Александр Дюма

Сан-Феличе

Книга вторая

LXXVIII. СУД БОЖИЙ

Утром 22 декабря 1798 года, то есть на другой день после только что рассказанных событий, многочисленные группы людей с первыми лучами солнца собирались перед афишами с королевским гербом, расклеенными ночью на стенах Неаполя.

Эти объявления содержали указ, возвещавший, что князь Пиньятелли назначается наместником королевства, а генерал Макк — военным наместником.

Король обещал вернуться из Сицилии с мощным подкреплением. Страшная истина открылась наконец неаполитанцам: король, по обыкновению трусливый, покинул свой народ, как прежде оставил армию. Только на этот раз, спасаясь бегством, он ограбил столицу, увезя с собой все шедевры искусства, собранные в течение века, и все деньги, какие он нашел в казне.

Народ в отчаянии бросился к гавани. Суда английской флотилии, удерживаемые встречным ветром, еще стояли на рейде. По вымпелу, развевающемуся на мачте, можно было узнать судно, на котором находился король. Как мы уже говорили, это был «Авангард».

К четырем часам утра, как и предполагал граф фон Турн, ветер действительно немного утих и море стало спокойнее. Проведя ночь в доме смотрителя гавани, где невозможно было даже обогреться, беглецы снова пустились в путь и с трудом достигли флагманского судна.

Юные принцессы проголодались и поужинали солеными анчоусами с черствым хлебом, запивая их водой. Принцесса Антония, младшая из дочерей королевы, упомянула об этом в своем дневнике [1], который лежит сейчас у нас перед глазами, и описала страх свой и своих августейших родителей, пережитый ими в ту ужасную ночь.

Хотя море все еще гневно бурлило и в гавани было небезопасно, архиепископ Неаполитанский, бароны, магистраты и посланцы от народа разместились в лодках, за большие деньги договорившись с наиболее отважными гребцами, чтобы те доставили их к королевскому судну: они хотели умолять короля вернуться в Неаполь, обещая ему защищать город до последнего карлино, до последней капли крови.

Но король согласился принять одного лишь архиепископа монсиньора Капече Дзурло, который, несмотря на горячие просьбы, сумел добиться от короля только одной фразы:

— Я доверяюсь морю, потому что земля меня предала. Среди множества лодок была одна, несущая одинокого пассажира. Этот человек, весь в черном, сидел, опустив голову на руки; время от времени он приподнимал бледное лицо и устремлял растерянный взгляд в сторону корабля, служившего убежищем королю, как бы соразмеряя разделявшее их расстояние.

Королевское судно, как мы говорили, было окружено лодками, но этой лодке с единственным пассажиром все уступали дорогу, так что перед ней возникало подобие коридора.

Однако нетрудно было заметить, что не излишняя почтительность, а, напротив, глубокое отвращение было тому причиной.

Лодка с одиноким пассажиром приблизилась к нижней ступеньке трапа, спускавшегося с корабля. Там стоял часовой в форме английского флота, имевший приказ никого не пускать на борт.

Но человек настойчиво просил, чтобы ему даровали милость, в которой отказывали другим. Его упорство привлекло внимание одного из офицеров.

— Сударь, — крикнул тот, кому отказали в просьбе позволить ему взойти на корабль, — не будете ли вы так добры передать ее величеству королеве, что маркиз Ванни просит о чести быть принятым на несколько минут!

Ропот возмущения поднялся со всех лодок.

Если король и королева, только что отказав в приеме магистратам, баронам и выборным от народа, примут Ванни, это будет оскорблением для всех.

Офицер передал просьбу Нельсону, и тот, знавший фискального прокурора, по крайней мере, по имени и осведомленный об отвратительных услугах, оказанных королевской власти этим чиновником, передал королеве эту просьбу.

Через минуту офицер снова подошел к трапу и крикнул по-английски:

— Королева больна и не может никого принять. Ванни, не понимавший по-английски или делавший вид, что не понимает, продолжал цепляться за трап, от которого караульный снова и снова его отталкивал.

Подошел другой офицер и повторил ему отказ на ломаном итальянском.

— Тогда попросите короля! — крикнул Ванни. — Не может быть, чтобы король, которому я так преданно служил, отказался меня выслушать!

Офицеры стали советоваться, как им поступить, но в эту минуту на палубе появился Фердинанд, провожавший архиепископа.

— Государь, государь, — вскричал Ванни, завидя короля, — это я! Я, ваш верный слуга!

Король, не отвечая Ванни, поцеловал руку архиепископу. Архиепископ спустился по трапу и, поравнявшись с Ванни, отстранился, стараясь не коснуться его даже своей одеждой.

Это проявление отвращения, в котором было столь мало христианского, было замечено людьми в лодках, встретившими его гулом одобрения.

Король мгновенно уловил это настроение и решил извлечь из него пользу для себя.

Это было еще одной низостью, но Фердинанд уже перестал считаться с такими вещами.

— Государь, — повторил Ванни, обнажив голову и простирая к королю руки, — это я!

— Кто это «я»? — спросил король гнусавым голосом, каким он обычно произносил свои плоские шутки, что придавало ему сходство с пульчинеллой.

— Я, маркиз Ванни.

— Я вас не знаю, — отвечал король.

— Государь! — вскричал Ванни. — Вы не узнаете своего фискального прокурора, докладчика Государственной джунты?

— Ах, да! Так это вы говорили, что спокойствие в королевстве установится не раньше, чем будут арестованы все аристократы, все бароны, все магистраты и, наконец, все якобинцы? Это вы требовали казни тридцати двух человек и хотели подвергнуть пыткам Медичи, Кассано и Теодоро Монтичелли?

Пот выступил на лбу Ванни.

— Государь! — пролепетал он.

— Да, — продолжал король, — я знаю вас, но только по имени. Я никогда не имел с вами никаких дел, или, лучше сказать, вы никогда не имели никаких дел со мной. Давал ли я вам когда-нибудь лично хоть один приказ?

— Нет, государь, это правда, — ответил Ванни, качая головой. — Все сделанное мною совершалось по приказанию королевы.

— Что ж, в таком случае, если у вас есть какая-то просьба, просите королеву, а не меня.

— Государь, я уже обращался к королеве.

— Прекрасно! — сказал король, который видел, как был одобрен всеми его ответ, и, ценою неблагодарности хоть на минуту восстанавливая свой утраченный авторитет, вместо того чтобы оборвать разговор, старался его затянуть. — И что же?

— Королева отказалась принять меня, государь.

— Гм, это печально для вас, мой бедный маркиз! Но подобно тому как я не одобрял королеву, когда она вас принимала, так не могу не одобрить ее теперь, когда она вас не приняла.

— Государь! — взмолился Ванни с отчаянием человека, потерпевшего кораблекрушение и чувствующего, что последний обломок, за который он цеплялся в надежде спасти свою жизнь, выскальзывает из его рук. — Государь, вы хорошо знаете, что после услуг, оказанных мною вашему правительству, я не могу оставаться в Неаполе… Отказать мне в убежище, которое я прошу у вас на одном из судов английского флота, — значит осудить меня на смерть: якобинцы повесят меня!

— Что ж! Признайтесь, вы это вполне заслужили!

— О государь, государь! В довершение несчастий ваше величество покидает меня!

— Мое величество, дорогой маркиз, имеет здесь не больше власти, чем в Неаполе. Подлинное величество — и вы это хорошо знаете — королева! Королева царствует. Я же, я занимаюсь охотой и забавляюсь — но не в данную минуту, прошу вас поверить! Это королева, а не я призвала Макка и назначила его главнокомандующим, это она вела войну, это она решила ехать на Сицилию. Всем известно, что я хотел остаться в Неаполе. Уладьте с королевой. А я ничего не могу сделать для вас.

Ванни в отчаянии схватился за голову.

— Ну, если на то пошло, могу дать вам один совет, — произнес король. Ванни поднял голову: луч надежды скользнул по его мертвенно-бледному лицу.

— Я могу дать вам совет попытать счастья на «Минерве». Там герцог Калабрийский со своим двором. Попросите адмирала Караччоло взять вас. Что до меня, дорогой маркиз, то примите мои наилучшие пожелания. Счастливого пути!

И король заключил свою речь, издав губами комичный звук, до удивления напоминавший тот трубный глас, что изобразил из зада дьявол, о котором рассказывает Данте.

Раздались отдельные взрывы смеха, несмотря на серьезность положения; послышались отдельные возгласы: «Да здравствует король!» Вслед же отплывающему Ванни понеслись дружные свистки и улюлюканье.

Сколь мало шансов на успех ни заключалось в совете короля, это была последняя надежда. Ванни ухватился за нее и дал приказ грести к фрегату «Минерва», который грациозно покачивался на волнах в стороне от английской эскадры; флаг на грот-мачте указывал, что на борту фрегата находится наследный принц.

Три человека, поднявшись на ют, через подзорные трубы наблюдали за сценой, только что нами описанной. Это были наследный принц, адмирал Караччоло и кавалер Сан Феличе, чья подзорная труба, надо сказать, чаще поворачивалась в сторону Мерджеллины, где находился Дом-под-пальмой, чем в сторону Сорренто, по направлению к которому на якоре стоял «Авангард». Наследный принц заметил, что гребцы повернули лодку к «Минерве», и, так как он видел, что ее пассажир долго разговаривал с королем, с особенным вниманием стал вглядываться через подзорную трубу в этого человека.

Вдруг он узнал его и воскликнул:

— Это маркиз Ванни, фискальный прокурор!

— Что надо от нас этому негодяю? — нахмурив брови, проворчал Караччоло.

Потом, вспомнив вдруг, что Ванни оказывал услуги королеве, он добавил, смеясь:

— Простите, ваше высочество, вам известно, что моряки и судьи носят разные мундиры. Быть может, мое предубеждение делает меня несправедливым.

— Речь идет не о предубеждении, дорогой адмирал. Речь идет о совести, — отвечал принц Франческо. — Мне все понятно. Ванни боится оставаться в Неаполе, он хочет бежать с нами. Он просил короля принять его на «Авангард», король отказал. Теперь этот несчастный направляется к нам.

— Каково мнение вашего высочества относительно этого человека? — спросил Караччоло.

— Если он едет с письменным приказом моего отца, дорогой адмирал, примем его, ибо мы обязаны повиноваться королю. Но если он явится без приказа, составленного по всей форме, главный начальник на борту — вы, адмирал. Поступайте так, как сочтете нужным. Пойдем, Сан Феличе.

И принц, увлекая за собой своего секретаря, спустился в каюту адмирала, которую тот уступил ему.

Лодка приближалась. Адмирал послал матроса на нижнюю ступеньку трапа, у верхней ступеньки которого он стал сам, скрестив на груди руки.

— Эй, в лодке! — закричал матрос. — Кто гребет?

— Друг, — отвечал Ванни. Адмирал презрительно улыбнулся.

— Отваливай! — крикнул матрос. — Говори с адмиралом.

Гребцы, которым было известно, как держаться с Караччоло, когда дело касалось дисциплины, отплыли на некоторое расстояние.

— Чего вы хотите? — отрывисто и резко спросил адмирал.

— Я…

Адмирал прервал его:

— Нет нужды говорить мне, кто вы такой, сударь. Я знаю это так же, как знает весь Неаполь. Я спрашиваю вас не кто вы, а чего вы хотите?

— Ваше превосходительство! Его величество король, не имея места на борту «Авангарда», чтобы взять меня с собою на Сицилию, послал меня к вашему превосходительству с просьбой…

— Король не просит, сударь, король приказывает. Где приказ?

— Приказ?

— Да, я вас спрашиваю — где он? Посылая вас ко мне, он, без сомнения, дал вам приказ. Король хорошо знает, что без приказа я не приму на борт моего корабля такого негодяя, как вы!

— У меня нет приказа… — растерянно проговорил Ванни.

— Тогда отваливай!

— Ваше превосходительство!

— Отваливай! — повторил адмирал и, обратившись к матросу, добавил: — Если после того, как ты третий раз дашь команду, этот человек не удалится — открыть огонь!

— Отваливай! — закричал матрос. Лодка отплыла.

Всякая надежда была потеряна. Ванни вернулся домой. Жена и дети не ожидали его увидеть. У этих людей, требующих головы своих ближних, так же есть семьи, как и у всех других. Уверяют даже, что иногда этим людям не чужда супружеская любовь и отцовские привязанности… Жена и дети бросились к нему, удивленные его возвращением.

Ванни заставил себя улыбнуться и объявил им, что он едет вместе с королем; но, так как отъезд из-за встречного ветра состоится, вероятно, не раньше ночи, он вернулся, чтобы собрать кое-какие бумаги, которые в спешке не успел найти.

Именно эта причина и побудила его вернуться, сказал он. Ванни обнял жену и детей, вошел в свой кабинет и заперся там.

Он только что принял страшное решение — покончить с собой.

Некоторое время он шагал из кабинета в спальню и обратно (комнаты сообщались), обдумывая род смерти: в его распоряжении были веревка, пистолет, бритва.

Наконец он остановился на бритве.

Он сел за свой письменный стол, поставил перед собой небольшое зеркало и положил рядом бритву.

Затем, окунув в чернила перо, которое столько раз подписывало смертные приговоры другим, составил смертный приговор себе в следующих выражениях:

«Неблагодарность вероломного двора, приближение страшного врага, отсутствие убежища побудили меня принять решение расстаться с жизнью, отныне ставшей для меня тяжким бременем.

В смерти моей никого не винить, и да послужит она уроком всем государственным инквизиторам».

По прошествии двух часов жена Ванни, обеспокоенная тем, что дверь кабинета ни разу не отворялась, и особенно тем, что оттуда не доносилось ни звука, хотя она все время прислушивалась, постучала в дверь.

Ответа не было. Она позвала — то же молчание.

Тогда она попыталась проникнуть через дверь спальни — спальня была заперта так же, как и кабинет.

Слуга предложил выбить стекло и проникнуть в комнату через окно. Оставалось прибегнуть к этому средству или вызвать слесаря, чтобы взломать дверь.

Опасаясь несчастья, избрали путь, предложенный слугой. Стекло было разбито, окно растворено. Слуга влез в кабинет и тотчас же, испустив крик, отпрянул к окну.

Ванни сидел, откинувшись и склонясь на ручку кресла, с перерезанным горлом. Он перерезал себе сонную артерию бритвой, которая лежала рядом, на полу.

Кровь залила стол — тот, за которым столько раз взывали к крови; по зеркалу, перед которым Ванни вскрыл себе артерию, стекали красные брызги; письмо, в котором он сообщал причину самоубийства, было запятнано кровью.

Смерть наступила почти мгновенно, без конвульсий, без страданий.

Бог, который был к нему суров, предоставив как единственное убежище — могилу, был, по меньшей мере, милосерден, послав прокурору такие последние минуты.

«Кровь Гракхов породила Мария», — сказал Мирабо. Кровь Ванни породила Спецьяле.

Быть может, для единства нашего повествования следовало бы вывести вместо Ванни и Спецьяле одного человека; но неумолимая история требует, чтобы мы констатировали тот факт, что Неаполь предоставил своему королю двух Фукье-Тенвилей, тогда как Франция дала Революции только одного.

Урок, который судьба преподала Ванни, был забыт. Порою недостает палачей, чтобы приводить в исполнение приговоры, но никогда нет недостатка в судьях, чтобы эти приговоры выносить.

На другой день, к трем часам пополудни, погода прояснилась и подул попутный ветер; английская эскадра, снявшись с якоря, вышла в открытое море и исчезла за горизонтом.

LXXIX. ПЕРЕМИРИЕ

Отъезд короля, хотя этого события и ждали последние два дня, привел Неаполь в полное оцепенение. Пока английские суда стояли на якоре, народ, толпившийся на набережных, все еще надеялся, что король, тронутый их мольбами и заверениями в преданности, изменит свое решение и не покинет столицу; люди оставались на берегу до тех пор, пока последнее судно не скрылось за туманным горизонтом, и лишь тогда, печальные и безмолвные, стали расходиться. Они все еще находились в подавленном состоянии.

Вечером странный слух пронесся по улицам Неаполя. Мы воспользуемся неаполитанским восклицанием, которое великолепно выражает нашу мысль, — люди, встречаясь, говорили друг другу: «Пожар!» Но никто не знал, ни где этот пожар, ни что его вызвало.

Народ снова собрался на берегу. Густой дым, клубясь над самой серединой залива, подымался к небу, отклоняясь с запада на восток.

Это горел неаполитанский флот, подожженный маркизом Ница по приказу Нельсона.

Это было великолепное зрелище. Но обошлось оно дорого!

Сожжению было предано сто двадцать канонерских лодок.

Эти сто двадцать лодок пылали одним огромным костром, который был виден с другой стороны залива, где на некотором расстоянии друг от друга стояли на якоре два линейных корабля и три фрегата. Было видно, как языки пламени побежали вдруг от одного судна к другому, и вот разом вспыхнули все пять кораблей; пламя, вначале скользившее по поверхности моря, охватило теперь все суда, обежав вдоль бортов и обрисовав их контуры; оно подымалось вдоль мачт, скользя по реям, просмоленным канатам, по марсам, и достигло наконец верхушек мачт, где развевались военные флаги; несколько мгновений волшебной иллюминации — и суда рассыпались в прах, погасли и исчезли, поглощенные морем.

Это был результат пятнадцати лет труда, это были огромные средства, которые исчезли в один вечер, сразу, без всякой цели, без смысла. Народ вернулся в город, как после фейерверка в день праздника. Только этот фейерверк стоил сто двадцать миллионов!

Ночь была мрачная и безмолвная. Но это было грозное безмолвие, предшествующее извержению вулкана. На другой день, на рассвете, народ, шумный, возбужденный, грозный, заполнил улицы Неаполя.

Поползли слухи еще более странные. Передавали, что перед отъездом королева сказала Пиньятелли: «Если будет нужно, сожгите Неаполь. В нем нет ничего хорошего, кроме народа. Спасите народ и уничтожьте все остальное».

Люди останавливались перед объявлениями, возвещавшими:

«Как только французы вступят на неаполитанскую землю, все коммуны должны разом восстать и начать побоище.

За короля: Пиньятелли, главный наместник».

И вот, в ночь с 23 на 24 декабря, то есть в ночь, последовавшую за отъездом короля, представители города собрались, чтобы обсудить меры, какие надлежит принять ради безопасности Неаполя.

Городом тогда называли то, что в наши дни назвали бы муниципалитетом; это было собрание из семи человек, избранных седилями.

Звание «седили» носили те почетные горожане, которые пользовались привилегиями, дарованными городу более восьмисот лет назад.

Когда Неаполь был еще греческим городом-республикой, в нем, как и в Афинах, существовали портики, под которыми собирались богачи, знать и военные люди, чтобы обсуждать политические дела.

Эти портики были для Неаполя горой.

Под этими портиками имелись круглые сиденья, называемые «седили».

Народ и буржуазия имели туда доступ; но из почтительности они оставляли эти места для аристократии, которая, как мы уже говорили, обсуждала там государственные дела.

Вначале «седилей» было четверо, когда Неаполь имел четыре квартала, затем их стало шесть, потом десять, позднее двадцать.

Наконец, число их выросло до двадцати девяти. Но так как это привело к путанице, было решено оставить только шестерых «седилей» по числу частей города, где они проживали и которые представляли; это были: Капуана, Форчелла, Монтанья, Ниро, Порто и Портанова.

Со временем роль «седилей» настолько возросла, что Карл Анжуйский признал их значительной силой в управлении государством. Он даровал им привилегию представительствовать от столицы и всего королевства, выбирать из своей среды членов городского совета Неаполя, распоряжаться городскими доходами, предоставлять права гражданства иностранцам и в некоторых случаях отправлять правосудие.

Постепенно в Неаполе сложился народ и образовалась буржуазия.

Народ и буржуазия, видя, что делами всего города правят только знать, богачи и военные, потребовали и себе seggio [2], или «седиль». Это право было им дано, и с тех пор стал избираться «седиль» от народа.

Этот «седиль» пользовался теми же привилегиями, что и пять других, кроме прав дворянства.

Городской совет Неаполя состоял тогда из одного синдика и шести выборных членов, соответственно числу «седилей». Сверх того, к ним присоединялось двадцать девять членов, избранных на тех же собраниях, в память одно время действовавшего совета из двадцати девяти «седилей».

Итак, после отъезда короля город представляли: синдик, шесть избранных и двадцать девять дополнительных членов; они собрались и вынесли первое решение — образовать национальную гвардию и избрать четырнадцать депутатов, которые должны были защищать Неаполь и его интересы в ожидающихся пока еще неизвестных, но, несомненно, грозных событиях.

Пусть читатели простят нам эти долгие исторические пояснения: мы считаем их необходимыми для понимания фактов, о которых нам предстоит рассказать; не имея представления о гражданском устройстве Неаполя, правах и привилегиях неаполитанцев, нельзя разобраться в событиях, как нельзя правильно понять великую борьбу народа с королевской властью, не зная, какими силами или хотя бы правами обладала каждая из сторон.

Итак, 24 декабря, то есть на другой день после отъезда короля, когда происходили выборы четырнадцати депутатов, город и магистраты отправились принести дань уважения господину главному наместнику короля, князю Пиньятелли.

Князь Пиньятелли, человек в полном смысле слова посредственный, недостойный положения, на которое вознесли его события, и, как всегда это бывает, столь высоко мнящий о себе, сколь оказался он ниже своего поста, — князь, принимая депутатов, держался с такой наглостью, что они подумали: уж не оставила ли королева, в самом деле, рокового распоряжения, о котором говорили и которое привело в ужас неаполитанцев.

В этой тревожной обстановке были выбраны четырнадцать депутатов или, вернее, представителей города. Они решили в качестве первой меры, утверждающей их избрание и полномочия, послать наместнику второе посольство, несмотря на неуспех первого, послать с особым заданием — доказать князю Пиньятелли пользу национальной гвардии, только что городом учрежденной.

Но князь Пиньятелли был на этот раз еще более груб и высокомерен, отвечая депутатам, что это его, а не их дело: безопасность города поручена ему и он даст отчет лишь тому, кто имеет на это законное право.

Случилось то, что обычно бывает в таких обстоятельствах, когда власть народа, впервые облеченная правами, приступает к своим обязанностям. Город, узнав о наглом ответе главного наместника, нисколько не был обескуражен. Он назначил новых представителей, которые явились к князю в третий раз и, встретив еще более грубый прием, удовольствовались тем, что ответили ему:

— Отлично! Принимайте меры со своей стороны, мы же примем их со своей — посмотрим, в чью пользу решит народ!

После этого они удалились.

В Неаполе случилось нечто близкое тому, что происходило во Франции после клятвы в зале для игры в мяч; только положение неаполитанцев оказалось более ясным: рядом с ними уже не было больше короля и королевы.

Двумя днями позже город получил разрешение сформировать национальную гвардию, которую он учредил.

Но сам порядок организации гвардии заключал в себе трудность едва ли не большую, чем разрешение или отказ князя Пиньятелли.

Гвардия составлялась путем вербовки, но вербовка еще не означала организации.

Знать, привыкшая занимать в Неаполе все государственные посты, имела намерение занять и в гвардии все высшие должности, оставив буржуазии только низшие, которые ее не интересовали.

Наконец, после трех-четырех дней споров, пришли к соглашению, что должности должны распределяться поровну между буржуазией и аристократией.

На этой основе был установлен план действий; не прошло и трех дней, как число завербованных возросло до четырнадцати тысяч.

Но ведь недостаточно простой вербовки людей — тотчас встал вопрос об их вооружении. И здесь-то возникло упорное сопротивление со стороны главного наместника.

