, как мы взяли его из холодильника?

— Нет. В тот раз с молоком было все в порядке. Что вы сделали с бутылочкой после того, как перелили молоко в мензурку?

— Я отнесла ее к мойке — вот туда, в угол, — и ополоснула. Извините, я об этом совсем забыла. Мне следовало сделать это раньше.

— Ничего страшного. Сделайте это сейчас. Морин поставила бутылочку на столик рядом

с мойкой, а помятую крышечку положила рядом. Ширли взяла ее и неожиданно замерла.

— Что такое? — тихо спросил Мастерсон. Девушка в замешательстве повернулась к нему:

— Здесь что-то не так. Не так, как было тогда.

— Не так, как тогда? Тогда вспоминайте. Не волнуйтесь. Постарайтесь успокоиться и вспомнить.

В зале повисла звенящая тишина. Затем Ширли резко повернулась к сестре:

— Я поняла, в чем дело, Морин! Все дело в крышке от бутылочки! Когда мы в тот раз брали стерилизованную бутылочку из холодильника, У нее была серебристая крышка. А когда мы после завтрака вернулись с ней в демонстрационную, она оказалась другой. Помнишь? Она была золотистой. Это было молоко с Чаннел-Айленд.

— Да, я тоже об этом вспомнила, — спокойно сказала сестра Гудейл со своего места. — Та крышка, которую я видела, была золотистого цвета.

Морин вопросительно посмотрела па Мастер-сона.

— Значит, кто-то подменил крышку? — удивленно спросила она.

Не успел он ей ответить, как Мадлен Гудейл снова спокойно сказала:

— Не обязательно крышку. Могли подменить и всю бутылочку.

Мастерсон промолчал. Выходит, старина Делглиш оказался прав! Решение использовать жидкость для дезинфекции было хорошо продуманным и взвешенным. Бутылочку, из которой пила Морэг Смит, подменили на бутылочку с едкой жидкостью. А куда же девалась настоящая? Почти наверняка ее оставили в маленькой кухоньке на этаже сестер. Разве не жаловалась сестра Гиринг мисс Коллинз, что молоко оказалось каким-то водянистым?

2

Делглиш быстро управился с делами в Скотлнед-Ярде и к одиннадцати часам был уже в Северном Кенсингтоне.

Дом сорок девять па площади Миллингтона оказался большим, обветшалым зданием в итальянском стиле с осыпавшейся по фасаду штукатуркой. В нем не было ничего примечательного. Он выглядел совершенно типичным для этой части Лондона. Внутри он явно разделялся на комнаты по типу общежития, поскольку в каждом окне висели разномастные занавески, а кое-где их не было вовсе. От дома исходила та же атмосфера таинственности и чрезмерной обособленности, что и от всего района. Делглиш обнаружил, что на крыльце нет ни скамейки, ни кнопки звонка, список жильцов также отсутствовал. Входная дверь оказалась незапертой. Пройдя через стеклянные двери, он попал в холл, где его встретил запах прокисшей еды, половой мастики и грязного белья. Оклеенные толстыми, потрескавшимися от времени и выкрашенными в коричневый цвет обоями стены холла блестели так, словно за много лет пропитались жиром и потом. Пол и лестницу застилал узорчатый линолеум, замененный новыми, более светлыми, кусками в тех местах, где старый пришел в такую негодность, что стало опасно ходить, а в основном — зашарканный и драный. Стены лестничного пролета были выкрашены в казенный зеленый цвет. Нигде никаких признаков жизни, но даже в это время дня Делглиш улавливал ее присутствие за плотно закрытыми, пронумерованными дверями, пока никем не остановленный поднимался по лестнице.

Комната номер 14 оказалась на верхнем этаже в самом конце. Подойдя к двери, он услышал резкое стаккато пишущей машинки. Старший инспектор громко постучал, и звук оборвался. Прошло довольно много времени, прежде чем дверь приоткрылась, и на него уставилась пара недоверчивых, настороженных глаз.

— Кто вы такой? Я занят. Мои друзья знают, что меня нельзя беспокоить по утрам.

— А я не ваш друг. Вы позволите войти?

— Полагаю, да. Только я не могу уделить вам много времени. Не думаю, что вам стоит тратить на меня свои усилия. Я не хочу вступать куда бы то ни было; у меня нет на это времени. И я не буду ничего покупать, потому что у меня нет денег. В любом случае у меня есть все необходимое.

Вместо ответа, Делглиш показал свое удостоверение:

— Я ничего не покупаю и не продаю, даже информацию, ради которой пришел сюда. Я здесь по поводу Джозефины Фоллон. Я полицейский, который расследует обстоятельства ее смерти. А вы, как я понял, — Арнольд Доусон.

Дверь раскрылась пошире.

— Тогда вам лучше войти. — Ни малейшего признака страха, только, пожалуй, настороженность в серых глазах.

Комната поражала своей неординарностью. Это была маленькая мансарда под покатой крышей со слуховым окном, почти полностью заставленная деревянными ящиками из нестругаиых и неокрашенных досок, на некоторых из них до сих пор можно было различить клеймо торговцев вином или колониальными товарами. Они были хорошо подогнаны друг к другу, так что стены от пола до потолка походили на разные по форме и размеру пчелиные соты, в которых хранился весь необходимый для жизни скарб. Часть из них была плотно набита книгами в твердых переплетах, другая — в мягких желтых обложках, Несколько ящиков обрамляли маленький электрокамин, вполне достаточный для обогрева такой клетушки. В одном из ящиков хранилась стопка чистого, хотя и неглаженого, белья. В другом стояли кружки с голубым ободком и прочая кухонная утварь. А еще в одном — даже различные сувениры, морские раковины, статуэтка стаффордширского терьера и баночка из-под джема с птичьими перьями. Узкая, застланная одеялом кровать стояла иод окном. Перевернутый ящик служил в качестве обеденного и письменного стола одновременно. Рядом стояло два раскладных брезентовых стула, какие обычно берут на пикник. Делглишу пришла на память статья из какого-то иллюстрированного воскресного издания, которая давала советы, как обставить свою гостиную (тире спальню) дешевле, чем за пятьдесят фунтов. Похоже, Арнольд Доусон обошелся куда меньшей суммой. Однако его комната не производила неприятного впечатления. Все в ней было предельно просто и функционально. На чей-нибудь вкус она могла показаться способной вызвать клаустрофобию, а в той дотошной аккуратности, с какой использовался каждый дюйм пространства, которому не позволялось оставаться незанятым, угадывалась даже некая маниакальность. Одним словом, комната принадлежала независимому и прекрасно организованному индивидууму, который, по его словам, имел все необходимое.

Ее жилец как нельзя лучше подходил к своему жилищу. Он выглядел до занудного аккуратным. Делглиш решил, что этому молодому человеку лишь немногим больше двадцати. Его рыжеватый свитер с воротником поло был безукоризненно чистым, каждый рукав аккуратно и абсолютно одинаково закатан, а из-под ворота свитера выглядывал краешек ослепительно белой рубашки. Потертые голубые джипсы, без единого пятнышка; были тщательно выстираны и отглажены. По центру каждой брючины шла отутюженная стрелка, а внизу их аккуратно подвернули и подшили, что при такой неформальной экипировке выглядело совершенно неуместным. На ногах Арнольд Доусон носил кожаные сандалии с пряжками, какие обычно можно увидеть на детях, и никаких носков. Почти белесые волосы были пострижены на средневековый манер, они шлемом обрамляли худощавое выразительное лицо с крючковатым, несколько крупным носом, небольшим ртом правильной формы и слегка капризным изгибом губ. Однако самым замечательным в наружности Доусона были уши. Таких крохотных ушей, как у него, Делглиш ни разу не видел ни у одного мужчины. Совершенно бескровные, они казались слепленными из воска. Он сидел на перевернутом желтом ящике с опущенными вниз длинными руками и внимательно глядел на Делглиша, похожий на центральную фигуру какой-то сюрреалистической картины, странный и как нельзя лучше соответствующий ячеистым стенам своего жилища. Пододвинув один из ящиков, Делглиш уселся напротив парня.

— Вам, разумеется, известно, что она умерла? — спросил он.

— Да, я читал об этом в утренних газетах.

— А вы знали, что она была беременна?

Это известие наконец-то вызвало какие-то эмоции. Напряженное лицо пария побледнело. Прежде чем ответить, он вздернул голову и несколько секунд смотрел на Делглиша:

— Нет, не знал. Она мне ничего не говорила.

— Она была на третьем месяце беременности. Случайно, не от вас?

Доусоп опустил взгляд на свои руки:

— Вполне возможно. Я не принимал никаких мер предосторожности, если вы это имеете в виду. Она говорила, чтобы я ни о чем не беспокоился, потому что сама обо всем позаботится. Она же, в конце концов, медсестра, и я надеялся, что она знает, как обезопасить себя.

— Как я подозреваю, она этого все же не знала. Может, вы расскажете мне обо всем по порядку?

— А я обязан?

— Нет. Вы не обязаны ни о чем говорить. Вы даже можете потребовать адвоката и как можно дольше тянуть волынку. Но какой в этом смысл?

Никто не обвиняет вас в ее убийстве. Но кто-то же сделал это? Вы знали ее и, по-видимому, любили. По крайней мере, какое-то время. И если вы хотите помочь нам, то постарайтесь пересилить себя и рассказать все, что знали о ней.

Доусон медленно поднялся на ноги. Он выглядел неторопливым и неуклюжим, словно старик. Растерянно осмотревшись вокруг, как если бы он что-то искал, Доусон сказал: — Я приготовлю чай.

Он поплелся к газовой плитке с двумя конфорками, пристроенной в правой части убогого бездействующего камина. Взвесив в руке чайник, словно проверяя, достаточно ли в нем воды, он зажег газ. Затем достал две кружки и поставил па ящик, который разместил между собой и Делглишем. В нем хранилась стопка газет, сложенных так аккуратно, будто их никогда не читали. Застелив одной из них поверхность ящика, он расположил на нем голубые кружки и бутылку с молоком с такой чопорностью, как если бы они собирались пить чай из роскошного сервиза. До тех пор, пока чай не поспел и не был разлит, он не проронил ни слова. Затем наконец сказал:

— Я не был ее единственным любовником.

— Она сама рассказала вам об остальных?

— Нет, но мне кажется, один из них был врачом. А может, и больше чем один. При данных обстоятельствах в этом нет ничего удивительного. Как-то мы разговаривали о сексе, и она сказала, что характер мужчины полностью проявляется во время занятий любовью. То есть если он эгоист, бесчувственная скотина или садист, то в постели этого ему не утаить, хотя когда он в одежде — вполне возможно. Потом она рассказала, что переспала с одним хирургом, после чего у нее возникло подозрение, что все тела, с которыми он до сих пор имел дело, были предварительно подвергнуты анестезии. Этот субъект так увлекся техникой секса, что ни разу не вспомнил, что имеет дело с бодрствующей женщиной. Она смеялась над подобными вещами.

— Но вы не считаете, что она была счастлива? Кажется, Доусон задумался. Только, бога ради, не нужно говорить: «А кто счастлив?» — подумал Делглиш.

— Нет. Не совсем. Не всегда. Но она умела быть счастливой. А это очень важно.

— Как вы познакомились?

— Я учусь на писателя. И всегда хотел стать только им и никем другим. Но мне приходится зарабатывать на жизнь, пока мой первый роман не будет закончен и опубликован. Поэтому я подрабатываю ночным оператором на телефонной линии связи с континентом. Моих познаний во французском для этого вполне достаточно. Да и платят там неплохо. У меня почти нет друзей, потому что у меня очень мало свободного времени. И я ни разу не спал с женщиной, пока не повстречал Джо. Похоже, я не слишком правлюсь женщинам. Познакомился я с Джо прошлым летом в парке Святого Джеймса. Она пришла туда, чтобы провести там свой выходной, а я — полюбоваться утками и самим парком. Я задумал сделать местом действия одной из сцен моего романа этот парк в июле, поэтому и отправился туда набросать кое-что. Она лежала на траве и смотрела в небо. Совершенно одна… Листок моего блокнота оторвался, и ветер погнал его по траве прямо ей на лицо. Я побежал за ним и извинился, а потом мы принялись ловить его вместе.

Доусон держал в руках кружку с чаем и смотрел в нее, словно это была поверхность июльского летнего озера.

— Это был странный день — жаркий, без солнца, с резкими порывами теплого ветра. Вода в озере казалась густой, как нефть.

Он немного помолчал, а когда Делглиш никак не отреагировал, продолжил:

— Мы познакомились и разговорились, и я пригласил ее к себе на чай. Сам не знаю, на что я надеялся. После чая мы еще поболтали, а потом она занялась со мной любовью. Кажется, она говорила, что не думала ни о чем таком, когда соглашалась зайти ко мне, но точно не помню. Я даже не знаю, почему-она согласилась прийти. Возможно, просто со скуки.

— А вы думали о сексе?

— Сам не знаю. Возможно. Я знал только одно: что хочу заняться любовью с женщиной. Мне хотелось испытать, что это такое. Такой опыт невозможно передать на бумаге, пока не попробуешь сам.

— А иногда даже и после этого. И как долго она снабжала вас набросками?

Похоже, парень не обратил внимания на ироничность вопроса.

— Она стала приходить сюда приблизительно раз в две недели, когда у нее был выходной. Мы никуда не ходили, разве что изредка в паб. Она приносила кое-что из продуктов и готовила сама. А потом мы болтали и отправлялись в постель.

— И о чем вы разговаривали?

— Говорил в основном я. Она мало что рассказывала о себе. Я знал только то, что ее родители погибли, когда она была ребенком, и что старая тетка забрала ее к себе в Кемберлен. Тетка тоже уже умерла. Не думаю, что у Джо было счастливое детство. Ей всегда хотелось стать медсестрой, но в семнадцать лет она подцепила туберкулез. Случай оказался не слишком тяжелым, и восемнадцать месяцев в швейцарском санатории излечили ее. Однако доктора не советовали ей становиться медсестрой, поэтому она несколько раз пыталась найти себе другое занятие. Почти три года была актрисой, но особого успеха не добилась. Потом работала официанткой, затем, некоторое время, продавщицей в магазине. Наконец она обручилась с одним парнем, но из этого ничего не вышло. Она сама разорвала помолвку.

— Она говорила почему?

— Нет. Сказала только, что узнала о своем женихе нечто такое, что сделало их брак невозможным.

— А не говорила ли она, кто был этот человек? Или чем он занимался?

— Нет, да я и не спрашивал. Могу лишь предположить, что он мог оказаться сексуальным извращенцем.

Заметив выражение лица Делглиша, Доусоп поспешно добавил:

— Я не знаю наверняка. Сама она ничего не говорила. Большая часть того, что я знаю о Джо, всплыла случайно во время наших бесед. Она редко рассказывала о себе. Просто у меня сложилось такое впечатление. В том, как она рассказывала о своей помолвке, чувствовалось горькое разочарование.

— И что потом?

— Ну, потом она решила, что все же может попытаться стать медсестрой. Она надеялась, что если ей повезет, то ей удастся пройти необходимую медицинскую комиссию. Она выбрала клинику Джона Карпендера, потому что хотела быть неподалеку от Лондона, но не в нем самом. Кроме того, она полагала, что в маленькой больнице и нагрузки окажутся не слишком большими. По лагаю, она боялась подорвать свое здоровье.

— Она рассказывала о больнице?

— Немного, У меня сложилось впечатление, что ей там было неплохо. В основном она делилась со мной интимными подробностями своих похождений.

— А вы не знаете, были ли у нее враги?

— Должно быть, имелись, раз кто-то убил ее, разве нет? Однако мне она ничего не говорила. Может, и сама не знала.

— А вам незнакомы эти имена?

Делглиш зачитал список людей — сестер, студентов, хирурга, фармаколога — всех тех, кто находился в Найтиигейл-Хаус в ночь смерти Джозефины Фоллон.

— По-моему, она упоминала при мне Мадлен Гудейл. Мне кажется, они дружили. Имя Куртни-Бригс мне тоже кажется знакомым. Но точно не помню.

— Когда вы в последний раз видели Джо?

— Недели три назад. Она пришла вечером, в свой выходной, и приготовила ужин.

— И какой она показалась вам в тот вечер?

— Чем-то обеспокоенной. Ей не слишком хотелось заниматься любовью. А перед тем, как уйти, она сказала, что мы больше не увидимся. Несколько дней спустя я получил письмо. В нем было что-то вроде этого: «Я вовсе не шутила. Пожалуйста, не надо пытаться встретиться со мной. Не беспокойся, ты ни в чем не виноват. Спасибо за все. Прощай. Джо».

Делглиш спросил, не сохранилось ли письмо.

— Нет, я храню лишь важные бумаги. Здесь и так мало места, чтобы еще складывать письма.

— И вы больше не пытались встретиться с ней?

— Нет. Она же просила не делать этого, так зачем же тогда? Если бы я знал о ребенке, то, возможно, да. Но я не уверен. Я не могу позволить себе содержать здесь ребенка. Ну, вы и сами это понимаете. Как бы я мог? Она не вышла бы за меня замуж, да и я не собирался жениться на ней. Я ни на ком не собираюсь жениться. Но я не думаю, что она покончила с собой из-за беременности. Только не Джо.

— Вот как? Вы считаете, что она не могла покончить с собой. Скажите тогда — почему?

— Она не из той породы людей.

— Да ладно вам! Давайте повод поубедительней.

— Это правда. — Его голос звучал вызывающе. — Я знал двух парией, которые впоследствии покончили с собой. С одним я учился вместе в выпускном классе. Другой был менеджером фирмы, владевшей химчисткой, где я какое-то время подрабатывал. Развозил заказы на фургоне. Так вот, в обоих случаях все говорили, как это ужасно и неожиданно. Однако для меня их самоубийство не явилось полной неожиданностью. Я не хочу сказать, что ожидал чего-то подобного. Просто я не был удивлен. Когда я думал об этих двух смертях, я верил, что такое возможно.

— Звучит не слишком убедительно.

— Джо не стала бы квитаться с жизнью. С чего бы это?

— Ну, тут можно привести множество причин. Жизнь ее не слишком задалась. У нее не было родных, кто мог бы позаботиться о ней, и совсем мало друзей. По ночам она плохо спала и чувствовала себя одинокой. В конце концов, ей посчастливилось выучиться на медсестру, но за несколько месяцев до выпускных экзаменов она узнает, что беременна. Она знала, что ее любовнику ребенок не нужен и что бесполезно искать у него утешения и поддержки.

— Да не искала она ни у кого ни утешения, ни поддержки! — вырвалось сердито у Доусона. — Именно это я и пытаюсь втолковать вам! Она спала со мной только потому, что ей этого хотелось. И я за нее не отвечаю. Я не отвечаю вообще ни за кого. Ни за кого! Только за самого себя. Она отлично знала, что делает. И она вовсе не походила на юную, неискушенную девушку, которой нужны были утешение и поддержка.

— Если вы считаете, что утешение и поддержка нужны только юным и неискушенным, то вы мыслите стереотипами. А если вы начинаете мыслить стереотипами, то закончите изложением их в своем творчестве.

— Не исключено, — сердито буркнул парень. — Но я считаю именно так.

Вдруг он вскочил на ноги и подошел к стене. Когда Доусон вернулся к импровизированному столу, Делглиш увидел в руках у него большой гладкий камень. Точно воспроизводящий форму яйца, камень уютно покоился в ладони юноши. Он был светло-серого цвета, в крапинку, как настоящее яйцо. Доусон дал ему съехать с ладони, и камень, покатавшись немного по поверхности стола, замер. Потом Доусои снова уселся на свое место и подпер голову руками. Они оба смотрели на камень. Делглиш молчал. Вдруг парень заговорил:

— Это она дала его мне. Мы вместе нашли его на пляже в Венторе на острове Райт. Мы ездили туда в прошлом октябре. Хотя вам, разумеется, об этом известно. Должно быть, именно так вы вышли на меня. Возьмите его, он на удивление тяжелый.

Делглиш взял камень в руки. Он оказался приятным на ощупь, гладким и прохладным. Совершенство его обкатанных морем форм ласкало глаз. Было приятно держать этот твердый и округлый предмет, которой так уютно укладывался в ладонь.

— Я ни разу не ездил к морю на каникулы, когда был ребенком. Отец умер, когда мне не исполнилось еще и шести лет, а у матери на это никогда не было денег. Так что моря я не видел. Джо решила, что будет здорово поехать туда вместе. Октябрь выдался очень теплым, помните? Из Портсмута мы добирались на пароме, где, кроме нас, было всего лишь с полдюжины человек. Остров тоже оказался пустынным. Мы прошли его пешком от начала в конец и не встретили ни души. Было достаточно тепло и пустынно, чтобы купаться нагишом. Тогда Джо и нашла этот камень. Она решила, что его можно использовать в качестве пресс-папье. Мне не хотелось оттягивать себе карманы такой тяжестью, но она все же взяла камень. А когда мы вернулись сюда, она отдала его мне в качестве сувенира. Я хотел, чтобы Джо оставила его у себя, но она сказала, что я забуду наш совместный отдых гораздо раньше ее. Вы понимаете? Она умела быть счастливой. Не уверен, что тоже могу, но эта девушка умела. А тот, кто умеет быть счастливым, никогда не покончит с собой. Только не после того, как он узнал, какой прекрасной порой бывает жизнь. Знала об этом и Коллетт. Это она писала «о тайном и яростном посыле, связующем ее с землей и всем, что изливается из ее груди». — Он посмотрел на Делглиша. — Коллетт была французской писательницей, — пояснил Доусои.

— Знаю. И вы считаете, что Джозефина Фоллоп умела чувствовать все это? — Уверен, что умела. Хоть и ненадолго. И не слишком часто. Но когда она была счастлива, то преображалась чудесным образом. Тот, кто хоть раз испытал подобное счастье, никогда не покончит с собой, потому что, пока жив, он надеется, что оно повторится снова и снова. Зачем же тт всегда лишать себя надежды?

— Ну а вы навсегда лишили себя чувства сострадания, — заявил Делглиш, — что, может, еще более важно. Однако, думаю, вы правы. Я тоже не верю, что Джозефина Фоллон покончила с собой. Уверен, ее убили. Вот почему я спрашиваю, знаете ли вы что-нибудь об этом.

— Нет. В ночь ее смерти я дежурил на телефонной станции. Но я лучше дам вам адрес, поскольку вы наверняка захотите это проверить.

— У нас нет никаких оснований предполагать, что убийство совершил кто-то посторонний, никогда не бывавший в Найтингейл-Хаус, но мы все же проверим.

— Вот вам тогда адрес.