В итоге борьбы добились на первых порах получения пятисот ружей, потом еще двухсот.

Затем были созваны патриоты (это слово уже произносилось открыто), им раздали оружие, патрули немедленно приступили к своим обязанностям, и в городе установилась видимость спокойствия.

Неожиданно, к великому всеобщему удивлению, в Неаполе стало известно о заключении двухмесячного мирного соглашения, первым условием которого была сдача Капуа; накануне, то есть 9 января 1799 года, по требованию генерала Макка было подписано перемирие между князем Мильяно и герцогом Джессо со стороны неаполитанского правительства, представленного главным наместником, и комиссаром-распорядителем Аркамбалем со стороны республиканской армии.

Перемирие оказалось как нельзя более кстати для Шампионне, так как вывело его из затруднительного положения— Оставленные королем приказы уничтожать французов неукоснительно выполнялись. Кроме трех больших банд Пронио, Маммоне и Фра Дьяволо, которых мы видели в деле, каждый охотился за французами. Тысячи крестьян заполняли дороги, отправлялись в леса и горы и, устраивая засады за деревьями, прячась в складках местности, за уступами скал, безжалостно убивали тех, кто имел неосторожность отстать от своей колонны или отойти от лагеря. Кроме того, войска генерала Назелли, соединившись по возвращении из Ливорно с остатками колонны Дама, должны были спуститься на судах к устью Гарильяно и напасть на французов с тыла, между тем как Макку предстояло встретиться с ними лицом к лицу.

Положение Шампионне, затерянного со своими двумя тысячами солдат среди тридцати тысяч восставших крестьян и имевшего дело одновременно с Макком, который удерживал Капуа пятнадцатью тысячами человек, с Назелли, который имел восемь тысяч, с Дама, у которого осталось пять тысяч, и с Роккаромана и Молитерно, каждый из которых располагал полком волонтёров, было, без сомнения, крайне серьезным.

Корпус Макдональда собирался захватить Капуа врасплох; передвигаясь по ночам, он уже окружил передовой форт Сан Джузеппе, когда один артиллерист, услышав шум и увидя скользящих в темноте людей, открыл огонь; он стрелял наугад, но поднял тревогу.

Французы попытались также перейти Вольтурно вброд у Кайяццо, но были отброшены Роккаромана и его волонтёрами. Роккаромана в этом деле выказал чудеса храбрости.

Шампионне тотчас же отдал приказ сосредоточить все силы у Капуа, которую он хотел взять перед тем, как идти на Неаполь. Армия выполнила этот маневр. Только здесь Шампионне в полной мере осознал свою изолированность и понял всю опасность положения. В поисках выхода он пошел было на решительные действия, какие внушает отчаяние, и принялся устрашать врага громовыми раскатами орудий; и вот тогда-то в минуту, когда он меньше всего этого ожидал, он вдруг увидел, что ворота Капуа распахнулись и небольшая группа военных в высоких чинах вышла из города с парламентёрским знаменем в руках, чтобы предложить перемирие.

Эти военачальники, не знавшие Шампионне, были, как мы уже сказали, князь Мильяно и герцог Джессо.

Перемирие, о котором шла речь в переговорах, имело целью в конечном счете установить прочный и длительный мир.

Условия, предложенные этими двумя полномочными неаполитанскими представителями, были таковы: сдача Капуа и проведение разграничительной линии, по обе стороны которой две армии — неаполитанская и французская — ждали бы решения своих правительств.

Учитывая положение, в каком находился Шампионне, подобные условия были не только приемлемы, но чрезвычайно выгодны. Тем не менее, Шампионне их отверг, заявив, что единственные условия, которые он может выслушать, — это полное подчинение провинций и сдача Неаполя. Парламентёры не были уполномочены заходить в переговорах так далеко, поэтому они удалились.

На другой день они вернулись с теми же предложениями, но те были отвергнуты, как и накануне.

Наконец, спустя два дня, в течение которых положение французской армии, окруженной со всех сторон, еще ухудшилось, князь Мильяно и герцог Джессо вернулись в третий раз и объявили, что им позволено согласиться на все условия, кроме сдачи Неаполя.

Эта новая уступка неаполитанских уполномоченных была столь странной, если учесть положение, в котором находилась французская армия, что Шампионне подумал, уж не кроется ли здесь какая-то ловушка, — так выгодны были предлагаемые условия. Он собрал своих генералов, чтобы выслушать их мнение. Мнение было единодушным: соглашаться на перемирие.

Итак, перемирие было заключено на три месяца на следующих условиях:

сдача крепости Капуа со всем, что в ней находится;

выплата контрибуции в два с половиной миллиона дукатов, чтобы покрыть издержки войны, к которой вынудили Францию враждебные действия неаполитанского короля;

сумма эта будет внесена за два раза: первая ее половина — 15 января, вторая — 25-го того же месяца;

должна быть проведена разграничительная линия, по сторонам которой будут находиться обе армии — неаполитанская и французская.

Такое перемирие удивило всех, даже самих французов, которым были неизвестны мотивы, заставившие противника заключить его. Перемирие получило название Спара-низского, по имени селения Спаранизе, где оно было подписано 9 января.

Нам известны причины его заключения, которые обнаружились позднее, и мы расскажем о них читателю.

LXXX. ТРИ ПАРТИИ В НЕАПОЛЕ В НАЧАЛЕ 1799 ГОДА

Наша книга, как давно уже следовало увидеть, не что иное, как историческое повествование, к которому словно бы случайно примешивается драматический элемент; но романический сюжет, вместо того чтобы руководить событиями и подчинить их себе, сам всецело покорился общему течению истории и лишь проглядывает кое-где, чтобы связать факты воедино.

Эти факты столь любопытны, и люди, к ним причастные, столь необычны, что, впервые с тех пор, как мы взялись за перо, нам приходится сетовать на богатство исторического материала, превосходящее наше воображение. Итак, мы не боимся, если того требует необходимость, оставить на несколько минут наше повествование (не скажем вымышленное, — все правдиво в этой книге! — а живописное) и соединить Тацита с Вальтером Скоттом. Единственное, о чем сожалеет автор этих строк и что станет ясно со временем: он не обладает одновременно пером римского историка и шотландского романиста, ибо в противном случае с тем материалом, который был нам предоставлен, мы создали бы шедевр.

Нам предстоит познакомить Францию с революцией, которая ей пока еще мало известна, поскольку, во-первых, совершалась в такое время, когда собственная революция полностью поглотила внимание французов, во-вторых же, потому что часть рассказываемых нами событий, заботами правительства укрытая от глаз света, была неизвестна самим неаполитанцам.

Уведомив об этом, мы возвращаемся к нашему повествованию, чтобы посвятить несколько строк разъяснению перемирия в Спаранизе, которое вызвало 10 января, в день, когда оно стало известным, удивление всего Неаполя.

Ранее мы уже рассказали о том, как город избрал своих представителей, как решил обратиться к главному наместнику и послал к нему депутатов.

В результате трехкратных попыток договориться стало ясно, что князь Пиньятелли достойно представляет абсолютную королевскую власть, пусть состарившуюся, но все еще могущественную, а город — власть народную, нарождающуюся, но уже сознающую свои права, которым предстояло получить признание только шестьдесят лет спустя. Две эти власти, естественно недоброжелательные друг к другу и враждующие между собой, понимали, что не могут действовать сообща. Между тем народная власть одержала первую победу над королевской: это было создание национальной гвардии.

Но в стороне от этих двух партий, представляющих одна королевский абсолютизм, другая — верховную власть народа, существовала третья, если так можно выразиться, — партия разума.

Она была профранцузской, с главными ее представителями мы познакомили наших читателей в первых главах нашей книги.

Зная о невежестве низших сословий Неаполя, о испорченности знати, о разобщенности буржуазии, едва только появившейся и еще ни разу не призывавшейся к управлению государственными делами, эти люди полагали, что их соотечественники неспособны к самостоятельным действиям, и всеми силами души желали французского вторжения, без которого, по их мнению, неаполитанцы истребят друг друга в гражданских смутах и внутренних междоусобицах.

Итак, для того чтобы создать прочное правительство в Неаполе — а в представлении людей этой партии, такое правительство должно было быть республиканским, — итак, для того, чтобы создать республику, требовались твердая рука и честность Шампионне.

Эта партия, единственная из трех, знала твердо и ясно, чего она хочет. Что касается партии короля и партии народа, на объединение которых питали надежду утописты, то тут все представляло трудность: король не знал, какие уступки следует делать народу, народ не знал, какие права он должен требовать у короля.

Программа республиканцев была простой и ясной: правление народом им самим, то есть его выборными.

Но странно устроен наш бедный мир: то, что ясно и просто, всегда труднее всего претворить в жизнь.

Получив с отъездом короля свободу действий, вожди республиканской партии собрались на этот раз не во дворце королевы Джованны — тайна стала теперь бесполезной, хотя некоторые меры предосторожности при таких собраниях еще принимались, — а в Портичи, у Скипани.

Там было решено сделать все возможное, чтоб помочь французам войти в Неаполь и учредить под защитой Французской республики республику Партенопейскую.

Итак, подобно тому как город обращался за помощью к своим депутатам, республиканские вожди открыли двери своих тайных собраний для известного числа своих единомышленников и все решалось большинством голосов. Четверо оставшихся руководителей (заключение Николино в форте Сант'Эльмо и отсутствие Этторе Карафа уменьшило число республиканских вождей до четырех) не имели достаточно власти, чтобы направлять обсуждения и влиять на решения.

Вот почему в республиканском клубе в Портичи большинством голосов — исключение составляли именно эти четыре голоса: Чирилло, Мантонне, Скипани и Веласко — было решено начать переговоры с Роккаромана, который только что отличился в битве с французами при Кайяццо, и с Молитерно, который недавно дал новые доказательства своего пылкого мужества, проявленного им еще в Тироле в 1796 году.

Им обоим были предложены высокие посты в будущем правительстве Неаполя, если они выразят согласие присоединиться к партии республиканцев. Парламентёр, которому было поручено вести переговоры, красноречиво убеждал обоих полковников согласиться, перечисляя беды, что постигнут страну в случае отступления французов, и то ли из честолюбия, то ли под влиянием патриотизма оба вельможи — а они, как известно, принадлежали к аристократической верхушке Неаполя — дали согласие стать союзниками республиканцев.

Макк и Пиньятелли были единственными людьми, противившимися возрождению Неаполя, и, вне всякого сомнения, если бы они оба, представлявшие власть гражданскую и власть военную, исчезли, партия народа соединилась бы с партией республиканцев, ибо расхождения между ними были весьма незначительны.

Мы приведем здесь ряд подробностей, которые наши читатели не найдут ни у Куоко, писателя добросовестного, но ярого приверженца своей партии, отчего мы принимаем его свидетельства с некоторой долей сомнения; ни у Коллетты, автора предубежденного и обуреваемого страстями, который писал вдали от Неаполя, располагая единственным источником — собственными воспоминаниями, переполненными то ненавистью, то расположением, — итак, мы приведем некоторые подробности из «Памятных записок для изучения истории последней революции в Неаполе», произведения весьма редкого и крайне любопытного, опубликованного во Франции в 1803 году.

Автор «Записок» Бартоломео N… — неаполитанец; с простодушием человека, имеющего более чем смутное понятие о добре и зле, он приводит факты, послужившие как к чести его соотечественников, так и к их позору.

Это похоже на Светония, который пишет ad narrandum, non ad probandum [3].

«Итак, — повествует он, — состоялась встреча между князем Молитерно и одним из руководителей партии якобинцев в Неаполе, имя которого я не назову из боязни скомпрометировать его [4]. Во время встречи было решено, что в ночь на 10 января в Капуа будет убит Макк, после чего Молитерно сразу же примет командование армией и даст приказ одному из своих офицеров отыскать перед стенами королевского дворца заговорщика, которого легко будет узнать по описанию его примет и по условленному паролю. Этот заговорщик, удостоверившись в смерти Макка, проникнет под предлогом дружеского визита к князю Пиньятелли и убьет его, как к тому времени убьют Макка. Патриоты тотчас же завладеют Кастель Нуово, на коменданта которого можно положиться; затем примут все необходимые меры для смены правительства и заключат, побратавшись с французами, мир на сколь возможно выгодных условиях».

Посланец из Капуа оказался в нужный час перед стенами королевского дворца и нашел там заговорщика; только вместо того, чтобы сообщить ему о смерти Макка, он сообщил ему об аресте Молитерно.

Макк, узнав, что против него готовится заговор, велел накануне арестовать Молитерно, однако патриоты Капуа вместе с патриотами Неаполя подняли народ на защиту Молитерно. Тот был освобожден, но отослан Макком в Санта Марию.

Заговор был раскрыт, и, раз Макк остался в живых, стало бесполезным убирать Пиньятелли.

Но Пиньятелли, без сомнения предупрежденный Мак-ком о готовящемся заговоре, жертвами которого они оба должны были стать, испугался и послал князя Мильяно и герцога Джессо заключить с французами перемирие.

Вот почему Шампионне в ту минуту, когда он меньше всего этого ожидал, да и не имел ни малейших оснований ожидать, вдруг увидел, что ворота Капуа растворились и к нему приближаются два посланца главного наместника.

А сейчас мы дадим краткое объяснение по поводу выражений, которые выделены нами выше и касаются задуманного убийства Макка и Пиньятелли.

Для французских моралистов, а особенно для тех людей, кто не знает Южной Италии, убийство в Неаполе и его провинциях — великий грех, если судить об этом с точки зрения, принятой во Франции. В Неаполе (да и в Северной Италии) существуют два различных слова для определения убийства, в зависимости от того, кто является жертвой — обыкновенный человек или деспот.

В Италии есть человекоубийство и тираноубийство.

Первое — убийство человека человеком.

Второе — убийство гражданином тирана или служителя деспотизма.

Мы видели, впрочем, что народы Севера — мы имеем в виду немцев — разделяют это серьезное нравственное заблуждение.

Немцы создали почти что культ Карла Занда, убившего Коцебу, и Штапса, покушавшегося на Наполеона. Неизвестный, который убил Росси, и Аджесилао Милано, который пытался ударом штыка заколоть Фердинанда И во время военного смотра, совсем не считаются в Риме и в Неаполе убийцами: на них смотрят как на тираноубийц.

Это не оправдывает, но объясняет покушения, совершаемые итальянцами. При любом деспотическом режиме, унижавшем Италию, образование всегда было классическим, следовательно — республиканским. Классическое образование прославляет политическое убийство, тогда как наши законы его клеймят, наша совесть его осуждает.

Вот почему столь справедливо, что популярность Луи Филиппа не только поддерживалась благодаря многочисленным покушениям, которым он подвергался в течение восемнадцати лет своего царствования, но еще и увеличивалась.

Если вы закажете во Франции службу в память Фиески, Алибо и Леконта, кто решится прийти на нее? Разве что мать-старуха, благочестивая сестра либо сын, не виновный в отцовском преступлении.

В каждую годовщину смерти Милано за спасение его души в Неаполе служат мессу; в каждую годовщину Церковь выходит на улицу.

И в самом деле, блистательная история Италии заключена между покушением Муция Сцеволы на царя этрусков и убийством Цезаря Брутом и Кассием.

Но как поступил сенат, с согласия которого Муций Сцевола собирался убить Порсену, когда убийца, помилованный врагом Рима, вернулся в Рим с сожженной рукой?

От имени республики сенат наградил убийцу и от имени республики, которую он спас, предоставил ему земельное угодье.

А что сделал Цицерон (слывший в Риме образцом человеческой честности), когда Брут и Кассий убили Цезаря?

Он добавил главу к своей книге «De officiis» [5], пытаясь доказать, что, когда член общества этому обществу вреден, каждый гражданин, становясь хирургом в деле политики, имеет право отсечь его от тела общества.

Имея в виду сказанное выше, заметим: если даже мы излишне самонадеянны, веря в то, что наша книга имеет ценность, хотя в действительности она ею не обладает, тем не менее, просим всех философов и даже судей взвесить эти соображения, которые не принимаются во внимание ни адвокатами, ни даже самими подсудимыми всякий раз, когда итальянец, и особенно итальянец из южных провинций, оказывается замешанным в попытке политического убийства.

Одна Франция достаточно цивилизованна, чтобы поместить в один ряд Лувеля и Лассенера, и если она делает исключение для Шарлотты Корде, то лишь по причине физического и нравственного ужаса, который вызывал жабообразный Марат.

LXXXI. ГДЕ СЛУЧАЕТСЯ ТО, ЧТО ДОЛЖНО БЫЛО СЛУЧИТЬСЯ

Перемирие, как мы уже сказали, было подписано 10 января, и город Капуа, согласно его условиям, 11-го перешел к французам.

Тринадцатого января князь Пиньятелли вызвал во дворец представителей города.

Наместник рассчитывал побудить их к тому, чтобы они изыскали способ распределить между крупными собственниками и богатыми негоциантами города половину контрибуции в два с половиной миллиона дукатов, которую необходимо было выплатить через день. Но депутаты, на этот раз впервые удостоенные милостивого приема, наотрез отказались взять на себя эту неблагодарную миссию, заявив, что это их никак не касается и пусть тот, кто принял такое обязательство, выполняет его сам.

Четырнадцатого января (события с каждым днем становятся все более грозными вплоть до 20 января, и мы будем рассказывать об этом) восемь тысяч солдат генерала Назелли, снова погруженные на суда в устье Вольтурно, прибыли в Неаполитанский залив с оружием и боевыми припасами.

Можно было расположить этих людей на дороге, ведущей из Капуа в Неаполь, заручиться поддержкой тридцати тысяч лаццарони и обеспечить таким образом неприступность города.

Но князь Пиньятелли, утративший всякую популярность, чувствовал себя недостаточно прочно, чтобы принять подобное решение, а это было сейчас крайне необходимо, дабы предотвратить нависшую угрозу нарушения перемирия. Мы говорим о нависшей угрозе потому, что если пять миллионов, из которых еще не было выплачено ни одного су, на другой день не были бы внесены, то перемирие по праву считалось бы нарушенным.

С другой стороны, патриоты желали нарушения перемирия, которое удерживало французов, их братьев по духу, от похода на Неаполь.

Князь Пиньятелли не принял никаких мер в отношении восьми тысяч солдат, прибывших в порт; видя это, лаццарони бросились к лодкам, стоящим вдоль берега от моста Магдалины до Мерджеллины, доплыли до прибывших фелук и захватили пушки, ружья и боеприпасы; солдаты позволили обезоружить себя, не выказывая никакого сопротивления.

Не стоит говорить, что наши друзья Микеле, Пальюкелла и Фра Пачифико руководили этой операцией, благодаря которой их люди получили отличное вооружение.

Почувствовав себя столь хорошо вооруженными, восемь тысяч лаццарони принялись кричать: «Да здравствует король!», «Да здравствует вера!», «Смерть французам!»

Солдат высадили на берег и отпустили на все четыре стороны.

Но, вместо того чтобы этим воспользоваться, они объединились в группы и стали кричать громче других: «Да здравствует король!», «Да здравствует вера!», «Смерть французам!»

Увидев, что происходит, и слыша громкие крики, комендант Кастель Нуово Масса понял, что крепость, вероятно, скоро подвергнется нападению, и послал одного из своих офицеров, капитана Симеонео, к главному наместнику спросить, каковы будут указания на случай атаки.

— Защищайте крепость, — ответил главный наместник, — но остерегайтесь причинять народу какое-нибудь зло.

Симеонео передал коменданту этот ответ, который показался обоим странным и неясным.

И в самом деле, трудно было согласовать две такие задачи — защищать крепость от нападающих и не причинять им при этом никакого вреда.

Комендант вторично послал капитана Симеонео, чтобы добиться более определенного ответа.

— Стреляйте холостыми зарядами: этого будет достаточно, чтобы рассеять толпу.

Симеонео удалился, пожав плечами; но, когда он пересекал Дворцовую площадь, его нагнал герцог Джессо, один из тех, кто вел переговоры по поводу заключения перемирия в Спаранизе, и передал новый приказ Пиньятелли — не стрелять вовсе.

Вернувшись в Кастель Нуово, Симеонео хотел было рассказать о своем посещении главного наместника, но в ту самую минуту, когда он начал свой доклад, огромная толпа устремилась к замку, сломала въездные ворота и ворвалась на мост с криками: «Королевское знамя! Королевское знамя!»

Действительно, после отъезда Фердинанда королевское знамя исчезло с башен замков, так же как в отсутствие главы государства знамя исчезало с купола Тюильри.

По желанию народа королевское знамя было возвращено на прежнее место. Тогда толпа, и в первую очередь солдаты, только что позволившие разоружить себя, потребовали оружия и боеприпасов.

Комендант ответил, что, имея все военное снаряжение на счету и под своей личной ответственностью, он не может выдать ни одного ружья и ни одного патрона без приказа главного наместника.

Пусть они придут с приказом главного наместника, и он готов отдать им все, даже замок.

Пока инспектор куртины Миникини вел переговоры с народом, Самнитский полк, охранявший двери замка, открыл их для народа.

Толпа ворвалась в замок и устремилась за комендантом и офицерами.

В тот же день и час, будто условившись заранее — да, вероятно, так и было, — лаццарони захватили три других замка — Кастель Сант'Эльмо, Кастель делл'Ово и Кастель дель Кармине.

Было ли это стихийным восстанием? Или же толпа выполняла волю главного наместника, который видел в народной диктатуре двойную пользу — возможность разрушить планы патриотов и исполнить поджигательские указания королевы?

Это осталось тайной. Однако, хотя причины и скрыты от нас, факты очевидны.

На другой день, 15 января, около двух часов пополудни пять колясок с французскими офицерами, среди которых был комиссар-распорядитель Аркамбаль, подписавший перемирие в Спаранизе, въехали в Неаполь через Порта Капуана и остановились у «Albergo reale» [6].

Они прибыли получить пять миллионов контрибуции, которая по условию перемирия должна была быть выплачена генералу Шампионне, и, что вполне в духе французов, посетить спектакль в театре Сан Карло.

В городе немедленно распространился слух о том, что французы явились завладеть Неаполем, что короля предали и что надо отомстить за него.

Кто был заинтересован в распространении этого слуха? Очевидно, тот, кому полагалось выплатить пять миллионов: не имея их, чтобы выйти из положения, он был готов на любое средство, сколь бы низко и преступно оно ни было.

К семи часам вечера пятнадцать — двадцать тысяч солдат и вооруженных лаццарони устремились к «Albergo reale» с криками: «Да здравствует король!», «Да здравствует вера!», «Смерть французам!»

Во главе этой толпы стояли застрельщики бунтов, в которых ранее погибли братья делла Торре и был изрублен в куски несчастный Феррари, — другими словами, Паскуале, Ринальди, Беккайо. Где был Микеле, мы скажем позднее.

По счастью, Аркамбаль находился в это время во дворце у князя Пиньятелли, который, не имея возможности расплатиться с французами звонкой монетой, пытался возместить долг сладкими речами.

Другие офицеры были на спектакле.

Разъяренная толпа устремилась к театру Сан Карло. Часовые у входа пытались оказать сопротивление, но толпа их смяла. Поток лаццарони, клокоча и угрожая, внезапно заполнил партер.

Крики «Смерть французам!» раздавались повсюду — на улице, в коридорах театра, в зрительном зале.

Что могли сделать двенадцать или пятнадцать офицеров, вооруженных одними лишь саблями, против нескольких тысяч убийц?