Доусон оторвал клочок газеты, накрывавшей стол, достал из кармана карандаш и, почти касаясь головой бумаги, неразборчиво нацарапал адрес. Затем он тщательно сложил клочок бумаги, словно тот содержал в себе тайну, и подтолкнул его к Делглишу.

— Камень тоже заберите. Я хочу, чтобы он был у вас. Нет, прошу вас, возьмите. Вы находите меня бессердечным, потому что я не рву на себе волосы из-за ее смерти. Но это не так. Я хочу, чтобы вы нашли убийцу. От этого не будет пользы ни ей, ни ему, но я все равно хочу, чтобы вы нашли его. И мне страшно жаль. Но я не могу дать волю своим чувствам. Не могу позволить себе страдать. Вы меня понимаете?

Делглиш взял камень и поднялся.

— Да, — ответил он. — Понимаю.

3

Мистер Генри Эркюхарт из «Эркюхарт, Уимбаш и Портвэй» был адвокатом Джозефины Фоллон. Встречу с Делглишем он назначил на 12.25 — довольно неудобное время, как считал старший инспектор, — видимо, с целью подчеркнуть, что каждая минута адвокатского времени чрезвычайно дорога и он в состоянии уделить полиции не более получаса перед ленчем. Делглиша приняли сразу же. Он сомневался, чтобы простой детектив-сержант был бы встречен с такой же предупредительностью. Это являлось одним из тех небольших преимуществ, которыми Делглиш оправдывал свою страсть к ведению следствия лично, всеми силами противясь оказываемому на него давлению стать кабинетным детективом, который руководит следствием из-за стола и командует целой армией из детективов-констеблей, криминалистов, фотографов, экспертов по отпечаткам и прочих специалистов. Подчиняясь его распоряжениям, они вполне успешно отстраняли бы его от всех подробностей, кроме имен главных преступников. Делглиш знал, что слывет детективом, который умеет быстро распутать дело, но он никогда не гнушался заняться тем, что иные его коллеги сочли бы заданием для детектива-констебля. И, как результат, он порой добывал такую информацию, которую другой, менее опытный следователь мог бы и упустить. Хотя с мистером Генри Эркюхартом он не слишком на это рассчитывал. Их беседа обещала быть не более чем церемонным и педантичным обменом и без того известными фактами. Однако ему нужно было съездить в Лондон; в Скотленд-Ярде у него имелись кое-какие дела. К тому же всегда приятно прогуляться зимним утром по залитым солнцем укромным уголкам Сити.

«Эркюхарт, Уимбаш и Портвэй» считалась одной из наиболее уважаемых и процветающих адвокатских фирм Сити. Делглиш понимал, что очень немногие из клиентов мистера Эркюхарта могли быть замешаны в деле об убийстве. Разумеется, время от времени они могли испытывать некоторые трудности с королевским проктором[5]; они могли, вопреки советам, ввязаться в сомнительного рода тяжбу или упрямо настаивать на составлении спорных завещаний; они могли обращаться за помощью к своим адвокатам, дабы избежать ответственности за ведение автомобиля в нетрезвом состоянии; хотя чаще всего их приходилось выпутывать из последствий их безрассудств и разного рода глупостей. Но если дело касалось убийства, то тогда все должно было быть по закону.

Комната, в которую ввели Делглиша, вполне могла бы послужить декорацией офиса преуспевающего адвоката в каком-нибудь спектакле. За каминной решеткой горел сложенный высокой горкой уголь. С портрета над каминной полкой на своего правнука с одобрением взирал основатель фирмы. Письменный стол, за которым восседал правнук, относился к тому же периоду, что и портрет, и являл собой образец тех же качеств основательности, надежности и достатка, едва не граничивших с роскошью. На противоположной стене висела небольшая, писанная маслом картина. Делглиш решил, что она очень похожа на работу Яна Стина. Эта картина как бы заявляла всему миру, что фирма умеет разбираться в живописи и может позволить себе повесить на стену настоящий шедевр.

Мистер Эркюхарт, высокий, аскетичного вида мужчина со слегка серебрящимися висками, чем-то напоминавший бывшего школьного наставника, как нельзя лучше соответствовал роли преуспевающего адвоката. Он был одет в превосходно сшитый костюм из облагороженного твида, как если бы понимал, что более ортодоксальный деловой костюм в полоску мог бы превратить его в карикатуру. Адвокат принял Делглиша, не проявляя никаких внешних признаков любопытства или озабоченности, однако, отметил с любопытством Делглиш, ящичек из картотеки с именем мисс Фоллон уже стоял перед ним на столе. Старший инспектор изложил причину своего прихода коротко и ясно:

— Вы можете что-либо рассказать мне о пей? При расследовании убийства любые сведения о жертве и ее прошлой жизни могут оказаться полезными.

— А вы теперь уверены, что это убийство?

— Ее отравили, добавив никотин в виски, которое она имела привычку выпивать перед сном. Насколько нам известно, она понятия не имела о том, что в оранжерее в шкафу хранится опрыскиватель для роз, но если бы она это знала и ей пришло бы в голову воспользоваться им, то сильно сомневаюсь, чтобы она потом намеренно стала прятать баллончик.

— Понятно. Значит, есть предположение, что яд, убивший первую девушку — Хитер Пирс, кажется? — предназначался для моей клиентки?

Мистер Эркюхарт слегка склонил голову и плотно сложил кончики пальцев рук, как если бы советовался со своим подсознательным, высшим началом или же духом бывшей подопечной, перед тем как поведать все, что ему известно. Делглиш решил, что он просто тянет время. Эркюхарт был человеком, который прекрасно знает, как далеко он намерен зайти, с профессиональной или с любой другой точки зрения. Так что эта пантомима выглядела неубедительной. Те сведения, которые он сообщил ему, не добавили ничего существенного к голому скелету жизненного пути Джозефины Фоллон. В его рассказе присутствовали только факты. Сверяясь с разложенными перед ним бумагами, он перечислял их в логической последовательности, четко и без эмоций. Время и место рождения; обстоятельства смерти родителей; последующий переезд к пожилой тетке, которая вместе с Эркюхартом являлась опекуншей мисс Фоллон до ее совершеннолетия; дата и обстоятельства смерти тетки от рака матки; средства, доставшиеся Джозефине, и подробный отчет о том, как и куда они были вложены; где жила девушка после того, как ей исполнился двадцать один год, — в той степени подробности, как сухо подчеркнул адвокат, в какой она давала себе труд известить его. — Она была беременна, — сообщил Делглиш, — Вы знали об этом?

Нельзя сказать, чтобы эта новость огорошила адвоката, хотя его лицо приобрело несколько болезненное выражение человека, так до конца и не смирившегося с несовершенством этого мира.

— Нет. Она ничего мне не говорила. Хотя вряд ли я мог ожидать от нее подобного откровения, если только, разумеется, ей не вздумалось бы возбудить дело об установлении отцовства в судебном порядке. Полагаю, вопрос об этом не стоял.

— Она сказала своей подруге, Мадлен Гудейл, что собирается сделать аборт.

— Вот как. Дорогое и, па мой взгляд, весьма неблаговидное дело, несмотря на недавнюю легализацию. Конечно, с точки зрения морали, а не закона. Недавнее узаконивапие абортов…

— Я в курсе этого, — перебил его Делглиш. — Так это все, что вы можете рассказать мне?

В голосе адвоката послышались неодобрительные потки.

— Я и так уже сообщил вам больше чем достаточно фактов о ее прошлом и о ее финансовом положении — в том объеме, в котором они мне известны. Что же касается последних событий ее интимной жизни, то тут, боюсь, ничем не могу вам помочь. Мисс Фоллон редко советовалась со мной. Да у нее и не возникало причин для этого. Последний раз она обращалась ко мне по поводу своего завещания. Полагаю, вам уже известно о его условиях не хуже моего. Единственной наследницей объявлена мисс Гудейл. Все состояние оценивается приблизительно в двадцать тысяч фунтов.

— А до этого было какое-то другое завещание?

То ли Делглишу показалось, то ли ои и в самом деле уловил, как слегка напряглись мышцы лица адвоката и едва заметно сдвинулись брови, пока он выслушивал не слишком желанный для себя вопрос.

— Их было два, однако второе так и осталось неподписанным. Первое, составленное после достижения совершеннолетия, оставляло все различным благотворительным медицинским фондам, включая исследования в области лечения рака. Второе она предполагала оформить по случаю своего брака. У меня сохранилось ее письмо.

Адвокат протянул его Делглишу. Оно было отправлено из Вестминстера и написано твердым, уверенным и совсем не женским подчерком.

«Дорогой мистер Эркюхарт!

Пишу, чтобы поставить Вас в известность о своем предстоящем замужестве с мистером Питером Куртни, которое состоится 14 марта и будет оформлено в регистрационной палате Мэрилебона. Он актер; возможно, Вы слышали о нем. Будьте добры подготовить завещание, чтобы я могла подписать его к указанной дате. Я хочу оставить все свои деньги мужу. Его полное имя — Питер Альберт Куртни Бригc. Без дефиса. Полагаю, Вам необходимо знать это для составления завещания. Мы собираемся жить по этому же адресу.

Кроме того, мне потребуются деньги. Не были бы Вы так любезны попросить Варрапдеров приготовить для меня к концу месяца 2 000 фунтов? Заранее благодарю Вас. Надеюсь, что у Вас и мистера Сартиса все в порядке. Искренне Ваша,

Джозефина Фоллон».

Холодное, деловое письмо, подумал Делглиш. Никаких объяснений. Никаких рассуждений. Никаких выражений счастья или надежд. И, если уж на то пошло, нет приглашения на свадьбу.

— Варрандеры — это ее биржевые брокеры, — пояснил Эркюхарт. — Она всегда вела свои дела с ними через нас, а мы вели все ее деловые бумаги. Она хотела, чтобы этим занимались мы. Говорила, что предпочитает путешествовать налегке.

Он повторил эту фразу, самодовольно улыбаясь, словно находил ее чем-то примечательной, затем посмотрел на Делглиша, как бы ожидая его комментария.

— Сартис — мой клерк, — продолжил адвокат. — Она всегда спрашивала о нем.

Похоже, этот факт он находил более загадочным, чем содержание самого письма.

— Питер Куртни повесился, — сказал Делглиш.

— Совершенно верно, за три дня до свадьбы. И оставил записку для коронера. К счастью, на судебном дознании ее не зачитывали. В ней все предельно ясно изложено. Куртни писал, что собирался жениться с целью разрешить свои финансовые и личные проблемы, однако в последний момент обнаружил, что не в силах пойти на это. Он явно был законченным игроком. Насколько мне известно, непреодолимое увлечение азартной игрой является заболеванием, родственным алкоголизму. Я мало что понимаю в его симптомах, но вполне допускаю, что последствия могут быть самыми трагичными, особенно для актера, чей доход хотя и не мал, по крайне непостоянен. Питер Куртни увяз в долгах по уши и был не в состоянии избавиться от пагубного пристрастия, из-за которого его долг день ото дня становился все более внушительным.

— А что насчет личных проблем? Насколько я в курсе, он был гомосексуалистом. В свое время об этом ходили сплетни. Вам известно, знала ли об этом ваша клиентка?

— У меня нет на этот счет никаких сведений. Крайне сомнительно, чтобы она не знала, раз уж дело дошло до помолвки. Хотя, конечно, она могла оказаться до такой степени самоуверенной и наивной оптимисткой, что надеялась вылечить его. Я отсоветовал бы ей выходить за него замуж, спроси она моего мнения, но, как я уже говорил, она со мной не советовалась.

И вскорости, всего через пару месяцев, подумал Делглиш, она поступила в школу медсестер при клинике Джона Карпендера и начала спать с братом Питера Куртни. Почему? Потому что ей было одиноко? Или скучно? В отчаянной попытке все забыть? Или расплачивалась за услуги? Тогда какие? Может, это обыкновенное сексуальное влечение, особенно если учесть, что физический контакт значительно проще, когда речь идет о человеке, по внешним данным являющемся имитацией недавно утраченного возлюбленного? Или ей необходимо было вернуть себе уверенность, что она способна привлекать к себе мужчин с нормальной, гетеросексуальной ориентацией? Сам Куртни-Бригс считал, что инициатива исходила от нее. И несомненно, именно она положила конец этой любовной связи. Трудно было ошибиться — хирург был обижен на женщину, которая по собственной воле решила расстаться с ним до того, как успела ему надоесть. Вставая с кресла, Делглиш сказал:

— Брат Питера Куртни работает хирургом-консультантом в клинике Джона Карпендера. Но вы, вероятно, об этом знаете.

Генри Эркюхарт скривил губы в натянутой улыбке:

— Конечно знаю. Стивен Куртни-Бригс мой клиент. В отличие от своего брата он оставил дефис в своей фамилии и добился большого успеха в жизни. — И без всякой связи добавил: — Когда умер брат, он находился в отпуске, на яхте своего друга в Средиземном море. Он немедленно вернулся домой. Для него смерть брата была не только серьезным потрясением, но и поставила его в весьма неловкое положение.

Так оно и должно было быть, подумал Делглиш. Хотя мертвый Питер ставил его в куда менее неловкое положение, чем живой. Несомненно, Стивену Куртни-Бригсу поначалу льстило наличие в семье известного актера, младшего брата, который, не конкурируя с ним, мог добавить блеска к патине его успеха и обеспечить ему доступ в сумасбродный мир сцены. Однако актив превратился в пассив; герой превратился в объект насмешек или в лучшем случае жалости. Такое падение трудно было бы простить.

Пятью минутами позже Делглиш, обменявшись рукопожатиями с Эркюхартом, оставил его кабинет. Когда он проходил через холл, девушка за коммутатором, заслышав его шаги, оглянулась, вспыхнула и застыла на мгновение в замешательстве с телефонным штекером в руке. Она была хорошо вышколена, но все-таки недостаточно хорошо. Не желая смущать ее и дальше, Делглиш улыбнулся ей и быстрым шагом покинул здание. Он не сомневался, что, выполняя указание Эркюхарта, она пыталась дозвониться до Стивена Куртни-Бригса.

4

Сэвил-Меншс, находившийся неподалеку от Мэрилебон-роуд, представлял собой большой дом конца викторианской эпохи — респектабельный и солидный, но без показной роскоши — со сдаваемыми внаем квартирами. Мастерсону, как он и ожидал, не сразу удалось отыскать место для парковки машины, поэтому в дом он вошел уже позже половины восьмого. Большую часть холла занимали лифт, огражденный вычурной металлической решеткой, и стойка, за которой восседал портье в униформе. Мастерсон, в намерения которого не входило распространяться о целях своего визита, небрежно кивнул портье и взбежал яверх по лестнице. Квартира номер 23 располагалась на втором этаже. Нажав кнопку дверного звонка, он приготовился ждать.

Однако двери почти сразу же распахнулись, и он едва не упал при виде возникшего перед ним видения. Им оказалась похожая на карикатуру на размалеванную проститутку женщина в коротком платье из огненно-красного шифона, которое выглядело бы нелепым даже на куда более молодой особе. До неприличия низкое декольте выставляло напоказ не только ложбинку между ее отвисшими грудями, но и чашечки бюстгальтера. Толстый слой пудры тщетно пытался прикрыть увядшую, испещренную морщинками пергаментную кожу. Ресницы были густо накрашены; ломкие, сухие волосы, обесцвеченные до неестественной белизны, мелкими буклями обрамляли нарумяненное, как у куклы, лицо; намазанный ярко-красной помадой рот раскрылся от удивления. Их замешательство было обоюдным. Оба вытаращились друг на друга с таким недоумением, словно не верили собственным глазам. То, как выражение облегчения сменилось разочарованием, выглядело почти комичным.

Первым оправился от замешательства Мастерсон.

— Вы не забыли, — проговорил оп, — что я звонил вам сегодня утром и договорился о встрече?

— Я не могу принять вас сейчас, потому что уже ухожу. Я думала, это мой партнер по танцам. Ведь вы же собирались прийти пораньше.

Резкий, недовольный голос из-за нотки разочарования звучал еще неприятнее. Ему показалось, что она вот-вот захлопнет дверь перед его носом, поэтому он поспешил просунуть ногу в дверной проем:

— Прошу прощения, меня задержали непредвиденные обстоятельства.

Непредвиденные обстоятельства. Ну да. Совершенно непредвиденные. Изматывающее, но доставившее невероятное удовольствие занятие любовью на заднем сиденье машины потребовало значительно больше времени, чем Мастерсон мог бы себе позволить. К тому же часть времени ушла на поиски укромного уголка, что, несмотря на темноту зимнего вечера, оказалось не таким уж простым делом. С Гуилдфорд-роуд можно было свернуть в несколько проулков, выводящих на пустыри с заросшими травой лужайками и редкими просеками, но Джулия Пардоу оказалась на редкость привередливой. Всякий раз, когда Мастерсон притормаживал у подходящего укромного местечка, он слышал ее спокойное «не здесь». А увидел он ее, когда она собиралась сойти с тротуара на пешеходный переход, ведущий ко входу на станцию Хитерингфилд. Остановив машину, он, вместо того чтобы помахать рукой, потянулся и открыл дверцу с другой стороны. Замешкавшись всего лишь на секунду, она подошла к сержанту в своих высоких, до колен, сапожках, покачивая бедрами и, не говоря ни слова и не глядя на него, осторожно скользнула на сиденье рядом с ним.

— Собрались в город? — поинтересовался он. Она молча кивнула и, не сводя глаз с лобового стекла, таинственно улыбнулась. Все вышло на редкость просто. За всю дорогу она едва обронила с десяток слов. Все его намеки и заигрывания, которых, как ему казалось, требовали условия игры, оставались без ответа. Джулия Пардоу вела себя так, словно он был шофером, вместе с которым ей пришлось ехать лишь в силу необходимости. В конце концов, испытывая досаду и унижение, он принялся гадать, где мог допустить ошибку. Однако сосредоточенная молчаливость девушки и то, как ее голубые глаза впимателыю следили за его руками, то поглаживавшими руль, то переключавшими рычаг коробки скоростей, вернули ему уверенность. Она хотела его не меньше, чем он ее. Однако нельзя сказать, что они справились с этим быстро. К его удивлению, она все же кое о чем сказала. Оказывается, она направлялась на встречу с Хильдой Рольф; они собирались вначале поужинать, а затем пойти в театр. Что ж, теперь им придется идти в театр без ужина или же пропустить первый акт; но ее, похоже, не расстраивало ни то ни другое.

Удивившись и лишь слегка заинтересовавшись, Мастерсон спросил:

— А как ты объяснишь свое опоздание сестре Рольф? Или ты теперь не станешь утруждать себя встречей с ней?

Она пожала плечами:

— Скажу ей правду. Ей это следует знать. Заметив, как Мастерсон вдруг нахмурился, она поспешила его успокоить:

— Не волнуйтесь! Она не станет наушничать мистеру Делглишу. Хильда не такая.

Мастсрсону оставалось лишь надеяться, что это так. Таких вещей Делглиш не прощал.

— И что она сделает?

— Если я ей скажу? Думаю, бросит работу. Оставит клинику Джона Карпендера — она уже по горло сыта этой богадельней и до сих пор не ушла оттуда только из-за меня.

С трудом возвращая свои мысли от ее высокого, безжалостного голоса к настоящему, Мастерсон выдавил улыбку и примирительным тоном сказал стоящей перед ним женщине, так разительно отличавшейся от той, другой:

— Понимаете, пробки… Мне пришлось добираться сюда от Хемпшира. Но я не задержу вас надолго.

Небрежным жестом представив ей свое служебное удостоверение, он боком проскользнул в квартиру. Она даже не попыталась помешать ему. Глаза ее ничего не выражали, а мысли явно витали где-то в другом месте. Как только она закрыла дверь, зазвонил телефон. Не сказав пи слова, она оставила сержанта стоять в холле и почти бегом бросилась в комнату слева. Он слышал, как она протестующе повысила голос. Кажется, сначала она кого-то укоряла, затем принялась умолять. Потом наступила тишина. Мастерсон тихо прошел в холл и напряг слух. Ему показалось, что он слышит, как набирают номер. Женщина заговорила снова, но слов было не разобрать. Разговор занял всего несколько секунд. Затем опять последовал набор номера. Еще одни уговоры. И так она звонила по четырем номерам и лишь потом вернулась в холл.

— Что-то случилось? — спросил Мастерсон. — Может, я могу чем-то помочь?

Прищурившись, женщина пристально смотрела на него, словно кухарка, придирчиво оценивавшая соответствие цены и качества куска говядины. Затем, ни с того ни с сего, спросила:

— А вы умеете танцевать?

— Я был чемпионом по танцам среди сотрудников полиции на протяжении целых трех лет, — соврал Мастерсои. В полиции — что неудивительно — соревнования по танцам не проводились, однако он решил, что вряд ли ей это известно, и эта очередная ложь, как и все прочие, вышла у пего легко и непринужденно.

И снова пристальный, оценивающий взгляд.

— Тогда вам необходим смокинг. У меня сохранились вещи Мартина. Я собиралась продать их, но покупатель пока не пришел за ними. Обещал сегодня, но так и не явился. Разве можно полагаться на кого бы то ни было в наши дни? С виду у вас одинаковый размер. До болезни он был таким же широкоплечим.

Мастерсон с трудом поборол в себе желание рассмеяться.

— Я был бы рад помочь вам разрешить ваши затруднения, — стараясь говорить серьезно, произнес он. — Но я на службе и приехал сюда за информацией, а не затем, чтобы танцевать всю ночь,

— И вовсе не всю. Бал заканчивается в одиннадцать тридцать. Это бал медалистов Деларю в танцзале «Афинский» на Стрэнде. Поговорить мы могли бы и там.

— Но здесь было бы удобней.

Ее увядшее лицо сделалось упрямым.

— Я не стану разговаривать здесь.

Она говорила с раздраженной настойчивостью капризного ребенка. Потом в ее голосе прозвучал ультиматум:

— На балу или нигде.

Они молча смотрели друг на друга. Мастерсон взвешивал все за и против. Сама по себе идея выглядела просто абсурдной, хотя, с другой стороны, если она упрется, ему ничего из нее не вытянуть. Делглиш отправил его в Лондон за информацией, и гордость не позволяла сержанту вернуться в Найтингейл-Хаус с пустыми руками. Но позволит ли ему гордость весь остаток вечера сопровождать на публике эту размалеванную клячу? Танцы не пугали его. Это было одним из его умений — хотя и не самым главным, — этому его обучила Сильвия. Эта сладострастная блондинка, лет на десять старше его самого, бывшая замужем за туповатым банковским служащим, которому на роду было написано стать рогоносцем, с ума сходила по танцам. Вместе они совершенствовали свое мастерство, завоевывая в соревнованиях сначала бронзовые, затем серебряные и, наконец, золотые медали, пока не заартачился муж. Сильвия начала поговаривать о разводе, и Мастерсон пришел к заключению, что их отношения уже перестали быть взаимно полезными, не говоря уже о том, что ему опостылело заниматься любовью где попало, а служба в полиции обещала вполне реальную карьеру для человека с амбициями, который искал случая взять реванш за бесцельно потраченное время. Теперь вкусы Мастерсона относительно женщин и танцев переменились, и у него стало меньше времени как на то, так и на другое. Однако Сильвия научила его многому. А как говаривали в школе детективов, на полицейской службе ни одно умение не пропадает даром.