Патриоты окружили их, загородив собственными телами, и втолкнули в коридор, соединявший театр с дворцом; о существовании этого хода, предназначенного для одного только короля, народ не знал. Во дворце офицеры нашли Аркамбаля с князем Пиньятелли и, не получив из пяти миллионов ни одного су, но зато сохранив жизнь, отправились обратно в Капуа под охраной сильного кавалерийского пикета.

При виде черни, ворвавшейся в зал, актеры опустили занавес и прервали спектакль.

Что касается зрителей, равнодушных к судьбе французов, то они думали только о своей безопасности.

Тот, кому известна ловкость рук неаполитанцев, может представить себе, какой начался грабеж, когда вся эта толпа хлынула в зал. Многие из спасавшихся бегством были задавлены в дверях, некоторых затоптали на лестницах.

Разбой продолжался и на улице Там те из нападавших, кто не смог войти в зал, получили свою долю добычи.

Под предлогом розыска французов они распахивали дверцы карет и грабили все, что было внутри.

Члены муниципалитета, патриоты, наиболее достойные люди Неаполя тщетно пытались восстановить порядок среди этой толпы, которая, мечась по улицам, грабила и убивала. Видя это, члены муниципалитета с общего согласия обратились к архиепископу Неаполитанскому монсиньору Капече Дзурло, человеку глубокоуважаемому, известному величайшей кротостью духа и праведностью своих дел, умоляли его прийти на помощь и, если нужно, прибегнуть к влиянию религии, чтобы ввести в берега этот разнузданный людской поток, катившийся по улицам Неаполя, как кипящая лава, сметая все на своем пути.

Архиепископ выехал в город в открытой коляске, окруженный своими слугами с факелами в руках, избороздил, если можно так выразиться, толпу во всех направлениях, но не мог добиться, чтобы она услышала хоть единое слово, голос его беспрестанно заглушался криками: «Да здравствует король!», «Да здравствует вера!», «Да здравствует святой Януарий!», «Смерть якобинцам!»

И действительно, народ — хозяин трех замков — стал теперь хозяином всего города и ознаменовал начало своей власти убийствами и грабежами, невзирая на присутствие архиепископа. Со времен Мазаньелло, то есть в течение ста пятидесяти двух лет, кобылица, которая изображена на гербе Неаполя, находилась в железной узде; сейчас она разорвала эту узду и наверстывала потерянное время. До сей поры убийства были, так сказать, явлением случайным, с этой минуты они стали в порядке вещей. Хорошая одежда и коротко подстриженные волосы считались признаком якобинца, а каждый, получивший эту кличку, мог считать ее своим смертным приговором. Женщины-простолюдинки, всегда более свирепые, чем мужчины, чей разгул они охотно разделяют в часы революций, вооружившись ножницами, ножами и бритвами, под гиканье и хохот наносили несчастным жертвам, осужденным их мужьями, самые ужасные и омерзительные увечья. Среди этой мрачной разнузданности страстей, когда жизнь каждого честного человека в Неаполе висела на волоске, зависела от одного слова, от злой прихоти, некоторые из патриотов подумали о своих друзьях, брошенных в тюрьмы и забытых прокурором Ванни в темницах Викариа и дель Кармине. Одевшись как лаццарони, они стали призывать толпу освободить узников и тем самым усилить лагерь храбрецов. Предложение было принято с воодушевлением. Бросились в тюрьмы, выпустили на свободу заключенных, но вместе с патриотами из-за решетки вырвались пять или шесть тысяч каторжников, ветеранов убийств и грабежей, и растеклись по всему городу, удваивая смятение и тревогу.

Достопримечательная особенность жизни Неаполя и южных провинций — участие каторжников во всех революциях. Так как следующие одно за другим деспотические правительства Южной Италии начиная с испанских вице-королей и до падения Франческо II, то есть с 1503 до 1860 года, всегда строили свою политику на развращении народа, галерник не внушает простонародью той неприязни, какую он вызывает в нас. Вместо того чтобы находиться на каторге, быть вне общества, исторгнувшего их из своей среды, каторжники смешиваются с населением, которое не делает их лучше, зато само становится хуже от общения с ними. Число их огромно, оно почти вдвое превышает число каторжников во Франции, так что для королей, которые не гнушаются подобным альянсом, они составляют мощный и страшный военный резерв в Неаполе, а под Неаполем мы понимаем все неаполитанские провинции. Пожизненных галер не бывает. Мы произвели подсчет, весьма, впрочем, несложный, и получилось в среднем по девять лет для каждого из тех, кто осужден на пожизненную каторгу. Итак, с 1799 года, то есть в течение шестидесяти пяти лет, двери каторги раскрывались шесть раз, и всякий раз королевской властью, которая в 1799, в 1806, в 1809, в 1821, в 1848 и 1860-м набирала там своих бойцов. Мы увидим, как кардинал Руффо, сражаясь вместе с этими странными союзниками и не зная, как от них отделаться, всякий раз посылал их в огонь.

В течение двух с половиной лет, проведенных мною в Неаполе, во дворце Кьятамоне, я жил в соседстве с сотней каторжников: они помещались в отделении тюрьмы, расположенном на той же улице, где стоял мой дворец. Эти люди не были заняты никаким трудом и проводили дни в полном бездействии. В часы летней прохлады, с шести до десяти утра и с четырех до шести вечера, они выходили на воздух и, то сидя верхом на каменной стене, то стоя облокотившись на нее, созерцали великолепную морскую даль, где на горизонте темным силуэтом вырисовывался остров Капри.

— Кто эти люди? — спросил я однажды у кого-то из местных властей.

— Gentiluomini («благородные»), — отвечал тот.

— А что они сделали?

— Nulla! Hanno amazzato. («Ничего! Они убивали»).

И действительно, в Неаполе убийство — не больше чем жест, и невежественный лаццароне, никогда не задумывавшийся над тайнами жизни и смерти, отнимает жизнь и несет смерть, не имея ни малейшего представления о философском или моральном смысле того, что он несет и что отнимает.

Итак, пусть читатель сам представит себе, насколько кровавую роль должны были играть в обстановке, подобной той, что мы сейчас описали, люди, образцами которых были Маммоне, пивший кровь своих пленников, и Ла Гала, жаривший их на костре и пожиравший!

LXXXII. КНЯЗЬ МОЛИТЕРНО

Необходимо было немедленно принять решительные меры, иначе Неаполь погиб бы и приказ королевы оказался бы выполненным буквально: буржуазия и знать исчезли бы в массовой резне, остался бы один народ, вернее — чернь.

Депутаты от города собрались в старой базилике Сан Лоренцо, где столько раз обсуждались права народа и королевской власти.

Партия республиканцев, как мы знаем, уже установившая отношения с князем Молитерно, оценив его мужество в кампании 1796 года и при недавней защите Капуа, а также поверив его обещаниям, решила, что может на него положиться, и предложила его как народного генерала.

Лаццарони, только что видевшие, как храбро он сражался с французами, отнеслись к Молитерно с доверием и приветствовали его восторженными криками.

Его въезд в город был заранее подготовлен и состоялся среди всеобщего ликования. В ту минуту, когда народ кричал: «Да, да, Молитерно! Да здравствует Молитерно!», «Смерть французам!», «Смерть якобинцам!» — князь появился верхом на лошади, вооруженный с головы до ног.

Неаполитанцы — это дети, легко поддающиеся театральным эффектам. Появление князя под крики «браво!», приветствующие его избрание, показалось им знамением самой судьбы. При виде его они закричали вдвое сильнее. Лошадь Молитерно окружили, как накануне и еще в этот же день утром окружали карету архиепископа, и каждый надрывался на свой лад, так, как это можно услышать только в Неаполе:

— Да здравствует Молитерно! Слава нашему защитнику! Да здравствует наш отец!

Молитерно спешился и, оставив лошадь в руках лаццарони, вошел в церковь Сан Лоренцо. Там, уже принятого народом, муниципальный совет провозгласил его диктатором и облек неограниченной властью с правом самому избрать себе заместителя.

Во время заседания и даже до того, как Молитерно вышел из церкви, было решено направить посланцев к главному наместнику и передать ему, что выбранные представители города и народ не хотят больше повиноваться иному вождю, кроме только что избранного синьора Джироламо, князя ди Молитерно.

Итак, посланцы должны были предложить главному наместнику признать новую власть, созданную муниципальным советом и принятую — лучше сказать, провозглашенную — народом.

В число депутатов, предложенных и утвержденных, входили Мантонне, Чирилло, Скипани, Веласко и Пагано.

Депутация направилась во дворец.

Революция, начавшаяся два дня назад, шла вперед гигантскими шагами. Народ, обольщенный ею, был готов оказать ей немедленную помощь, так что на этот раз депутаты явились к наместнику уже не как просители, а как хозяева положения.

Эти перемены не должны удивлять наших читателей, видевших, как они происходили на их глазах.

Говорить было поручено Чирилло.

Его речь была короткой; он опустил титул «князь» и даже обращение «ваше превосходительство».

— Сударь, — сказал он главному наместнику, — мы пришли от имени города предложить вам отказаться от власти, данной вам королем, и просить передать нам или, вернее, муниципалитету государственную казну, находящуюся в вашем распоряжении, а также подписать указ, последний, который вы издадите, о полном подчинении муниципалитету и князю Молитерно, ибо народ провозгласил его своим вождем.

Главный наместник не ответил ничего определенного, но попросил сутки на размышление, сказав, что ночь принесет ему совет.

Ночь принесла ему такой совет — грузиться на рассвете с остатком королевской казны на корабль, отходивший в Сицилию.

Но вернемся к князю Молитерно.

Новый диктатор, дав патриотам клятву при всех обстоятельствах действовать с ними заодно, вышел из церкви, снова сел на лошадь и с саблей в руке, ответив на крики «Да здравствует Молитерно!» возгласом «Да здравствует народ!», назначил своим помощником дона Лючио Караччоло, герцога Роккаромана. после блестящего сражения при Кайяццо ставшего таким же популярным, как он сам. Имя этого достойного дворянина, в течение двух недель трижды менявшего свои убеждения и сейчас готового заслужить прощение новой изменой, было встречено с огромным воодушевлением.

После этого князь Молитерно произнес речь, в которой призывал народ сложить оружие в ближайшем монастыре, предназначенном служить штабом, и приказал под страхом смерти повиноваться всем мерам, какие он сочтет необходимым принять ради восстановления общественного спокойствия.

В то же время, чтобы придать больше веса своим словам, он приказал поставить виселицы на всех улицах и площадях и наводнил город патрулями из самых храбрых и честных граждан, дав им приказ хватать и вешать без судебного разбирательства воров и убийц, застигнутых на месте преступления.

Затем он дал согласие заменить белое знамя, то есть королевское, на знамя народное — трехцветное. Но только три цвета неаполитанского стяга были — синий, желтый и красный.

Тем, кто требовал объяснить смысл этой замены и пытался спорить с ним, Молитерно отвечал, что он заменил неаполитанское знамя, чтобы не показывать французам то, которое перед ними отступало! Народ, гордившийся своим знаменем, смирился.

Когда утром 17 января в городе стало известно о бегстве главного наместника и о новых бедах, что теперь угрожали Неаполю, весь гнев народа, понявшего бесполезность преследования Пиньятелли, которого уже нельзя было задержать, обратился против генерала Макка.

На его поиски бросилась толпа лаццарони. По их убеждению, Макк был предателем, вступившим в сговор с якобинцами и французами, и, следовательно, заслуживал виселицы. Толпа устремилась в Казорию, где полагала его найти.

Макк действительно находился там с майором Райзаком, единственным офицером, еще сохранившим верность ему в этой страшной катастрофе. Генералу сообщили о грозящей опасности. Она и действительно была серьезной. Герцог делла Саландра, которого лаццарони встретили на дороге в Казерту и приняли за Макка, чуть было не распрощался с жизнью. Генералу оставался один выход: искать убежища у Шампионне. Но Макк помнил, как грубо обошелся он с французским генералом в письме, которое передал через майора Райзака в начале кампании, и как, покидая Рим, издал против французов такой жестокий указ, поэтому теперь он не смел надеяться на великодушие Шампионне. Но Райзак обнадежил Макка, обещая явиться к Шампионне первым и подготовить его приезд. Макк принял это предложение и на то время, пока майор выполнял свою миссию, удалился в небольшой домик в Каивано, на безопасность которого он полагался ввиду его уединенности.

Шампионне расположился лагерем перед небольшим городком Аверса. Он всегда интересовался историческими памятниками и только что посетил со своим верным Тьебо старый, заброшенный монастырь и развалины замка, в котором королева Джованна убила своего мужа; они осмотрели все, вплоть до остатков балкона, где Андрей был повешен на изящном шнурке из шелковых и золотых нитей, сплетенном самой королевой. Генерал пояснял Тьебо, который не был знатоком в столь ученых материях, каким образом Джованна получила отпущение этого греха, продав папе Клименту VI Авиньон за шестьдесят тысяч экю, как вдруг у входа в его палатку остановился всадник и Тьебо издал возглас радостного удивления, узнав своего старого знакомца, майора Райзака.

Шампионне принял молодого офицера с той же светской учтивостью, с какой принимал его в Риме, и выразил сожаление, что тот не явился часом ранее, чтобы принять участие в археологической прогулке, которую он только что совершил; затем, не справляясь о причинах, приведших его сюда, предложил Райзаку свои услуги как другу, словно этот друг не был в неаполитанском мундире.

— Прежде всего, дорогой майор, — сказал Шампионне, — позвольте мне принести вам мою благодарность. По возвращении в Рим я нашел дворец Корсини, который вам оставил, в наилучшем состоянии. Ни одна книга, ни одна карта, ни одно перо не пропали. Мне показалось даже, будто в течение двух недель, когда он был обитаем, никто не тронул ни одной вещи из тех, что служили мне каждодневно.

— Что ж, генерал, если вы признательны мне за ту небольшую услугу, которую, как вы говорите, оказал вам я, то вы в свою очередь можете оказать мне услугу гораздо большую.

— Какую же? — улыбаясь, спросил Шампионне.

— Забыть две вещи.

— Берегитесь! Забыть труднее, чем вспомнить. Что это за вещи? Ну же, говорите!

— Во-первых, забыть о письме, что я привез вам в Рим от генерала Макка.

— Вы могли заметить, что я забыл о нем уже через пять минут после того, как его прочел. А во-вторых?

— Во-вторых, распоряжение о госпиталях.

— Этого, сударь, я не забыл, — ответил Шампионне, — но прощаю.

Райзак поклонился.

— Я не могу просить большего у вашего великодушия, — сказал он. — Теперь несчастный генерал Макк…

— Да, я знаю: его преследуют, его хотят убить. Как Тиберий, он вынужден каждую ночь искать себе новую спальню. Почему он не приехал ко мне просто, без церемоний? Я не мог бы, подобно персидскому царю, предоставить ему, как Фемистоклу, пять городов моего царства, чтобы оказать достойный прием, но у меня есть моя походная палатка, она достаточно велика для двоих, и здесь он найдет гостеприимство солдата.

Едва Шампионне произнес эти слова, как покрытый пылью человек соскочил со взмыленной лошади и робко переступил порог палатки, которую французский генерал только что предлагал Макку как убежище.

Это был Макк: узнав, что его преследователи, направляются в Каивано, он понял, что уже не может ждать возвращения своего посланца с ответом Шампионне.

— Генерал! — воскликнул Райзак. — Входите, входите же! Как я вам говорил, наш враг — великодушнейший из людей!

Шампионне поднялся и шагнул навстречу Макку с протянутой рукой.

Макк подумал, что эта рука, несомненно, протянута, чтобы принять его шпагу.

Опустив голову и краснея, он мигом вытащил ее из ножен и, держа за клинок, подал французскому генералу.

— Генерал, — произнес он, — я ваш пленник, и вот моя шпага.

— Остановитесь, сударь, — с тонкой улыбкой ответил ему Шампионне, — мое правительство запрещает мне принимать подарки английского изготовления.

На этом мы прощаемся с генералом Макком, потому что он больше не встретится нам на пути, и покидаем его, надо признаться, без сожаления.

Французский генерал обращался с ним как с гостем, а не как с пленником. На другой день после приезда Макка Шампионне дал ему паспорт в Милан, предоставляя его в распоряжение Директории.

Но Директория обошлась с Макком не так вежливо, как Шампионне. Макк был арестован и содержался в заключении в одном маленьком французском городке до тех пор, пока, после битвы при Маренго, его не обменяли на отца того, кто пишет эти строки; этого пленника король Фердинанд захватил обманным путем и держал под замком в Бриндизи.

Несмотря на неудачи в Бельгии и неспособность, которую он доказал в Римской кампании, в 1804 году генерал Макк получил командование армией в Баварии.

В 1805-м, при наступлении Наполеона, он заперся в крепости Ульм, где после двух месяцев блокады подписал самую позорную капитуляцию, о которой когда-либо упоминалось в анналах войн.

Он сдался с тридцатью пятью тысячами человек.

На этот раз он был судим и приговорен к смерти; но кара эта была смягчена и заменена пожизненным заключением в Шпильберге.

По прошествии двух лет генерал получил помилование и был выпущен на свободу.

С 1808 года Макк исчез с мировой арены, и никто больше ничего о нем не слышал.

Справедливо говорили о нем так: чтобы сохранить репутацию первого генерала своего времени, ему недоставало только одного — не иметь возможности командовать армией.

Продолжим же рассказ о событиях, способствовавших приходу французов в Неаполь. При всей их простоте эти исторические факты создают, тем не менее, картину нравов, не лишенную красок и занимательности.

LXXXIII. НАРУШЕНИЕ ПЕРЕМИРИЯ

Лаццарони, придя в ярость, когда генерал Макк ускользнул от них, не хотели смириться с тем, что им пришлось напрасно совершить столь долгий путь.

Они бросились на французские аванпосты, перебили часовых на передовой и оттеснили сторожевую заставу. Но при первом же ружейном выстреле Шампионне послал Тьебо узнать, что происходит; тот собрал людей, рассеянных неожиданным нападением, и обрушился на толпу лаццарони в минуту, когда те пересекали демаркационную линию, установленную между двумя армиями. Он уничтожил одних, обратил в бегство других, но не стал их преследовать, а остановился у границы, установленной для французской армии.

Два события нарушили перемирие: невыплата пяти миллионов контрибуции, предусмотренной договором, и нападение лаццарони.

Девятнадцатого января двадцать четыре городских депутата, поняв, что эти два оскорбления, нанесенные победителю, должны окончиться решением неприятеля идти на Неаполь, направились в Казерту, где находилась главная квартира Шампионне. Но им не пришлось проделывать столь долгий путь, поскольку французский главнокомандующий передвинулся, как мы говорили, вперед, к Маддалони.

Князь Молитерно возглавлял депутацию.

Очутившись в присутствии французского генерала, все, как бывает в таких случаях, заговорили разом: одни умоляя, другие грозя; эти смиренно просили мира, те резко бросали французам вызов.

Шампионне слушал их с присущими ему вежливостью и терпением минут десять. Затем, так как невозможно было разобрать ни слова, сказал на превосходном итальянском языке:

— Господа, если бы кто-нибудь из вас соблаговолил выступить от имени всех, я не сомневаюсь, что в конце концов мы хотя и не договорились бы, но, по крайней мере, поняли бы друг друга.

Затем, обратившись к Молитерно, которого он узнал по сабельному шраму, пересекавшему его лоб и щеку, сказал:

— Князь, когда умеют биться, как вы, то должны уметь и защищать свое отечество словом не хуже, чем саблей. Окажите мне честь, объяснив причину, которая привела вас сюда. Клянусь, я выслушаю вас с величайшим интересом.

Манера выражения, столь изящная, и учтивость, столь совершенная, удивили депутатов: они замолкли и, отступив на шаг назад, предоставили князю Молитерно защиту интересов Неаполя.

Отнюдь не имея намерения сочинять, подобно Титу Ливию, речи ораторов, выводимых нами на сцену, мы спешим сообщить, что не меняем ни одного слова в тексте речи князя Молитерно.

— Генерал, — сказал он, обращаясь к Шампионне, — со времени бегства короля и главного наместника управление королевством находится в руках городского сената. Следовательно, мы можем заключить с вашим превосходительством прочный и законный договор.

Услышав обращение «ваше превосходительство», обращенное к республиканскому генералу, Шампионне улыбнулся и отвесил поклон.

Князь вручил ему бумагу.

— Вот документ, — продолжал он, — подтверждающий полномочия депутатов, здесь присутствующих. Быть может, вы как победитель и главнокомандующий победоносной армии, прошедшей беглым шагом путь от Чивита Кастеллана до Маддалони, и считаете пустячными десять миль, отделяющих вас от Неаполя; однако, позвольте вам заметить, это расстояние покажется огромным, даже непреодолимым, если подумать о том, что вы будете окружены вооруженным и мужественным населением и что шестьдесят тысяч граждан, сплоченных в полки, а также четыре крепости и военный флот защищают город в пятьсот тысяч жителей, воодушевленных верой и стремлением к независимости. Предположим теперь, что фортуна вам не изменит и вы войдете в Неаполь как завоеватель, — все же удержать победу вам не удастся. Поэтому все побуждает вас заключить с нами мир. Мы предлагаем вам, кроме двух с половиной миллионов дукатов, как было условлено в Спаранизе, любую сумму, какую вы от нас потребуете, конечно не выходя за пределы разумного. Кроме того, мы предоставим в ваше распоряжение на весь обратный путь провиант, повозки, лошадей и, наконец, дороги, за безопасность которых ручаемся. Вы добились огромного военного успеха, захватили пушки и знамена, взяли в плен множество солдат, покорили четыре крепости; мы предлагаем вам дань и просим у вас мира, как у победителя. Стало быть, вы получаете сразу и славу и деньги. Рассудите, генерал: нас слишком много, даже для вашей армии; если вы заключите с нами мир, если согласитесь не входить в Неаполь, все будут аплодировать такому великодушию. Если же, напротив, отчаянное сопротивление жителей, на которое мы имеем право рассчитывать, отразит ваш натиск, вы в конце вашего похода только покроете себя позором.

Шампионне не без удивления слушал эту длинную речь, которая показалась ему скорее заранее подготовленным выступлением, нежели импровизацией.

— Князь, — ответил он оратору вежливо, но сухо, — мне кажется, вы впали в большое заблуждение: вы говорите с победителями так, как если бы говорили с побежденными. Перемирие нарушено по двум причинам: первая — вы не отдали нам пятнадцатого числа сумму, которую обязаны были выплатить; вторая — ваши лаццарони совершили нападение на наши линии. Завтра я иду на Неаполь. Готовьтесь встретить меня. Я в состоянии войти в город.

Затем генерал и депутаты обменялись холодными поклонами. Генерал удалился в свою палатку, депутаты направились обратно в Неаполь.

Но в дни революции, как в дни грозового лета, погода меняется быстро: небо, ясное на заре, в полдень уже хмурится. Лаццарони, видя, что Молитерно вместе с депутатами отправился во французский лагерь, заподозрили измену и, подстрекаемые священниками, проповедующими в церквах, и монахами, проповедующими на улицах, прикрывая своекорыстие Церкви интересами защиты короля, бросились к монастырю, где они прежде сложили свое оружие, разобрали его снова, растеклись по улицам, отменили диктатуру Молитерно, за которую голосовали накануне, и выбрали себе новых предводителей, вернее, восстановили власть прежних.

Между тем, хоть знамена короля и спустили, но народное знамя еще не успели освятить.

Сейчас королевские флаги снова были подняты повсюду.

Лаццарони завладели, кроме того, семью или восемью пушками, протащив их по улицам, установили батареи на улице Толедо, на Кьяйе и площади Пинье.

После этого начались грабежи и казни. На виселицах, которые Молитерно велел соорудить для казни воров и убийц, стали вешать якобинцев.

Бурбонский сбир донес на адвоката Фазуло — лаццарони ворвались к нему в дом. Он едва успел спастись вместе со своим братом, спустившись по балконам. У него нашли шкатулку с французскими трехцветными кокардами и собирались перерезать горло его младшей сестре, но она укрылась за большим распятием, обхватив его руками. Религиозный страх остановил убийц, и они удовольствовались тем, что разграбили весь дом, а потом подожгли его.

Молитерно возвращался из Маддалони, когда, на свое счастье, не доехав до города, узнал, что там происходит, от людей, оттуда бежавших.

Тогда он направил в Неаполь двух посланцев, каждого с запиской, о содержании которых они были осведомлены. В случае если их задержат, они должны были эти записки уничтожить или проглотить, и если им удастся вырваться из рук лаццарони, исполнить поручение изустно, так как записки они знали на память.

Одна из записок предназначалась герцогу Роккаромана. Молитерно сообщал ему, где он будет скрываться, и приглашал присоединиться к нему ночью с отрядом из двадцати друзей.

Другая записка была направлена архиепископу. Молитерно повелел ему под страхом смерти ровно в десять вечера начать звонить во все колокола, собрать свой капитул, а также весь клир собора и выставить кровь и голову святого Януария.

Об остальном, говорил князь, он позаботится сам.

Через два часа оба посланца благополучно достигли места назначения.

К семи часам вечера Роккаромана явился к Молитерно один, но объявил ему, что двадцать его друзей готовы и явятся в час, который им будет указан.

Молитерно тотчас же отправил герцога обратно в Неаполь, прося его быть вместе с друзьями в полночь на площади монастыря святой Троицы, где он обещал к ним присоединиться. К этому же времени они должны были собрать как можно больше своих слуг и хорошо вооружить их и самих себя.

Пароль будет — «Родина и свобода». Не нужно заботиться ни о чем. Молитерно отвечает за все.

Роккаромана должен только передать приказ и тотчас же вернуться. Принимая во внимание отсутствие его и Молитерно, написали Мантонне, чтобы в свою очередь предупредить его.

В десять часов вечера, повинуясь полученному приказу, кардинал-архиепископ повелел ударить разом во все колокола.

Услышав этот неожиданный трезвон, нескончаемое дрожание металла, напоминающее полет огромной стаи бронзовокрылых птиц, озадаченные лаццарони прекратили свое разрушительное дело. Одни, думая, что набат — знак ликования, говорили, что французы бежали; другие, напротив, считали, что враг напал на город и их призывают к оружию.

Но, так или иначе, все бросились к собору.

Там, в освещенной множеством свечей церкви, они увидели кардинала в полном архиерейском облачении, в окружении своего клира. Голова и сосуд с кровью святого Януария были выставлены на алтаре.

Известно то великое почитание, с каким неаполитанцы относятся к святым мощам покровителя их города. Увидев эти реликвии, сыгравшие в политике, быть может, еще большую роль, чем в религии, самые пылкие и неистовые стали успокаиваться. И вот уже толпа, упав на колени, начала молиться. Молились и те, кто смог проникнуть в собор, и те, кому не удалось войти, так как храм был переполнен и многим пришлось оставаться на улице.

Тогда процессия во главе с кардиналом-архиепископом приготовилась выйти из собора и обойти город.

В эту минуту по правую и по левую руку от прелата появились как выразители народного горя князь Молитерно и герцог Роккаромана, одетые в траур, босые, со слезами на глазах. Народ, вдруг увидев двух самых знатных синьоров Неаполя, обвинявшихся в измене, в одежде кающихся, молящих Господа обрушить свой гнев на французов, перестал считать их изменниками и мог только смириться перед волей Всевышнего и вместе с ними возносить ему молитвы. Итак, толпа последовала за святыми мощами, несомыми архиепископом, обошла с процессией весь город и вернулась обратно в собор.

Тогда Молитерно взошел на кафедру и обратился к народу с речью; он сказал, что святой Януарий, небесный покровитель, конечно, не допустит, чтобы город перешел в руки французов; затем он призвал каждого вернуться к себе домой, отдохнуть от треволнений дня и подкрепить себя сном, чтобы те, кто хочет сражаться, явились сюда на рассвете с оружием в руках.

Наконец архиепископ благословил всех собравшихся, и каждый, уходя, твердил про себя произнесенные им слова: «У нас только две руки, как и у французов. Но святой Януарий за нас».

Собор опустел, пустынными стали и улицы. Тогда Молитерно и Роккаромана взяли свое оружие, оставленное в ризнице, и, проскользнув в темноте, вышли на площадь Святой Троицы, где их ожидали соратники.

Там находились Мантонне, Веласко, Скипани и тридцать или сорок патриотов.

Речь шла о том, чтобы овладеть замком Сант'Эльмо, где, как мы помним, был заключен Николино Караччоло. Роккаромана беспокоился о брате, другие тревожились о судьбе друга — итак, было решено его освободить. Но для этого надо было отважиться на какое-нибудь отчаянное предприятие. Николино, столь счастливо избегнувший пытки, назначенной Ванни, не мог, однако, надеяться остаться в живых, если лаццарони захватят замок Сант'Эльмо, единственный, который они не пробовали атаковать ввиду его неприступности.

С этой целью Молитерно, во время своей двадцатичетырехчасовой диктатуры не решившийся освободить Николино из страха, что лаццарони обвинят его в измене, присоединил к гарнизону крепости трех-четырех надежных людей из числа своих слуг. Через одного из них он узнал пароль замка Сант'Эльмо в ночь с 20 на 21 января. Пароль был: «Партенопея и Позиллипо».

Вот что замыслил Молитерно: послать патруль, якобы посланный городом с приказами коменданту крепости, сказать пароль часовому, а когда ворота откроют — ворваться в цитадель и захватить ее.

К несчастью, Молитерно, Роккаромана, Мантонне, Ве-ласко и Скипани были слишком хорошо известны, чтобы взять на себя командование этим небольшим отрядом. Они были вынуждены уступить эту роль человеку из народа, который был с ними заодно. Но тот, малознакомый с обычаями войны, вместо того чтобы произнести в качестве пароля слово «Партенопея», сказал «Неаполь», думая, что это не составит разницы. Часовой распознал обман и поднял тревогу. Отряд был встречен ружейным огнем и тремя пушечными залпами, которые, к счастью, не нанесли нападающим никакого урона.

Эта неудача повлекла значительные последствия: во-первых, Николино Караччоло остался в тюрьме, во-вторых, генералу Шампионне не был подан сигнал, обещанный республиканцами.

И действительно, Шампионне дал слово республиканцам 21 января, днем, подойти к Неаполю на расстояние видимости, они же, со своей стороны, обещали ему, что в знак их союза на замке Сант'Эльмо будет развеваться трехцветное французское знамя.

Коль скоро ночная атака не удалась, они не могли сдержать слова, данного Шампионне.

Молитерно и Роккаромана, которые хотели просто освободить Николино Караччоло и были только союзниками, а не сообщниками республиканцев, не знали их тайного уговора.

Велико же было удивление как тех, так и других, когда 21 января, на рассвете, они увидели, что трехцветное французское знамя полощется над башнями замка Сант'Эльмо.

Сейчас мы расскажем, как произошла эта неожиданная замена.

LXXXIV. КОМЕНДАНТ ЗАМКА САНТ'ЭЛЬМО СТАНОВИТСЯ ГУМАННЫМ

Вспомним, что после записки, которую Роберто Бранди, комендант замка Сант'Эльмо, передал фискальному прокурору Ванни, тот приостановил приготовления к пытке и велел препроводить Николино Караччоло в камеру номер три «третьего яруса под антресолями», как говорил узник.

Роберто Бранди не знал содержания записки, посланной Ванни князем Кастельчикалой; но по изменившемуся выражению лица и внезапной бледности, покрывшей лицо прокурора, а также по его приказу отвести Николино обратно в темницу и по быстроте, с которой он вышел из зала пыток, Бранди без труда догадался, что известия, заключавшиеся в письме, были чрезвычайной важности.

К четырем часам пополудни он, как все, узнал из прокламаций аббата Пронио о возвращении короля в Казерту; вечером с высоты своего донжона он наблюдал за триумфом короля и любовался последовавшей затем иллюминацией.

Возвращение Фердинанда не произвело на Бранди такого сильного впечатления, как на Ванни, однако дало ему пищу для размышлений.

Он решил, что Ванни отказался от намерения подвергнуть Николино пытке из страха перед французами и призадумался, уж не грозят ли ему самому неприятности из-за того, что он держит Николино в тюрьме.

Бранди подумал и о том, что, если отныне приход французов в Неаполь стал возможен, ему не мешало бы превратить своего пленника в друга.

К пяти вечера, то есть к часу, когда король въезжал в Порта Капуана, комендант замка велел открыть камеру Николино и, приблизившись к узнику, сказал вежливо, благо учтивость никогда не покидала его до конца:

— Господин герцог, я слышал, как вы жаловались вчера господину фискальному прокурору на скуку из-за отсутствия книг.

— Верно, сударь, жаловался, — отвечал Николино, сохраняя свою неизменную веселость. — Прежде, наслаждаясь свободой, я был скорее певчей птицей: пел, как жаворонок, или посвистывал, как дрозд, отнюдь не притязая на глубокомыслие совы. Но раз уж я попал в клетку, то, клянусь, предпочитаю беседовать с книгой, чем с вашим стражником, имеющим обыкновение всякий раз, когда я к нему обращаюсь с каким-нибудь пространным вопросом, отвечать лишь «да» или «нет», а то и вообще помалкивать.

— Что ж, господин герцог, почту за честь прислать вам несколько книг. И если вы соблаговолите сказать, какие для вас будут наиболее приятны…

— В самом деле? В замке есть библиотека?

— Две или три сотни томов.

— Черт возьми! Будь я на свободе, этого мне достало бы на всю жизнь! В тюрьме же мне их хватит лет на десять. Ну что ж! Нет ли у вас первого тома «Анналов» Тацита, где рассказывается о любовных делах Клавдия и похождениях Мессалины? Я не прочь перечесть это снова: после коллежа я ничего не читал.

— У нас есть Тацит, господин герцог. Но первый том отсутствует. Не желаете ли остальное?

— Благодарю. Я особенно люблю Клавдия и всегда как нельзя более сочувствовал Мессалине. А так как я нахожу, что наша августейшая чета, с которой я имел несчастье в некотором роде поссориться, имеет черты большого сходства с этими двумя персонажами, мне бы хотелось составить их жизнеописания в духе Плутарха, каковые, если попадут им на глаза, несомненно, помогут мне с ними помириться.

— К сожалению, господин герцог, я не могу предоставить вам эту возможность. Спросите другую книгу, и, если я найду ее в нашей библиотеке…

— Ну, не будем больше говорить об этом. Нет ли у вас «Новой науки» Вико?

— Я не знаю такой книги, господин герцог.

— Как! Вы не знаете Вико?

— Нет, господин герцог.

— Человек, столь просвещенный, как вы, и не знает Вико? Это странно. Вико был сыном мелкого книготорговца в Неаполе. В течение девяти лет он был наставником сыновей некоего епископа, имя которого уже забыто, и не только мною, несмотря на то что сам епископ конечно же воображал, будто его имя переживет имя Вико. Меж тем как этот монсиньор служил мессы, раздавал благословения и по-отечески воспитывал своих трех отпрысков, Вико написал книгу, которую озаглавил «Новая наука», как я уже имел честь вам сообщить; в истории различных народов Вико различал три эпохи, равномерно следующие одна за другой: эпоху божественную, или детство народов, когда все было божественно и власть находилась в руках жрецов; эпоху героическую, царство физической силы и славы воинов, и эпоху человеческую — период цивилизации, после которой люди снова возвращаются в первобытное состояние. А так как мы живем сейчас в эпоху героев, мне бы хотелось провести параллель, по-прежнему в духе Плутарха, между Ахиллом и генералом Макком, и, поскольку она, несомненно, была бы в пользу прославленного австрийского генерала, я заслужил бы его дружбу и он мог бы походатайствовать за меня перед маркизом Ванни, который так поспешно, не попрощавшись с нами, улетучился сегодня утром.

— Я бы охотно оказал вам такую услугу, господин герцог, но у нас нет Вико.

— Ну, так оставим историков и философов и перейдем к летописцам. Нет ли у вас «Хроники монастыря святого Архангела в Байано»? Сидя в заключении как монах, я исполнен братского сочувствия к сестрам-затворницам. Представьте себе, мой дорогой комендант, как эти достойные монахини нашли способ, имея ключ от потайной двери, которым располагала также игуменья монастыря, впускать в сад своих любовников. Но увы, одна из сестер, которая незадолго перед тем дата святой обет и еще не успела порвать всех связей с миром, по небрежности спутала числа и назначила свидание двум своим любовникам на одну и ту же ночь. Молодые люди встретились, узнали друг друга и, вместо того чтобы обратить все в шутку, как сделал бы я, приняли дело всерьез: они обнажили шпаги. Никогда не надо входить в монастырь со шпагой. Один из них заколол другого и скрылся. Нашли труп. Как вы понимаете, мой любезный комендант, нельзя было предположить, что он пришел туда один. Началось расследование, хотели прогнать садовника: садовник указал на молоденькую монахиню, у нее отобрали ключ, и аббатиса теперь одна имела право впускать кого хотела как днем, так и ночью. Это ограничение раздосадовало двух юных монашек из самых высокопоставленных семей. Они рассудили, что, раз их подруга имела двух любовников для себя одной, они в полном праве иметь одного любовника на двух. Они попросили себе клавесин. Инструмент этот — вещь вполне невинная, и со стороны аббатисы было бы очень жестоко отказать в такой просьбе двум бедным затворницам, для которых музыка являлась единственным развлечением. Клавесин доставили. К несчастью, дверь кельи оказалась слишком узка, и его не смогли внести. Было воскресенье, шла большая месса. Клавесин решили поднять на веревках через окно, когда месса закончится. Она длилась три часа, понадобился час, чтобы клавесин втащить, да перед тем прошел еще час, пока его везли из Неаполя в монастырь — словом, всего прошло пять часов. Бедные монахини, как стосковались они по мелодии! Затворив окна и дверь, они с великой поспешностью открыли инструмент. Увы! Из клавесина он превратился в гроб: молодой красавец, который находился внутри и которого две добрые подруги рассчитывали сделать своим преподавателем пения, задохнулся. Возникло затруднение: куда девать второй труп, ведь его так же трудно было спрятать в келье, как первый в саду. Дело получило огласку. Архиепископом Неаполя был в те времена молодой и очень суровый прелат. Он подумал о том удовольствии, какое подобная история может доставить общественному мнению. Благодаря процессу скандал, известный одному только Неаполю, станет известен всему миру; и прелат решил покончить с этим делом без вмешательства правосудия. Он пошел к аптекарю и велел приготовить самый крепкий настой цикуты, спрятал склянку в складках своей архиепископской одежды и поехал в монастырь. Там он призвал к себе аббатису и двух монахинь, разлил настой на три части и заставил каждую из виновных выпить свою долю яда, освященного Сократом. Они умерли в жестоких мучениях. Но архиепископ обладал огромной властью: он отпустил им грехи in articulo mortis [7]. Монастырь этот он закрыл и отправил остальных монахинь нести покаяние в монастырях того же ордена, но с более строгим уставом. Ну, вы понимаете, на сюжете, который я вам только что пересказал, отступая, быть может, только в каких-нибудь мелочах, но не в главном, если память мне не изменила, я мог бы написать назидательный роман в духе «Монахини» Дидро или семейную драму вроде «Жертв монастыря» Монвеля. Это заполнило бы мои досуги, более или менее долгие, пока я буду еще пользоваться вашим гостеприимством. Если же у вас нет ничего из названных мною книг, дайте мне что угодно. Пусть это будет «История» Полибия, «Записки» Цезаря, «Жизнь Пресвятой Девы», «Мученичество святого Януария». Мне все будет приятно, дорогой господин Бранди, и я за все буду вам равно признателен.

Комендант Бранди поднялся к себе и выбрал в своей библиотеке пять или шесть томов, которые Николино не удосужился даже открыть.

На другой день, около восьми часов вечера, комендант вошел в камеру Николино в сопровождении тюремщика, несшего две зажженные восковые свечи.

Узник уже лежал на кровати, хотя еще не спал. Он с удивлением посмотрел на столь роскошное освещение. Три дня тому назад он просил лампу и ему было отказано.

Тюремщик поставил свечи на стол и удалился.

— Как! Любезный комендант! — воскликнул Николино. — Уж не собираетесь ли вы, случайно, сделать мне сюрприз и провести со мною весь вечер?

— Нет, я просто зашел повидать вас, дорогой мой заключенный, и, так как я не люблю разговаривать в темноте, велел, как видите, принести свечи.

— Я искренне разделяю вашу нелюбовь к потемкам. Но не может быть, чтобы одно только желание поболтать со мною вдруг заставило вас прийти сюда. Верно, есть серьезная причина? Давайте будем откровенны. Что вы хотите мне сказать?

— Я хочу передать вам весьма важное сообщение, о котором долго размышлял, прежде чем заговорить об этом с вами.

— А сегодня ваши размышления закончились?

— Да.

— Тогда говорите.

— Вам, вероятно, известно, любезный мой пленник, что вы находитесь здесь по особой рекомендации королевы.

— Я не знал об этом, но догадывался.

— И содержитесь у нас в строгом одиночном заключении.

— Ну, это я сразу заметил.

— Так вот, представьте себе, что, с тех пор как вы здесь, одна дама уже раз десять приходила повидать вас.

— Дама?

— Да. Дама под вуалью, которая ни за что не хочет сказать своего имени и уверяет, что пришла от королевы, в свите которой она состоит.

— В самом деле? — воскликнул Николино. — Уж не Элена ли это? А! Клянусь честью! Это послужило бы ей оправданием в моих глазах! И вы, конечно, всякий раз ей отказывали?

— Я полагал, что ее визит мог бы быть вам неприятен, ведь она приходила от королевы. Я боялся оказать вам дурную услугу, впустив ее сюда.

— Эта дама молода?

— Несомненно.

— И хороша собой?

— Готов поручиться.

— Мой дорогой комендант! Молодая и хорошенькая женщина никак не может быть неприятна для узника, просидевшего в одиночном заключении шесть недель, приди она хоть от самого дьявола, скажу больше — особенно если она от дьявола.

— В таком случае, — произнес Роберто Бранди, — если эта дама придет опять?..

— Впустите ее, черт побери!

— Рад слышать это. Не знаю почему, но мне кажется, что она придет сегодня вечером.

— Мой дорогой комендант, вы очаровательны! Ваша речь исполнена вдохновения и фантазии. Но, вы меня понимаете, будь вы даже остроумнейший человек в Неаполе…

— Вы предпочли бы поговорить не со мною, а с этой незнакомкой? Пусть так! Я человек добрый и без амбиции. Только не забудьте одно обстоятельство, вернее, два.

— Какие же?

— Во-первых, если я не впускал эту даму раньше, то лишь из боязни, что ее визит будет вам неприятен, и, во-вторых, если я пущу ее сегодня, то только услышав, что этот визит доставит вам удовольствие.

— Ну, конечно же! Уверяю вас в этом, дорогой комендант. Вы удовлетворены?

— Вполне. Ничто не может удовлетворить меня больше, чем возможность оказывать небольшие услуги моим заключенным!

— Да, только вы не слишком торопитесь!

— Господин герцог, вы знаете пословицу: «Все приходит в свое время к тому, кто умеет ждать».

И комендант вышел, с самой любезной улыбкой отвесив пленнику поклон. Николино проводил его глазами, спрашивая себя, что могло случиться такого необыкновенного со вчерашнего утра, коль скоро в обращении с ним его судьи и тюремщика произошла такая разительная перемена. Он не успел еще дать себе сколько-нибудь удовлетворительный ответ, как дверь камеры отворилась и вошла женщина под вуалью; она приподняла вуаль и бросилась в его объятия.

LXXXV. ДИПЛОМАТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО КОМЕНДАНТА ЗАМКА САНТ'ЭЛЬМО

Как и предполагал Николино Караччоло, это была маркиза Сан Клементе. Рискуя потерять свое положение при дворе и милость королевы, которая, впрочем, не сказала ей ни слова о случившемся и ни в чем не изменила своего отношения к ней, маркиза, как говорил Роберто Бранди, уже дважды приходила в замок Сант'Эльмо и пыталась повидать Николино.

Комендант был неумолим: просьбы его не тронули, предложение тысячи дукатов не смогло его подкупить.

И отнюдь не потому, что Бранди был человеком безупречной честности; напротив, это означало совсем обратное. Просто он был достаточно силен в арифметике, чтобы подсчитать, что место, которое приносило ему десять — двенадцать тысяч дукатов ежегодно, не стоит подвергать риску из-за одной тысячи.

И в самом деле, хотя жалованье коменданта замка Сант'Эльмо составляло лишь тысячу пятьсот дукатов, но в его обязанности входило также кормить заключенных, а аресты в Неаполе все продолжались, им не видно было конца, поэтому, подобно г-ну де Лонэ, коменданту Бастилии (который, при жалованье в двенадцать тысяч франков, имел сто сорок тысяч ливров дохода), Роберто Бранди — а его жалованье в переводе на франки равнялось пяти-шести тысячам — извлекал из своего положения сорок, а то и пятьдесят тысяч франков в год.

Это и объясняло неподкупность коменданта. Получив 9 декабря известие о возвращении короля, поражении неаполитанцев и походе французской армии на Неаполь, он пошел дальше, чем маркиз Ванни, который побоялся сделать себе из Николино ожесточенного врага: Роберто Бранди задумал превратить узника не только в друга, но еще и в покровителя. С этой целью он попытался, как мы видели, прежде чем тот догадается о его намерении, посеять в сердце своего пленника то, что так редко дает всходы и еще реже плоды, — семя благодарности.

Будучи неаполитанцем только наполовину, потому что по матери он был француз, Николино Караччоло не был настолько наивен, чтобы объяснить перемену в отношении к нему коменданта внезапной симпатией, возникшей накануне. Мы говорили уже, что он спрашивал себя, какими чрезвычайными событиями могла быть вызвана эта перемена.

Маркиза, рассказав о катастрофе, происшедшей в Риме, и о предстоящем отъезде королевской семьи в Палермо, сообщила ему все, что он хотел знать.

Нет надобности напоминать читателю, что Николино был человек умный. Он решил извлечь все возможное из создавшегося положения, постепенно привлекая Роберто Бранди на свою сторону. Было очевидно, что в будущем заключить в нужное время соглашение между комендантом крепости Сант'Эльмо и республиканцами — дело выгодное.

До сей поры все шаги к сближению предпринимались одним только комендантом, между тем как Николино со своей стороны ничего не предпринимал.

Хотя упорные старания маркизы Сан Клементе проникнуть к нему в конце концов и увенчались успехом, что заставило Николино почти поверить в ее преданность, сколь скептичен он ни был, но то ли тень сомнения, от которого он не смог вполне отрешиться, все же мешала ему довериться маркизе, то ли он боялся, что за ней следят и, дав ей поручение к своим товарищам, он скомпрометирует их, а вместе с ними и возлюбленную, Николино посвятил два часа, пока длилось их свидание, говоря ей о любви или доказывая ее.