Нет, с танцами проблем не будет. Вот как бы она сама не подкачала. В любом случае вечер можно считать пропавшим, пойдет он с ней или нет — она все равно, рано или поздно, заговорит. Вот только когда? Делглиш не любил тянуть резину. А сейчас расследовался один из тех случаев, когда круг подозреваемых сужался до небольшой замкнутой группы людей, и старший инспектор не собирался тратить па это больше недели. Вряд ли он похвалит своего подчиненного за потраченный впустую вечер. К тому же необходимо оправдать свое лирическое отступление в машине. Так что с пустыми руками ему лучше не возвращаться. Да какого черта! Вот уж будет что порассказать ребятам. А если вечер окажется совершенно несносным, оп всегда сможет от нее отделаться. Главное, не забыть прихватить свою одежду на тот случай, если придется делать ноги.

— Ну, хорошо, — согласился оп. — Но это должно окупиться сторицей.

— Обещаю, — заверила она.

Вечерний костюм Мартина Деттинджера, вопреки опасениям Мастерсопа, оказался ему почти впору. Переодевшись в чужие вещи, он почувствовал себя как-то странно. Неожиданно для себя он обнаружил, что шарит в карманах, словно надеется найти там какой-то ключ к разгадке характера этого человека. Однако в них ничего не нашлось. Туфли были безнадежно малы, и Мастерсон даже не стал пытаться натянуть их. К счастью, на нем оказались черные туфли на кожаной подошве. Немного тяжеловаты для танцев и не слишком подходят к смокингу, но ничего, сойдет. Он сложил свой собственный костюм в картонную коробку, которую с неохотой дала ему миссис Деттииджер, и они отбыли.

Заранее зная, что найти место для парковки машины поблизости к Стрэнду практически невозможно, Мастерсон поехал к Южному молу и оставил ее возле Конти-Холл. Затем они пешком прошли до станции Ватерлоо и взяли такси. Можно сказать, что эта часть вечера прошла не так уж и плохо. Его дама куталась в непомерно большую, старомодную шубу, от которой разило так, словно ее пометил кот, но этого, по крайней мере, не было видно. За все время пути оба не проронили ни слова.

Танцы уже начались, когда они прибыли на место в начале десятого, и зал был переполнен. Они протиснулись к одному из немногочисленных свободных столиков под балконом. Мастерсон обратил внимание па то, что у мужчин-инструкторов в петлицах торчало по алой гвоздике, а у женщин — по белой. Вокруг все то и дело целовались и похлопывали друг друга по плечам. Какой-то тип подкатил к миссис Деттинджер и проблеял ей комплимент:

— Чудесно выглядите, миссис Ди. Жаль, что Тони приболел. Но я рад, что вы нашли себе партнера.

На Мастерсона он глянул с вялым любопытством. Миссис Деттинджер ответила на комплимент, неуклюже кивая и строя умильные глазки. Она даже не сделала попытки представить Мастерсона.

Следующие два танца они просидели за столиком, и Мастерсон развлекался тем, что разглядывал зал. Здесь царила унылая, чинная атмосфера. С потолка свешивалась гигантская гроздь воздушных шаров, приготовленных, видимо, для того, чтобы для пущей пышности и торжественности происходящего быть распущенными по залу в кульминационный момент. Оркестранты в красных пиджаках с золотыми эполетами имели обреченный вид людей, наблюдавших все это сотни раз. Мастерсон с холодным цинизмом просчитал дальнейшее развитие вечера, презрительно взирая на мышиную возню вокруг и испытывая некое тайное наслаждение от охватившего его отвращения. Ему неожиданно вспомнился английский бал в описании одного французского дипломата: «Avec les visages si tristes, les derrieres si gaes»[6]. Здесь же зады оставались довольно вялыми, а вот на лицах застыли улыбки такого деланого восторга, что оп задался вопросом, учат ли в танцклассах принимать подобающее выражение в соответствии с танцуемым па. А вот нетанцующие дамы выглядели, как одна, обеспокоенными; выражения их лиц варьировались от легкой тревоги до настоящей паники. Их было куда больше, чем мужчин; некоторые танцевали друг с другом. В основном это были женщины среднего или даже старшего возраста, одинаково одетые в старомодные платья с тугими корсажами, низкими вырезами и пышными, украшенными золотым шитьем юбками.

Третьим танцем был квик-степ. Миссис Деттинджер неожиданно повернулась к Мастерсону:

— Идемте танцевать.

Повинуясь ей, он вывел свою даму в зал и обнял за жесткую талию. Он уже смирился с тем, что вечер будет долгим и изнурительным. Если этой старой гарпии известно нечто стоящее — а старик, похоже, считает, что известно, — то, черт его подери, она все ему выложит, даже если придется скакать с ней до тех пор, пока она не рухнет замертво. Эта мысль настолько поправилась ему, что он принялся фантазировать, ясно представляя себе ее — оставшуюся без веревочек марионетку, с нелепо подломившимися тощими ногами и обессиленно обвысшими руками. Если только он — чего нельзя исключать — не рухнет первым. Полчаса на заднем сиденье с Джулией Пардоу нельзя назвать наилучшей подготовкой к вечеру с бальными танцами. А у старой сучки здоровья хоть отбавляй. Мастерсон уже чувствовал привкус пота в уголках рта, а она даже не запыхалась, ее руки оставались сухими и холодными. Ее лицо, находящееся близко к его, было напряжено, глаза словно остекленели, нижняя губа слегка оттопырилась. Танцевать с такой — все равно что держать в объятиях оживший мешок костей. Музыка резко оборвалась. Выскочивший, словно чертик из табакерки, распорядитель одарил искусственной улыбкой всех танцующих. Оркестранты расслабились и даже позволили себе слегка поулыбаться. Цветной калейдоскоп в центре зала распался и, когда освободившиеся пары ринулись к своим столикам, сложился в новый узор. Склонившийся официант ожидал заказа. Мастерсоп поманил его пальцем.

— Что будете пить?

Он задал свой вопрос нелюбезным тоном скряги, которого обстоятельства вынуждают платить. Миссис Деттинджер заказала джин-тоник и приняла напиток, даже не поблагодарив его и не выразив ни малейшей признательности. Сержант остановил свой выбор на двойном виски. Эта выпивка должна была стать первой в длинной череде других. Расправив огненно-красную юбку, миссис Деттинджер принялась обозревать зал тем самым напряженным взглядом, к которому Мастерсон уже привык. Она вела себя так, будто его тут и не было вовсе. Осторожно, подумал оп, не расслабляйся. Эта выдра хочет удержать тебя здесь. Пусть попробует.

— Расскажите мне о вашем сыне, — спокойно попросил он, стараясь говорить как можно непринужденнее.

— Не сейчас, в другой раз. К чему спешить?

Оп чуть не выругался. Неужели эта чертова перечница и в самом деле рассчитывает, что оп захочет встречаться с ней еще? Неужели она надеется, что из-за ее туманного обещания кое-что рассказать оп будет скакать с ней козлом до скончания жизни? Он представил себе картину, как они, год за годом, уморительно и гротескно выплясывают, против своей воли втянутые в некое сюрреалистическое действо. Оп поставил свой стакан:

— Другого раза не будет. По крайней мере, если вы мне не поможете. Старший инспектор не одобряет, когда общественные средства расходуются впустую. Я обязан отчитаться за каждую минуту потраченного мною времени.

Мастерсопу удалось вложить в свою тираду необходимую степень негодования и чувства собственной правоты. В первый раз с того момента, как они вернулись за столик, она посмотрела на него:

— У меня есть что вам рассказать. Разве я это когда-нибудь отрицала? Но что у нас насчет выпивки?

— Выпивки? — Мастерсопа на мгновение сбили с толку.

— Да. Кто платит за выпивку?

— Ну, обычно это входит в накладные расходы. Но когда речь идет о том, чтобы угостить друзей, как, например, сегодня, разумеется, плачу я.

Сержант лгал легко и непринужденно. Этот талант он считал одним из главных помощников в своей работе.

Она удовлетворенно кивнула. Не успел он предпринять еще одну попытку заставить ее говорить, как оркестр грянул ча-ча-ча. Ни слова не говоря, она встала и повернулась к нему. И они снова закружились в танце.

Ча-ча-ча сменила мамба, затем вальс и, наконец, медленный фокстрот. А Мастерсон по-прежнему ничего не узнал. Затем в программе вечера произошли изменения. Огни неожиданно потухли, и какой-то лоснящийся тип, весь блестящий с головы до ног, словно его облили бриолином, подскочил к микрофону и подогнал его под свой рост. К нему пристроилась апатичная блондинка с высокой, вышедшей лет пять назад из моды прической. Пятно прожектора осветило их. Небрежно отбросив шифоновый шарфик с правой руки, блондинка окинула опустевший танцевальный круг взглядом собственницы. Послышался нетерпеливый гул ожидания. Мужчина заглянул в листок, который держал в руке:

— Ну а теперь, леди и джентльмены, наступает момент, которого мы все с нетерпением ожидали. Показательные выступления. Наши призеры года продемонстрируют танцы, принесшие им награды. Начнем с серебряных медалистов. Миссис Деттинджер танцует… — мужчина сверился со списком, — танцует танго.

Он махнул тонкой рукой в сторону танцевального круга. Оркестр нестройно изобразил туш. Миссис Деттинджер встала и потащила за собой Мастерсона. Ее пальцы впились в его запястье словно клещи. Пятно прожектора переместилось на них. Раздались вялые аплодисменты. Лоснящийся тип продолжал:

— Миссис Деттинджер станцует с… позвольте узнать имя вашего нового партнера, миссис Деттинджер?

Масгерсон громко выкрикнул:

— Мистер Эдуард Хит.

Лоснящийся тип замялся, потом решил принять это как должное. Сделав усилие и заставив свой голос звучать как можно воодушевленнее, он провозгласил:

— Миссис Деттинджер, наша серебряная призерша, исполняет танго вместе с мистером Хитом.

Прогремели литавры, снова разразились недолгие аплодисменты. С преувеличенной галантностью Мастерсон вывел свою партнершу в центр зала. Он знал, что слегка набрался, и его это радовало. Сержант собирался оторваться по полной программе.

Крепко обняв свою даму за талию, он изобразил на своем лице такое сладострастное вожделение, что за ближайшими столиками мгновенно захихикали. Миссис Деттинджер нахмурилась, и он увидел, как багровый румянец залил ее щеки и шею. Он с удовлетворением отметил, что она напряглась и нервничает и что все это патетическое шоу имеет для нее нешуточное значение. Ради этого момента она так тщательно наряжалась и старательно красила свое дряблое лицо. Как же, бал медалистов Деларю. Ее показательное танго. А тут еще партнер подвел. Видимо, старая дуреха здорово струхнула. Но судьба послала ей представительную и вполне компетентную замену. Разве это не чудо? Именно из-за этого момента Мастерсона затащили в танцевальный зал «Афинский» и заставляли выплясывать один танец за другим. Расставив все по местам, он воодушевился. Господи, да теперь она у него в руках! Наступает ее звездный час. А уж Мастерсон постарается, чтобы он ей надолго запомнился!

Заиграли медленную мелодию, и он с раздражением заметил, что это та же самая тема, что звучала большую часть вечера. Он шепотом сказал об этом партнерше.

— Так мы же танцуем танго Деларю, — также шепотом ответила она.

— Ну нет, радость моя, мы танцуем танго Чарльза Мастерсона.

Крепко ухватив свою даму за талию, он, виляя задом, зигзагом повел ее через зал в нарочитой пародии на танго, затем рывком согнул так, что налаченные букли едва не коснулись пола, и, слыша, как скрепят ее старые кости, удерживал в таком положении, пока они не удостоились восхищенных улыбок компании за соседним столиком. Смешки стали громче, продолжительнее. Как только он резко вернул ее в исходное положение и застыл в ожидании следующего такта, она прошептала:

— Что вам надо?

— Ведь он кого-то узнал, да? Ваш сын. Когда был в клинике Джона Карпендера. Он увидел там кого-то, кого знал?

— А вы угомонитесь, если я скажу?

— Возможно.

Они снова задвигались в ортодоксальном классическом танго. Он почувствовал, как она слегка успокоилась и расслабилась, однако хватки не ослабил.

— Это была одна из сестер. Он встречал ее раньше.

— Какая сестра?

— Не знаю, он не сказал.

— А что он сказал?

— После танца.

— Нет, сейчас — если не хотите очутиться на полу. Где он встречал ее раньше?

— В Германии. На скамье подсудимых. Это был суд над военными преступниками. Она вышла сухой из воды, хотя все знали, что она виновна.

— Где именно в Германии?

Он выговаривал слова, не расставаясь при этом с фатоватой улыбкой профессионального танцора.

— В Фельсенхаме. Город назывался Фельсенхам.

— Повторите. Повторите еще раз!

— Фельсенхам.

Это название ни о чем не говорило ему, но он знал, что запомнит его. Если повезет, подробности можно будет узнать и потом, а вот главные факты необходимо вытянуть из нее сейчас, пока она в его полной власти. Конечно, все может оказаться неправдой. Сплошной выдумкой. А если и правдой, то не имеющей никакого отношения к делу. Но именно за этими сведениями его и послали сюда. Он почувствовал себя гораздо увереннее и даже развеселился. Как бы он и в самом деле не начал получать удовольствие от танца. Пожалуй, наступил момент для следующего эффектного выпада, решил он и повел свою даму через ряд усложненных па, начиная с поступательного движения со вращением и заканчивая проходом, щека к щеке, через весь зал по диагонали. Они исполнили это столь виртуозно, без малейшей помарки, что были вознаграждены громкими аплодисментами.

— Как ее звали?

— Ирмгард Гробель. Тогда она была совсем юной девушкой. Мартин говорил, что поэтому ее и освободили. Но он не сомневался, что она была виновна.

— Вы уверены, что он не сказал, которая из сестер?

— Да. Он был очень болен. Он рассказывал мне об этом процессе, когда вернулся из Европы, так что о нем я знала раньше. А в больнице он почти все время был без сознания или бредил.

Значит, вполне мог ошибиться, подумал Мастерсон. История достаточно неправдоподобная. Ведь трудно узнать лицо по прошествии двадцати пяти лет — если только Мартин не сводил с него глаз на протяжении всего процесса. Должно быть, оно произвело на восприимчивого юношу неизгладимое впечатление. По крайней мере, достаточно сильное, чтобы вспомнить его в бреду. Он, видимо, верил, что одно из склонившихся к нему лиц в эти редкие минуты просветления принадлежит Ирмгард Гробель. Но предположим — только предположим, — что он прав. Если он сказал об этом матери, то мог сказать и сиделке или проговориться в бреду. Но какую пользу из этого могла извлечь для себя Хитер Пирс?

— Кому еще вы говорили об этом? — осторожно шепнул он ей на ухо.

— Никому. Никому не говорила. Зачем?

Еще один резкий разворот. И еще один. Отлично. Бурные аплодисменты. Мастерсои крепче прижал партнершу к себе и с угрозой сквозь улыбку хрипло прошептал:

— Ну, кому? Вы наверняка кому-то сказали.

— С чего вы взяли?

— С того, что вы — женщина.

Этот довод оказался на редкость удачным. Упрямое выражение лица миссис Деттинджер смягчилось. Несколько мгновений она смотрела па него снизу вверх, затем кокетливо захлопала намазанными тушью ресницами. Бог ты мой, да она никак собирается флиртовать!

— Ну да… кажется, я сказала одному человеку.

— Черт, я и так это знаю. Я спрашиваю — кому?

И снова она бросила на него умоляющий, исполненный коровьей покорности взгляд. Она, видимо, решила порадовать своего виртуозного партнера. По какой-то причине, возможно из-за выпитого джипа или же эйфории танца, ее упрямство иссякло. И теперь все должно было пойти как по маслу.

— Я сказала об этом мистеру Куртни-Бригсу, хирургу Мартина. Я считала, что поступаю правильно.

— Когда?

— В среду. Я имею в виду среду на прошлой педеле. Я была у него в приемной на Уинпол-стрит. Он уехал из больницы в пятницу, когда умер Мартин, поэтому я не могла встретиться с ним раньше. Он бывает там только по понедельникам, вторникам и пятницам.

— Он сам просил вас о встрече?

— О нет! Заступившая на смену старшая сестра сказала, что он будет рад побеседовать со мной, если я сочту это для себя полезным, и что я могу позвонить ему на Уиппол-стрит и договориться о встрече. Но тогда я не стала этого делать. Какая мне польза от разговора, если Мартин умер? Но потом он прислал мне счет. Крайне нетактично, подумалось мне. Сразу после смерти Мартина. Да еще на двести гиней! Я решила, что сумма просто чудовищная. Кроме того, Мартину он не помог. Поэтому я решила пойти к нему и рассказать о том, что мне известно. Как можно, чтобы в клинике работали такие женщины. Настоящие убийцы. И как после этого можно требовать такие деньги? Видите ли, мне прислали еще один счет из больницы за содержание Мартина, но он был ничто по сравнению с двумя сотнями гиней мистера Куртпи-Бригса.

Она говорила бессвязно, шепча слова в ухо Ма-стерсону при каждой подходящей возможности, но при этом не сбивалась ни с дыхания, ни с такта. У нее на все хватало энергии. А вот Мастерсон уже начал выдыхаться. Еще один проход с вращением партнерши, переходящий в dore и заканчивающийся променадом щека к щеке. А эта чертова кукла ни разу не сбилась с шага. Да, старушка здорово вышколена, даже если ей недостает природной грации и изящества.

— Значит, вы понадеялись, что он, в обмен на ваше сообщение, может урезать свой гонорар?

— Он не поверил мне. Говорил, что Мартин бредил и ошибался и что он готов поручиться за каждую из сестер. Однако снизил счет на пятьдесят фунтов.

Она сообщила об этом с мрачным удовлетворением. Мастерсон был удивлен. Даже если Куртни-Бригс поверил ее рассказу, то он не видел причины, по которой хирург должен был уменьшить свой гонорар. Он не отвечал за наем и подбор персонала, и ему не о чем было беспокоиться. Неужели он мог поверить этой истории? Ясно одно — он никому ничего не сказал, ни председателю совета клиники, ни Матроне. Возможно, это правда, что он мог поручиться за каждую из сестер, а скинув пятьдесят фунтов, просто хотел проявить великодушие и успокоить расстроенную женщину. Однако Куртни-Бригс не произвел на сержанта впечатление человека, способного поддаться шантажу или уступить хотя бы пенни из того, что он считал принадлежащим себе по праву.

Тут музыка оборвалась. Мастерсон победоносно улыбнулся миссис Деттинджер и повел ее к столику. Аплодисменты провожали их до тех пор, пока они не уселись на свои места, и оборвались лишь при появлении лоснящегося типа, который объявил следующий номер. Мастерсон оглянулся в поисках официанта и поманил его пальцем.

— Иу что ж, — обратился он к своей партнерше, — неплохо получилось, а? Если вы будете и дальше вести себя хорошо, то я, может, даже отвезу вас домой.

И он сдержал свое обещание. Они уехали довольно рано, однако квартиру на Бейкер-стрит он покинул, когда было уже далеко за полночь, К тому времени он убедился, что выведал у миссис Деттинджер все известные ей подробности. Когда они добрались до ее дома, она сделалась сентиментальной и слезливой, что явилось, решил он, результатом одержанного ею триумфа и выпитого джина. Весь остаток вечера он заботливо угощал ее, но не в таком количестве, чтобы напоить ее до чертиков, однако вполне достаточном, чтобы она оставалась податливой и болтливой. Их совместное возвращение стало сущим кошмаром, который еще более усугублялся насмешливыми взглядами бывалого таксиста, везшего их от танцевального зала до стоянки у Южного мола, и неодобрительной встречей портье в Сэвил-Меншс. По прибытии Мастерсону пришлось утешать и успокаивать миссис Деттипджер. Он сварил для нее черный кофе на невероятно запущенной кухне — на кухне неряхи, подумал он, — отыскав еще один повод для своей неприязни к этому чучелу, — и, передав ей чашку, принялся заверять ее, что, разумеется, он ее не оставит, что позвонит в следующую субботу и что теперь они будут постоянными партнерами. К полуночи сержант вытянул из нее все, что ему хотелось узнать о карьере Мартина Деттинджера и о его пребывании в клинике Джона Карпендера. О самой больнице она могла сообщить немногое. За ту неделю, что Мартин лежал там, она редко навещала его. А какая была бы от этого польза? Все равно она ничем не могла бы помочь мальчику. Большую часть времени он находился без сознания, а когда приходил в себя, едва узнавал ее. За исключением того случая, разумеется. Она-то надеялась, что он станет утешать ее, а он лишь смеялся каким-то странным смехом и говорил о Ирмгард Гробель. Он рассказывал о ней и раньше. Ей уже надоело слушать одно и то же. Умирая, он должен был подумать о матери. Ведь для нее было настоящим кошмаром сидеть рядом и наблюдать, как он умирает. А она такая чувствительная. Больницы всегда ее расстраивали. Нет, покойный мистер Деттипджер тоже не понимал, какой она была чувствительной натурой.

Похоже, бедный покойный мистер Деттинджер много чего не понимал, например, ее сексуальных запросов. Мастерсон слушал историю ее замужества без всякого интереса. Это была банальная история неудовлетворенной жены, подкаблучного мужа и несчастного, ранимого ребенка. Сержант не испытывал к ней пи малейшей жалости. Он не слишком интересовался людьми. Он подразделял их на две большие группы — на законопослушных граждан и на преступников, и та непрестанная война, которую он вел против последних, приносила ему личное удовлетворение. Но его интересовали факты. Ему было хороню известно, что если кто-то побывал на месте преступления, то там должны оставаться вещественные доказательства или, наоборот, что-то должно пропасть. А работа детектива именно в том и заключалась, чтобы отыскать эти доказательства. Он знал, что отпечатки пальцев еще никогда не лгали и что людям свойственно совершать опрометчивые, иррациональные поступки, виновны они или нет. Знал он и то, чего стоят факты в суде и что люди могут подвести. Он также знал, что мотивы могут быть совершенно непредсказуемыми, хотя был достаточно честен с самим собой, чтобы признавать причины своих собственных поступков. В тот самый момент, как он раздвинул ноги Джулии Пардоу и овладел ею, он сразу же понял, что этот акт, яростный и крайне экзальтированный, в каком-то смысле направлен против Делглиша. Хотя не смог бы объяснить почему. Он даже не стал бы пытаться это сделать. Тогда как в отношении девушки все было предельно ясно — это был преднамеренный акт его личного возмездия.

— Почему-то считается, что рядом с умирающим мальчиком должна находиться его мать. Но это так ужасно — сидеть рядом и слушать его жуткое дыхание, сначала еле слышное, потом страшно громкое. Разумеется, ои лежал в отдельной палате. Отсюда и счет. У него не было медицинской страховки. Должно быть, другим больным в отделении было слышно, как он дышит.

— Дыхание Чейна-Стока, — сказал Мастерсон. — Оно появляется перед самой смертью.

— Они должны были с этим что-то сделать. Меня это безумно расстраивало. Эта сиделка, что все время находилась рядом, должна была что-то предпринять. Ну хоть что-то. Думаю, она выполняла свои обязанности, но на меня ей было наплевать. В конце концов, живым тоже необходимо хоть какое-то внимание. Чем она еще могла помочь Мартину?

— Это была сестра Пирс. Та, что умерла.

— Да, я помню, вы говорили мне. Значит, она тоже умерла. Я только и слышу, что о смерти. Она словно преследует меня. Как вы назвали такое дыхание?

— Чейна-Стока. Оно является признаком того, что человек вот-вот умрет.

— Им следовало что-то предпринять. И она тоже так дышала перед смертью?

— Нет, она кричала. Ей влили в пищевод дезинфицирующий раствор, который выжег ей все внутренности.

— Не желаю ничего об этом слышать! Не хочу больше этого слушать! Поговорите со мной о танцах. Ведь вы придете в следующую субботу, да?

И она завела ту же пластинку. Ему это надоело; он почувствовал усталость и, наконец, даже страх. Ощущение триумфа от того, что он добился желаемого, угасло; теперь остались лишь раздражение и неприязнь. Слушая ее болтовню, ои прокручивал в своем воображении сцеиу жестокого убийства. Несложно представить, как случаются подобные вещи. Подходящая кочерга. И это глупое лицо превращается в кровавое месиво. Удар за ударом. И еще. Дробятся кости. Потом хлещет кровь. Настоящий оргазм ненависти. Представляя себе все это, сержант обнаружил, что начал тяжело дышать. Ласково взяв женщину за руку, он сказал:

— Да. Я снова приду. Да. Да.

Сейчас рука была сухой и горячей. Наверное, ее лихорадило. Накрашенные ногти были неаккуратно подстрижены. На тыльной стороне руки вздулись синеватые вены. Мастерсон осторожно провел пальцем по бурому старческому пятну на коже.

Вскоре после двенадцати речь миссис Деттинджер стала неразборчивой, голова упала на грудь, и Мастерсон увидел, что она заснула. Подождав немного, он высвободил руку и на цыпочках вышел из комнаты. На переодевание ушло всего пара минут. Затем он, так же на цыпочках, прошел в ванную комнату и вымыл лицо и руки, касавшиеся ее. Потом еще и еще раз. Наконец, тихо, словно боясь разбудить ее, он закрыл за собой дверь, покинул квартиру и вышел в ночь.

5

Пятнадцать минут спустя машина Мастерсона проследовала мимо квартиры, в которой мисс Бил и мисс Бэрроуз, одетые обе в уютные домашние халаты, попивали какао перед догорающим камином. Рокот его машины прозвучал для них как одно короткое крещендо в редком гуле ночного движения, нарушив их беседу вялыми размышлениями о том, кому это не спится в столь поздний час.

Определенно, для них было довольно необычным не спать в такое время ночи, по завтра — воскресенье, и они могли позволить себе поболтать подольше, успокаивая себя мыслью, что утром можно будет подольше поспать.

Они обсуждали вчерашний визит к ним старшего инспектора Делглиша. Все прошло как нельзя лучше, решили обе. Кажется, ему очень понравился их чай. Он сидел вот здесь, глубоко утонув в их самом удобном кресле, и все трое беседовали, как если бы он был давно знакомым и безобидным местным викарием, заглянувшим к ним на огонек.

Старший инспектор обратился к мисс Бил:

— Мне бы хотелось взглянуть на смерть сестры Пирс вашими глазами. Расскажите мне все об этом. Расскажите все, что вы видели и слышали с того момента, как проехали через ворота больницы.

И мисс Бил, испытывая некоторую застенчивость и одновременно удовольствие от того, что на целых полчаса стала главным объектом внимания, рассказала обо всем, что знала, то и дело ободряемая Делглишем за то, что оказалась такой внимательной и теперь могла описывать все так подробно и ясно. Да, он умел слушать, решили они. Разумеется, это часть его работы. К тому же оп умен и обладает способностью заставить людей разговориться. Даже Энджела, которая большую часть времени просидела в напряженном молчании, не смогла бы объяснить, что потянуло ее за язык рассказать о своей неожиданной встрече с сестрой Рольф в библиотеке Вестминстера. Его глаза прямо-таки зажглись интересом, но, когда она назвала дату, тут же разочарованно потухли. И подруги пришли к заключению, что они не могли ошибиться. Он действительно был разочарован. Сестру Рольф видели в библиотеке не в тот день.

6

Уже в двенадцатом часу ночи Делглиш запер па ключ ящик своего письменного стола, закрыл дверь кабинета и покинул Найтингейл-Хаус через боковой выход, чтобы пешком вернуться в «Фалкоперс армс». На повороте дорожки, там, где она сужалась, перед тем как скрыться среди черных теней леса, он оглянулся на нескладную громаду здания, огромного и зловещего, с четырьмя чернеющими на фоне ночного неба башенками. Дом уже почти полностью погрузился во тьму, светилось лишь одно окно, и Делглишу потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, чье оно. Итак, Мэри Тейлор у себя в спальне, по еще не легла. Свечение было очень слабым, наверное, от прикроватной лампы; пока он смотрел па пего, оно погасло.

Он направился в сторону Винчестерских ворот. Деревья здесь подступали вплотную к дорожке. Их черные ветви смыкались над головой, загораживая свет ближайших фонарей. На протяжении примерно пятидесяти ярдов ему пришлось шагать в кромешной темноте, быстро и бесшумно ступая по ковру из опавших листьев. Он находился в такой стадии физической усталости, когда тело и мозг кажутся существующими отдельно друг от друга: тело, привязанное к реальности, как-то полубессознательно существует в знакомом физическом мире, пока освобожденный разум витает на каких-то неведомых орбитах, где вымысел и факты выглядят одинаково двусмысленными. Делглиш сам удивлялся, до какой степени он устал. Работа была не более напряженной, чем любая другая. Он привык работать помногу, а когда занимался расследованием, то шестнадцатичасовой рабочий день становился для него нормой. И эта крайняя усталость не могла быть следствием расстройства планов или же неудачи. Завтра утром наступит переломный момент в расследовании. Немного позже должен вернуться Мастерсон с очередной частью головоломки, и вся картина в целом будет завершена. Самое позднее через два дня он покинет Найтингейл-Хаус. Осталось провести всего каких-то пару дней в этой белой с золотом комнате в юго-западной башне.

Двигаясь словно робот, Делглиш услышал неожиданно возникший за его спиной приглушенный звук чьих-то шагов. Инстинктивно он обернулся, чтобы встретить противника лицом к лицу, и тут какой-то блестящий предмет обрушился на него, скользнув по виску к плечу. Боли не было, только треск, словно раскололся па мелкие части его череп; моментально онемела левая рука, а через мгновение, показавшееся ему вечностью, хлынула из раны кровь — теплая, почти успокаивавшая. Издав хриплый звук, Делглиш упал ничком. Однако не потерял сознания. Ослепленный кровью, он старался преодолеть головокружение, принялся ощупывать руками землю, чтобы попытаться встать и сразиться с врагом. Но его ноги беспомощно скребли влажную землю, а руки совсем обессилели. Глаза ничего не видели из-за заливавшей их крови. Нос и рот заполнил удушающий запах сырого перегноя, приторный и резкий, как запах хлороформа. Так он и лежал, беспомощно распластавшись на земле, испытывая боль от малейшего движения и в бессильной ярости ожидая последнего, решающего удара.

Однако его не последовало. И, даже не пытаясь сопротивляться, он потерял сознание. Через несколько секунд легкое потряхивание за плечо вернуло его к реальности. Кто-то склонился над ним. Он услышал женский голос:

— Это я. Чё случилось? Кто-то вас стукнул?

Это была Морэг Смит. Делглиш силился ответить ей, желая предупредить об опасности, сказать, чтобы поскорее уходила. Даже двоим им не справиться с хладнокровным убийцей. Но он не смог выдавить из себя ни слова. Вдруг он услышал, как где-то совсем рядом стонет человек, и с горькой иронией догадался, что этот человек он сам. Он почувствовал, как женские руки ощупывают его голову. Потом она вскрикнула, как испуганный ребенок:

— Ой! Да вы весь в крови!

И снова Делглиш попытался что-то сказать. Морэг наклонилась к нему еще ближе. Он различал темные пряди ее волос и белое лицо. Он сделал попытку подняться, и на этот раз ему удалось встать на колени.

— Вы видели его?

— Почти нет… он заслышал, как я иду. Бросился прямиком к Найтиигейл-Хаус. Господи помилуй! С вас кровит, как с порося! Хватайтесь за меня.

— Бросьте меня и бегите за помощью. Он может вернуться.

— Нет. Нам лучше держаться друг дружки. Я забоюсь одна. Привидения — это одно, а лютые убийцы — другое. Пойдемте, я вас поддержу.

Делглиш чувствовал выступающую кость ее худенького плеча, однако хрупкое на вид тело девушки оказалось на редкость жилистым и выдерживало его вес. С трудом поднявшись на ноги, он спросил:

— Мужчина или женщина?

— Не разглядела. Мог быть кто хотите. Не берите сейчас это в голову. Как, дойдете до Найтингейл-Хаус? Туда всего ближе.

Оказавшись на ногах, Делглиш почувствовал себя гораздо лучше. Он почти не видел дорожку, однако, опираясь на плечо девушки, сделал несколько шагов.

— Надеюсь, что да. Ближе всего черный ход. Не дальше чем в пятидесяти ярдах отсюда. Позвоните в квартиру Матроны. Я знаю, что она дома.

И они вдвоем медленно побрели по дорожке, затаптывая, к досаде Делглиша, все следы, которые, как он надеялся, можно было бы изучить утром. Хотя какие там следы на прелых листьях. Интересно, куда делось орудие нападения. Однако чего тут гадать. До рассвета все равно ничего не предпримешь. Делглиш почувствовал теплую волну благодарности и любви к этой маленькой, выносливой девушке, чья худая, невесомая, словно у ребенка, рука обнимала его за талию. Забавная, должно быть, из нас вышла парочка, подумал он.

— Думаю, вы спасли мне жизнь, Морэг, — сказал он. — Он убежал только потому, что услышал вас.

Он или она? Если бы Морэг успела вовремя, чтобы разглядеть это! Делглиш с трудом расслышал ответ девушки:

— Не болтайте глупостей.

По ее голосу он понял, даже не удивившись, что она плачет. Она даже не пыталась унять рыдания или хотя бы сдержать их, по это не мешало им идти. Наверное, для Морэг плакать так же естественно, как и ходить. Он не стал ее успокаивать, а лишь чуть крепче сжал ее плечо. Восприняв этот жест как безмолвную просьбу держать его лучше, она прижалась к нему плотнее и еще крепче обняла за талию, помогая идти. Такой вот тесной парочкой они и брели в тени деревьев.

В демонстрационном зале горел яркий, слишком яркий свет. Он беспокоил Делглиша даже сквозь закрытые веки, и он водил головой из стороны в сторону, пытаясь избавиться от этого дополнительного источника боли и раздражения. Потом его голову успокоили прохладные руки. Руки Мэри Тейлор. Он слышал, как она говорила ему, что Куртпи-Бригс в больнице. Она уже послала за ним. Затем те же руки сняли галстук, расстегнули рубашку и стянули пиджак, проделав все это ловко и профессионально.

— Что случилось?

Это был голос Куртни-Бригса, резкий, сильный. Значит, хирург уже здесь. Что он делал в больнице? Еще одна срочная операция? Его пациенты обладают удивительной склонностью к рецидивам. А как насчет алиби на последние полчаса?

— Кто-то устроил на меня засаду, — сказал Делглиш. — Мне необходимо проверить, кто находится в Найтингейл-Хаус.

Крепкие руки хирурга усадили его обратно в кресло. Два серых софита мешали видеть. И снова ее голос:

— Не сейчас. Вы едва стоите на ногах. Этим займется кто-нибудь из нас.

— Тогда немедленно.

— Чуть позже. Мы заперли все двери и будем в курсе, если кто-то вернется. Положитесь па нас. Успокойтесь.

Вполне разумно. Положитесь на нас. Успокойтесь. Делглиш ухватился за подлокотники, стараясь не потерять связь с реальностью.

— Я хочу проверить сам.

Ослепленный собственной кровью, он не столько увидел, сколько почувствовал, как они озабоченно переглянулись. Он понимал, что ведет себя как капризный ребенок, пытающийся своим упрямством пробить ледяное спокойствие взрослых. Разозленный тщетностью своих усилий, он предпринял попытку встать с кресла. Однако пол под его ногами куда-то поплыл, затем стал надвигаться па него в виде странных, кричащих узоров. Плохо дело. Ноги не держат.

— Глаза, — сказал Делглиш.

— Потом, — произнес раздражающе спокойный голос хирурга. — Сначала я должен осмотреть вашу голову.

— Но я хочу видеть!

Слепота приводила его в ярость. Или они делают это нарочно? Он поднял руку и принялся сдирать запекшуюся кровь с век. Он слышал, как они переговариваются — тихо и па профессиональном жаргоне, который ему, пациенту, недоступен. Потом он услышал новые звуки: шипение стерилизатора, звяканье инструментов, звон закрывающейся металлической крышки. И затем резкий запах дезинфицирующей жидкости. Теперь Мэри Тейлор промывала ему глаза. Восхитительно прохладный тампон прошелся по векам, и он открыл глаза, чтобы отчетливо увидеть белоснежный халат и длинную, ниспадающую с левого плеча косу. Обращаясь непосредственно к ней, он сказал:

— Я должен знать, кто сейчас находится в Найтингейл-Хаус. Пожалуйста, не могли бы вы это проверить?

Не сказав ни слова и даже не взглянув на Куртни-Бригса, она выскользнула из комнаты. Как только дверь за нею закрылась, Делглиш произнес:

— Вы не сообщили мне, что ваш брат был помолвлен с Джозефинй Фоллон.

— Вы же меня об этом не спрашивали.

Голос хирурга звучал совершенно спокойно; естественный голос занятого делом человека. Щелкнули ножницы, и головы Делглиша коснулся холод металла. Хирург остригал волосы вокруг раны на его голове.

— Вы же должны были понимать, что мне это будет интересно.

— Интересно? Еще бы не интересно. У вас странная особенность проявлять повышенный интерес к личным делам других. Однако я счел себя обязанным удовлетворить ваше любопытство лишь в том, что касалось смерти обеих девушек. Вы не можете поставить мне в вину, что я утаил что-либо относящееся к делу. А смерть Питера не имеет к нему никакого отношения — это моя личная трагедия.

Не столько личная трагедия, сколько публичный позор, подумал Делглиш. Ведь Питер Куртни нарушил основной принцип своего брата — во всем добиваться успеха.

— Ведь он повесился? — произнес старший инспектор.

— Да, это так. Не слишком приятный или достойный способ расстаться с жизнью, однако бедный мальчик не обладал моими возможностями. К тому дню, как будет вынесен мой окончательный диагноз, я позабочусь о более приемлемом способе, чем веревка.

Его эгоизм просто поразителен, подумал Делглиш. Даже смерть брата он рассматривает относительно самого себя. Словно он непоколебимо стоит в центре своей собственной вселенной, в то время как другие люди — брат, любовница, пациенты — вращаются вокруг и существуют лишь благодаря излучаемому им теплу и свету, повинуясь силе его притяжения. Но не так ли большинство людей видит самих себя? Разве Мэри Тейлор менее поглощена собой? А он сам? Может, они просто потворствуют своей эгоистичной сущности в более завуалированной форме?

Хирург отошел к черному саквояжу с инструментами и достал зеркало на металлическом ободе, которое водрузил себе на голову. Потом вернулся к Делглишу с офтальмоскопом в руке и сел на стул напротив своего пациента. Их головы почти соприкасались. Делглиш чувствовал металл инструмента, направленного в его правый глаз.

— Смотрите прямо, — велел Куртни-Бригс. Старший инспектор послушно уставился на точечный лучик света.

— Вы ушли из главного корпуса около полуночи, — произнес он. — И в 12.30 разговаривали с привратником. Где вы были в этот промежуток времени?

— Я уже говорил вам. Заднюю подъездную дорожку заблокировал упавший вяз. Поэтому мне пришлось потратить некоторое время, чтобы осмотреть место происшествия и позаботиться о том, чтобы другие не налетели на него в темноте.

— Однако кое с кем так и случилось. Это произошло в 12.17. Никакого шарфа, предупреждающего об опасности, там не было.

Офтальмоскоп переместился к другому глазу. Дыхание хирурга оставалось совершенно ровным и спокойным.

— Он ошибается.

— Но он так не считает.

— И поэтому вы решили, что я находился у поваленного дерева позже 12.17. Может, и так.

Поскольку меня не заботило алиби и я не смотрел каждую минуту на часы.

— Но вы же не станете утверждать, что дорога от больницы до места заняла у вас целых семнадцать минут?

— О, для оправдания задержки я мог бы подобрать сколько угодно причин, разве не так? Например, заявить, что, изъясняясь па вашем полицейском жаргоне, мне потребовалось справить естественную нужду, поэтому я вышел из машины и немного помедитировал среди деревьев.

— Это так?

— Вполне могло быть так. Однако когда я занимаюсь вашей головой, на которую, как это ни печально, придется наложить несколько швов, мне надо думать только о ней. Так что простите меня, если я сейчас сконцентрируюсь на своей работе.

В демонстрационную неслышно вернулась Матрона. Она тут же заняла место рядом с хирургом, словно верная помощница. Ее лицо было крайне бледным. Не ожидая, пока она что-нибудь скажет, Куртни-Бригс передал ей офтальмоскоп.

— Все, кому полагается быть в Найтингейл-Хаус, находятся в своих комнатах, — сказала Мэри Тейлор.

Куртни-Бригс ощупывал плечо Делглиша, причиняя каждым прикосновением сильных пальцев боль.

— Кажется, ключица цела. Сильный кровоподтек, но разрывов ткани нет. Похоже, па вас напала высокая женщина. Ведь в вас больше шести футов роста.

— Если только это женщина. Или у нее было длинное орудие нападения, вроде клюшки для гольфа.

— Клюшки для гольфа? Матрона, а как насчет ваших клюшек? Где вы их держите?

— В холле, внизу, у моей лестницы, — спокойно ответила она. — Сумка обычно стоит сразу же за дверью.

— Тогда вам лучше пойти и проверить их. Мэри Тейлор отсутствовала пару минут, и они молча ожидали ее. Вернувшись, она обратилась к Делглишу:

— Одна из металлических клюшек пропала. Это известие, похоже, пришлось Куртии-Бригсу по вкусу. И он почти весело заявил:

— Ну вот вам и орудие нападения! Однако нет особого смысла искать его ночью. Она наверняка валяется где-то поблизости на земле. Ваши люди найдут ее завтра и сделают все, что положено: снимут отпечатки пальцев, возьмут пробу волос и крови и тому подобное. Ну а сейчас вы просто не в том состоянии, чтобы заниматься этим. Нужно перевести вас в операционную, дать наркоз и наложить швы на вашу рану.

— Не хочу никакого наркоза.

— Тогда сделаем местную анестезию. Это всего несколько уколов по краям раны. Мы можем сделать это прямо здесь. Матрона…

— Не хочу никакой анестезии. Зашивайте так.

— Рана очень глубокая, и ее необходимо зашить, — терпеливо, словно ребенку, принялся объяснять Куртии-Бригс. — Если делать это без анестезии, то будет очень больно.

—Говорю вам, не хочу наркоза. Не желаю никаких профилактических инъекций вроде пенициллина или противостолбнячной сыворотки. Я хочу, чтобы зашили рану, и все.

Делглиш заметил, как они переглянулись. Он знал, что упрямится безо всяких на то причин, по ему было наплевать. Почему они не могут сделать, что их просят?

— Если вы желаете воспользоваться услугами другого хирурга… — официальным тоном вдруг заговорил Куртни-Бригс.

— Нет, я хочу, чтобы это сделали вы.

На мгновение наступила тишина. Потом хирург произнес:

— Ну хорошо. Я постараюсь сделать все как можно быстрее.

Делглиш почувствовал, как Мэри Тейлор стала позади него. Она отвела ему голову назад, к своей груди, и удерживала в таком положении холодными, крепкими руками. Он, словно ребенок, закрыл глаза. Игла, будто металлический стержень, то раскаленный, то холодный как лед, раз за разом пронзала его череп. Боль оказалась ужасной, и переносить ее помогали лишь злость и упрямое нежелание выдавать свою слабость. Старший инспектор напряг лицо, превратив его в маску. Но, к своему стыду, ощутил, как по его щекам непроизвольно катятся слезы.

Прежде чем все закончилось, прошла целая вечность. Затем он услышал свой собственный голос:

— Благодарю вас. А теперь я хотел бы вернуться к себе в кабинет. Сержанту Мастерсону велено, если он не застанет меня в отеле, явиться туда. Потом он сможет доставить меня домой.

Бинтовавшая его голову Мэри Тейлор ничего ие сказала. А Куртни-Бригс заметил:

— Я бы предпочел отправить вас в постель. Мы можем предоставить вам комнату в крыле для медицинского персонала. А утром я первым делом отправлю вас на рентген. Потом я хотел бы осмотреть вас еще раз.