Любовники расстались очарованные друг другом и влюбленные как никогда. Маркиза обещала Николино, что все вечера, свободные от дежурств при особе королевы, она будет проводить с ним. У Роберто Бранди спросили разрешения и, так как с его стороны не было препятствий, решили, что так и будет.

Для коменданта не осталось тайной, что дама под вуалью была маркиза Сан Клементе — другими словами, одна из наиболее приближенных к королеве придворных дам. Его расчет был прост: балансируя между двумя партиями, удержаться на ногах благодаря маркизе Сан Клементе, если вдруг возьмут верх роялисты, или благодаря Николино Караччоло, если, напротив, победу одержат республиканцы.

Шли дни. Планы сопротивления, сначала привлекавшие короля, сменялись планами королевы. Ничто не изменилось в положении Николино, если не считать того, что заботы о нем коменданта не только продолжались, но все время возрастали: теперь узнику подавали белый хлеб, три блюда за завтраком, пять — за обедом, французское вино по выбору и даже разрешили дважды в день прогуливаться по крепостной стене при условии, что он даст честное слово не пытаться прыгать вниз.

Положение не казалось Николино столь отчаянным, особенно после исчезновения фискального прокурора, чтобы он вынужден был искать выхода в самоубийстве, потому он не заставил себя долго просить и дал коменданту честное слово, после чего мог прогуливаться по крепостной стене в свое удовольствие.

Маркиза была верна своему слову, и благодаря ее напускному равнодушию к пленнику, а также мерам предосторожности, которые она предпринимала, чтобы видеться с ним, ничто не вызывало тревоги; Николино Караччоло узнавал через нее все придворные новости. Он знал короля и никогда не принимал всерьез его воинственных намерений, а так как маркиза Сан Клементе принадлежала к той группе лиц, которые должны были следовать за двором в Палермо, она посетила его между семью и восемью того самого вечера 21 декабря — иными словами, за три часа до бегства королевской семьи.

Маркиза не знала ничего определенного о том, кто должен был ехать. Она получила приказ явиться к десяти вечера в апартаменты королевы; там ей должны были сообщить о принятом решении. Маркиза не сомневалась, что готовится отъезд из Неаполя.

Итак, она пришла на всякий случай проститься с Николино. Собственно, это прощание ни к чему ее не обязывало: если бы она осталась, их отношения всегда можно было возобновить.

Они много плакали, клялись друг другу в вечной любви и позвали коменданта, который обязался передавать Николино письма маркизы, если только она будет присылать их на имя г-на Бранди, и обещал отправлять маркизе письма Николино при условии, что он сам их предварительно прочтет. Потом, когда обо всем уже договорились, они, держа друг друга в тесных объятиях, обменялись несколькими словами довольно, впрочем, спокойного отчаяния, нужных, чтобы сами любовники не слишком тревожились друг о друге.

О, сколь очаровательны легкие связи и благоразумные страсти! Как чайки в бурю, они только увлажняют кончики своих крыльев о гребни морских валов; ветер уносит их с собою туда, куда летит сам, и они, вместо того чтобы бороться с ним, уступают ему: улыбаясь сквозь слезы, грациозно сложив крылья, они позволяют увлечь себя, как океаниды Флаксмена.

Печаль вызвала у Николино небывалый аппетит. Он поужинал так плотно, что привел тюремщика в ужас, и заставил его вместе с собой выпить за здоровье маркизы. Тюремщик запротестовал против такого насилия, но выпил.

Несомненно, горе долго не давало Николино заснуть, потому что, когда комендант около восьми утра вошел к своему пленнику, он застал его в глубоком сне.

Однако известие, которое он принес, было настолько волнующим, что комендант решил разбудить узника. Он получил приказ вывесить на стенах замка внутри и снаружи несколько воззваний, в которых объявлялось об отъезде короля, обещавшего скоро вернуться, и о назначении Пиньятелли главным наместником, а генерала Макка — военным наместником.

Почтение, которое комендант питал к своему пленнику, заставило его счесть своим долгом сообщить ему об этом прежде, чем кому-либо другому.

Новость действительно была важной. Но Николино был к ней подготовлен.

— Бедная маркиза! — прошептал он только, а потом, прислушиваясь к свисту ветра в коридорах и шуму дождя над головой, добавил, как Людовик XV, провожавший глазами похоронные дроги г-жи де Помпадур: — Погода не благоприятствует ее путешествию.

— Настолько не благоприятствует, — отвечал Роберто Бранди, — что английские суда еще стоят в гавани и не могут выйти.

— Ба! В самом деле? — вскричал Николино. — Так нельзя ли, хотя час прогулки еще не настал, подняться на крепостные стены?

— Разумеется, можно! Серьезность обстановки послужит мне извинением, если меня обвинят в снисходительности. В этом случае, не правда ли, господин герцог, вы соизволите сказать, что вынудили меня?

Николино поднялся на крепостную стену и, как племянник адмирала, о чем он не преминул напомнить, сразу узнал на «Авангарде» и «Минерве» флаги, которые указывали на присутствие короля на одном из судов и принца Калабрийского — на другом.

Комендант, который на минуту покинул Николино, снова присоединился к нему, принеся с собой превосходную зрительную трубу.

Благодаря ей узник мог следить за всеми перипетиями драмы, о которой мы уже рассказывали. Он видел муниципалитет и магистратов, прибывших тщетно умолять короля не уезжать из Неаполя; он видел, как кардинал-архиепископ поднялся на борт «Авангарда», а потом спустился; видел, как фигура отчаявшегося Ванни, отвергнутого «Минервой», скрылась за молом. Ему показалось даже, что раза два очаровательная маркиза появилась на палубе, печально подняла к небу глаза и осушила слезу; это зрелище было для него столь интересно, что он провел на крепостной стене весь день со зрительной трубой в руке и покидал свой наблюдательный пункт, только чтобы наскоро позавтракать и пообедать.

На другой день комендант опять сам пришел к Николино; ничто не изменилось со вчерашнего дня: ветер по-прежнему был противный, суда стояли в гавани.

Наконец, около трех часов пополудни, они снялись с якоря. Паруса, грациозно спускавшиеся вдоль мачт, казалось, призывали ветер. И ветер повиновался, паруса наполнились, линейные корабли и фрегаты пришли в движение и медленно двинулись в открытое море. Николино увидел на борту «Авангарда» женщину, махавшую платком, и, поскольку она не могла не быть маркизой Сан Клементе, Николино послал ей сквозь пространство последний и нежный привет.

Когда флот начал скрываться за Капри, пришли сказать Николино, что обед подан, и, так как ничто больше не удерживало его на крепостной стене, пленник быстро спустился вниз, чтобы не дать остыть блюдам, благо они с некоторых пор становились все более изысканными.

В тот же вечер комендант, беспокоясь о душевном состоянии Николино после бурных переживаний дня, спустился к нему в камеру и нашел его за бутылкой сиракузского.

Пленник казался очень взволнованным. Его лицо было затуманено мечтательностью, глаза повлажнели.

Он меланхолически протянул коменданту руку, налил ему стакан сиракузского и чокнулся с ним, покачав головой.

Затем, осушив свой стакан до последней капли, он сказал:

— Подумать только! Подобным нектаром Александр Шестой отравлял своих гостей! Должно быть, этот Борджа был большой мерзавец!

И уступая волнению, вызванному этим историческим воспоминанием, Николино уронил голову на стол и заснул.

LXXXVI. ЗАПИСКА

Мы не станем возвращаться к событиям, которые уже прошли перед нашими глазами. Скажем только, что с высоты крепостных стен замка Сант'Эльмо, благодаря превосходной зрительной трубе коменданта, Николино видел все, что происходило на улицах Неаполя. О тех событиях, что нельзя было наблюдать, комендант Роберто Бранди, ставший пленнику настоящим другом, рассказывал с добросовестностью, которая оказала бы честь префекту полиции, отдающему рапорт высшему начальству.

Со стен крепости Николино наблюдал страшное и великолепное зрелище сожжения флота, после подписания перемирия в Спаранизе следил за прибытием карет с французскими офицерами, приехавшими получить два с половиной миллиона контрибуции, и узнал на следующий день, какой монетой эти два с половиной миллиона были выплачены, наконец, стал свидетелем всех перипетий, сопровождавших отъезд главного наместника, начиная с назначения Молитерно диктатором и до публичного покаяния его и герцога Роккаромана. Все эти события, наблюдаемые издалека, казались не совсем понятными; но объяснения коменданта проливали свет на их смысл и были для Николино как бы нитью Ариадны в лабиринте политики.

Итак, вернемся к 20 января.

В этот день стало известно об окончательном срыве перемирия, последовавшем за встречей князя Молитерно с Шампионне, и о том, что в шесть часов утра французские войска двинулись на Неаполь.

Это известие привело лаццарони в ярость, и, нарушив всякую военную дисциплину, они сами выбрали себе своих предводителей — Микеле и Пальюкеллу, крича, что не желают знать других начальников; затем, присоединившись к солдатам и офицерам, вернувшимся из Ливорно с генералом Назелли, они стали стягивать пушки в Поджореале, Каподикино и Каподимонте. Другие батареи были установлены у Порта Капуана, на Мерджеллине, на площади Пинье и во всех пунктах, откуда можно было ожидать нападения французов. В тот день, когда готовились к обороне, грабежи, пожары и убийства, несмотря на все усилия Микеле и Пальюкеллы остановить их, приобрели невиданный размах.

С высоты стен замка Сант'Эльмо Николино с ужасом следил за совершавшимися преступлениями. Он удивлялся тому, что республиканцы не предпринимают никаких мер против подобных зверств, и спрашивал себя, уж не дошел ли комитет республиканцев до такого жалкого состояния, что позволил лаццарони стать хозяевами города, раз он не пытается положить предел всем этим бесчинствам.

Беспрестанные вопли неслись из разных кварталов города и поднимались до высот крепости Сант'Эльмо. Клубы дыма внезапно вырвались из скопления домов и, разносимые сирокко, густой пеленой нависли между городом и замком. Убийства, начатые на улицах, продолжались на лестницах и заканчивались на террасах дворцов — почти на расстоянии выстрела часовых. Роберто Бранди обошел все двери и потерны замка, удвоил там караул, отдав приказ стрелять по всякому, кто явится сюда, будь то лаццарони или республиканцы. Он имел, по-видимому, некие особые соображения и следовал какому-то своему тайному плану.

Королевское знамя продолжало развеваться над стенами крепости: несмотря на отъезд Фердинанда, оно не исчезало ни на минуту.

Это знамя, знак верности королю, радовало взоры лаццарони.

С подзорной трубой в руке Николино тщетно искал на улицах Неаполя своих знакомых. Было известно, что Молитерно не вернулся в Неаполь; Роккаромана скрывался; Мантонне, Скипани, Чирилло и Веласко выжидали.

В два часа пополудни произошла смена караула; в крепости часовые сменялись каждые два часа.

Николино показалось, что часовой, который находился к нему ближе других, кивнул ему.

Он не подал вида, что заметил это; но через несколько мгновений снова взглянул в его сторону.

На этот раз сомнений не оставалось. Этот знак был тем очевидней, что трое других часовых устремили взгляд кто на горизонт, в сторону Капуа, откуда ожидали французов, кто — в направлении Неаполя, который рушился под огнем и мечом, и не обращали никакого внимания на четвертого часового и пленника.

Итак, Николино беспрепятственно мог приблизиться к караульному и пройти мимо него на расстоянии шага.

— Сегодня за обедом обратите внимание на ваш хлеб, — бросил ему часовой.

Николино вздрогнул и продолжал свой путь.

Его первым чувством был страх: он подумал, что его хотят отравить. Сделав шагов двадцать, он вернулся и, снова проходя мимо часового, спросил:

— Яд?

— Нет, записка, — отвечал тот.

— А! — перевел дух Николино, сразу почувствовав облегчение.

И, отойдя на некоторое расстояние, он уже больше не смотрел в сторону часового.

Наконец-то республиканцы на что-то решились! Недостаток инициативы у mezzo ceto [8] и у знати — главный порок неаполитанцев. Насколько народ, как пыль, вздымаемая ветром, всегда готов к восстанию, настолько средний класс и аристократия трудно откликаются на революции.

При любой перемене mezzo ceto и аристократия слишком боятся потерять то, чем владеют, тогда как народ, который не владеет ничем, может только выиграть.

Было три часа пополудни. Николино обедал в четыре; следовательно, ему оставалось ждать час. Этот срок показался ему вечностью.

Наконец, он истек. Николино сосчитал все четверти и половины, которые вызванивали на трехстах церквах Неаполя.

Он спустился к себе; стол был накрыт как всегда; перед прибором лежал хлеб. Николино бросил на него беглый взгляд. Хлеб не был надломлен — вся круглая верхняя корка была гладкой и нетронутой. Если записка внутри — стало быть, ее запекли в тесте.

Николино начал думать, что предупреждение было ложным.

Он посмотрел на тюремщика, прислуживавшего ему за столом с тех самых пор, когда блюда начали становиться все изысканнее. Теперь юноша надеялся, что он даст ему знак, побуждающий разломить хлеб.

Но тюремщик оставался бесстрастным.

Николино осмотрел стол, думая найти какой-нибудь предлог отослать его. Напрасно: стол был накрыт безупречно.

— Друг мой, — сказал он тюремщику, — комендант так добр ко мне, что я не сомневаюсь: он непременно пришлет мне бутылку асприно для возбуждения аппетита, если я попрошу его об этом.

Асприно в Неаполе — то же, что сюренское в Париже.

Тюремщик вышел, пожав плечами и как бы говоря: «Что за причуда просить уксус, когда на столе лакрима кристи и монте ди прочида!»

Однако, коль скоро ему велели быть с пленником особо внимательным, он повиновался с такой поспешностью, что даже не закрыл дверь камеры.

Николино окликнул его.

— Да, ваше сиятельство! — отозвался тюремщик.

— Я прошу вас закрыть за собой дверь, друг мой, — сказал Николино. — Открытые двери вызывают у пленников искушение.

Тюремщик, который знал, что бегство из замка Сант'Эльмо невозможно, если только не спуститься, как Этторе Карафа, со стены по веревке, запер камеру не столько для успокоения своей совести, сколько затем, чтобы не поступить неучтиво по отношению к герцогу.

Как только ключ повернулся в замочной скважине, со скрежетом замкнув дверь на два оборота, Николино, чувствуя себя в безопасности, разломил хлеб.

Он не ошибся. В самой середине мякиша находилась свернутая записка, приклеенная к тесту; это доказывало, что она была вложена туда, когда пекли хлеб, как и думал пленник.

Николино прислушался: никакого шума не было; он быстро развернул записку и прочитал:

«Ложитесь сегодня спать не раздеваясь. Если услышите шум между одиннадцатью и двенадцатью, оставайтесь спокойны. Знайте: это явились Ваши друзья. Будьте только готовы помочь им».

— Черт возьми! — прошептал Николино. — Хорошо, что меня предупредили. Я бы принял их за лаццарони и оттрепал как следует. Посмотрим постскриптум:

«Необходимо, чтобы завтра с рассветом французское знамя появилось над замком Сант 'Элъмо. Если наша попытка не удастся, сделайте все возможное со своей стороны. Комитет предоставляет в Ваше распоряжение пятьсот тысяч франков».

Николино разорвал записку на тысячу мельчайших частиц и рассеял их по всей камере.

Он закончил это в ту самую минуту, когда ключ в замке повернулся и на пороге появился тюремщик с бутылкой асприно.

Николино, унаследовавший от матери французские вкусы, терпеть не мог асприно; но на этот раз ему показалось, что он должен принести жертву родине. Он наполнил стакан, поднял его, провозгласил тост за здоровье коменданта и разом осушил его, прищелкнув языком с таким видом, словно только что выпил стакан шамбертена, шатолафита или бузи.

Восхищение, какое Николино внушал тюремщику, удвоилось: ведь, право же, надо обладать поистине мужеством героя, чтобы выпить, не поморщившись, стакан такого вина.

Обед оказался еще лучше, чем обычно. Николино высказал по этому поводу свою благодарность коменданту, который явился, как уже вошло у него в привычку, проведать своего пленника за кофе.

— Что ж! — ответил Роберто Бранди. — Благодарность относится не к повару, а к асприно: это оно вызвало у вас аппетит.

Николино не имел обыкновения подниматься на крепостную стену после обеда, который затягивался теперь, когда стал гораздо обильнее, до половины шестого и даже до шести вечера. Но, будучи возбужден не столько выпитым вином, как думал комендант, сколько полученной запиской, видя, что синьор Роберто Бранди в хорошем расположении духа, и не сомневаясь, что Неаполь так же интересен ночью, как и днем, Николино так упорно стал жаловаться на тяжесть в желудке и боль в голове, что комендант сам предложил ему выйти подышать воздухом.

Узник заставил себя просить; затем, чтобы не обидеть коменданта, он согласился наконец подняться с ним вместе на стену.

Неаполь вечером представлял собой такое же зрелище, что и днем, только во тьме оно казалось еще ужаснее. Грабежи и убийства совершались теперь при свете факелов, их огни метались во мраке как безумные, словно играли в какую-то фантастическую, страшную игру, придуманную смертью. Пожары продолжали пылать; яростное пламя прорывалось сквозь густой дым, стелившийся над пожарищем, и Неаполь являл сейчас ту же картину, какую наблюдал в Риме восемнадцать столетий назад Нерон.

Николино с успехом бы мог, украсив голову венком из роз и декламируя стихи Горация под аккомпанемент лиры, возомнить себя божественным императором, преемником Клавдия и сыном Агриппины и Домиция.

Но у молодого человека не возникло подобных фантазий. Он просто видел сцены убийств и пожары, небывалые со времен восстания Мазаньелло, и с яростью в сердце смотрел на пушки, бронзовые дула которых торчали вдоль крепостных стен; он говорил себе, что, будь он комендантом замка на месте Роберто Бранди, он живо заставил бы всех этих каналий искать убежища в сточных канавах, откуда они вышли.

В эту минуту чья-то рука легла ему на плечо и, словно читая в глубине его мыслей, чей-то голос спросил:

— Что сделали бы вы на моем месте?

Николино не было нужды оборачиваться, чтобы догадаться, кто произнес эти слова: он узнал голос достойного коменданта.

— Клянусь честью, я не колебался бы ни минуты! — вскричал он. — Я тотчас бы во имя человечности и цивилизации открыл огонь по всем этим убийцам!

— Ну что вы! Не зная, как к этому отнесутся или чего будет стоить мне каждый пушечный залп? В вашем возрасте вы, как французский паладин, говорите: «Поступай как велит долг — и будь что будет!»

— Это сказал рыцарь Баярд.

— Да, но в моем возрасте я, как отец семейства, говорю: «Сначала помоги себе самому». Это сказал не рыцарь Баярд. Так говорит здравый смысл.

— Или эгоизм, дорогой комендант.

— А это одно и то же, дорогой пленник.

— Чего же вы хотите, наконец?

— Да ничего не хочу. Просто стою на своем балконе — здесь мне спокойно и ничто не угрожает. Я смотрю и жду.

— Я вижу, что вы смотрите. Но не знаю, чего вы ждете.

— Того, чего ждет комендант неприступной крепости: жду, что мне сделают предложение.

Николино принял эти слова за то, чем они и были в действительности: ему предлагали вступить в переговоры.

Но помимо того, что он не имел полномочий начинать переговоры с Бранди от имени республиканцев, в записке ему предлагалось только спокойно держаться и по мере сил помогать событиям, которые должны были произойти между одиннадцатью и двенадцатью вечера.

Разве мог он быть уверен, что то, о чем он договорится с комендантом, как бы, по его мнению, это ни было выгодно для будущей Партенопейской республики, не вступит в противоречие с планами республиканцев?

Поэтому Николино молчал. Видя это, Роберто Бранди в третий или в четвертый раз обошел, насвистывая, все посты, приказав часовым усилить бдительность, начальникам постов — строгость, а артиллеристам стоять у пушек с зажженными фитилями наготове.

LXXXVII. КАК ФРАНЦУЗСКОЕ ЗНАМЯ ПОЯВИЛОСЬ НАД ЗАМКОМ САНТ'ЭЛЬМО

Николино молча слушал, как комендант громким голосом отдавал приказания, словно желая, чтобы он мог их слышать. Это усиление охраны его тревожило. Но пленнику было известно благоразумие и мужество тех, кто прислал ему записку, и он полагался на них.

Однако Николино дали понять как нельзя яснее, что знаки все растущего внимания со стороны коменданта крепости имеют единственной целью сделать ему какое-то предложение или услышать таковое от него. Такой разговор несомненно состоялся бы, если бы заключенный не вел себя сдержанно из-за полученной им записки.

Шло время, но между Бранди и его пленником никакого сближения не произошло, только, как бы по забывчивости, комендант позволил ему оставаться на крепостной стене.

Пробило десять. Это был час, когда архиепископу под страхом смерти предстояло исполнить приказ Молитерно — ударить во все колокола. С последним отзвуком бронзы разом зазвонили на всех колокольнях.

Николино был готов ко всему, только не к этому концерту колоколов; коменданта он также, по-видимому, озадачил. Услышав неожиданный набат, Роберто Бранди приблизился к узнику и посмотрел на него с удивлением.

— Да, я понимаю вас, — сказал Николино. — Вы спрашиваете меня, что означает этот ужасный трезвон. А я только что сам собирался задать вам такой же вопрос.

— Стало быть, вы не знаете?

— Понятия не имею. А вы?

— И я тоже.

— Ну, так пообещаем друг другу, что первый из нас, кто узнает об этом, скажет другому.

— Согласен.

— Это непонятно, но весьма интересно. Я часто платил немалые деньги за ложу в Сан Карло, чтобы увидеть представление куда менее занятное.

Между тем, против ожидания Николино, это зрелище становилось все более любопытным.

Остановленные среди своего адского занятия гласом, идущим, как им показалось, с небес, лаццарони, которые плохо понимали божественный язык, бросились к собору искать объяснения.

Мы уже говорили, что они там увидели: ярко освещенный старый храм, выставленные сосуд с кровью и голову святого Януария, кардинала-архиепископа в парадном облачении, наконец, Роккаромана и Молитерно в одеждах кающихся, босых, в рубахах, с веревкой на шее.

Затем оба зрителя — можно было подумать, что весь спектакль придуман как раз для них, — увидели странную процессию, выходящую из собора, услышали плач и крики молящихся. Факелов было так много и они давали такой яркий свет, что с помощью подзорной трубы, принесенной комендантом, Николино узнал архиепископа под балдахином, несущего святые дары, увидел по обе стороны от него монахов, несущих сосуд с кровью и голову святого Януария, и, наконец, позади всех Молитерно и Роккаромана в их странных одеяниях — они ничего не несли, подобно четвертому офицеру Мальбрука, или, вернее, несли на себе самый тяжелый груз: грехи народа.

Николино знал, что его брат Роккаромана такой же скептик, как он сам, и Молитерно такой же скептик, как его брат. И, несмотря на то что его занимали сейчас более чем серьезные заботы, он громко расхохотался при виде этих двух кающихся.

Что означает эта комедия? С какой целью она разыгрывается?! Этого Николино не мог понять. Разве что все следовало объяснить совсем особым, характерным для Неаполя смешением комичного и священного?

В двенадцатом часу ночи он, несомненно, узнает, что здесь к чему. Роберто Бранди, которому было неоткуда ждать разъяснений, казалось, испытывал больше беспокойства и нетерпения, чем его узник: он тоже хорошо знал неаполитанцев и поэтому задавал себе вопрос — уж не кроется ли за этим религиозным фарсом какая-нибудь громадная ловушка?