— Все это будет завтра. А сейчас я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Старший инспектор встал с кресла. Мэри Тейлор, желая поддержать, взяла его за руку. Но он, должно быть, недовольно дернулся, потому что руку она убрала. Он почувствовал удивительную легкость в ногах. Было странно, как такое, почти невесомое тело способно удерживать такую тяжелую голову. Старший инспектор поднял руку и ощупал повязку; казалось, она находится где-то страшно далеко от его головы. Затем, осторожно сфокусировав взгляд, он, никем не удерживаемый, направился к двери. Вслед ему прозвучал голос Куртни-Бригса:

— Вы, разумеется, хотели бы знать, где я находился в момент нападения на вас. Так вот, я был в своей комнате в крыле для медперсонала. Я остался на ночь, чтобы быть готовым к утренней плановой операции. К сожалению, не могу предъявить вам никакого алиби. Остается только надеяться, что вы понимаете — надумай я вас убрать с дороги, так воспользовался бы более тонким орудием, чем клюшка для гольфа.

Делглиш ничего не сказал. Не оглядываясь, он молча вышел из демонстрационной и тихо прикрыл за собой дверь. Лестница выглядела непреодолимо крутой, и он поначалу испугался, что не сможет подняться по ней. Однако он решительно ухватился за перила и медленно, шаг за шагом, добрался до кабинета, где уселся ждать прихода Мастерсона.

Глава 8

Круг выжженной земли

1

Было почти два часа утра, когда привратник пропустил Мастерсона через главный вход в больницу. Ветер продолжал крепчать, пока он ехал вдоль извилистой дорожки к Найтингейл-Хаус по аллее черных разросшихся деревьев. Дом был полностью погружен во тьму, кроме одного освещенного окна, где все еще работал Делглиш. Мастерсон зло посмотрел на него. Оп был раздражен и обеспокоен, когда обнаружил, что Делглиш все еще находится в Найтингейл-Хаус. Он ожидал, что ему придется представить отчет о проведенной за день работе; перспектива не казалась ему неприятной, поскольку успех окрылил его. Но сегодня был долгий день. Он надеялся, что его не ожидает один из разговоров на всю ночь, столь любимых старшим инспектором.

Мастерсон прошел через боковую дверь, заперев ее за собой па два замка. Тишина огромного вестибюля охватила его, загадочная и зловещая. Здание, казалось, сдерживало свое дыхание. Он снова почувствовал чуждую, но теперь уже знакомую ему гамму запахов дезинфектантов и мастики для пола, негостеприимную и слегка жутковатую. Словно опасаясь побеспокоить спящий дом — полупустой на самом деле, — он не стал включать свет, но прошел через вестибюль, освещая себе дорогу электрическим фонариком. Листы на доске объявлений светились белизной, как поминальные карточки в вестибюлях некоторых иностранных соборов. Будьте милосердны и помолитесь за душу Джозефины Фоллон. Он поймал себя на том, что идет по лестнице на цыпочках, словно опасаясь разбудить мертвых.

В офисе на втором этаже за письменным столом сидел Делглиш с открытой папкой перед ним. Мастерсон неподвижно встал в дверном проеме, скрывая свое удивление. Лицо старшего инспектора было осунувшимся и серым под огромным коконом белой бинтовой повязки. Он сидел совершенно прямо, опираясь руками на стол, тяжело положив ладони по обеим сторонам страницы. Поза была знакомой; Мастерсон отметил про себя уже не в первый раз, что у старшего инспектора великолепные руки и он знает, как их наиболее выгодно показать. Он давно решил, что Делглиш был одним из самых довольных собой людей, которых он знал. Эта глубоко укорененная самовлюбленность очень тщательно охранялась — чтобы не бросалась в глаза при обычных обстоятельствах, — но было приятно поймать его за подобным проявлением мелкого тщеславия. Делглиш оторвался от бумаг и посмотрел на него без улыбки:

— Я ожидал, что вы вернетесь два часа назад, сержант. Чем вы занимались?

— Добыванием информации неортодоксальными методами, сэр.

— Вы выглядите так, словно неортодоксальные методы применялись к вам.

Мастерсон подавил желание задать очевидный вопрос. Если старик предпочитает загадочно молчать о своем ранении, он не собирается доставлять ему удовольствие и проявлять любопытство.

— Я танцевал почти до полуночи, сэр.

— В вашем возрасте это должно быть не слишком утомительно. Расскажите мне о даме. Похоже, она произвела на вас впечатление. Вы провели приятный вечер?

Мастерсон мог бы не без оснований ответить, что он провел чертовски паршивый вечер. Но он удовлетворился отчетом о том, что выяснил. Показательное танго было забыто. Инстинкт предупреждал его, что Делглиш может счесть это и незабавным, и неумным. Но в остальном он дал точный отчет о вечере. Он старался сделать свой рассказ как можно более сухим, перечисляя лишь факты, но потом осознал, что местами просто наслаждался собственной историей. Его описание миссис Деттинджер было кратким, но язвительным. К концу рассказа он уже почти не трудился скрывать свое презрение и отвращение к ней. Он чувствовал, что проделал довольно хорошую работу.

Делглиш слушал его в молчании. Его похожая на кокой голова была по-прежнему склонена над папкой, и Мастерсон не мог уловить ни малейшего намека на то, что он чувствует. В конце рассказа Делглиш поднял голову:

— Вам нравится ваша работа, сержант?

— Да, сэр, большую часть времени.

— Я думаю, вы можете так сказать.

— В вашем вопросе подразумевался упрек, сэр? Мастерсон понимал, что вступает на опасную почву, но был не в состоянии удержаться от первого осторожного шага.

Делглиш не ответил на его вопрос. Вместо этого он сказал:

— Не думаю, что возможно быть детективом и при этом всегда оставаться добрым. Но если вы когда-нибудь почувствуете, что жестокость начинает доставлять вам удовольствие сама по себе, вероятно, это будет означать, что пора менять работу.

Мастерсон покраснел и промолчал. Услышать такое от Делглиша! Делглиша, который был так беразличен к личной жизни своих подчиненных, что казалось, вообще не сознавал, что она у них есть; чье язвительное остроумие могло быть таким же уничтожающим, как удар дубинкой кого-нибудь другого. Доброта! И насколько добрым был он сам? Сколько из его значительных побед были достигнуты с помощью доброты? Он никогда не бывал примитивно жесток, разумеется. Он был слишком горд, слишком чистоплотен, слишком сдержан, он был чертовски бесчеловечен, по сути дела, для чего-нибудь столь понятного, как маленькая земная жестокость. Он реагировал па зло, сморщив нос, а не топая ногой. Но доброта! Расскажите это кому-нибудь другому, подумал Мастерсон.

Делглиш продолжать говорить, словно не сказал ничего примечательного:

— Нам придется снова встретиться с миссис Деттинджер, разумеется. И нам понадобится ее заявление. Как вы думаете, она говорила правду?

— Трудно сказать. Не могу придумать, зачем ей стоило бы лгать. Но она странная женщина, и она не очень была мной довольна в тот момент. Ей могла доставить некое изощренное удовлетворение возможность направить нас на ложный след. Например, она могла заменить именем Гробель имя какого-нибудь другого подсудимого.

— Так что человек, которого ее сын узнал в отделении, мог оказаться любым из подсудимых Фельсенхама, которые еще живы и пропали без вести. Что именно рассказал ей сын?

— В этом вся проблема, сэр. Очевидно, он дал ей понять, это эта немка, Ирмгард Гробель, работала в больнице Джона Карпендера, но она не может вспомнить его точные слова. Она думает, что он сказал что-то вроде: «Это странная больница, ма, у них здесь Гробель работает одной из сестер».

Делглиш вздохнул:

— Можно предположить, что это была не сестра, которая непосредственно ухаживала за ним, в противном случае он, скорее всего, сказал бы об этом. Разумеется, если не учитывать того, что большую часть времени он был без сознания и мог не видеть прежде сестру Брамфет, или же не понять, что она отвечает за палату. Он был не в том состоянии, чтобы осознать все сложности больничной иерархии. Судя по его медицинской карте, почти все время он был либо в бреду, либо без сознания, что само по себе делает его показания сомнительными, даже если бы он не умер в такой неудобный момент. В любом случае поначалу его мать, очевидно, не восприняла его рассказ слишком серьезно. Она никому не рассказывала об этом в больнице? Медсестре Пирс, например?

— Она говорит, что нет. Я думаю, что в тот момент главной заботой миссис Деттинджер было забрать вещи своего сына, получить свидетельство о смерти и обратиться за страховкой.

— Вас это коробит, сержант?

— Ну, она платила почти по две тысячи фунтов в год за танцевальные уроки и практически растратила свой капитал. Эти Деларю предпочитают получать оплату авансом. Я услышал все, что можно, о ее финансовом положении, когда провожал домой. Миссис Деттинджер никому не собиралась устраивать неприятности. Но когда она получила счет от мистера Куртни-Бригса, ей пришло в голову, что она могла бы воспользоваться рассказом своего сына, чтобы добиться скидки. И она ее получила. Пятьдесят фунтов.

— Из чего можно предположить, что мистер Куртни-Бригс либо оказался более склонен к благотворительности, чем он сам считал, либо подумал, что информация стоит того, чтобы за нее заплатить. Он расплатился с ней сразу?

—Она говорит, что нет. Первый раз она пришла к нему в среду вечером, двадцать первого января, в его консультационный кабинет на Уиппол-стрит. В тот раз она не испытала никакого удовлетворения, так что позвонила ему утром в прошлую субботу. Секретарша в приемной сказала ей, что мистер Куртни-Бригс уехал за границу. Она намеревалась позвонить ему снова в понедельник, по чек на пятьдесят фунтов пришел с утренней почтой. К нему не было приложено ни письма, пи какого-то объяснения, просто его именной бланк. Но она все прекрасно поняла.

— Значит, в прошлую субботу он был за границей. Где, интересно было бы узнать? В Германии? Во всяком случае, это надо проверить.

Мастерсон сказал:

— Все это звучит настолько неубедительно, сэр. И концы с концами, в общем, не сходятся.

— Нет. Мы почти наверняка знаем, кто убил обеих девушек. Логически все факты указывают на одного человека. И, как вы сказали, эти новые сведения не стыкуются с общей картиной. Очень огорчительно, когда копаешься в грязи в поисках недостающего кусочка головоломки, а потом обнаруживаешь, что он из совсем другой игры.

— Так вы не думаете, что это имеет какое-то отношение к делу, сэр? Мне было бы неприятно думать, что мои вечерние потуги разговорить миссис Деттииджер оказались напрасными,

— О, это имеет отношение. В высшей степени важное отношение. И я тоже нашел некоторое подтверждение этому. Мы проследили путь пропавшей библиотечной книги. В Вестминстерской городской библиотеке нам очень помогли. Мисс Пирс приходила в филиал в Мэрилебон во второй половине дня в четверг, восьмого января, когда была не на дежурстве и спрашивала, есть ли у них книга о судах над немецкими военными преступниками. Она сказала, что ее интересует суд в Фельсенхаме в ноябре 1945 года. Они не смогли у себя ничего найти, но пообещали, что пошлют запросы в другие лондонские библиотеки, и предложили, чтобы она еще раз зашла или позвонила по телефону через один-два дня. Она позвонила им в субботу утром. Они сказали, что им удалось найти книгу, где среди других рассказывается и о суде в Фельсенхаме, и она зашла к ним во второй половине дня. Каждый раз она представлялась как Джозефииа Фоллон и предъявляла билет Фоллон и голубой жетон. В обычных случаях они, разумеется, не обратили бы внимания на фамилию или адрес. На этот раз они их запомнили, поскольку книгу надо было специально выписывать из другой библиотеки.

— Книгу вернули, сэр?

— Да, но анонимно, и они не могут точно сказать когда. Вероятно, в среду после смерти Пирс. Кто-то оставил ее в тележке с научно-популярной литературой. Когда помощница библиотекаря пошла положить в тележку недавно возвращенные книги, она обнаружила ее, отнесла обратно на стойку, чтобы зарегистрировать, и отложила, чтобы вернуть в библиотеку, из которой ее брали. Никто не видел, кто принес ее. В этой библиотеке много народу, люди заходят и уходят, когда им вздумается. Было достаточно просто принести книгу в сумке или в кармане и положить ее на тележку среди других. Помощница, которая нашла ее, дежурила за стойкой большую часть дня, а кто-то из младшего персонала наполнял тележку. Девушка не успевала все сделать, и тогда ее старшая подруга пошла ей помочь. Она сразу обратила внимание на книгу. Это было приблизительно в четыре тридцать. Но положить ее могли в любое время.

— Есть отпечатки пальцев, сэр?

— Ничего полезного. Несколько смазанных. Ее брали в руки многие сотрудники библиотеки и бог знает сколько читателей. А почему бы и нет? Они не могли знать, что это одна из улик в расследовании убийства. Но в ней есть кое-что интересное. Взгляните.

Он открыл один из ящиков стола и достал оттуда объемистую книгу в темно-голубом переплете с выдавленным библиотечным номером на форзаце. Мастерсон взял ее и положил на стол. Он уселся и осторожно, не торопясь, раскрыл ее. Это был отчет о различных судах над военными преступниками, проходивших в Германии начиная с 1945 года и дальше, все было тщательно задокументировано, отнюдь не сенсационно в изложении. Книга была написана советником королевы, когда-то работавшим в штате генерального судьи-адвоката. В ней было всего несколько снимков, и из них только два относились к суду в Фельсенхаме. Один представлял собой общий вид зала суда с плохо различимым доктором на скамье подсудимых, а другой был фотографией начальника лагеря. Делглиш сказал:

— Здесь упоминается Мартин Деттинджер, но мельком. Во время войны он служил в Королевском Уилтширском полку легкой пехоты и в ноябре 1945 года был назначен членом военного трибунала в Западной Германии, чтобы судить четырех мужчин и одну женщину, обвинявшихся в военных преступлениях. Такие трибуналы были созданы на основании специального приказа по армии в июне 1945-го, и конкретно этот состоял из председателя — бригадира гвардейских гренадеров, четырех армейских офицеров, среди которых был Деттинджер, и судьи-адвоката, назначенного генеральным судьей-адвокатом вооруженных сил. Как я уже сказал, они должны были судить пятерых человек, которые, предположительно, — вы найдете обвинительное заключение на странице сто двадцать семь, — «действуя совместно и во исполнение общего намерения, действуя в интересах и от имени существовавшего в то время германского рейха, в день или примерно в день 3 сентября 1944 года сознательно, преднамеренно, исходя из ложных побуждений, помогали, способствовали и участвовали в убийстве 31 польского и русского гражданина».

Мастерсон не удивился, что Делглиш способен процитировать обвинительное заключение слово в слово. Это была административная ловкость, способность запоминать и представлять факты с невероятной аккуратностью и точностью. У Делглиша получалось лучше, чем у большинства — если ему хотелось поупражняться в технике, — то не сержанту было его прерывать. Он ничего не сказал. Он заметил, что старший инспектор взял большой серый камень, идеальной яйцеобразной формы, и начал медленно катать его между пальцами. Вероятно, камень привлек его внимание где-то на территории больницы, и он подобрал его, чтобы использовать как пресс-папье. Утром камня па письменном столе определенно не было. Усталый, напряженный голос продолжал:

— Эти тридцать один человек — женщины и дети — были евреями, рабами-рабочими в Германии и, по имевшимся сведениям, болели туберкулезом. Они были отправлены в медицинское учреждение в Западной Германии, которое первоначально предназначалось для ухода для за душевнобольными, но в котором начиная с лета 1944 года занимались не лечением пациентов, а их убийствами. Не существует данных о том, сколько немецких душевнобольных пациентов были здесь умерщвлены. Персонал давал подписку о неразглашении информации о том, что там происходило, но в соседних кварталах ходило множество слухов. Третьего сентября 1944 года в это медицинское учреждение был направлен транспорт, привезший туда польских и русских граждан. Им сообщили, что здесь их будут лечить от туберкулеза. Той же ночью им были сделаны смертельные инъекции — мужчинам, жепщинам и детям, — и к утру все они были мертвы и захоронены. Именно за это преступление, а не за убийства немецких граждан, пятеро обвиняемых предстали перед судом. Среди них был главный врач Макс Кляйн, молодой фармацевт Эрнст Губмаи, старший брат милосердия Адольф Штрауб и юная, необученная девушка-медсестра восемнадцати лет по имени Ирмгард Гробель. Главный врач и старший брат милосердия были признаны виновными. Фармацевт и девушка были оправданы. Вы можете найти выступление ее защитника на странице сто сорок. Лучше сами прочитайте его вслух.

Удивленный, Мастерсон молча взял книгу и открыл на странице сто сорок. Он начал читать вслух. Его голос звучал неестественно громко:

— «Этот суд не обвиняет подсудимую Ирмгард Гробель в участии в умерщвлении немецких граждан. Мы знаем, что происходило в Институте Штайнхофф. Мы знаем также, что это делалось в соответствии с немецкими законами, установленными Адольфом Гитлером единолично. В соответствии с приказами, изданными высшей властью, многие тысячи сумасшедших немцев были умерщвлены на абсолютно законных основаниях, начиная с 1940 года. О моральной стороне этого любой волен судить, как ему угодно. Вопрос заключается не в том, считал ли персонал Штайнхоффа это неправильным, или же они думали, что поступают милосердно. Свидетелями было доказано, что существовал закон. Ирмгард Гробель, если она была связана со смертями этих людей, действовала в соответствии с законом.

Но мы здесь обсуждаем не убийства душевнобольных. Начиная с июля 1944 года тот же закон был распространен на неизлечимо больных туберкулезом иностранных рабочих. Можно удовлетвориться тем, что обвиняемая не сомневалась в законности таких убийств, когда речь шла о немецких гражданах, находящихся в безнадежном состоянии и ликвидируемых в интересах государства. Но моя цель заключается не в этом. Мы сейчас не можем судить, о чем думала обвиняемая. Она не была замешана в тех убийствах, которые рассматривает этот суд. Транспорт с русскими и поляками прибыл в Штайнхофф 3 сентября 1944 года в половине седьмого вечера. В этот день Ирмгард Гробель вернулась из отпуска. Суд заслушал показания свидетелей о том, как она зашла в комнату дежурных медсестер в половине восьмого вечера и переоделась в униформу. Она дежурила с девяти вечера. В промежутке между тем, как она вошла в Институт и пришла в комнату дежурных медсестер в блоке «Б», она говорила только с двумя другими медсестрами, свидетельницами Виллиг и Роде. Обе эти женщины показали, что они не говорили Гробель о прибытии транспорта. Итак, Гробель входит в дежурную комнату. Она совершила трудное путешествие, устала, и ее подташнивает. Именно тогда звонит телефон, и доктор Кляйн говорит с ней. Суд заслушал показания свидетелей этого разговора. Кляйн просит Гробель посмотреть в шкафчике для лекарств и сказать, сколько эвипаин и фенола осталось в запасе. Вы слышали, что эвипан доставлялся в картонных коробках, каждая коробка содержала двадцать пять инъекций, и каждая инъекция состояла из одной капсулы эвипаиа в форме порошка и одного контейнера с дистиллированной водой. Эвипан и фенол, вместе с другими опасными лекарствами, хранились в дежурной комнате медсестер. Гробель проверяет количество и сообщает Кляйпу, что в наличии имеются две коробки звипана и около ста пятидесяти кубических сантиметров жидкого фенола. Тогда Кляйи приказывает ей приготовить весь имеющийся в наличии запас эвипана и фенола к передаче старшему брату милосердия Штраубу, который придет за ним. Он также приказывает ей передать двенадцать шприцов емкостью десять кубических сантиметров и несколько толстых игл для них. Обвиняемая утверждает, что при этом он ни разу не сказал, для какой цели ему требуются лекарства, и вы слышали от обвиняемого Штрауба, что он действительно не просветил ее в этом отношении.

Ирмгард Гробель не покидала дежурной комнаты в тот вечер до тех пор, пока ее не перенесли в свою комнату в девять часов двадцать минут. Суд слышал показания о том, как сестра Роде, придя на дежурство позже, обнаружила ее лежащей в обмороке на полу. На протяжении пяти дней она была прикована к постели приступами острой рвоты и лихорадкой. Она не видела, как русские и поляки поступили в блок «Б», она не видела, как их тела вынесли оттуда рано утром 4 сентября. Когда она вновь приступила к работе, трупы уже были захоронены.

Господин председатель, суд заслушал показания свидетелей, которые рассказывали о доброте Ирмгард Гробель, о ее мягком обращении с детьми-пациентами, о ее хороших профессиональных навыках; я хотел бы напомнить суду, что она молода, сама едва ли не дитя. Но я не прошу для нее оправдания на основании ее молодости или ее пола, поскольку она — единственная из всех обвиняемых совершенно очевидно невиновна в этом преступлении. Она не участвовала в убийстве этих русских и поляков. Она даже не знала об их существовании. Защите больше нечего добавить».

Голос Делглиша, прозвучавший с горечью, нарушил тишину:

— Обычное тевтонское обращение к законности — вы отметили, сержант? Они не теряли даром времени на убийства, не так ли? Поступили в семь тридцать, а вскоре после девяти уже сделаны инъекции. И почему эвипан? Они не могли быть уверены, что смерть наступит немедленно, если только они не вводили ударную дозу. Я сомневаюсь, может ли доза меньше двадцати миллиграммов убить немедленно. Не то чтобы это их беспокоило. Гробель спасло то, что она была в тот день в отпуске до позднего вечера. Защитник утверждал, что ей никто не сообщил о том, что прибыли иностранные пленные, что она об этом не знала до утра четвертого сентября. Это же заявление дало основание освободить фармацевта. Формально они оба были невиновны, если вообще можно применить это слово в отношении любого человека, работавшего в Штайнхоффе.

Мастертоп молчал. Все это было так давно. Гробель была девчонкой. На десять лет моложе, чем он сейчас. Война была для него древней историей. Она имела к нему отношения не больше, чем Война Алой и Белой розы, пожалуй, еще меньше, поскольку не отзывалась смутными романтическими и рыцарскими картинками истории, прочитанной в детстве. Он не питал никаких особенных чувств по отношению к немцам, как, в сущности, и к людям какой-нибудь другой национальности, кроме тех немногих, которых он воспринимал как культурно и интеллектуально менее развитых. Немцы к ним не относились. Германия для пего означала чистенькие отели и хорошие дороги, ребрышки, которые едят, запивая местным вином, в гостинице «Апфель Вайн Штрубен», Рейн, извивающийся под ней как серебряная лента, и превосходную площадку кемпинга в Кобленце.

И если кто-то из обвиняемых из Фельсенхама был жив, они все были далеко не молоды. Ирмгард Гробель самой уже было сорок три года. Это все была такая древняя история. Она вспомнилась только потому, что соприкасалась с сегодняшним делом. Он сказал:

— Это происходило так давно! Неужели ради сохранения этой тайны стоит убивать? Кому сейчас это надо, на самом деле? Разве официальная политика не призывает «забыть и простить»?

— Мы, англичане, хорошо умеем прощать своих врагов, это избавляет нас от обязанности любить своих друзей. Посмотрите на эту книгу, Мастерсон. Что вы заметили?