Николино и комендант с большим интересом следили за продвижением процессии, с самого ее начала и вплоть до возвращения в храм. Постепенно шум утих, факелы погасли, и все погрузилось во мрак и тишину.

Несколько домов, на которые перекинулся огонь, продолжали гореть, но никто не пытался тушить пожары.

Пробило одиннадцать.

— Я полагаю, что представление закончилось, — сказал Николино, который хотел уже возвратиться в камеру, чтобы последовать полученным указаниям. — Что вы скажете, комендант?

— Скажу, что мне хотелось бы вам кое-что показать, прежде чем вы спуститесь к себе, мой любезный пленник!

И он сделал ему знак следовать за собой.

— До сей поры мы были заняты тем, что происходит в Неаполе, от Мерджеллины до Порта Капуана — иными словами, на западе, на юге и на востоке, — а теперь пора поинтересоваться, что творится на севере. Хотя то, что мы сейчас увидим, производит мало шума и дает мало света, оно стоит того, чтобы уделить ему минуту внимания.

Николино позволил коменданту увлечь себя на другую сторону крепостной стены, противоположную той, откуда они только что смотрели на Неаполь, и на холмах, окружавших город, от Каподимонте до Поджореале, он увидел линию огней, передвигающихся с равномерностью воинских частей на марше.

— А! Вот это, кажется, нечто новое! — воскликнул Николино.

— Да, и довольно занимательное, не правда ли?

— Это французская армия? — спросил Николино.

— Она самая, — отвечал комендант.

— Значит, завтра она войдет в Неаполь.

— Ну нет! В Неаполь так просто войти нельзя, если лаццарони этого не захотят. Будут драться дня два, может быть, три.

— А потом?

— Что будет потом? Ничего, — отвечал комендант. — Это уж нам предстоит подумать, что может в подобном случае сделать хорошего или дурного для своих союзников, кто бы они ни были, комендант замка Сант'Эльмо.

— А нельзя ли узнать, на чьей стороне в случае столкновения будут ваши симпатии?

— Мои симпатии? Разве умный человек имеет какие-нибудь симпатии, мой дорогой узник? Я вам уже изложил свои убеждения, сказав, что я отец семейства, и припомнив кстати народную пословицу: «Сначала помоги себе самому». Ступайте к себе. Поразмыслите над этим. А завтра мы побеседуем с вами о политике, морали и философии. Атак как существует еще одна пословица, которая гласит, что «утро вечера мудренее», прислушайтесь к ее совету, а завтра утром поделитесь со мной плодами своих раздумий. Доброй вам ночи, мой дорогой узник!

Разговаривая так, они дошли до верхней ступеньки лестницы, ведущей вниз, в камеры, и комендант, проводив Николино до его двери, запер ее, по обыкновению, на два оборота.

Николино остался в полной темноте.

По счастью, ему нетрудно было выполнить полученные указания. Он ощупью направился к своей кровати и бросился на нее не раздеваясь.

Не прошло и пяти минут, как раздался крик, сигнал тревоги, за которым последовали частые ружейные выстрелы и три пушечных залпа.

Затем снова воцарилась полная тишина.

Что же случилось?

Мы вынуждены отметить, что, несмотря на все свое мужество, которое Николино не раз имел повод доказать, сердце его сильно билось, когда он задавал себе этот вопрос.

Минут через десять молодой человек услышал на лестнице шаги; ключ в замке повернулся, заскрежетали засовы, и дверь отворилась. На пороге появился достойный комендант с зажженной свечой в руке.

Роберто Бранди запер дверь с величайшей осторожностью, поставил свечу на стол, придвинул стул к кровати и сел возле узника, который, не зная намерений коменданта, дал ему все это проделать, сам же так и не произнес ни слова.

— Ну, дорогой мой узник, — сказал комендант, усевшись у его изголовья, — я вам уже говорил, что замок Сант'Эльмо имеет немаловажное значение в деле, которое должно завтра решиться.

— Стало быть, любезный комендант, вы пришли в такой поздний час, чтобы убеждать меня в своей прозорливости?

— Знаете ли, всегда приятно для самолюбия, если можешь сказать умному человеку: «Вы видите, я был прав». А потом, если мы отложим до завтра разговор о наших с вами делах, о которых вы не захотели потолковать сегодня вечером, — теперь я знаю почему, — если мы отложим, говорю я, этот разговор до завтра, то, может статься, будет уже слишком поздно.

— Скажите, дорогой комендант, произошло что-нибудь очень важное с тех пор, как мы с вами расстались?

— А вот, судите сами. Республиканцы, которые узнали каким-то образом мой пароль — «Позиллипо и Партенопея», подошли к часовому у ворот. Только тот, кому поручено было сказать пароль, смешал новое название города с древним и сказал «Неаполь» вместо «Партенопея». Часовой, который, вероятно, не знал, что это одно и то же, поднял тревогу. Началась стрельба, мои артиллеристы тоже дали залп — и попытка сорвалась. Так что, мой дорогой пленник, если в ожидании этого события вы легли в постель не раздевшись, то теперь можете раздеться и спать, если только не предпочтете встать и за этим столом поговорить со мною как с добрым другом.

— Что ж, давайте побеседуем, — отвечал Николино. — Соберите все свои козыри и выкладывайте карты на стол. Будем говорить!

— Вот как! — откликнулся комендант. — Легко сказать!

— Что за черт! По-моему, вы сами это предложили!

— Да, но тут требуются кое-какие разъяснения.

— Какие же? Говорите.

— Есть ли у вас достаточные полномочия для разговора со мной?

— Да, есть.

— Будет ли то, о чем мы с вами договоримся, подтверждено вашими друзьями?

— Даю слово дворянина.

— Стало быть, препятствий больше нет. Садитесь, дорогой узник.

— Уже сижу.

— Итак, господа республиканцы хотели бы иметь в своем распоряжении замок Сант'Эльмо, не так ли?

— После только что предпринятой ими попытки проникнуть сюда вы сочли бы меня лжецом, если бы я стал разуверять вас в этом.

— Предположим, некий мессир Роберто Бранди, комендант этого замка, уступил бы свое место и должность высокородному и могущественному синьору Николино из семьи герцогов Роккаромана и князей Караччоло, — что выиграл бы от этой замены бедный Роберто Бранди?

— Мессир Роберто Бранди предупредил меня, кажется, что он отец семейства?

— Я забыл сказать — супруг и отец семейства.

— Не беда, вы вовремя исправили свою оплошность. Итак, жена?

— Жена.

— Сколько детей?

— Двое, и прелестных, особенно дочь. Пора уже подумывать о ее замужестве.

— Вы сказали это, я полагаю, не потому, что имеете в виду меня?

— Я не столь честолюбив, чтобы метить так высоко. Нет, это просто одно из моих обстоятельств, которым я поделился с вами, потому что оно достойно вызвать ваш интерес.

— Прошу вас верить, что оно вызывает во мне сильнейшее участие.

— Стало быть, как вы считаете: что могут сделать республиканцы Неаполя для того, кто окажет им столь важную услугу, а также для жены и детей этого человека?

— Что сказали бы вы о десяти тысячах дукатов?

— Помилуйте! — прервал его комендант.

— Подождите же, дайте договорить.

— Это верно. Продолжайте.

— Я повторяю: что сказали бы вы о десяти тысячах дукатов вознаграждения для вас, десяти тысячах дукатов на булавки вашей жене, десяти тысячах дукатов для вашего сына и десяти тысячах дукатов на приданое вашей дочери?

— Сорок тысяч дукатов?

— Сорок тысяч.

— Всего?

— Да, черт возьми!

— Сто восемьдесят тысяч франков?

— Вот именно!

— Не находите ли вы, что для тех, кого вы представляете, недостойно предлагать не круглую сумму?

— Хорошо. Если, скажем, двести тысяч ливров?

— Что ж! Об этой сумме можно начать думать.

— И чем кончить?

— Ну, чтобы нам с вами не торговаться, остановимся на двухстах пятидесяти тысячах ливров.

— Недурная сумма — двести пятьдесят тысяч ливров!

— Недурное приобретение — замок Сант'Эльмо!

— Гм!

— Вы отказываетесь?

— Я размышляю.

— Вы понимаете, мой дорогой узник, народная мудрость гласит… Целый день мы с вами разговаривали пословицами. Позвольте же мне напомнить вам еще одну: обещаю, что она будет последней.

— Хорошо, я вас слушаю.

— Так вот: говорят, каждому человеку раз в жизни представляется возможность составить себе состояние и все дело в том, чтобы не дать этому случаю ускользнуть. Сейчас он мне представился. Я хватаю его мертвой хваткой и уж, черт побери, не выпущу.

— Мне не хочется вникать в эти соображения слишком глубоко, любезный комендант, — отвечал Николино, — тем более что я от души признателен за ваше доброе ко мне отношение; вы получите двести пятьдесят тысяч ливров.

— В добрый час!

— Только вы понимаете, что у меня в кармане их нет.

— Что вы, господин герцог! Если бы все сделки оплачивались сразу наличными, то, наверное, ни одно дело никогда бы и с места не сдвинулось!

— Значит, вам будет довольно моей расписки? Роберто Бранди встал и отвесил поклон.

— Мне достаточно вашего слова, господин герцог. Карточный долг — долг чести. А мы играем сейчас в крупную игру, потому что каждый из нас поставил на карту свою голову.

— Благодарю вас за доверие ко мне, сударь, — отвечал Николино с достоинством. — Я вам докажу, что заслужил его. А сейчас осталось только обсудить исполнение нашего замысла. Каковы будут средства?

— А вот тут я попрошу у вас, господин герцог, быть ко мне как можно более снисходительным.

— В чем же? Объяснитесь.

— Я уже имел честь говорить вам, что, поскольку я держу случай мертвой хваткой, я не выпущу его, прежде чем не составлю себе состояние.

— Да, но мне кажется, что сумма в двести пятьдесят тысяч франков…

— Это не столь уж большое состояние, господин герцог. Вы, располагая миллионами, должны это понимать.

— Благодарю.

— Нет. Мне нужно пятьсот тысяч франков.

— Господин комендант! Весьма досадно, но я должен сказать вам, что вы изменяете своему слову.

— В чем же, если я требую их не от вас?

— Ну, тогда другое дело.

— И если я попрошу его величество короля Фердинанда выдать за мою верность ту же сумму, которую вы предлагаете мне за измену?

— О, какое гадкое слово вы сейчас произнесли!

Комендант с комической серьезностью, присущей неаполитанцам, взял свечу, пошел посмотреть, нет ли кого за дверью, и, вернувшись, поставил свечу на стол.

— Что это вы делаете? — спросил Николино.

— Я проверил, не подслушивает ли нас кто-нибудь.

— Зачем это?

— Ну, коль скоро здесь только вы да я, чего таиться: уж вы-то хорошо знаете, что я изменник — быть может, чуть более ловкий, чуть более умный, чем какой-нибудь другой. Вот и все.

— А каким образом рассчитываете вы заставить короля Фердинанда дать вам в награду за верность двести пятьдесят тысяч франков?

— Вот именно здесь-то и нужна мне вся ваша снисходительность.

— Считайте, что она вам уже обеспечена. Только объяснитесь.

— Чтобы достичь цели, мой дорогой узник, нельзя, чтобы я был вашим соучастником, — нужно, чтоб я стал вашей жертвой.

— То, что вы говорите, довольно логично. Что ж! Посмотрим, как вы можете стать моей жертвой!

— Очень просто.

Комендант вынул из кармана пистолеты.

— Позвольте, да ведь это мои! — воскликнул Николино.

— Их забыл здесь фискальный прокурор… Вы знаете, как он кончил, наш добрый маркиз Ванни?

— Вы мне уже сообщили о его смерти, и я даже ответил вам, что — увы! — не могу о нем сожалеть.

— Да, верно. Итак, вы раздобыли себе свои пистолеты, которые находились где-то здесь, в этом вам помогли ваши единомышленники — а в крепости есть такие, — и вот, когда я спустился сюда, вы приставили мне пистолет к горлу.

— Отлично! — сказал Николино, смеясь. — Вот так!

— Осторожнее! Они заряжены. Потом, не отнимая пистолета от горла, вы привязали меня к этому кольцу, вделанному в стену.

— Чем? Простыней с моей кровати?

— Нет. Веревкой.

— У меня нет веревки.

— Я вам принес ее.

— О! Вы человек предусмотрительный.

— Когда хочешь, чтобы все удалось, нельзя пренебрегать ничем, не так ли?

— Ну, а потом?

— Потом? Когда я буду как следует связан и прикручен к кольцу, вы заткнете мне рот своим носовым платком, чтобы я не кричал, и закроете меня на замок. Далее вы воспользуетесь тем, что я имел неосторожность отослать в патруль всех верных мне людей и оставить у ворот только сомнительных, и устроите здесь бунт.

— А как я устрою бунт?

— Ничего не может быть легче. Каждому вы дадите по десять дукатов. Здесь тридцать человек. С прислугой считайте тридцать пять. Это составит триста пятьдесят дукатов. Вы немедленно раздаете эти триста пятьдесят дукатов, меняете пароль и отдаете приказ «Огонь!», если патруль захочет насильно сюда прорваться.

— А где мне взять триста пятьдесят дукатов?

— В моем кармане. Только, вы понимаете, это будет отдельный счет.

— Который надо присоединить к двумстам пятидесяти тысячам ливрам. Отлично!

— После того как вы станете хозяином замка, вы меня развяжете, поместите в свою же камеру и будете обращаться со мною настолько же плохо, насколько я обращался с вами хорошо. Затем, в одну из ночей, когда вы заплатите мне двести пятьдесят тысяч ливров и еще триста пятьдесят дукатов, вы из жалости вышвырнете меня за дверь. Я спускаюсь в порт, нанимаю лодку, сперонару или фелуку. Благополучно миновав тысячу опасностей, добираюсь до Сицилии и прошу у короля Фердинанда награды за свою верность. Сумма, на которую я рассчитываю, это уже мое дело. Впрочем, вы ее знаете.

— Да. Двести пятьдесят тысяч франков.

— Вам все понятно?

— Да.

— Вы даете мне слово?

— Уже дал.

— Тогда — к делу! В руках у вас пистолет, который, во избежание несчастного случая, вы можете положить пока на стол. Вот веревка и вот кошелек. Не бойтесь затягивать веревки. Постойте, не задушите меня своим носовым платком: у вас еще есть добрых полчаса перед тем, как вернется патруль.

Все прошло точно так, как предвидел толковый комендант. Можно было подумать, что все нужные приказания были отданы заранее, так что Николино не встретил никаких препятствий. Комендант был связан, прикручен к кольцу, и в нужную минуту ему воткнули в рот кляп. Дверь темницы закрылась. Николино не встретил никого ни на лестницах, ни в подземельях. Он направился прямо в караульную и, войдя туда, произнес великолепную патриотическую речь; заметив к концу речи среди стражников некоторое колебание, он позвенел серебром и произнес магические слова, которые должны были снять все препятствия: «Десять дукатов каждому». При этих словах действительно все сомнения исчезли и раздались крики: «Да здравствует свобода!» Все бросились к оружию, потом к постам и на крепостные стены, угрожая патрулю открыть огонь, если он тотчас же не исчезнет в глубинах Вомеро или в переулках Инфраскаты. Патруль исчез, как исчезает в театре призрак, проваливаясь в люк.

Затем восставшие занялись изготовлением трехцветного знамени — что им удалось не без труда — из куска прежнего белого флага, синей занавески и красного покрывала. Когда работа была закончена, белое знамя спустили и заменили его трехцветным.

Наконец Николино, казалось, вдруг вспомнил о несчастном коменданте, чьи права он узурпировал. Он спустился с четырьмя людьми в свою камеру, велел развязать веревки и вынул изо рта мессира Бранди кляп, все время держа пистолет у горла своей жертвы, и, невзирая на стоны, жалобы и мольбы, оставил коменданта вместо себя в знаменитой камере номер три третьего яруса под антресолями.

Вот как случилось, что 21 января утром Неаполь, проснувшись, увидел реющее над замком Сант'Эльмо трехцветное французское знамя.

LXXXVIII. КАВДИНСКОЕ УЩЕЛЬЕ

Шампионне также увидел это священное знамя и тотчас же дал армии приказ двигаться на Неаполь, чтобы к одиннадцати утра начать осаду города.

Если бы мы писали роман, а не историческую книгу, где вымыслу отводится весьма скромная роль, можно не сомневаться, что мы нашли бы случай привести Сальвато в Неаполь, хотя бы с французскими офицерами, приехавшими получить пять миллионов по условию перемирия в Спаранизе. Не пожелав отправить Сальвато на спектакль вместе с товарищами или занять его вместе с Аркамбалем получением пяти миллионов, из которых, как известно читателю, ничего не было выплачено, мы вместо этого проводили бы нашего героя в Дом-под-пальмой, где он оставил если не всю, то, по меньшей мере, половину своей души, в существование которой так и не мог поверить скептически настроенный врач из Монтекассино. Таким образом, взамен долгого рассказа, не лишенного интереса, хотя и бесстрастного, как всякое историческое повествование, мы имели бы сцены, исполненные страсти и ужаса, какой внушили бедной Луизе слухи о происходящей вокруг резне.

Но мы вынуждены ограничить себя, подчинившись неумолимой требовательности фактов; сколь пылким ни было желание Сальвато, он должен был в первую очередь следовать приказам своего генерала, который, ничего не зная о непреодолимом магните, притягивающем молодого командира бригады в Неаполь, скорее удалил от него Сальвато, чем приблизил.

В Сан Джермано, в ту самую минуту, когда после ночи, проведенной в монастыре Монтекассино, молодой офицер только что простился со своим отцом, Шампионне дал ему приказ принять командование 17-й полубригадой и, произведя смотр оставшихся частей и подняв в солдатах боевой дух, двинуть их на Беневенто через Венафро, Морко-не и Понтеландольфо. Салъвато должен был постоянно поддерживать связь с главнокомандующим.

Итак, оказавшись в окружении разбойников, он вынужден был целыми днями отражать их непрекращающиеся атаки, а ночью упреждать налеты и срывать их. Но Сальвато, уроженец этой страны, язык которой был ему родным, благодаря своим воинским познаниям, хладнокровию и мужеству понимал стратегию большой войны, то есть правильного сражения, и вместе с тем был искусен в умении вести малую войну, то есть войну в горах, когда требовалась его неутомимая энергия, неусыпная бдительность и то обостренное чувство опасности, что так сильно развито у краснокожих племен Северной Америки, описанных Фе-нимором Купером. В течение долгого и трудного похода, когда в декабре солдатам выпало на долю переходить замерзшие реки, преодолевать покрытые снегом горы, пробираться грязными, разбитыми дорогами, они убедились, что Сальвато жил с ними одной жизнью, оказывая помощь раненым, поддерживая слабых, одобряя мужественных, и они признали в нем человека душевно благородного и вместе с тем простого; не имея случая упрекнуть его ни в одной ошибке, ни в одной слабости или несправедливости, они сплотились вокруг него с чувством не только уважения, с каким подчиненные относятся к командиру, но и того глубокого почитания, какое дети испытывают к отцу.

Прибыв в Венафро, Сальвато узнал, что дорога или, вернее, горная тропа была дальше непроходима. Он поднялся до Изерниа по довольно сносной дороге, которую его солдатам приходилось отвоевывать шаг за шагом. Оттуда окольными путями, через горы, леса и долины, они дошли до Бойано — селения, которое даже можно назвать городком.

Им потребовалось пять дней, чтобы проделать этот путь, хотя в обычных условиях его можно было одолеть за один переход.

В Бойано Сальвато узнал о перемирии в Спаранизе и получил приказ остановиться и ждать дальнейших приказаний.

После того как спаранизское перемирие было нарушено, Сальвато двинулся дальше и, продвигаясь с боями, занял Морконе. Здесь молодой офицер узнал о встрече Шам-пионне с депутатами города и о принятом в тот же день решении главнокомандующего атаковать столииу королевства.

Сальвато получил приказ: дойдя до Беневенто, немедленно повернуть на Неаполь, чтобы помочь генералу в наступлении 21 января.

Двадцатого вечером, после двойного перехода, Сальвато вошел в Беневенто.

Затишье, сопровождавшее эти переходы, вызвало тревогу Сальвато. Если разбойники оставили свободной дорогу от Морконе до Беневенто, значит, они, без сомнения, готовятся сразиться с ним в другом месте, избрав себе лучшую позицию.

Сальвато никогда не бывал в той местности, где он находился сейчас, но, тем не менее, он знал ее в общих чертах. Он знал, что нельзя пройти от Беневенто до Неаполя, минуя древнюю долину Кавдия, — иными словами, знаменитое Кавдинское ущелье, где в 321 году до Рождества Христова римские легионы под командованием консула Спурия Постумия были разбиты самнитами и подверглись прохождению под ярмом.

Какое-то внутреннее чувство подсказало Сальвато, как это случается с талантливыми полководцами, что разбойники поджидают его войско именно там.

Но так как карты Терра ди Лаворо и княжества Беневенто были неполные, он решил сам обследовать край.

В восемь часов вчера, переодевшись в крестьянское платье, он сел на своего лучшего скакуна и в сопровождении одного из верных гусаров отправился в путь.

Не доезжая одного льё до Беневенто, он оставил в рощице своего спутника с лошадьми и дальше пошел один.

Долина постепенно сужалась, и при свете луны он мог различить место, где она, казалось, совсем замкнулась. Очевидно, именно здесь римляне заметили — хотя и слишком поздно — западню, куда их завлекли.

Сальвато не пошел по дороге, а скрылся в чаще деревьев, растущих в глубине долины, и добрался таким путем до фермы, расположенной шагах в пятистах от узкого горного прохода. Перепрыгнув через изгородь, он очутился в плодовом саду.

Яркий свет падал на землю из окна низкого строения, стоящего поодаль от самой фермы. Сальвато приблизился к окну настолько, что ему стала видна вся освещенная комната.

Источником столь яркого света была печь, которую только что затопили; рядом стояли два человека, собираясь посадить в печь сотню небольших хлебцев.

Было очевидно, что такое количество хлеба предназначалось не только для фермера и его семьи.

В эту минуту в ворота фермы, выходящие на главную дорогу, сильно постучали.

Один из людей сказал:

— Это они.

Сальвато не мог видеть въездных ворот. Но он слышал, как они заскрипели на петлях, и вскоре увидел в свете горящих в печи дров четырех человек, судя по одежде — разбойников.

Они спросили, в котором часу будет готова первая партия хлеба, сколько раз за ночь можно загружать печь и какое количество хлебцев могут дать четыре выпечки.

Оба пекаря ответили им, что к половине двенадцатого они могут получить первую партию хлеба, к двум часам — вторую и к пяти утра — третью.

Каждая выпечка содержит от ста до ста двадцати хлебцев.

— Этого мало, — буркнул один из разбойников, покачав головой.

— Сколько же вас? — спросил один из пекарей. Разбойник, который говорил с ними, тут же посчитал на пальцах.

— У нас около восьмисот пятидесяти человек, — сказал он.

— Значит, придется приблизительно по полтора фунта хлеба на человека, — произнес пекарь, хранивший до тех пор молчание.

— Этого недостаточно, — возразил разбойник.

— Однако вам придется этим удовлетвориться, — угрюмо сказал пекарь. — В печь вмещается только по сто десять хлебцев зараз.

— Хорошо. Через два часа здесь будут мулы.

— Предупреждаю вас, что им придется подождать полчаса.

— Ну-ну! Ты кажется забываешь, что мы голодны.

— Тогда забирайте тесто, — сказал пекарь, — и выпекайте сами.