Мастерсон раскрыл страницы, слегка их потряс, поднял книгу на уровень глаз и осмотрел переплет. Потом он снова положил ее на стол и надавил на страницы посредине. Там, завалившись в глубину складок, лежало несколько песчинок.

Делглиш сказал:

— Мы послали образец на анализ в лабораторию, но в результате можно не сомневаться. Этот песок почти наверняка из одного из пожарных ведер в Найтингейл-Хаус.

— Так, значит, именно там книга была спрятана, пока он, или она, не смог вернуть ее в библиотеку. Один и тот же человек спрятал и книгу, и опрыскиватель для роз. Все просто, сэр.

— Слишком просто, вам не кажется? — спросил Делглиш.

Но сержант Мастерсон припомнил кое-что еще:

— Та брошюра, которую мы нашли в комнате Пирс! Она ведь была о работе Убежища для жертв войны с фашизмом в Суффолке? Предположим, Пирс посылала за пей? Не пеклась ли она о наказании, соответствующем преступлению?

— Я думаю, это так. Мы свяжемся с этой организацией утром и выясним, что она им обещала, если обещала вообще. И мы еще раз поговорим с Куртни-Бригсом. Он был в Найтингейл-Хаус примерно в то время, когда умерла Фоллон. Когда мы узнаем, с кем он приходил увидеться или для чего, мы сможем приблизиться к раскрытию этого дела. Но все это должно ждать до завтрашнего дня.

Мастерсон подавил зевок. Он сказал:

— Завтра, сэр, наступило уже почти три часа назад.

2

Если ночной портье в «Фальконерс армс» и был удивлен столь поздним возвращением двух постояльцев — один из которых был явно болен, у него была демонстративно перебинтована голова, — он был приучен не показывать это. Его вопрос, не сможет ли он быть чем-то полезен джентльменам, был задан автоматически; ответ Мастерсоиа был едва вежлив. Они поднялись на три пролета по ступенькам на свой этаж, поскольку старомодный лифт работал ненадежно и шумно. Делглиш, упрямо решивший не показывать свою слабость перед сержантом, заставил себя подниматься по лестнице, не держась за перила. Он знал, что это было глупое тщеславие, и, когда он добрался до своей комнаты, ему пришлось расплатиться за это. Он так ослабел, что был вынужден на минуту прислониться к двери, прежде чем смог неверными шагами дойти до умывальника. Он уцепился за краны, чтобы не упасть. Пока его болезненно рвало, он упирался в предплечье лбом. Не поднимая головы, он отвернул правый кран. Из него полилась ледяная вода. Он поплескал водой себе в лицо и сделал несколько глотков из сложенных ковшиком рук. И сразу же почувствовал себя лучше.

Он долго не мог заснуть. Забинтованный кокон головы было трудно удобно пристроить на подушках, а потеря крови, казалось, вызвала сверхъестественную активность мозга, яркую и отчаянно сопротивлявшуюся сну. Когда он наконец задремал, то лишь для того, чтобы увидеть сон. Он шел по территории больницы с Мейвис Гиринг. Она по-девчоночьи мелькала между деревьями, размахивая своими садовыми ножницами, и мяукала, как котенок: «Удивительно, что здесь можно отыскать цветы для выставки даже в это мертвое время года».

Ему не казалось странным ни то, что она срезала распустившиеся красные розы с мертвых веток, ни то, что никто из них не обратил внимание на тело Мэри Тейлор, чья белая шея была туго перехвачена шнуром висельника, когда она плавно покачивалась на одном из суков.

Под утро он заснул крепче. Но, несмотря на это, резкий настойчивый звонок телефона разбудил его, и он мгновенно пришел в себя. Освещенный циферблат дорожных часов показывал пять часов сорок девять минут утра. Он с трудом оторвал голову от плоской подушки и потянулся к трубке. Голос был абсолютно бесцветным. Но в то же время он знал, что мог бы отличить его от голоса любой другой женщины в мире.

— Мистер Делглиш? Это Мэри Тейлор. Извините, что я беспокою вас, но я подумала, что вы предпочли бы, чтобы я все-таки позвонила. У нас здесь пожар. Ничего опасного: он на территории. Похоже, что он начался в заброшенной сторожке садовника примерно в пятидесяти ярдах от Найтингейл-Хаус. Само здание находится в безопасности, но огонь очень быстро распространился по деревьям.

Делглиш был поражен, насколько ясно он мог соображать. Его рана больше не болела. Он чувствовал, что его мысли были в буквальном смысле легкими, и понадобилось дотронуться до тугой бинтовой повязки, чтобы убедиться, что она все еще там. Он сказал:

— Морэг Смит. С ней все в порядке? Она пользовалась этой сторожкой как своего рода убежищем.

— Я знаю. Она рассказала мне об этом вечером, после того как привела вас. Я предоставила ей здесь на ночь койку. Морэг в безопасности. Это первое, что я проверила.

— А другие в Найтингейл-Хаус? Наступила тишина. Когда она заговорила, ее голос звучал более жестко:

— Я сейчас проверю. Мне не пришло это в голову…

— Разумеется, нет. Почему это должно было прийти вам в голову? Я сейчас приеду.

— В этом есть необходимость? Мистер Куртни-Бригс настойчиво повторял, что вам нужен отдых. Пожарная бригада держит ситуацию под контролем. В первый момент они опасались, что огонь угрожает Найтингейл-Хаус, но потом срубили несколько ближайших деревьев. Пожар должны потушить где-то через полчаса. Может быть, вы дождетесь утра?

— Я приеду сейчас же, — ответил он.

Мастерсон лежал на спине, сраженный усталостью, его тяжелое лицо ничего не выражало во сне, рот был полуоткрыт. Потребовалась почти минута, чтобы разбудить его. Делглиш предпочел бы оставить его в сонном оцепенении, по он знал, что в своем теперешнем ослабленном состоянии не сможет вести машину. Мастерсон, которого наконец удалось растормошить, выслушал указания своего старшего инспектора без комментариев, потом в обиженном молчании натянул на себя одежду. Он был слишком благоразумен, чтобы обсуждать решение Делглиша вернуться в Найтингейл-Хаус, но по его угрюмому поведению было очевидно, что он считает экскурсию ненужной, и короткая дорога до больницы прошла в молчании.

Красное зарево пожара они заметили на ночном небе задолго до того, как стала видна больница, и когда они проезжали через открытые ворота Винчестер-роуд, услышали трескучее стаккато горящих деревьев, почувствовали густой, навевающий воспоминания аромат тлеющей древесины, сильный и сладковатый в холодном воздухе. Он вывел Мастерсона из состояния угрюмой обиды. Сержант вдохнул его с шумным наслаждением и с искренней радостью сказал:

— Я люблю этот запах, сэр. Он напоминает мне детство, кажется. Летние лагеря бойскаутов. Лежишь, завернувшись в одеяло около лагерного костра, а искры взмывают вверх и исчезают в ночи. Чертовски здорово, когда тебе тринадцать лет и ты командуешь патрулем, — ощущение власти и славы в этом возрасте сильнее, чем ты когда-либо снова сможешь испытать. Вы это знаете, сэр?

Делглиш не знал. Его одинокое уединенное детство было лишено подобных дикарских радостей. Но было интересно, трогательно и полезно заглянуть в характер Мастерсоиа. Командир патруля бойскаутов, почему бы и нет? Другое происхождение, другой поворот судьбы, и он легко мог бы стать главарем уличной банды, присущие ему амбициозность и безжалостность оказались бы направлены в менее конформистское русло.

Мастерсон подъехал на машине к деревьям на безопасное расстояние, и они пошли к огню. Словно по невысказанной договоренности, они остановились и замерли рядом в тени деревьев, наблюдая за пожаром в молчании. Похоже было, что их никто не заметил, никто к ним не подошел. Пожарные продолжали свою работу. У них было только одно устройство, и они, видимо, тянули шланг из Найтингейл-Хаус. Огонь уже был полностью под контролем, но все еще выглядел живописно. Сторожка почти совсем сгорела, оставив только круг черной земли, показывавший, где она когда-то стояла; окружающие ее деревья превратились в почерневшие виселицы, изогнувшиеся и искореженные, словно в агонии. В отдалении несколько деревьев еще отчаянно горели, потрескивая и шипя под струями из шланга. Одинокий язык пламени, извивавшийся и метавшийся в жестких порывах ветра, прыгал с одной верхушки на другую и горел на них печальным огнем свечи, пока его не гасила безошибочным ударом струя из шланга. Они видели, как высокое хвойное дерево в одну секунду охватило пламя, взорвавшись дождем золотистых иголок. Раздался тихий возглас восхищения, и Делглиш заметил, что небольшая группа одетых в черные плащи студенток, которые наблюдали пожар, стоя на расстоянии, незаметно подтянулась ближе. Огонь на мгновение осветил их лица, и он подумал, что узнал Мадлен Гудейл и Джулию Пардоу. Потом он увидел высокую, безошибочно узнаваемую фигуру Матроны, двинувшуюся к ним. Она произнесла несколько слов, и маленькая группа повернулась и неохотно растворилась среди деревьев. Именно тогда она увидела Делглиша. На мгновение она застыла абсолютно неподвижно. Завернутая в длинный черный плащ, с отброшенным назад капюшоном, она стояла на фоне одинокого деревца как жертва перед закланием, пламя огня плясало позади нее, и его свет падал па ее белую кожу, Потом она медленно подошла к нему. Он отметил, что ее лицо было очень бледно. Она сказала:

— Вы были правы. Ее не было в комнате. Она оставила мне письмо.

Делглиш не ответил. Его ум был настолько ясен, что, казалось, функционировал помимо его собственной воли, не столько анализируя все улики преступления, но словно видя их с огромной высоты; внизу под ним расстилался пейзаж без теней, внятный, знакомый, недвусмысленный. Он все теперь знал. Не только то, как были убиты две девушки, не только когда и почему, не только кем. Он знал истинную сущность всего преступления, потому что это было одно преступление. Возможно, ему никогда не удастся доказать это, но он все знает.

Через полчаса пожар был потушен. Пустые шланги ползли, постукивали по почерневшей земле, пока их сматывали, и время от времени они испускали маленькие струйки едкого дыма. Последний из зевак растворился, и какофония огня и ветра сменилась мелодией мягкого шипения, нарушаемой только приказами пожарного офицера и неясными голосами его подчиненных. Даже ветер слегка утих, и его прикосновение к лицу Делглиша было нежным и теплым, согретым дымящейся землей. Повсюду воняло обугленной древесиной. Прожектора пожарной машины были направлены на дымящийся круг, где когда-то стояла сторожка. Делглиш направился к нему, Мастерсон шел слева от него, Мэри Тейлор — справа. Через подошвы ботинок неприятно чувствовался жар от земли. Там мало что было видно: гротескно изогнувшийся кусок металла, который, возможно, был когда-то частью плиты; обуглившиеся очертания металлического чайника — один удар, и он станет неузнаваемым. И там было кое-что еще, некое очертание фигуры — не более того, — которая даже в конечном осквернении смертью была все еще ужасающе человеческой. Они стояли и молча смотрели вниз. Еще несколько минут потребовалось, чтобы разглядеть кое-какие подробности: тазовая кость, казавшаяся до смешного маленькой, лишившись своей одушевленной оболочки из мускулов и кожи; череп, перевернутый вверх затылком, невинный как чаша; пятно в том месте, куда вылился мозг. Делглиш сказал:

— Огородите это место и проследите, чтобы оно охранялось, потом позвоните сэру Майлсу Хоннимену.

Мастерсои заметил:

— У него здесь будет достаточно проблем с идентификацией, сэр.

— Нет, — ответил Делглиш, — я уже знаю, кто это.

3

С молчаливого согласия, не обменявшись пи единым словом, они прошли через тихое здание в квартиру Матроны. Никто за ними не последовал. Когда они вошли в гостиную, часы на камине пробили половину седьмого. Было все еще очень темно, и по контрасту с прогретым пожаром воздухом па улице в комнате было отчаянно холодно. Шторы были раздвинуты, и фрамуга открыта. Матрона быстро подошла к окну, чтобы закрыть его, быстрым привычным движением рук задвинула шторы и, обернувшись, посмотрела на Делглиша долгим и сочувственным взглядом, словно увидела его в первый раз.

— Вы выглядите очень уставшим и замерзшим. Идите поближе к камину и садитесь.

Он подошел и прислонился к камину, побоявшись, что если сразу же сядет, то никогда не сможет встать. Но камин казался неустойчивым, мраморная отделка была скользкой как лед. Он сел в кресло и стал наблюдать, как она опустилась на колени на коврик у очага и положила сухие сучья для растопки па все еще теплый пепел, оставшийся с вечера накануне. Сучья живо разгорелись. Она добавила несколько кусков угля, протянула руки к пламени. Потом, не поднимаясь с колен, достала из кармана плаща и передала ему письмо.

Бледно-голубой конверт, незапечатанный, с надписью, сделанной круглым, детским, но твердым почерком: «Всем, к кому это имеет отношение». Он вынул из конверта письмо. Дешевая голубая бумага, совершенно обычная, нелинованная, но со строчками слов настолько ровными, что он сразу решил — подкладывала снизу разлинованный лист.

«Я убила Хитер Пирс и Джозефину Фоллоп. Они обнаружили кое-что о моем прошлом, то, что их совершенно не касалось, и угрожали шантажировать меня. Когда сестра Гнринг позвонила мне, чтобы сказать, что Фоллон заболела и ее положили в палату, я поняла, что сестра Пирс будет пациентом вместо нее. Очень рано утром того дня я взяла бутылку с дезинфектантом и налила его в одну из пустых молочных бутылок из сестринской кладовой. Я осторожно закрыла ее крышкой и взяла бутылку с собой на завтрак в гобеленовой сумке. Все, что мне оставалось сделать, — это проскользнуть в демонстрационную комнату после того, как я закончу завтрак, и заменить бутылку с молоком на тележке на бутылку с ядом. Если бы в комнате кто-то был, я придумала бы объяснение и попыталась сделать то же самое в другой раз и другим способом. Но комната была пуста. Я отнесла бутылку с молоком в сестринскую кладовую и выбросила пустую бутылку из-под дезинфектанта из одного из окон в ванной.

Я была в оранжерее, когда сестра Гиринг показывала банку с никотиновым опрыскивателем для роз, и я вспомнила о нем, когда мне надо было убить Фоллон. Я знала, где хранится ключ от оранжереи, и надела хирургические перчатки, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Было очень просто налить яд в бокал Фоллон с лимоном и виски, когда она была в ванной, а напиток остывал на тумбочке около ее кровати. Ее ежевечерний распорядок никогда не менялся. Я намеревалась сохранить банку, чтобы позже вечером поставить ее на тумбочке возле кровати, чтобы все выглядело так, будто она сама себя убила. Я знала, что важно оставить отпечатки ее пальцев на банке, но что это будет трудно сделать. Мне пришлось изменить свой план, потому что мистер Куртии-Бригс позвонил незадолго до двенадцати, чтобы вызвать меня в палату. Я не могла держать банку при себе, поскольку невозможно было всегда носить с собой сумку в палату, и я думала, что небезопасно оставлять ее у себя в комнате. Тогда я спрятала ее в ведре с песком напротив комнаты сестры Фоллон с намерением достать ее и положить на тумбочку у кровати, когда я вернусь в Найтингейл-Хаус. Этот план также оказался невыполнимым. Когда я поднялась наверх лестницы, из своей комнаты вышли близнецы Бэрт. Сквозь замочную скважину из комнаты Фоллон виднелся свет, и они сказали, что хотят отнести ей какао. Я ожидала, что тело будет обнаружено этой ночью. Мне ничего не оставалось, как пойти наверх и лечь в постель. Я лежала и ждала, что с минуты на минуту поднимется тревога. Я гадала, не изменили ли близнецы свои планы и не уснула ли Фоллоп до того, как выпила свое виски с лимоном. Но я не осмеливалась спуститься и посмотреть. Если бы я смогла поставить банку с никотином у кровати Фоллоп, никто никогда не заподозрил бы, что ее убили, и я совершила бы два безупречных убийства.

Мне нечего больше сказать, кроме того, что никто не знал о моих намерениях и никто мне не помогал.

Этель Брамфет».

Мэри Тейлор сказала:

— Это ее почерк, разумеется. Я нашла письмо на ее каминной полке, когда зашла к ней в комнату после того, как позвонила вам и вы велели проверить, все ли в безопасности. Но правда ли это?

— О да, это правда. Она убила обеих. Только убийца могла знать, где была спрятана банка с никотином. Очевидно, что вторая смерть должна была выглядеть как самоубийство. Почему же тогда банка не осталась па тумбочке у кровати? Это могло произойти только потому, что убийце помешали осуществить ее план. Сестра Брамфет была единственным человеком в Найтингейл-Хаус, которого вызывали той ночью в больницу и кому помешали зайти в комнату Фоллон после возвращения. Но она всегда была подозреваемой номер один. Бутылку с ядом нужно было приготовить заранее, не спеша, и это мог сделать кто-то, кто имел доступ к молочным бутылкам и дезинфектанту и кто мог пронести смертоносную бутылку незамеченным. Сестра Брамфет никуда не ходила без своей большой гобеленовой сумки. Ей просто не повезло, что она случайно выбрала бутылку с крышкой другого цвета. Интересно, заметила ли она сама это? Даже если и заметила, поменять крышку времени уже не было. Весь план зависел от того, чтобы ее действия заняли не больше секунды. Она, конечно, надеялась, что никто ничего не заметит. И, в сущности, никто и не заметил. И есть еще одна вещь, которая ставила ее в уникальное положение среди подозреваемых. Только она одна не была очевидцем обеих смертей. Она не могла и пальцем тронуть Фоллон, пока та была ее пациенткой. Это было для нее невозможно. Она предпочла не видеть ни одного убийства. Нужно быть психопатом-убийцей или профессионалом, чтобы захотеть посмотреть, как умирает жертва. Она сказала:

— Мы знаем, что Хитер Пирс была потенциальной шантажисткой. Интересно, какой мрачный случай из жалкого прошлого бедняжки Брамфет удалось ей раскопать для своего развлечения?

— Думаю, вы знаете это так же хорошо, как и я. Хитер Пирс узнала о Фельсенхаме.

Казалось, она застыла в ледяном молчании. Она сидела, подвернув под себя ноги, на краю кресла, не глядя на него. Через мгновение она повернулась и посмотрела на него:

— Она не была виновна, вы знаете. Брамфет была послушной, преданной, приученной к необсуждаемому повиновению как к первой обязанности медсестры. Но она не убивала своих пациентов. Приговор того суда в Фельсенхаме был справедливым. И даже если бы это было не так, все же это был приговор законного суда. Она была официально признана невиновной.

Делглиш сказал:

— Я здесь не для того, чтобы обсуждать приговор Фельсенхама.

Она будто не слышала этого, продолжала говорить взволнованно, словно стараясь заставить его поверить:

— Она рассказала мне об этом, когда мы вместе с ней были студентками в Главном лазарете Нитеркасла. Она жила в Германии большую часть детства, но ее бабушка была англичанка. После суда ее, естественно, освободили, и позже, в 1945 году, она вышла замуж за английского сержанта Эрнеста Брамфета. У нее были деньги, и это был брак исключительно по расчету — способ выбраться из Германии и попасть в Англию. Ее бабушка к тому времени умерла, но у нее все еще оставались кое-какие связи с этой страной. Она устроилась в Нитеркасл палатной санитаркой и так старательно работала, что через восемнадцать месяцев без всяких трудностей матрона взяла ее в студентки. Выбор больницы был сделан по-умному. Они не слишком подробно интересовались чьим-либо прошлым, а особенно прошлым женщины, которая уже показала, чего стоит. Больница располагалась в большом викторианском здании, всегда была перегружена, персонала хронически не хватало. Брамфет и я вместе закончили обучение, вместе пошли в местный родильный дом учиться па акушерок, вместе поехали на юг в больницу Джона Карпендера. Я знала Этель Брамфет па протяжении почти двадцати лет. Я видела, как она снова и снова расплачивалась за все, что произошло в Институте Штайнхофф. Она была тогда девочкой. Мы не знаем, что происходило с ней в те детские годы в Германии. Мы можем знать только то, что взрослая женщина делала для этой больницы и для своих пациентов. Прошлое не имеет к этому отношения.

Делглиш сказал:

— До тех пор, пока то, чего она должна была подсознательно опасаться все эти годы, наконец не произошло. Пока некто из прошлого не узнал ее.

Она ответила:

— Тогда все эти годы работы и борьбы пи к чему не привели. Я могу понять, почему она считала, что необходимо убить Пирс. По почему Фоллон?

— По четырем причинам. Сестра Пирс хотела получить какие-нибудь доказательства рассказа Мартина Деттииджера, прежде чем говорить с сестрой Брамфет. Казалось, очевидным способом для этого было просмотреть судебные документы. Тогда она попросила Фоллои одолжить ей читательский билет. Она пошла в Вестминстерскую библиотеку в среду, а потом снова в субботу, когда книга была получена. Она, должно быть, показала ее сестре Брамфет, когда говорила с ней, должно быть, сказала, у кого взяла билет. Раньше или позже билет должен был понадобиться Фоллон. Было необходимо, чтобы никто никогда не узнал, зачем он был нужен сестре Пирс, чтобы не узнали название книги, которую она брала из библиотеки. Это был один из нескольких важных фактов, которые сестра Брамфет предпочла опустить в своем признании. После того как она подменила молочную бутылку на бутылку с ядом, она поднялась наверх, взяла библиотечную книгу из комнаты сестры Пирс и спрятала в одном из пожарных ведер до тех пор, пока ей не представится возможность анонимно вернуть ее в библиотеку. Она слишком хорошо знала, что Пирс никогда не выйдет живой из демонстрационной комнаты. Для нее было естественно выбрать тот же тайник для банки с никотином. Сестра Брамфет не отличалась богатым воображением.

Но библиотечная книга была не главной причиной для убийства сестры Фоллон. Было еще три. Она хотела запутать следствие, сделать так, чтобы Фоллон выглядела намеченной жертвой. Если бы Фоллоп умерла, все сочли бы, что Пирс убита по ошибке. Это Фоллон была назначена выступить в роли пациента в утро, когда была назначена проверка. Фоллон была более вероятной жертвой. Она была беременна; одно это могло обеспечить мотив для убийства. Сестра Брамфет ухаживала за ней и либо знала, либо догадывалась о беременности. Я не думаю, что существовало много признаков или симптомов, которые Брамфет могла бы проглядеть у своих пациентов. Потом, существовала возможность, что Фоллон могут счесть ответственной за смерть Пирс. В конечном счете она ведь признала, что возвращалась в Найтиигейл-Хаус в то утро, когда произошло убийство, и отказалась дать какие-либо объяснения. Она могла бы положить яд в капельницу. После этого, возможно мучимая раскаянием, она убила себя. Такое объяснение очень логично раскрывало бы обе загадки. Это привлекательная теория с точки зрения персонала больницы, и довольно большое число людей предпочитало ей верить.