Разбойники поняли, что ничего не добьются от этих людей, у которых будет только один ответ на все, что им могут сказать.

— Есть новости из Беневенто? — спросили они.

— Есть, — ответил пекарь. — Я час тому назад вернулся оттуда.

— Что слышно о французах?

— Они только что туда вошли.

— Собираются ли они там остановиться?

— Говорят, завтра на рассвете они снова двинутся в поход.

— На Неаполь?

— На Неаполь.

— Сколько их?

— Около шестисот.

— Если их разместить как надо, сколько французов может вместить твоя печь?

— Восемь.

— Что ж, завтра вечером, если нам недостанет хлеба, у нас будет мясо.

Взрыв смеха раздался в ответ на эту каннибальскую шутку, и четверо человек, приказав пекарям поторопиться, направились к воротам, выходившим на главную дорогу.

Сальвато пересек сад, избегая освещенного пространства, перескочил через вторую изгородь и последовал за разбойниками на расстоянии около ста пятидесяти шагов. Он видел, как они вскарабкались на гору, где присоединились к своим товарищам, и стал спокойно изучать местность при ярком свете луны.

Теперь он выведал все, что хотел узнать. У него созрел план.

Обратно он прошел опушкой леса, где его ожидал гусар, вскочил на лошадь и вернулся к себе еще до полуночи.

Он нашел там адъютанта Шампионне, того самого Вильнёва, который в сражении при Чивита Кастеллана, как мы помним, пересек под огнем поле боя, чтобы передать Макдональду приказ о наступлении.

Шампионне велел сообщить Сальвато, что он начнет наступление на Неаполь в полдень. Генерал просил его поспешить, насколько возможно, чтобы прибыть к сроку до начала событий. Он уполномочил Вильнёва остаться у Сальвато в качестве его адъютанта и предупредил об опасности, какой грозит Кавдинское ущелье.

Сальвато рассказал Вильнёву о причине своего отсутствия, затем, взяв большой лист бумаги и перо, начертил подробный план местности, которую он только что посетил и где завтра должно было произойти сражение.

После этого оба молодых человека бросились каждый на свой матрац и заснули.

Они проснулись с зарей, разбуженные барабанами пехоты, состоящей из пятисот человек; пятьдесят или шестьдесят гусаров составляли всю кавалерию отряда.

Окна комнаты Сальвато выходили на площадь, где собралось это небольшое войско. Он распахнул окно и пригласил офицеров — одного майора, четырех капитанов и восемь — десять лейтенантов и младших лейтенантов — подняться к нему.

План местности, который он начертил накануне, был разложен на столе.

— Господа, — обратился Сальвато к офицерам, — посмотрите на эту карту внимательно. Вам надо предварительно изучить план местности, куда мы должны прибыть, чтобы знать ее так же хорошо, как я. А там я вам объясню, как действовать. От вас, моих помощников, от вашей ловкости и ума будет зависеть не только исход битвы, но и наше спасение. Положение серьезное: враг имеет преимущество и численное, и позиционное.

Сальвато велел принести хлеба, вина и жареного мяса, припасенных еще с вечера, и пригласил офицеров к столу, чтобы они могли подкрепиться, одновременно изучая топографию местности, где должен был проходить бой.

Что касается солдат, то их угощали прямо на площади Беневенто, куда доставили двадцать четыре большие бутыли вина, каждая по двенадцать литров.

Когда трапеза была закончена, Сальвато приказал всех собрать; солдаты составили большой круг, и в середину его вошел Сальвато с офицерами.

Поскольку все войско насчитывало, как мы уже сказали, всего лишь около шестисот человек, все хорошо слышали его голос.

— Друзья мои, — сказал Сальвато, — сегодня у нас славный день, ибо мы одержим победу там, где был разбит первейший народ в мире. Вы мужчины, солдаты, граждане, а не пешки в руках завоевателей, не орудия деспотизма каких-нибудь Камбизов, Дариев и Ксерксов. Вы несете народам, с которыми сражаетесь, свободу, а не рабство, свет, а не мрак. Так узнайте же, в какой край вы вступили и какие народы попирали ногами землю, по которой теперь шагаете вы.

Две тысячи сто двадцать лет тому назад на этих горах жило племя пастухов-самнитов. Они заставили римлян поверить, что захватят город Луцерию — сейчас он зовется Лючерой. Чтобы вовремя помочь городу, римлянам надо было пересечь Апеннины. Римские легионы отправились, предводительствуемые консулом Спурием Постумием; только, выйдя из Неаполя, куда мы сейчас идем, они следовали в обратную сторону, хоть и той же дорогой, какою мы собираемся идти. Достигнув узкого горного ущелья, где мы будем через два часа и где разбойники поджидают нас, римляне оказались меж двух высоких остроконечных утесов, покрытых густым лесом. Когда они дошли до самого узкого места долины, им преградила дорогу непроходимая стена срубленных и поваленных деревьев. Они захотели вернуться назад. Но самниты перерезали им обратный путь, стали забрасывать их со всех сторон тяжелыми глыбами, скатывая камни с вершины горы и давя римлян сотнями. Эту западню подготовил самнитский полководец Гай Понтий; однако, видя поражение римлян, он ужаснулся своему успеху, потому что за римскими легионами стояла целая армия, а за армией — Рим! Он мог уничтожить два легиона от первого до последнего солдата единственно тем, что сбрасывал на них сверху глыбы гранита. Остановив на время грозящую римлянам гибель, он пошел посоветоваться со своим отцом Гереннием.

Геренний был мудрец.

— Уничтожь их всех, — сказал он, — или отпусти с миром и честью. Убей врага или сделай его своим другом.

Но Гай Понтий не послушал этих мудрых советов. Он даровал римлянам жизнь, но при условии, что они пройдут под ярмом, сложенным из дубин, копий и дротиков своих победителей.

Римляне, чтобы отомстить за это унижение, начали истребительную войну против самнитов и закончили ее завоеванием всей страны.

Солдаты, сегодня вы увидите это место; оно теперь далеко не так страшно: острые скалы сгладились, время превратило их в отлогие холмы, а кустарник в два-три фута высотой заменил лес, покрывавший некогда всю местность.

Сегодня ночью, думая о вашем спасении, я переоделся крестьянином и сам обследовал этот край. Вы ведь верите мне, правда? Так вот, я говорю вам: там, где римляне были разбиты, мы одержим победу.

Крики «Ура!» и «Да здравствует Сальвато!» раздались со всех сторон. Солдаты, примкнув к ружьям штыки, запели «Марсельезу» и двинулись в путь.

Не доходя четверти льё до фермы, Сальвато дал приказ хранить полную тишину. Дальше дорога делала поворот.

Если только разбойники не выслали вперед дозорных, они не могли предугадать, в каком порядке движется войско Сальвато. Как раз на этом и строил расчет командир. Разбойники хотели захватить французов врасплох — показания часовых, стоявших у дороги, подтверждали, что план противника именно таков.

Офицеры заранее получили распоряжения. Вильнёв с тремя ротами, обойдя сад, залег во рву, по которому Сальвато смог добрых пятьсот шагов беспрепятственно следовать за четырьмя разбойниками, возвращавшимися к себе в лагерь; сам он расположился со своими шестьюдесятью гусарами за фермой; наконец, оставшиеся люди под предводительством майора, старого служаки, на чье хладнокровие можно было положиться, должны были проделать следующий маневр: сделать вид, что попали к разбойникам в засаду, некоторое время сопротивляться, а затем рассыпаться и увлечь врага за собою, создав видимость бегства, и отступать шаг за шагом до тех пор, пока не заманят врага в окружение своих отрядов. Все, что задумал Сальвато, было точно выполнено. После десятиминутной перестрелки, видя, что французы дрогнули, разбойники выскочили из своих укрытий, испуская громкие крики. Якобы испуганные огромным числом нападающих и стремительностью их натиска, французы, расстроив свои ряды, обратились в бегство. Крики и угрозы сопровождались гиканьем. Не сомневаясь, что французов ждет полное поражение, разбойники преследовали их в беспорядке и, не принимая никаких мер предосторожности, высыпали на дорогу. Вильнёв дал им пройти довольно далеко. Потом, вдруг поднявшись и сделав знак своим трем ротам встать, он дал приказ открыть огонь в упор, в результате чего полегло около двухсот человек. Тотчас же, на ходу перезаряжая оружие, люди Вильнёва беглым шагом устремились в тыл разбойникам, чтобы занять только что оставленные ими позиции. В это же время Сальвато и его шестьдесят гусаров, выскочив из-за фермы, бросились разбойникам наперерез и стали рубить саблями направо и налево. Раздался крик «Стой!» — мнимые беглецы повернулись и приняли на штыки мнимых победителей.

То было страшное побоище. Разбойники оказались окруженными и запертыми, как на арене, с одной стороны солдатами Вильнёва, с другой — майора, а в середине Сальвато и его шестьдесят гусаров рубили их и кололи, не давая ни мгновения передышки.

Пятьсот разбойников осталось лежать на поле боя. Те, кто сумел бежать, поднимались на вершину горы под двойным огнем, который производил среди них сильные опустошения. К одиннадцати утра все было кончено: Сальвато и его шестьсот человек (у него насчитывалось трое-четверо убитых и десяток раненых) продолжили беглым шагом свой путь на Неаполь, куда их призывал глухой гул пушек.

LXXXIX. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Едва армия Шампионне прошла первые четверть льё по дороге из Маддалони в Аверсу, как впереди показался всадник, несущийся навстречу во весь опор: это был князь Молитерно, бежавший от гнева лаццарони.

Как только лаццарони увидели трехцветное французское знамя над замком Сант'Эльмо, по всему Неаполю разнесся крик «К оружию!» и все, кто от Портичи до Поц-цуоли был в состоянии держать ружье, пику, палку, нож, все, от пятнадцатилетнего ребенка до шестидесятилетнего старика, устремились к городу с криком: «Смерть французам!»

Стотысячное население откликнулось на фанатичный призыв священников и монахов, которые с белым знаменем в одной руке и с распятием в другой молились у дверей храмов и на тумбах перекрестков.

Их страстные проповеди еще сильнее разжигали ненависть лаццарони к французам и якобинцам. Убийство якобинца или француза считалось делом, угодным Богу, каждый убитый лаццарони становился мучеником.

Уже пять или шесть дней это полудикое население, легко впадающее в ярость, упивалось кровью, грабежом и пожарами и дошло до той стадии бешеного исступления, когда человек, превратившись в орудие разрушения, думает только об убийстве, пренебрегая даже инстинктом самосохранения.

Едва до лаццарони дошла весть, что французы продвигаются к Неаполю сразу через Каподикино и Поджореале, где уже были замечены головные отряды двух колонн, тогда как облако пыли свидетельствовало о том, что третья колонна обогнула город, пересекла болота и по виа дель Пасконе подошла к мосту Магдалины, — словно электрический разряд потряс толпу и, подобная вихрю, она ринулась на все угрожаемые высоты.

Колонной французов, следовавшей по дороге из Аверсы, командовал генерал Дюфресс, заменивший Макдональда, который после переговоров с Шампионне, происходивших в Капуа, подал в отставку и теперь, словно взмыленный боевой конь на вынужденном отдыхе, с трепетом прислушивался к звукам трубы и барабана.

Генерал Дюфресс имел в своем распоряжении Этторе Карафу, этого Кориолана Свободы, во имя великой богини объявившего войну деспотизму.

Колонна, шедшая через Каподикино, находилась под начальством Келлермана, имевшего у себя генерала Руска (того, кто на глазах у автора этих строк упал мертвым при осаде Суасона в 1814 году: пушечным ядром ему снесло голову).

Колонна, двигавшаяся через Поджореале, шла под предводительством главнокомандующего, в чьем распоряжении были генералы Дюгем и Монье.

Наконец, та колонна, которая, пройдя болота и виа дель Пасконе, обогнула город, следовала под командованием генерала Матьё Мориса и командира бригады Бруссье.

Итак, колонной, двигавшейся впереди всех, поскольку шла она по лучшей дороге, командовал сам Шампионне. Правый фланг ее примыкал к колонне, шедшей через Ка-подикино под водительством, как мы говорили, Келлермана; слева были болота, где маневрировал Матьё Морис, еще не оправившийся после пули Фра Дьяволо, пробившей ему шею.

Дюгем, бледный от двух ран, но бодрый, возмещая потерю крови воинственным пылом, возглавлял авангард Шампионне. У него был приказ в бою разделываться со всеми, кто встретится на его пути. Дюгем был человеком смелых, отчаянных предприятий: превыше всего он ставил решительность и мужество.

Не доходя четверти льё до Порта Капуана, он встретил толпу лаццарони в пять или шесть тысяч человек; они тащили за собой батарею пушек, обслуживаемых солдатами генерала Назелли, которые перешли на их сторону.

Дюгем бросил Монье и его шестьсот солдат на эту толпу, приказал пробиться через нее штыками к батарее и овладеть орудиями, установленными на небольшой высоте, откуда солдаты обстреливали колонну французов над головами лаццарони.

Против регулярных войск подобный приказ был бы безумием. Врагу надо было только открыть огонь с двух сторон, чтобы в одно мгновение уничтожить шестьсот нападающих. Но Дюгем не удостоил лаццарони чести посчитаться с ними. Солдаты Монье со штыками наперевес, не заботясь ни о ружейных и пистолетных пулях, ни об ударах кинжалов, врезались в самую гущу противника, исчезли там, действуя штыком направо и налево, и прорвались сквозь ряды неприятеля, как поток прорывается через озеро, среди криков, воплей и проклятий, в то время как Дюгем во главе своего войска, бесстрастный под огнем батареи, непрестанно атакуя, поднимался на холм, занятый врагом, уничтожая пытавшихся сопротивляться артиллеристов, и, захватив пушки и понизив прицел, открыл из них огонь по лаццарони из их же собственных орудий.

В это же время, видя панику среди толпы, Дюгем приказал дать сигнал атаки и двинуться вперед со штыками наперевес.

Не будучи в состоянии организоваться в атакующие колонны, чтобы отбить батарею, или в каре, чтобы выдержать натиск Дюгема, лаццарони рассеялись по равнине, как стая испуганных птиц.

Не занимаясь более этими шестью или восьмью тысячами людей, хотя их легко было окружить и подавить, Дюгем, захватив с собою только что завоеванные пушки, двинулся к Порта Капуана.

Не доходя двухсот шагов до холмистой местности перед Порта Капуана в начале подъема Казальнуово, Дюгем обнаружил небольшой мост и по обе стороны его дома с бойницами, из которых раздались выстрелы, столь точно направленные, что солдаты дрогнули. Видя это, Монье бросился вперед, подняв шляпу на конец сабли; не прошел он и десяти шагов, как упал тяжело раненный. Несколько офицеров и солдат кинулись к своему командиру, чтобы вынести его с поля боя. Но лаццарони вновь открыли огонь, и трое или четверо офицеров и около десяти солдат были ранены и упали возле генерала; ряды французов смешались, и авангард стал отступать.

Лаццарони устремились к упавшим, чтобы прикончить раненых и изувечить убитых.

Дюгем, видя происходящее, подозвал своего адъютанта Ордонно и приказал взять две роты гренадер и любой ценой захватить мост.

Это были ветераны, сражавшиеся при Монтебелло и Риволи. Вместе с Ожеро они форсировали Аркольский мост; вместе с Бонапартом — мост Риволи. И сейчас, со штыками наперевес, беглым шагом, рванувшись вперед, они под градом пуль оттеснили лаццарони и поднялись на вершину холма. Генерал, солдаты и офицеры, все раненые, были спасены; но они находились под перекрестным огнем из окон и с балконов; к тому же посередине улицы возвышался, подобно башне, дом в четыре этажа, изрыгающий пламя всем фасадом — от первого этажа до конька кровли.

Подымаясь на высоту второго этажа, по обе стороны дома были возведены и перегораживали улицу две баррикады. Три тысячи лаццарони защищали улицу, дом, баррикады. Пять или шесть тысяч, рассеявшихся по равнине, теперь соединилась с ними, пройдя переулками и садами.

Ордонно оказался перед препятствиями, которые он счел неодолимыми. Однако он медлил дать приказ об отступлении; в эту минуту пуля сразила его наповал.

Дюгем прибыл со своей колонной — он тащил за собой пушки, захваченные утром у лаццарони. Под ружейным огнем орудия развернули, и после третьего залпа дом закачался, дал огромную трещину и рухнул, погребая под своими обломками и его обитателей, и защитников баррикад.

Дюгем бросился в штыки и с криком «Да здравствует Республика!» водрузил над развалинами дома трехцветное знамя.

Но лаццарони тем временем установили большую батарею из двенадцати пушек на высоте, господствующей над местностью и грудой развалин, где реяло французское знамя. И республиканцы, овладевшие двумя баррикадами и развалинами дома, вскоре очутились под градом картечи.

Дюгем отвел свою колонну за руины дома и баррикады, дал приказ 25-му полку конных егерей взять на крупы своих лошадей тридцать артиллеристов, обогнуть холм, где стояла батарея из двенадцати орудий, и поразить врага с тыла.

Прежде чем лаццарони смогли разгадать намерение егерей, те под яростным ружейным огнем пересекли равнину и, описав полукруг, внезапно пришпорив коней и перейдя в галоп, взлетели на холм. Натиск этого человеческого урагана, от которого дрогнула земля, был столь стремителен и страшен, что лаццарони вынуждены были бросить пушки, наполовину заряженные. Доставленные на вершину холма артиллеристы спрыгнули наземь и принялись за дело. Егеря же, как лавина скатившись по противоположному склону холма, начали преследование лаццарони, рассеявшихся по равнине.

Избавившись от нападающих, Дюгем приказал саперам очистить путь через баррикаду и, толкая перед собой пушки, продвигался вперед, в то время как республиканские артиллеристы вели огонь по врагу в том направлении, где он пытался соединяться в отряды.

В эту минуту Дюгем услышал за собой барабаны, бьющие атаку: он повернулся и увидел приближающиеся 64-ю и 73-ю линейные полубригады под командованием Тьебо, которые двигались беглым шагом с криками «Да здравствует Республика!».

Шампионне, слыша усиленную канонаду и поняв по частоте и беспорядочности ружейных выстрелов, что Дюгем имеет дело с огромным множеством людей, пустил свою лошадь в галоп, приказав Тьебо следовать за ним и поспешить на помощь Дюгему. Тьебо не надо было давать приказ дважды: он тотчас же поднял свои полубригады, которые двинулись беглым шагом.

Прибыв к месту боя, солдаты пересекли мост и, шагая через убитых, устилавших улицы, прошли сквозь проломы в баррикадах и явились в ту минуту, когда Дюгем, уже победитель, дал приказ своим измученным солдатам остановиться

В сотне шагов от передового отряда Дюгема, где возвышались Капуанские ворота с башнями, два ряда домов, образующих предместье, как бы надвинулись на республиканцев

Вдруг, в минуту, когда французы меньше всего ожидали подобной беды, началась страшная ружейная стрельба из всех окон и с балконов этих домов, а две маленькие пушки, доставленные на руках на верхнюю площадку Порта Капуана, стали поливать французов картечью

— А! Черт возьми! — вскричал Тьебо — А я-то боялся, что мы опоздали Вперед, друзья!

И свежие войска под предводительством одного из самых храбрых офицеров французской армии вошли в предместье под двойным огнем. Но, вместо того чтобы следовать по середине мостовой, правый фланг колонны устремился по правой стороне улицы вдоль домов, стреляя в окна и балконы левой стороны, а левый фланг открыл огонь по балконам правой, тогда как саперы, вооруженные своими топорами, ринулись в глубину домов.

Тогда храбрецы Дюгема, уже достаточно отдохнувшие, поняли маневр, выполняемый Тьебо, и, бросившись вслед за саперами, подготовившими их вторжение, грудь с грудью столкнулись с лаццарони, они преследовали их по всем лестницам, тесня с первого этажа на второй, со второго на третий и с третьего выталкивая на балконы. И вот высоко над землей лаццарони и республиканцы схватились врукопашную. Ружейный дым закрыл балконы, беглецы, не успевшие добраться до них, не надеясь на милость французов, ибо они верили в то, что внушали им священники и монахи, прыгали из окон и насмерть разбивались о мостовую или же падали на острие штыков.

Все дома предместья были таким образом захвачены и очищены от лаццарони. Так как уже наступила ночь и было слишком поздно начинать атаку Капуанских ворот, а к тому же опасались какой-нибудь неожиданной вылазки со стороны лаццарони, саперы получили приказ поджечь дома. Войска Шампионне заняли позицию перед Капуанскими воротами, которые намеревались атаковать на следующий день, и вскоре их отделила от ворот двойная завеса огня.

Тем временем прибыл сам Шампионне Он обнял Дюгема и, желая вознаградить Тьебо за прежние забытые заслуги и за только что проведенное им великолепное наступление, произнес:

— Перед Капуанскими воротами, которыми ты завтра овладеешь, назначаю тебя генерал-адъютантом!

— Браво! — воскликнул Дюгем, восхищенный заслуженной наградой и радуясь за своего храброго офицера. — Вот что значит дойти до славного чина через славные ворота!

ХС. НОЧЬ

Бои шли с одинаковым ожесточением на всех трех направлениях, откуда французы вели наступление на Неаполь. Со всех сторон в главный штаб, расположенный у Порта Капуана, прибывали адъютанты; бивак генерала был разбит между виа дель Васто и Ареначчей за двойной линией пылающих домов.

Генерал Дюфресс на пути из Аверсы в Неаполь, в том месте, где дорога суживается, натолкнулся на корпус лаццарони в десять — двенадцать тысяч человек с шестью орудиями. Лаццарони находились у подножия холма, пушки — на вершине. Гусары Дюфресса пять раз атаковали их, но им не удалось прорвать неприятельские ряды. Лаццарони было так много и стояли они так плотно, что убитые оставались в строю, поддерживаемые плечами живых.

Чтобы пробить себе путь, гренадерам пришлось идти в штыковую атаку. Четыре орудия легкой артиллерии под командой генерала Эбле в течение трех часов поливали лаццарони картечью. Наконец они рассеялись, оставив более тысячи убитых на поле боя, и укрылись на высотах Каподимонте, где Дюфресс атаковал их на следующий день.

К концу сражения прибыл корпус патриотов под командованием Скипани и Мантонне, чтобы подкрепить ряды генерала Дюфресса. Они сообщили, что Николино овладел крепостью Сант'Эльмо, но у него всего лишь тридцать человек и он в окружении тысячи лаццарони, которые собирают фашины, чтобы развести костры у ворот, и тащат лестницы, чтобы взобраться на стены. Они захватили монастырь святого Мартина, расположенный у подножия крепостного вала, или скорее монахи сами призвали их и открыли им двери; с галерей монастыря лаццарони обстреливают стены крепости. Если без промедления не прийти на помощь Николино, крепость Сант'Эльмо к рассвету будет взята.

Триста человек под командованием Этторе Карафа и отряд патриотов пробьются до наступления утра к воротам крепости Сант'Эльмо; две сотни усилят гарнизон, сотня отобьет у лаццарони монастырь святого Мартина.

После кровопролитной битвы Келлерман овладел высотами Каподикино; но он не смог пройти через camposanto [9]. Ему пришлось в штыковом бою одну за другой брать фермы, церкви, виллы, каждый раз преодолевая героическое сопротивление. Главную силу его составляла кавалерия, но в условиях холмистой местности она оказалась бесполезной. Со своего бивака он видел перед собой длинную улицу Фориа, заполненную лаццарони; огромное здание приюта Неимущих служило им прикрытием. Во всех его двухстах окнах светились огни; завтра из каждого окна полетят пули.