— А последняя причина? Вы сказали, что их было четыре. Она хотела избежать расспросов о читательском билете; она хотела, чтобы Фоллон выглядела намеченной жертвой; в качестве альтернативы она хотела обвинить Фоллон в убийстве Пирс. Каков же был четвертый мотив?

— Она хотела защитить вас. Она всегда этого хотела. Это было непросто сделать при первом убийстве. Вы были в Найтингейл-Хаус; у вас была точно такая же, как у всех остальных, возможность отравить жидкое питание. Но, по крайней мере, она могла обеспечить вам алиби на время смерти Фоллон. Вы благополучно находились в Амстердаме. Вы не имели возможности убить вторую жертву. А в таком случае вас не станут подозревать и в первом убийстве. С самого начала расследования я решил, что оба убийства связаны между собой. Было бы слишком большой натяжкой предположить наличие двух убийц в одно и то же время в одном и том же месте. И это автоматически исключало вас из списка подозреваемых.

— Но почему кто-либо мог подозревать меня в убийстве какой-то из девушек?

— Потому что мотивы, которые мы навязали Этель Брамфет, лишены смысла. Подумайте об этом. Умирающий человек па мгновение приходит в сознание и видит лицо, склонившееся над ним. Он открывает глаза и сквозь боль и бред узнает женщину. Сестру Брамфет? Вы узнали бы лицо Этель Брамфет через двадцать пять лет? Некрасивую, ординарную, неприметную Брамфет? Есть только одна женщина па миллион, лицо которой так интересно и так индивидуально, что ее можно узнать — даже увидев мельком — сквозь воспоминания двадцатипятилетней давности. Это ваше лицо. Это вы, а не сестра Брамфет, были когда-то Ирмгард Гробель.

Она тихо произнесла:

— Ирмгард Гробель мертва.

Он продолжал, словно она не сказала пи слова:

— Неудивительно, что сестра Пирс пи на минуту не заподозрила, что вы можете оказаться Гробель. Вы — Матрона, защищенная почти религиозным благоговением от проявлений человеческих слабостей, не говоря уж о человеческих грехах. Должно быть, для нее было психологически невозможно думать о вас как об убийце. И потом, сами слова Мартина Деттинджера. Он сказал, что это была одна из сестер. Думаю, я знаю, почему он сделал эту ошибку. Вы посещаете каждую палату в больнице раз в день, говорите почти со всеми пациентами. Лицо, которое он увидел склоненным над собой, было не только абсолютно незабываемым лицом Ирмгард Гробель. Он увидел женщину, одетую в то, что он считал униформой сестер, — в короткий халат и широкую треугольную шапочку армейской службы сестер. В его затуманенном лекарствами мозгу эта форма означала, что перед ним — сестра. Она все еще означает это для любого, кто лежал в армейском госпитале, а он провел там месяцы. Она снова спокойно произнесла:

— Ирмгард Гробель мертва.

— Он сказал сестре Пирс примерно то же самое, что он сказал своей матери. Миссис Деттинджер не особенно этим заинтересовалась. С какой стати она должна была заинтересоваться? А потом она получила счет из больницы и подумала, что это поможет сэкономить ей несколько фунтов. Если бы мистер Куртии-Бригс не был жадным, я сомневаюсь, чтобы она стала рассказывать об этом кому-то еще. Но она это сделала, а Куртни-Бригс получил интригующую информацию, которая, как он рассудил, заслуживает того, чтобы потратить на ее проверку время и силы. Мы можем гадать, что думала сестра Пирс. Она, должно быть, испытала то же чувство триумфа и собственной власти, как тогда, когда увидела сестру Дейкерс наклонившейся, чтобы поднять фунтовые банкноты, которые лежали перед ней па тропинке. Только на этот раз кто-то гораздо более важный и интересный, чем соученица, оказывался в ее власти. Ей не пришло в голову, что пациент мог говорить о какой-то другой женщине, а не о сестре, которая ухаживала за ним. Но она знала, что ей нужно получить доказательства или, по крайней мере, удостовериться самой, что Деттинджер, который в конечном итоге был умирающим человеком, не бредил и не галлюцинировал. Так что она потратила полдня в среду на посещение Вестминстерской библиотеки и попросила у них книгу о суде в Фельсенхаме. Им пришлось заказать книгу для нее в другой библиотеке, и она вернулась за пей в субботу. Я думаю, из этой книги она узнала достаточно, чтобы самой убедиться, что Мартин Деттипджер знал, о чем он говорил. Я думаю, что она поговорила с сестрой Брамфет в субботу вечером и что сестра не отрицала обвинения. Мне интересно: какую цену запросила Пирс? Ничего иного она не могла придумать, как просто брать плату за молчание. Пирс нравилось ощущать власть, по еще больше ей нравилось чувствовать свое моральное превосходство. Должно быть, в воскресенье утром она написала письмо секретарю Лиги помощи жертвам фашизма. Сестра Брамфет должна была заплатить за прошлое, по деньги Пирс регулярно направляла бы в Лигу. Пирс была сильна по части того, чтобы наказание соответствовало преступлению.

На этот раз она сидела молча, спокойно сложив руки на коленях и без выражения глядя в какое-то весьма далекое прошлое. Он мягко сказал:

— Все это можно проверить, вы знаете. От ее тела осталось немногое, но нам это не нужно, поскольку у нас есть ваше лицо. Должны быть архивы суда, фотографии, запись о регистрации вашего брака с сержантом Тейлором.

Она заговорила так тихо, что ему пришлось наклонить голову, чтобы расслышать:

— Он открыл глаза очень широко и посмотрел на меня. Он ничего не говорил. В его взгляде было что-то дикое, отчаянное. Я подумала, что он начинает бредить или, возможно, чего-то боится. Я полагаю, в эту минуту он осознал, что умирает. Я немного поговорила с ним, и его глаза закрылись. Я не узнала его. С какой стати я должна была его узнать?

Я уже не та, какой была девочка в Штайнхоффе. Я не хочу сказать, что думаю о Штайнхоффе как о чем-то, что случилось не со мной, а с кем-то другим. Это на самом деле случилось с кем-то другим. Я не могу сейчас даже вспомнить, что именно произошло в суде в Фельсенхаме. Я не могу припомнить ни одного лица.

Ей нужно было рассказать кому-то. Это должно было стать частью ее превращения в другую личность — забыть Штайнхофф. И она рассказала Этель Брамфет. Они обе были молоденькими сестрами-студентками в Нитеркасле, и Делглиш предполагал, что Брамфет тогда олицетворяла для нее нечто важное — доброту, надежность, преданность. В противном случае почему Брамфет? Почему надо было выбрать именно ее на всем свете в качестве доверенного лица? Должно быть, он заговорил вслух, потому что она сказала взволнованно, словно для нее было важно, чтобы он понял:

— Я рассказала ей, потому что она была такая обыкновенная. В ее обыкновенности была безопасность. Я чувствовала, что, если Брамфет выслушает меня, поверит мне и все равно будет ко мне хорошо относиться, тогда ничто из того, что произошло, больше не будет на меня давить. Вам этого не попять.

Но он как раз понимал. В его подготовительной школе был такой же мальчик, такой обыкновенный, такой безопасный, что он казался своего рода бастионом против смерти и несчастий.

Делглиш помнил этого мальчика. Забавно, но он не вспоминал о нем больше тридцати лет. Спроут Майнор, с круглым, приятным лицом в очках, с обыкновенной, традиционной семьей, с ничем не замечательным происхождением, с его благословенной нормальностью. «Спроут Майпор, защищавший меня своей посредственностью и нечувствительностью от ужасов мира». Жизнь не могла быть такой уж пугающей, раз в ней имелся Спроут Майнор. Где он теперь, на мгновение задумался Делглиш. Он сказал:

— И с тех пор Брамфет привязалась к вам. Когда вы перешли сюда работать, она последовала за вами. Этот импульс довериться, потребность иметь хотя бы одного друга, который знает о вас все, привели к тому, что вы оказались в ее власти. Брамфет — защитница, советчица, доверенное лицо. В театр с Брамфет; утренний гольф с Брамфет; отпуск с Брамфет; поездки за город с Брамфет; ранний утренний чай и последняя чашка перед сном с Брамфет. Ее преданность должна была быть достаточно искренней. В конце концов, ради вас она была готова на убийство. Но все равно это фактически был тот же шантаж. Более примитивный шантажист просто потребовал бы регулярных денежных выплат, не облагаемых налогом, и это было бы для вас бесконечно предпочтительнее, чем невыносимая преданность Брамфет.

Она печально сказала:

— Это правда. Это правда. Как вам удалось об этом узнать?

— Потому что она в своей сущности была глупой, даже тупой женщиной, а вы — нет.

Он мог бы добавить: «Потому что я знаю себя».

Она зарыдала в отчаянном протесте:

— И кто я такая, чтобы презирать глупость и тупость? Какое право я имела так придираться к ней? О, она совсем не была умна! Она даже не смогла совершить убийство ради меня, не устроив из этого неразберихи. Она не была достаточно умна, чтобы обмануть Адама Делглиша, но почему это должно быть критерием сообразительности? Вы видели ее когда-нибудь за работой? Видели ее с умирающим пациентом или больным ребенком? Вы когда-нибудь наблюдали, как эта глупая и тупая женщина, чью преданность и общество для меня так естественно было презирать, работает всю ночь, чтобы спасти чью-то жизнь?

— Я видел тело одной из ее жертв и прочитал отчет патологоанатома о другой. Я верю вам на слово, когда вы говорите о ее доброте к детям.

— Они не были ее жертвами. Это были мои жертвы.

— О нет, — сказал он. — В Найтингейл-Хаус была только одна ваша жертва, и ее звали Этель Брамфет.

Она поднялась на ноги одним быстрым движением и встала к нему лицом к лицу, не отводя от него своих удивительных зеленых глаз. Частица его мозга знала, что он должен сказать какие-то слова. Какие это были бы слова? Слишком хорошо знакомые фразы официального предупреждения, профессиональной игры, которые почти непрошено возникали у него на губах в момент конфронтации с преступником? Все они ускользнули куда-то — бессмысленные, ненужные, — в какие-то отдаленные части его мозга. Он знал, что он больной человек, все еще слабый от потери крови, и что сейчас ему следует остановиться, передать расследование Мастерсону и вернуться в постель. Он, самый щепетильный из всех детективов, выложил все так, словно никаких правил не существует, словно он стоит лицом к лицу со своим личным противником. Но он должен был продолжать. Даже если он никогда не сможет этого доказать, он должен был добиться, чтобы она признала то, что, он знал, было правдой. И будто задавая самый естественный вопрос па свете, он тихо спросил:

— Она была мертва, когда вы положили ее в огонь?

4

В это самое мгновение кто-то позвонил в дверной звонок квартиры. Не говоря ни слова, Мэри Тейлор накинула на плечи плащ и пошла открывать. Послышалось недолгое бормотание голосов, потом Стивен Куртни-Бригс зашел в гостиную следом за ней. Взглянув па часы, Делглиш увидел, что стрелки показывают семь часов двадцать четыре минуты утра. Рабочий день уже почти начался.

Куртни-Бригс был уже одет. Он не выказал никакого удивления по поводу присутствия Делглиша и никакой особой озабоченности его заметной слабостью. Он безучастно заговорил, обращаясь к ним обоим:

— Мне сказали, что ночью был пожар. Я не слышал пожарных сирен.

Мэри Тейлор, с лицом настолько бледным, что Делглишу показалось, что она вот-вот может потерять сознание, спокойно сказала:

— Они приехали со стороны Винчестер-роуд и не включали сирены, чтобы не разбудить пациентов.

— А что это за слухи, будто они нашли обгоревшее тело среди пепла от садовой сторожки? Чье тело?

Делглиш ответил:

— Сестры Брамфет. Она оставила письмо с признанием в убийствах сестры Пирс и сестры Фоллон.

Куртни-Бригс воинственно взглянул на Делглиша, крупные красивые черты его лица исказились в выражении раздраженного недоверия.

— Она объяснила почему? Она что, сумасшедшая?

Мэри Тейлор сказала:

— Брамфет не была сумасшедшей и, несомненно, была уверена, что у нее достаточно веские причины.

— Но что сегодня будет с моей палатой? Я начинаю оперировать в девять часов. Вам это известно, Матрона. И у меня очень длинный список. Обе штатные медсестры больны гриппом. Я не могу доверить опасно больных пациентов студенткам первого и второго курсов.

Матрона спокойно произнесла:

— Я сейчас же займусь этим. Большинство дневных сестер уже должны быть на месте. Это будет непросто, но при необходимости мы можем вызвать кого-нибудь из школы.

Она повернулась к Делглишу:

— Я предпочла бы сделать телефонные звонки из гостиной одной из сестер. Но не беспокойтесь. Я понимаю важность нашего разговора. Я вернусь, чтобы завершить его.

Мужчины посмотрели ей вслед, когда она вышла из двери и тихо закрыла ее за собой. Казалось, что Куртни-Бригс только что заметил Делглиша. Он резко сказал:

— Не забудьте сходить в рентгенологическое отделение и сделать снимки головы. Вы не имели никакого права покидать постель. Я осмотрю вас, как только закончу утренние операции. — Это прозвучало так, будто он говорил о нудной обязанности, для которой ему надо постараться выбрать время.

Делглиш спросил:

— К кому вы приходили в Найтингейл-Хаус той ночью, когда была убита Джозефина Фоллон?

— Я говорил вам. Ни к кому. Я тогда не входил в Найтингейл-Хаус.

— Есть по меньшей мере десять минут, о которых ничего не известно, десять минут, когда задняя дверь, ведущая в квартиру Матроны, была не заперта. Сестра Гиринг провожала через нее своего друга, а потом гуляла с ним на территории. Так что вы решили, что Матрона должна быть дома, несмотря на отсутствие света, и поднялись по лестнице в ее квартиру. Вы, должно быть, провели там какое-то время. Почему, хотел бы я знать? Из любопытства? Или вы что-то там искали?

— Зачем мне нужно было заходить к Матроне? Ее там не было. Мэри Тейлор в ту ночь была в Амстердаме.

— Но вы не знали об этом в тот момент, не так ли? Мисс Тейлор не имела обыкновения ездить на международные конференции. По причинам, о которых мы можем догадываться, она не хотела, чтобы ее лицо стало широко известно. Это нежелание исполнять общественные обязанности расценивалось как очаровательная скромность в женщине столь способной и столь умной. Только в конце дня в среду ее попросили поехать в Амстердам, чтобы представлять там председателя районного Комитета образования медсестер. Вы работаете здесь по понедельникам, четвергам и пятницам. Тогда, в среду вечером, вас вызвали сделать операцию частному пациенту. Я не думаю, чтобы персонал операционной, занятый на экстренной операции, нашел время рассказать вам, что Матроны нет в больнице. С какой стати? — Он сделал паузу, Куртни-Бригс сказал:

— А почему вы так уверены, что я должен был зайти к Матроне в полночь? Вы же не предполагаете, что я был бы желанным гостем? Вы не намекаете, что она ждала меня?

— Вы пришли повидаться с Ирмгард Гробель. Наступило минутное молчание. Потом Куртни-Бригс сказал:

— Откуда вы узнали про Ирмгард Гробель?

— От того же человека, который рассказал вам. От миссис Деттинджер.

Еще одна пауза. Потом он произнес с упрямой решимостью человека, который знает, что ему не поверят:

— Ирмгард Гробель мертва.

— Разве? — спросил Делглиш. — Разве вы не ожидали встретить ее здесь, в квартире Матроны? Разве это не было вашей главной целью — сообщить ей о том, что вы узнали? Вы, должно быть, с нетерпением этого ожидали. Испытать ощущение власти всегда приятно, не правда ли?

Куртни-Бригс спокойно ответил:

— Вам это должно быть знакомо.

Они молча стояли, глядя друг па друга. Делглиш спросил:

— Что вы собирались делать?

— Ничего. Я не связывал Гробель со смертью Пирс или Фоллон. Даже если бы это пришло мне в голову, сомневаюсь, чтобы я стал об этом говорить. Эта больница нуждается в Мэри Тейлор. Что касается меня, то Ирмгард Гробель не существует. Ее однажды судили и признали невиновной. Для меня этого было вполне достаточно. Я хирург, а не моралист-теолог. Я бы сохранил ее тайну.

Разумеется, сохранил бы, подумал Делглиш. Ценность тайны была бы потеряна, как только открылась бы правда. Это была особенная, очень важная информация, полученная за определенную цену, и он использовал бы ее по-своему. Мэри Тейлор навечно оказалась бы в его власти. Матрона, которая так часто и раздражающе противоречила ему; власть которой все возрастала — она должна была вскоре быть назначена инспектором по работе медсестер всех больниц Группы; она могла влиять на отношение к нему председателя комитета управления больницей. Сэр Маркус Коухен. Насколько она могла бы сохранить свое влияние на этого ортодоксального еврея, если бы он узнал об Институте Штайнхофф? Стало модным забывать о таких вещах. Но вот смог бы сэр Маркус Коухен простить — это вопрос!

Он подумал о словах Мэри Тейлор. Существует не один, а много способов шантажа. Хитер Пирс и Этель Брамфет обе это понимали. И возможно, наиболее утонченное удовольствие доставлял шантаж, не замешанный па финансовых требованиях, но наслаждавшийся своим тайным знанием под плащом щедрости, доброты, соучастия или морального превосходства. В конечном счете сестра Брамфет не многого просила, лишь комнату рядом со своим кумиром, престижного положения подруги Матроны, компаньона в свободное от дежурств время. Бедная глупенькая Пирс хотела лишь несколько шиллингов в неделю и удовольствия от чтения заповедей. Но как они наслаждались своей властью! И насколько тоньше и глубже мог бы ощущать свою власть Куртни-Бригс! Неудивительно, что он был намерен сохранить тайну про себя, что его совсем не радовала мысль о присутствии Скотленд-Ярда в Найтипгейл-Хаус. Делглиш сказал:

— Мы можем доказать, что вечером в прошлую пятницу вы улетели в Германию. И, думаю, могу догадаться зачем. Это был более быстрый и верный путь получить информацию, которая вам была нужна, чем трясти департамент судьи-адвоката. Вы, вероятно, просмотрели газетные вырезки и документы суда. Это именно то, что я сам бы сделал. И несомненно, у вас есть полезные связи. Но мы можем выяснить, где вы были и что вы делали. Невозможно уехать и вернуться в страну анонимно, вы знаете.

Куртни-Бригс сказал:

— Признаю, что я знал. Признаю также, что я действительно приходил в Найтипгейл-Хаус, чтобы повидать Мэри Тейлор в ту ночь, когда умерла Фоллоп, но я не сделал ничего противозаконного, ничего, что могло поставить меня в опасное положение.

— Могу в это поверить.

— Даже если бы я заговорил раньше, было бы уже слишком поздно, чтобы спасти Пирс. Она умерла до того, как миссис Деттинджер пришла поговорить со мной. Нет ничего, в чем я мог бы себя упрекнуть.

Он начал защищать себя неуклюже, словно мальчишка-школьник. Потом они услышали тихие шаги и обернулись. Вернулась Мэри Тейлор. Она обратилась прямо к хирургу:

— Я могу предоставить вам близнецов Бэрт. Боюсь, что это будет означать конец их занятий, но выбора нет. Им придется потом вернуться в палаты.

Куртии-Бригс враждебно сказал:

— Они подойдут. Они разумные девочки. Но что делать с сестрой?

— Я думала, что временно этим займется сестра Рольф. Но боюсь, это невозможно. Она уходит из больницы Джона Карпендера.

— Уходит? Но она не может этого сделать!

— Не вижу, как я могу ей в этом помешать. И не думаю, что мне предоставят возможность попытаться.

— Но почему она уходит? Что случилось?

— Она не говорит. Я думаю, что-то, связанное с полицейским расследованием, огорчило ее.

Куртни-Бригс развернулся к Делглишу:

— Видите! Делглиш, я понимаю, что вы всего лишь выполняете свою работу, что вас сюда послали разобраться с причинами смерти этих девочек. Но, бога ради, вам никогда не приходило в голову, что от вашего вмешательства все только значительно осложняется?

— Да, — ответил Делглиш. — А в вашей работе? Вам никогда это не приходило в голову?

5

Она пошла вместе с Куртни-Бригсом к входной двери. Они не задержались. Она вернулась меньше чем через минуту и решительно прошла к камину, скинула с плеч плащ и аккуратно повесила его на спинку софы. Потом, встав на колени, взяла пару латунных щипцов и начала укладывать дрова, подправляя уголек к угольку — каждый язычок пламени лизал свой горящий уголек. Не глядя на Делглиша, она сказала:

— Наш разговор прервали, инспектор. Вы обвиняли меня в убийстве. Я уже однажды сталкивалась с подобным обвинением, но, по крайней мере, суд в Фельсенхаме предъявлял некие доказательства. Какие доказательства есть у вас?

— Никаких.

— И вы никогда их не найдете.

Она говорила без гнева или самодовольства, но с напряжением, со спокойной окончательной убежденностью, не имевшей ничего общего с невиновностью. Глядя вниз на ее сияющую голову, озаренную огнем камина, Делглиш сказал:

— Но вы и не отрицаете этого. Вы пока еще не лгали мне, и я предполагаю, что вы не станете этого делать сейчас. Зачем ей было убивать себя таким образом? Она любила комфорт. Зачем выбирать такой мучительный способ смерти? Самоубийцы редко так поступают, если только они не психопаты, которым все равно. Она имела доступ ко множеству обезболивающих средств. Почему не воспользоваться одним из них? Зачем затруднять себя настолько, что красться холодной ночью в садовую сторожку, чтобы обрекать себя на одинокую агонию? Ее даже не поддерживало удовлетворение от публичности шоу.

— Такое случается.

— Не часто в этой стране.

— Возможно, она была психопаткой, которой было все равно.

— Разумеется, так и скажут.

— Она могла осознать, что важно затруднить опознание тела, если она хотела убедить вас, что Гробель — это она. Вместе с письменным признанием, получив кучку обуглившихся костей, почему вы должны были продолжать беспокоиться? Не было никакого смысла в том, чтобы убить себя ради того, чтобы меня защитить и дать вам возможность без труда установить личность.

— Так могла бы рассуждать умная и дальновидная женщина. Она не обладала ни тем ни другим.

Но вы — именно такая. Должно быть, вам казалось, что стоит попробовать. И даже если бы мы ничего не узнали об Ирмгард Гробель и Фельсенхаме, вам было важно избавиться от Брамфет. Как вы говорили, она даже убить не могла, чтобы не запутаться в этом. Она уже однажды запаниковала, когда попыталась убить меня. Она легко могла снова запаниковать. Она годами была для вас обузой; теперь она представляла собой непосредственную опасность. Вы ие просили ее убивать ради вас. Из этого затруднения не существовали более разумные выходы. С угрозами Пирс можно было бы разобраться, если бы сестра Брамфет сохранила хладнокровие и сообщила вам о случившемся. Но она решила продемонстрировать свою преданность самым зрелищным способом, па который только была способна. Она убила, чтобы защитить вас. И эти две смерти неразрывно связывали вас с ней на всю жизнь. Как вы могли надеяться на свободу и безопасность, пока была жива Брамфет?

— Не собираетесь ли вы рассказать мне, как я это сделала?

Они могли показаться, подумал Делглиш, двумя коллегами, вместе обсуждающими дело. Даже сквозь собственную слабость он понимал, что этот немыслимый разговор был просто недопустимым, что женщина, стоящая на коленях у его ног, была врагом, что ее ум, противостоящий ему, был непобедим. Она уже не надеялась теперь спасти свою репутацию, но продолжала бороться за свою свободу, возможно, даже за свою жизнь. Он сказал:

— Я могу рассказать вам, как это сделал бы я. Это было нетрудно. Ее спальня была ближе всех остальных к двери вашей квартиры. Я полагаю, она сама попросила эту комнату, и о чем бы ни просила сестра Брамфет, ей невозможно было отказать. Потому что она знала об Институте Щтайпхофф? Потому что она держала вас этим? Или просто потому, что она придавила вас грузом своей преданности и у вас не хватало безжалостности, чтобы вырваться на свободу? Так что она спала поблизости от вас.

Я не знаю, как она умерла. Это могла быть таблетка, какая-то инъекция, что-то, что вы дали ей, сказав, что это поможет ей уснуть. Она уже написала, по вашей просьбе, свое признание. Мне интересно, как вы убедили ее это сделать? Не думаю, что она хоть на мгновение предполагала, что оно будет использовано. Оно не было адресовано мне или какому-то конкретному лицу. Мне представляется, что вы объяснили ей, что надо написать что-то, просто на случай, если с ней или с вами что-то произойдет, и что в будущем может оказаться необходимым иметь свидетельство того, что в действительности произошло, доказательство, которое защитит вас. Итак, она написала эту простую записку, вероятно, под вашу диктовку. В ней есть прямота и ясность, малосвойственные, насколько я понимаю, сестре Брамфет.

И вот она умирает. Вам остается только перенести ее тело на два ярда, чтобы обезопасить себя. Тогда это самая рискованная часть вашего плана. Предположим, внезапно появятся сестра Гиринг или сестра Рольф? Тогда вы открываете дверь сестры Брамфет и дверь вашей квартиры и внимательно прислушиваетесь, дожидаясь, пока коридор освободится. Потом вы перекидываете тело через плечо и быстро идете в свою квартиру. Вы укладываете тело на постель и возвращаетесь, чтобы запереть дверь ее спальни и закрыть свою входную дверь. Она была пухлой, но невысокой женщиной. Вы высоки, сильны и натренированы переносить беспомощных пациентов. Эта часть работы не была трудной.

Но теперь вы должны перенести ее к себе в машину. Это удобно, поскольку к вашему гаражу есть доступ через нижний холл и частную лестницу. Внешняя и внутренняя дверь квартиры заперты, так что вы можете не бояться, что вам помешают. Тело закинуто на заднее сиденье машины и покрыто дорожным ковром. Потом вы едете по территории и разворачиваете машину под деревьями, как можно ближе к садовой сторожке. Вы не выключаете двигатель. Это важно для того, чтобы можно было быстро уехать, вернуться в квартиру до того, как пожар станет заметен. Эта часть плана слегка рискованна, по дорогой на Вестминстер-роуд редко пользуются после наступления темноты. Призрак Нэнси Горриндж заботится об этом. Было бы неудобно, но отнюдь не катастрофично, если бы вас там увидели. В конце концов, вы Матрона, ничто не может вам помешать совершить ночную поездку. Если бы кто-нибудь прошел мимо, вам пришлось бы отъехать и выбрать другое место или другое время. Но мимо никто не проходит. Машина стоит в зарослях деревьев, фары выключены. Вы переносите тело в сторожку. Потом следует второй поход, за канистрой с бензином. И после этого делать больше ничего не надо, остается только облить бензином тело, окружающую мебель и кучки древесины, после этого с порога кинуть туда зажженную спичку.

Нужна секунда, чтобы снова сесть в машину и поехать обратно, главное — миновать двери гаража. Как только они закроются за вами — вы в безопасности. Конечно, вы знаете, что пожар разгорится с такой силой, что будет виден почти сразу же. Но к этому времени вы уже будете в своей квартире, вы готовы к тому, что вот-вот раздастся телефонный звонок и вам сообщат, что пожарпая машина уже в пути, вы готовы позвонить мне. И записка самоубийцы, которую она вам оставила и которая, возможно, не пригодится, уже готова, чтобы передать ее мне.

— И как вы это докажете? — тихо спросила она.

— Вероятно, никак. Но я знаю, что все произошло именно так.

— Но вы попытаетесь это доказать, не так ли? В конце концов, неудача была бы невыносимой для Адама Делглиша. Вы попытаетесь доказать это, независимо от того, чего это будет стоить вам или кому бы то ни было еще. И наконец, всегда есть шанс. Не стоит сильно надеяться на отпечатки шин под деревьями, разумеется. Последствия пожара, колеса пожарной машины, топтавшиеся там люди уже уничтожили все следы па земле. Но тогда вы наверняка тщательно обследуете мою машину изнутри, в особенности коврик. Не пренебрегайте дорожным ковриком, старший инспектор. Там могут остаться частицы одежды, возможно, даже несколько волосков. Но это не будет удивительно. Мисс Брамфет часто ездила со мной; дорожный коврик, собственно говоря, принадлежал ей; он, вероятно, покрыт ее волосами. Но что насчет улик в моей квартире? Если я несла ее тело вниз по узкой задней лестнице, наверняка на стенах остались отметины там, где их касались ноги? Разумеется, если у женщины, убившей Брамфет, не хватило сообразительности сиять туфли с ног жертвы и нести их отдельно, например повесив за шнурки на шею. Вы могли бы проверить, сколько пар обуви было у Брамфет. В конце концов, кто-то в Найтипгейл-Хаус может рассказать вам об этом. У нас так мало личных тайн друг от друга. И никакая женщина не пойдет в лес босиком, хотя бы и навстречу своей смерти.

А другие улики в квартире? Если я убила ее, разве не должно там остаться шприца, баночки с таблетками, чего-нибудь, что указывало бы, как я это сделала? Но и в ее, и в моем шкафчике для лекарств есть только запас аспирина и снотворного. Предположим, я дала ей снотворное? Или просто оглушила или задушила ее? Один способ ничем не хуже другого, если только не создает беспорядка. Каким образом вы смогли бы доказать, как она умерла, если все, что у вас есть для вскрытия, — это несколько обуглившихся костей? К тому же имеется записка самоубийцы, написанная ее собственным почерком и содержащая факты, которые мог знать только убийца Пирс и Фоллон. Как бы вы ни представляли себе это дело, старший инспектор, неужели вы хотите мне сказать, что коронер не удовлетворится тем, что Этель Брамфет написала это письмо в качестве своего признания перед тем, как сжечь себя?

Делглиш понял, что он больше не может оставаться в вертикальном положении. Он боролся теперь не только со слабостью, но и с тошнотой. Рука, опиравшаяся на каминную полку, была холоднее, чем мрамор, и скользкой от пота, и сам мрамор казался мягким и податливым, как замазка. Его рана начала болезненно пульсировать, и тупая головная боль, которая до этого доставляла не более чем смутное неудобство, становилась все острее, ему казалось, что иглы колют его за левым глазом. Упасть в обморок к ее ногам было бы непереносимым унижением. Он протянул руку и нащупал спинку ближайшего стула. Потом он осторожно опустился на него. Ее голос, казалось, доносился откуда-то издалека, но, по крайней мере, он мог слышать ее слова и знал, что его собственный голос звучит по-прежнему ровно. Она сказала:

— Предположим, я сказала бы вам, что могу справиться со Стивеном Куртни-Бригсом, что никто, кроме нас троих, не может узнать о Фельсенхаме. Захотите ли вы исключить мое прошлое из вашего отчета, чтобы смерть этих девочек, по крайней мере, не оказалась напрасной? Для этой больницы важно, чтобы я осталась здесь в качестве Матроны. Я не прошу вас о милосердии. Я беспокоюсь не о себе. Вы никогда ие докажете, что я убила Этель Брамфет. Разве вы ие будете выглядеть смешно, если попытаетесь это доказать? Разве самым мужественным и разумным решением ие будет забыть о том, что этот разговор вообще состоялся, принять признание Брамфет за правдивое, каким оно и является, и закрыть дело? Он ответил:

— Это невозможно. Ваше прошлое — часть улик. Я не могу скрывать улики или опускать имеющие отношение к делу факты только потому, что они мне не поправились. Если бы я однажды так поступил, мне пришлось бы бросить свою работу. Не просто это конкретное дело, а свою работу. И навсегда.

— А вы, разумеется, не можете этого сделать. Что будет делать такой человек, как вы, без работы, без этой своей работы? Он станет уязвимым, как все остальные. Вам, вероятно, даже пришлось бы начать жить и чувствовать как обычный человек.

— Вы не сможете меня этим задеть. Зачем вам унижать себя такими попытками? Есть инструкции, приказы, есть присяга. Без них никто не смог бы спокойно выполнять работу полиции. Без них Этель Брамфет не была бы в безопасности, вы не были бы в безопасности, какая-нибудь условная Ирмгард Гробель не была бы в безопасности.

— Именно поэтому вы ие хотите мне помочь?

— Не только поэтому. Мой выбор — этого не делать.

Она сказала печально:

— По крайней мере, это честно. И у вас нет никаких сомнений?

— Разумеется, есть. Я не настолько высокомерен. Сомнения есть всегда.

И так оно и было. Но это были интеллектуальные и философские сомнения, не очень мучительные и не очень настойчивые. Прошло много лет с тех пор, когда они не давали ему спать по ночам.

— Но ведь есть инструкции, не так ли? И приказы. Присяга, наконец. Это очень удобные щиты, чтобы укрыться за ними, если сомнения становятся невыносимыми. Я знаю. Я когда-то сама укрывалась за ними. Вы и я не столь уж различны между собой в конечном итоге, Адам Делглиш.

Она взяла свой плащ со спинки софы и накинула себе па плечи. Она подошла к нему и встала перед ним, улыбаясь. Потом, заметив его слабость, она протянула к нему обе руки и помогла подняться. Они стояли там лицом друг к другу. Внезапно зазвенел дверной звонок и почти одновременно резко, настойчиво зазвонил телефон. Для них обоих начался день.

Глава 9

Летний эпилог

1

Было уже больше девяти, когда ему позвонили, и Делглиш вышел из здания Ярда. Он пересек Виктория-стрит, окутанную ранней утренней дымкой, явной предвестницей еще одного жаркого августовского дня. Он нашел адрес без затруднений. Это было большое здание из красного кирпича, расположенное между Виктория-стрит и Хорсферри-роуд, не особенно грязное, но подавляюще скучное, функционально продолговатое, с фронтоном, отмеченным пунктиром не вполне пропорциональных окон. Лифта там не было, и никто не помешал ему подняться на три пролета ступенек, покрытых линолеумом, на верхний этаж.

На лестничной клетке стоял кислый запах пота. Стоящая у двери квартиры неимоверно тучная женщина в цветастом фартуке что-то излагала полицейскому констеблю аденоидным подвывающим голосом. Когда Делглиш приблизился, она повернулась к нему, излив на него поток протестов и обвинений. Что теперь скажет мистер Голдстайн? В сущности, она не имела права сдавать комнату в субаренду. Она это сделала только из уважения к даме. И теперь вот это. Люди совершенно ни с кем не считаются.

Он прошел мимо нее, не сказав ни слова, и направился в комнату. Это была квадратная коробка, душная и пахнущая мебельной политурой, перегруженная тяжеловесной мебелью — символами престижа предыдущего десятилетия. Окно было открыто, и кружевные занавески раздвинуты, но воздуха все равно не хватало. Полицейский врач и помощник констебля, оба крупные мужчины, казалось, использовали его весь.

Надо осмотреть еще один труп; только на этот раз это не было его обязанностью. Ему достаточно было бросить один взгляд, будоражающий воспоминания, на застывающее тело на кровати, и он отметил с отстраненным интересом, что левая рука свободно свисает, длинные пальцы согнуты и шприц все еще держится в сгибе руки — металлическое насекомое с жалом, глубоко вонзенным в мягкую плоть. Смерть не отняла у нее индивидуальности, пока еще не отняла, во всяком случае. Это довольно скоро произойдет и будет сопровождаться всеми гротескными и недостойными признаками распада.

Полицейский врач, в рубашке с короткими рукавами и потный, вел себя виновато, словно беспокоясь, что сделал что-то не так. Когда врач отвернулся от постели, Делглиш осознал, что тот говорит;

— И поскольку Новый Скотленд-Ярд так близко и вторая записка была адресована лично вам… — Он сделал неуверенную паузу. — Она ввела себе эвипан. Первая записка вполне все объясняет. Это очевидный случай самоубийства. Вот почему констебль не хотел вам звонить. Он думал, что не стоит затруднять вас и просить сюда прийти. В самом деле, здесь действительно нет ничего интересного.

Делглиш сказал:

— Я рад, что вы все же позвонили. Ничего затруднительного.

Там было два белых конверта, один запечатанный и адресованный ему; другой незапечатанный и с надписью: «Тем, к кому это может иметь отношение». Он подумал, улыбнулась ли она, когда написала эту фразу? Под взглядами полицейского врача и констебля Делглиш открыл письмо. Почерк был совершенно твердый, ровный и угловатый. Он с чувством жалости осознал, что видит ее почерк впервые.

«Они не поверят вам, по вы были правы. Я убила Этель Брамфет. Это было в первый раз, когда я совершала убийство; мне кажется важным, чтобы вы знали об этом. Я сделала ей инъекцию эвипаиа, то же самое я скоро сделаю и с собой. Она думала, что я даю ей успокоительное. Бедпая доверчивая Брамфет! Оиа легко приняла бы из моих рук никотин, и это было бы также естественно.

Я думала, что для меня может быть возможна какая-то полезная жизнь. Это оказалось не так, и у меня не тот характер, чтобы я могла продолжать жить после провала. Я не сожалею о том, что сделала. Это было лучше всего для больницы, лучше всего для нее, лучше всего для меня. Меня вряд ли можно было бы запугать тем, что Адам Делглиш видит свою работу как воплощение морального закона».

Она ошиблась, подумал он. Не то чтобы они не поверили ему, они просто потребовали, вполне разумно, чтобы ои нашел какие-то доказательства. Он не нашел ни одного, ни тогда, ни позже, хотя он занимался делом так, словно это была личная вендетта, ненавидя при этом себя и ее. И она ничего не признала; ни на одно мгновение она не чувствовала себя под угрозой и не паниковала.

Очень немногое осталось без объяснений во время возобновленного дознания по делу Хитер Пирс и по делу Джозефипы Фоллон и Этель Брамфет. Вероятно, коронер чувствовал, что слухов и спекуляций было достаточно. Он сидел вместе с жюри и не делал попыток запретить им задавать вопросы свидетелям или хотя бы просто контролировать слушания. Всплыла история Ирмгард Гробель и Института Штайнхофф, и сэр Маркус Коухен сидел рядом с Делглишем и слушал с лицом, застывшим от боли. После дознания Мэри Тейлор подошла к нему через зал, протянула свое заявление об отставке и, повернувшись, ушла, так и не сказав ни единого слова. В тот же день оиа покинула больницу. Это был конец больницы Джона Карпендера. Больше никто ничего не узнал. Мэри Тейлор ушла свободной; ушла, чтобы найти эту комнату и эту смерть.

Делглиш прошел к камину. На маленькой решетке, покрашенной в желчно-зеленый цвет, лежали пыльный веер и сухие листья в баночке из-под джема. Он осторожно отодвинул их в сторону. Он знал, что полицейский врач и констебль, одетый в униформу, бесстрастно наблюдают за ним. Что они думали о том, что он делает? Уничтожает улики? О чем им беспокоиться? У них уже имеется их листочек бумаги, который будет приобщен к делу, предъявлен в качестве доказательства, подшит в папку и забыт. Это касалось только его одного.

Он положил раскрытое письмо в углубление трубы, чиркнул спичкой, поджег один из уголков. Но поддувало слабо, а бумага была плотная. Ему пришлось взять ее в руки, и он стал легонько встряхивать ее, пока ему не обожгло кончики пальцев, перед тем как потемневший листок выпал из его рук, исчезая в черном углублении трубы, и его унесло вверх к летнему небу.

2

Десять минут спустя в тот же самый день мисс Бил проехала через въездные ворота больницы Джона Карпендера и остановилась у сторожки привратника. Ее приветствовало незнакомое лицо, новый моложавый привратник в летней форменной рубашке с короткими рукавами.

— Инспектор Главного совета медсестер? Доброе утро, мисс. Боюсь, по этой дороге не очень удобно добираться до новой школы медсестер. В настоящий момент это только временное здание, мисс, построенное на той расчищенной части территории, где у нас был пожар. Оно очень близко от здания старой школы. Если вы сейчас сделаете первый поворот…

— Все в порядке, спасибо, — сказала мисс Бил. — Я знаю дорогу.

У входа в отделение травматологии стояла машина «Скорой помощи». Когда мисс Бил медленно проезжала мимо, из больницы вышла сестра Дейкерс, в шапочке, отделанной кружевом, с голубым поясом штатной медсестры, она коротко посовещалась со служителями и встала, наблюдая, как переносят пациента. На взгляд мисс Бил, она сильно повзрослела — и внешне; и по статусу. В этой уверенной фигуре не было ни следа от запуганной студентки-медсестры. Значит, сестра Дейкерс закончила школу. Ну, этого следовало ожидать. Можно было предположить, что близнецы Бэрт, одинаково воодушевленные, работают где-нибудь в больнице. Но были и перемены. Сестра Гудейл вышла замуж; мисс Бил видела уведомление в газете. А Хильда Рольф, как сообщила Эиджела, работает медсестрой где-то в Центральной Африке. Сегодня утром ее встретит новый главный наставник. И новая Матрона. Мисс Бил ненадолго задумалась о Мэри Тейлор. Она, вероятно, где-то неплохо зарабатывает себе на жизнь, если даже не работает сестрой. Мэри Тейлор в этом мире всегда естественным образом выживают.

Она ехала дальше по знакомой дорожке между высохшими летними лужайками, клумбами, покрытыми отцветающими розами, и повернула в зеленый туннель между деревьями. Воздух был тихий и теплый, узкая дорога расцвечена веселым ярким солнечным светом дня. Вот здесь был еще один памятный уголок. Найтингейл-Хаус или то, что от пего осталось, лежал перед ней как на ладони.

Снова она остановила машину и стала смотреть. Дом выглядел так, будто его неуклюже разрубили пополам гигантской тяпкой, словно живое существо, безжалостно искалеченное, открывающее взору любого свой позор и свою наготу. Грубо расколотая лестница без перил вела в никуда; па лестничной площадке второго этажа изящный светлый, изогнувшийся волосок провода свисал с потрескавшихся степных панелей; внизу арочные окна на фасаде, лишенные стекол, были похожи па элегантную аркаду из резных камней, открывая вид иа выцветшие обои с более светлыми заплатами там, где когда-то висели картины и зеркала. Из остатков потолка свисали голые провода, торчащие в разные стороны, как щетина швабры. Прислоненная к деревьям перед фасадом дома, стояла пестрая коллекция каминов, каминных полок и кусков резных деревянных панелей, очевидно отобранных для реставрации. На верху того, что было когда-то задней стеной, на фоне неба вырисовывался силуэт фигуры, одиноко собиравшей отдельные кирпичи. Они падали один за другим в развалины интерьера дома, поднимая вверх маленькие струйки песка.

Перед зданием другой рабочий, обнаженный до пояса и загоревший до бронзы, работал на тракторе с установленным на нем крапом, с которого свисал огромный железный шар иа цепи. Мисс Бил наблюдала за ним, напряженно держась за руль, словно пытаясь удержать себя от инстинктивной реакции протеста — вот шар качнулся вперед и разнес то, что оставалось от стены фасада. На мгновение исчезло все, кроме ужасающего вибрирующего звука. Потом стена мягко подломилась и рухнула внутрь с грохотом падающих каскадом кирпичей и цемента, подняв чудовищное облако желтой пыли, сквозь которое смутно виднелась одинокая фигура на фоне неба, словно какой-то надзирающий демон.

Мисс Бил посидела немного, потом осторожно расцепила руки и повернула машину направо, туда, где среди деревьев можно было разглядеть низкие, функционально четкие линии нового временного здания школы. Здесь было все нормально, чисто, этот мир она узнавала и понимала. Это чувство, подозрительно похожее на сожаление, охватившее ее, когда она оказалась очевидцем насильственного разрушения Найтипгейл-Хаус, было, в сущности, просто смешным. Она решительно подавила его. Это был ужасный дом, злой дом. Его нужно было разрушить пятьдесят лет назад. И он все равно совсем не годился для школы медсестер.

Примечания

[1]

Найтингейл-Хаус (Nightingale House) буквально: «Соловьиный дом» (англ.).

[2]

«Вечное молчание этого бесконечного пространства меня пугает».

[3]

Здесь: «о мертвых — только хорошее» (лат.).

[4]

Пляска смерти (фр.).

[5]

Королевский проктор — чиновник, решающий дела о разводах, наследстве и т. д.

[6]

При постных лицах с веселыми задами (фр.).

Content

Филлис Дороти Джеймс
Саван для соловья

Глава 1 Наглядная демонстрация смерти

1

2

3

4

5

Глава 2 Полночное затишье

1

2

3

Глава 3 Незнакомцы в доме

1

2

3

4

5

Глава 4 Вопросы и ответы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 5 Застольная беседа

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 6 Конец долгого дня

1

2

3

4

5

6

Глава 7 Dance macabre

1

2

3

4

5

Глава 8 Круг выжженной земли

1

2

3

4

5

Глава 9 Летний эпилог

1

2

Примечания