На улице Сан Джованелло установлена батарея пушек; на площади Пинье расположился отряд, составленный в основном из солдат королевской армии. Две пушки защищают подъем к Бурбонскому музею, выходящему на широкую улицу Толедо.

При помощи подзорной трубы Келлерман видел, как вожаки лаццарони разъезжали верхом по улицам, подбадривая своих людей. Один из них в одежде капуцина сидел на осле.

Матьё Морис и командир бригады Бруссье захватили болота. Овладеть ими удалось со значительными потерями и только после того, как в них прорыли целую сеть рвов, потому что республиканцы атаковали в открытую, а лаццарони прятались за неровностями местности. Республиканцы дошли до здания Гранили, которое никто не думал охранять, и перерезали дорогу на Портичи. Бруссье разбил свой лагерь на побережье Маринеллы. Матьё Морис, легко раненный в левую руку, остановился на мельнице в Инферно. На следующий день на заре им предстояло атаковать мост Магдалины, теперь сверкающий огнями, зажженными перед статуей святого Януария.

Из окон Гранили был виден весь Неаполь от Маринеллы до фонаря на Молу; город был переполнен лаццарони, готовившимися к защите.

Шампионне выслушивал последнее донесение, когда вдруг за его спиной раздались громкие возгласы и началась стрельба по огромной дуге: один конец ее упирался в дорогу на Капуа, другой — на Ареначчу. Пули взметали золу костра, у которого грелся главнокомандующий!

В одно мгновение Шампионне и Дюгем, Монье и Тьебо были на ногах. Три тысячи человек, составлявшие корпус главнокомандующего, построились в каре и открыли огонь по невидимому врагу.

Это были повстанцы из тех деревень, через которые французы прошли за день; теперь они объединились и в свою очередь напали на французов. Воспользовавшись темнотой, они приблизились настолько, что стреляли почти в упор.

Множество ружейных выстрелов указывало на то, что французы имели дело с корпусом по меньшей мере в четыре — пять тысяч человек.

Но среди треска ружейной пальбы, перекрывая крики и вой лаццарони, с другой стороны от линии огня вдруг послышался барабанный сигнал к атаке и звук боевой трубы. Вслед за тем раздалась оглушительная стрельба залпами, возвестившая о приближении регулярного войска. Лаццарони, считавшие, что им удалось захватить французов врасплох, были удивлены.

Откуда явилась эта помощь, столь же неожиданная, как и нападение?

Шампионне и Дюгем недоуменно переглянулись.

Звуки барабанов и фанфар приблизились, раздался крик «Да здравствует Республика!» и такой же ответный клич солдат Шампионне. Главнокомандующий вскричал:

— Солдаты! Это Сальвато и Вильнёв идут из Беневенто! Проучим же каналий — ручаюсь, что сегодня они нас не ждут!

Дюгем и Монье перестроили свои каре в атакующие колонны, егеря вскочили на коней, и все пришло в неудержимое движение. К рассвету гусары Сальвато, егеря Тьебо и штыки Дюгема и Монье превратили войска лаццарони в груду трупов, на которой встретились и обнялись солдаты двух французских армий с возгласами «Да здравствует Республика!»

Шампионне и Сальвато быстро обменялись короткими фразами. Сальвато, как всегда, прибыл вовремя и возвестил о своем появлении громовым ударом.

Со своими шестьюстами солдатами он должен был стать подкреплением Матьё Морису и Бруссье. Если рана Матьё Мориса окажется серьезнее, чем предполагают, или если этот генерал, без конца рискующий, ибо он всегда на линии огня, получит новую рану, Сальвато примет командование.

Он передаст генералу Матьё Морису приказ атаковать мост Магдалины на рассвете. Этот мост находится под защитой домов с бойницами на улице Марина и в предместье Сан Лорето; за ним как оплот обороны высится форт дель Кармине, защищаемый шестью пушками, батальоном албанцев и тысячами лаццарони, к которым присоединилась тысяча солдат, вернувшихся из Ливорно.

К трем часам ночи разбудили Шампионне — он спал, закутавшись в плащ. Адъютант Келлермана только что сообщил ему последние вести о ночной экспедиции к замку Сант'Эльмо.

Под покровом темноты Этторе Карафа со своим отрядом прошел холмистую местность между Каподимонте и замком Сант'Эльмо. Помимо трудностей продвижения из-за резких неровностей почвы, он должен был в течение четырех часов, пока длился поход, вести непрерывную, часто неравную и всегда кровопролитную борьбу. Ему надлежало преодолеть одну за другой пять тысяч засад и сверх того пересечь восставший квартал Неаполя.

Приблизившись под огнем крепости Сант'Эльмо, которая поддерживала его как могла, стреляя холостыми зарядами из страха ошибиться и вместо врагов поразить друзей, Этторе Карафа не стал делить людей на два отряда, а собрал все силы воедино и в ту минуту, когда думали, что он двинет их на крепость Сант'Эльмо, бросил отряд в атаку на монастырь святого Мартина. Лаццарони, никак не ожидавшие здесь нападения, пытались защищаться, но тщетно. Патриоты, жаждавшие показать французам, что они никому не уступают в мужестве, бросились впереди колонны и с криками «Да здравствует Республика!» первыми ворвались в монастырь. Не прошло и десяти минут, как лаццарони были оттуда выбиты и французы закрыли за собой монастырские ворота.

Сто республиканцев, как было условлено, остались в монастыре; другие двести по откосу Петрайо поднялись к крепости, ворота которой открылись перед ними не просто как перед союзниками, но еще и как перед освободителями.

Николино просил передать Шампионне его просьбу: разрешить ему завтра, с первыми лучами солнца, дать выстрелом из пушки сигнал к началу сражения.

Эта честь была ему предоставлена, и генерал послал своего адъютанта ко всем командирам частей уведомить их, что сигналом к атаке будет пушечный залп, данный неаполитанскими патриотами с высоты форта Сант'Эльмо.

XCI. ВТОРОЙ ДЕНЬ

Ровно в шесть утра огненная стрела прочертила след в сумеречном небе над темной громадой замка Сант'Эльмо и раздался пушечный залп: сигнал был подан.

Ему ответили трубы и барабаны французов, и по всем улицам Неаполя, на высотах, где за ночь генерал Эбле установил пушки, грянул общий орудийный залп.

По этому сигналу французы начали атаку с трех направлений.

Келлерман, командующий правым флангом, соединился с Дюфрессом и атаковал город через Каподимонте и Каподикино. Двойная атака должна была образовать клещи, которые сомкнутся у ворот Святого Януария на улице Фориа.

Генерал Шампионне принял решение, как он сказал накануне, пробиться через Капуанские ворота, перед которыми Тьебо был возведен в чин бригадного генерала, и войти в город через улицу Трибунали и Сан Джованни а Карбонара.

Наконец, Сальвато, Матьё Морису и Бруссье предстояло, как мы уже говорили, форсировать мост Магдалины и захватить замок дель Кармине, через площадь Старого рынка подняться до улицы Трибунали, а в другом направлении, следуя берегом моря, достичь Мола.

Лаццарони, которые должны были защищать Неаполь со стороны Каподимонте и Каподикино, находились под командованием Фра Пачифико; у защитников Капуанских ворот командиром был наш друг Микеле-дурачок; наконец, тех, кто оборонял мост Магдалины и форт дель Кармине, возглавлял его приятель Пальюкелла.

В такого рода сражениях, когда взять город означает брать приступом один за другим каждый дом, восставшее население представляет совсем особую и отнюдь не меньшую опасность, чем регулярное войско. Регулярное войско сражается механически, хладнокровно, «по возможности с наименьшими потерями» [10], тогда как в бою, подобном тому, какой мы сейчас попытаемся описать, восставшее население заменяет стратегические расчеты, которые легко предвидеть, а значит, предотвратить, яростным взрывом страстей, исступленным упорством и хитростью изобретательных одиночек.

Итак, это уже не просто сражение, это схватка не на жизнь, а на смерть, резня, бойня, кровавый ад, в котором нападающие вынуждены противопоставить ярости отчаяния своих противников упорство мужества. В этих особых обстоятельствах, когда десять тысяч французов столкнулись лицом к лицу с населением в пятьсот тысяч душ, а их фланги и тылы находились под угрозой одновременного восстания в Абруцци, Капитанате и Терра ди Лаворо, когда на помощь поднявшемуся народу могла вернуться морем армия, еще способная возродиться из разбитых частей и возрасти вчетверо, дело шло о победе уже не ради чести, а во имя спасения жизни. Цезарь говорил: «Во всех сражениях, которые я вел, я бился за победу, при Мунде я сражался за жизнь».

В Неаполе Шампионне мог повторить слова Цезаря: он должен был сражаться, чтобы не умереть, победить, как Цезарь победил при Мунде.

Солдаты знали это: от взятия Неаполя зависело спасение армии. Французское знамя должно было развеваться над Неаполем, пусть даже над кучей пепла.

В каждой роте есть два человека, несущие запальные факелы для артиллерии. Когда бессильны пушки, топор и штык, огонь, как в непроходимых лесах Америки, должен открыть дорогу в непроходимом лабиринте улиц и переулков.

Почти в одно и то же время, то есть около семи утра, Келлерман вошел, предшествуемый своими драгунами, в предместье Каподимонте; Дюфресс во главе гренадеров — в предместье Каподикино; Шампионне пробился через Капуанские ворота, а Сальвато с трехцветным знаменем Итальянской республики в руках — синим, желтым и красным — форсировал мост Магдалины и видел, как пушка из форта дель Кармине косила вокруг первые ряды его солдат.

Проследить эти три атаки во всех подробностях невозможно. Впрочем, подробности были везде одни и те же. В нескольких кварталах, там, где французы пытались проложить себе дорогу, они встретили одинаковое сопротивление — яростное, неслыханное: люди стояли насмерть. Не было ни одного окна, ни одного балкона или подвальной отдушины, которые не имели бы своих защитников и не извергали бы огонь и смерть. Французы, со своей стороны, шли, продвигая вперед артиллерию, предшествуемые градом картечи; они врывались в дома, круша все на своем пути, проходя дом за домом и оставляя на своих флангах и в тылу пожарища. Таким образом, дома, которые они не могли взять, предавались огню. Тогда из глубины огнедышащего кратера, откуда подымались языки пламени и дым, сгущавшийся над городом, как погребальная пелена, вырывались предсмертные стоны и проклятия несчастных, сжигаемых заживо. Улицы представляли собой огненный свод, под которым тек поток крови. Обладатели грозной артиллерии, лаццарони защищали каждую площадь, каждую улицу, каждый перекресток с умом и мужеством, которых нельзя было ожидать от солдат регулярной армии. То оттесняемые, то наступающие, попеременно то побеждающие, то побежденные, они находили убежища в знакомых переулках, не переставая сражаться, и снова переходили в наступление с энергией отчаяния и упорством фанатизма.

Французские солдаты, не менее яростные в атаке, чем их противники в обороне, преследовали лаццарони среди пламени, которое, казалось, должно было пожрать их, между тем как они, подобные дьяволам, сражающимся в родной стихии, черные от копоти, в дымящейся одежде выскакивали из горящих домов, чтобы снова ринуться туда с еще большей отвагой. Вот они дерутся, кидаются вперед, наступают, отступают по грудам развалин. Рушащиеся дома погребают под собой сражающихся; штыки вонзаются в тела, но ряды смыкаются снова, являя небывалую картину битвы врукопашную тридцати тысяч воинов или, вернее, зрелище тридцати тысяч поединков, когда обычное оружие становится бесполезным. Французские солдаты ударом ружья о пушку сбивают с него штык и колют им как кинжалом, а оставшиеся без штыков ружья, которые уже нет времени перезаряжать, превращаются в дубинки. Руки ищут горло врага, зубы вгрызаются в плоть, тела наваливаются на тела. В золе, по камням, по пылающим углям, в ручьях крови ползают раненые; их, как змей, давят ногами, и, растерзанные, они испускают дух. Земля отвоевывается шаг за шагом, и на каждом шагу нога наступает на мертвого или умирающего.

Около полудня возникла опасность, что к лаццарони прибудет подкрепление. Десять тысяч фанатиков, подстрекаемых Церковью, отправились накануне по дороге в Понтано, чтобы отбить Капуа. С церковной кафедры им обещали победу. Они не сомневались, что стены Капуа падут перед ними, как стены Иерихона рухнули перед израильтянами.

Эти люди шли из кварталов Малого мола и Санта Лючии.

Видя, как эта толпа подымает пыль по равнине, отделяющей Санта Марию, старую Капую, от новой, Макдональд, даже будучи в полной отставке, но оставаясь в душе французом, добровольно возглавил гарнизон крепости и, в то время как десять пушек с высоты крепостных стен поливали картечью толпу лаццарони, предпринял одновременно две вылазки через двое расположенных друг против друга ворот, образовав огромный круг, центром которого была Капуа и ее пушки, а двумя флангами — его пехота и ее ружейная стрельба; он произвел страшные опустошения в рядах противника. Две тысячи лаццарони, убитых и раненых, остались лежать на поле боя между Казертой и Понтано. Все, кто остался жив и невредим или был легко ранен, бежали и соединились только в Казальнуово.

На другой день пушечная канонада раздалась в стороне Неаполя. Измученные, еще не оправившиеся от вчерашнего поражения, лаццарони, подкрепляя себя вином, ждали вестей с поля боя. Утром они узнали, что битва принесла победу французам, которые, захватив у их товарищей двадцать семь пушек, убили тысячу человек и взяли в плен шестьсот.

Тогда лаццарони снова собрались и в составе семи тысяч человек спешно двинулись на помощь защитникам Неаполя, оставляя на своем пути, как кровавые вехи, раненых, которые, присоединившись к ним накануне и ночью, сейчас уже не имели сил следовать за ними.

Прибыв на площадь Кастелло, они разделились на три группы: одни через улицу Толедо должны были подать помощь площади Пинье; другие через улицу Трибунали — Кастель Капуано; третьи через улицу Марину — Старому рынку.

Покрытые пылью и кровью, пьяные от вина, которым их поили на протяжении всего пути, лаццарони из этого нового пополнения стали вливаться в ряды тех, кто накануне сражался за город. Уже раз побежденные и пришедшие на помощь своим побежденным братьям, они не хотели вторичного поражения. Каждый республиканец, который и без того сражался один против шести, теперь должен был одолеть еще одного или двух человек; а чтобы одолеть, он должен был не только ранить, но и убить, потому что, как мы уже говорили, те, у кого оставались хоть какие-то признаки жизни, продолжали сражаться упорно, до последнего вздоха.

Итак, битва длилась почти до трех часов пополудни, не давая перевеса ни одной из сторон. Монье, Сальвато и Матьё Морис взяли замок дель Кармине и Старый рынок. Шампионне, Тьебо и Дюгем овладели Кастель Капуано и продвинули свои аванпосты до площади Сан Джузеппе и на треть улицы Трибунали. Келлерман дошел до конца улицы Кристаллини, меж тем как Дюфресс после ожесточенных боев захватил приют Неимущих.

И тогда в результате изнеможения наступило как бы перемирие: с обеих сторон люди устали убивать. Шампионне надеялся, что этот ужасный день, когда лаццарони потеряли четыре или пять тысяч человек, послужит им уроком и они запросят пощады. Но, не видя с их стороны никаких попыток к примирению, Шампионне под звуки выстрелов примостил бумагу и перо на барабане, написал обращение к неаполитанскому народу и поручил своему адъютанту Вильнёву, который вновь вернулся к прежним обязанностям, отнести его магистратам Неаполя. Как парламентёру, ему вручили трубу и белое знамя. Но среди ужасающего беспорядка, добычей которого стал Неаполь, магистраты потеряли всякую власть. Патриоты, зная, что дома их убьют, скрывались. Вильнёва, хотя у него в руках была труба и белое знамя, встречали ружейными выстрелами везде, где он ни пытался пройти. Пуля пробила седельную луку, и он был вынужден вернуться, так и не получив возможности ознакомить врага с воззванием генерала.

Вот это воззвание: оно было составлено на итальянском языке, который Шампионне знал почти так же хорошо, как французский.

«Главнокомандующий Шампионне неаполитанскому народу.

Граждане!

Я на минуту приостановил месть моих солдат, вызванную страшными бесчинствами и яростью некоторых лиц, оплаченных вашими убийцами. Я знаю, как добр неаполитанский народ, и от глубины сердца скорблю о том зле, которое вынужден был причинить ему. Эту минуту спокойствия я посвящаю тому, чтобы обратиться к вам, как отец обратился бы к своим непокорным, но неизменно любимым детям, чтобы сказать: откажитесь от бесполезного сопротивления, сложите оружие, и люди, имущество и религия останутся неприкосновенны.

Каждый дом, из которого раздастся выстрел, будет сожжен, а его обитатели расстреляны. Но пусть восстановится спокойствие, я забуду прошлое, и благословение Неба вновь снизойдет на этот счастливый край.

Неаполь,

3 плювиоза VII года Республики (22 января 1799 года)».

После приема, оказанного Вильнёву, не осталось никакой надежды на прекращение бойни, по крайней мере в этот день. В четыре часа военные действия возобновились с еще большей ожесточенностью, чем прежде. Даже ночь, спустившаяся с небес, не могла разделить сражавшихся. Одни продолжали стрелять из ружей в темноте, другие заснули прямо на земле, посреди трупов, горячего пепла и пылающих развалин.

Французская армия, изнемогающая от усталости, потеряв тысячу человек, больше убитыми, чем ранеными, водрузила трехцветное знамя над фортом дель Кармине, Кастель Капуано и приютом Неимущих.

Как мы уже сказали, почти треть города была захвачена французами.

Был дан приказ ночью быть при оружии, сохранять занятые позиции и с рассветом возобновить бой.

XCII. ТРЕТИЙ ДЕНЬ

Не только приказ главнокомандующего, но и забота о собственной безопасности вынуждала солдат ни на миг не выпускать из рук оружия. В течение целой ночи во всех церквах, расположенных в кварталах, которые остались в руках неаполитанцев, били в набат. Лаццарони пытались атаковать все французские аванпосты, но повсюду были оттеснены со значительными потерями.

До наступления утра каждый командующий получил боевой приказ на следующий день. Сальвато, явившись к генералу с донесением о взятии форта дель Кармине, узнал, что завтра ему предстоит с двумя третями своего отряда двинуться берегом моря к Кастель Нуово, завладеть им во что бы то ни стало и немедленно повернуть все его пушки против лаццарони; Монье и Матьё Морис с третьей частью войска будут удерживать свои позиции, а Келлерман, Дюфресс и главнокомандующий, соединившись на улице Фориа, пробьются к улице Толедо через площадь Пинье.

В два часа ночи на бивак главнокомандующего у Сан Джованни а Карбонара явился человек в одежде крестьянина из Абруцци. С первого же взгляда генерал узнал в нем Этторе Карафа.

Карафа пришел из замка Сант'Эльмо сообщить Шампионне, что в крепости мало боевых припасов: имея возможность произвести только пять или шесть сотен выстрелов, гарнизон не хочет тратить снаряды напрасно; но завтра, чтобы помочь французам, атакующим лаццарони в лоб, пушки крепости будут стрелять по ним с тыла и поражать врага повсюду, где его заметят.

Устав от бездействия, Этторе Карафа явился не только затем, чтобы принести генералу это донесение, но еще и для того, чтобы принять участие в завтрашнем сражении.

В семь утра зазвучали фанфары и забили барабаны. За ночь солдаты Сальвато продвинулись вперед. С полутора тысячами людей по данному сигналу он обошел с тыла таможню и беглым шагом устремился к Кастель Нуово. В эту минуту счастливый случай пришел к нему на помощь.

Николино, которому тоже не терпелось начать атаку, прогуливался по крепостным стенам, побуждая своих артиллеристов с пользой потратить тот небольшой запас снарядов, который у них еще имелся.

Один из них, более смелый, подозвал его.

Николино подошел:

— В чем дело?

— Вы видите знамя, которое полощется над Кастель Нуово? — спросил артиллерист.

— Разумеется, вижу, — отвечал молодой человек, — и даже признаюсь тебе, что оно меня сильно раздражает.

— А командир не разрешил бы мне сбить его?

— Чем?

— Пушечным ядром.

— А у тебя достанет на это ловкости?

— Надеюсь, командир.

— Сколько выстрелов тебе понадобится?

— Три.

— Что ж! Я согласен. Но предупреждаю, если ты не собьешь его с трех раз, три дня отсидишь на гауптвахте.

— А если собью?

— Получишь десять дукатов.

— Идет, договорились!

Артиллерист навел свое орудие и поднес к запальному отверстию фитиль. Ядро прошло между гербом и древком, прорвав знамя.

— Неплохо! — похвалил Николино артиллериста. — Но еще не совсем точно.

— Знаю, — отозвался артиллерист. — Сейчас постараюсь прицелиться получше.

Орудие было наведено снова, еще тщательнее Артиллерист на сей раз учел направление ветра и то слабое отклонение, которое тот мог придать ядру, приподнял ствол пушки, снова опустил его, изменив на одну сотую линию прицела, и поднес к орудию горящий фитиль; раздался грохот, покрывший все шумы, и знамя, подрезанное у основания, рухнуло.

Николино захлопал в ладоши и дал артиллеристу обещанные десять дукатов, не сомневаясь, что это происшествие окажет влияние на ход событий.

В эту минуту Сальвато со своей колонной подходил к Иммаколателле. Как всегда, он шел впереди. Он видел падение знамени и, хотя понял, что оно вызвано случайностью, воскликнул, обращаясь к своим солдатам:

— Знамя спустили — крепость сдается! Вперед, друзья мои, вперед!

И он бросился вперед.

Защитники крепости, не видя больше знамени и полагая, что его спустили нарочно, подняли крик об измене. Последовало замешательство, и оборона ослабела. Сальвато воспользовался минутной передышкой и беглым шагом пересек улицу Пильеро. Он послал вперед саперов подорвать ворота крепости; петарда взорвалась, сорвав ворота с петель. Тогда он ворвался в пролом с криком:

— За мной!

Десять минут спустя форт был взят, и крепостная пушка, простреливая площадь Кастелло и спуск Джиганте, заставила лаццарони искать спасения в ближних улицах, где в домах они находили себе убежище от снарядов.

Немедленно белое знамя было заменено французским трехцветным.

Часовой на башне Кастель Капуано передал генералу Шампионне весть о взятии крепости.

Три замка, отмечающие вершины треугольника, замыкавшего в себе город, находились во власти французов.

Когда Шампионне получил известие о взятии Кастель Нуово, его колонна только что соединилась с колонной Дюфресса на улице Фориа. Главнокомандующий послал Вильнёва берегом моря, свободным от лаццарони, к Сальвато, чтобы поздравить его и передать приказ тотчас явиться к Шампионне, поручив охрану Кастель Нуово одному из офицеров.

Вильнёв нашел молодого командира бригады у крепостной амбразуры: он внимательно вглядывался куда-то вдаль, в направлении Мерджеллины. Отсюда можно было различить дорогой его сердцу Дом-под-пальмой, который в течение двух месяцев он видел только в мечтах. Все окна дома были закрыты; однако с помощью зрительной трубы молодому человеку удалось рассмотреть, что дверь крыльца, выходящего в сад, кажется, отворена.

Приказ генерала застал его среди раздумий.

Он передал командование самому Вильнёву, вскочил на коня и помчался во весь опор.

В тот миг, когда Шампионне и Дюфресс, соединившись, оттеснили лаццарони к улице Толедо и началась ужасающая стрельба не только с площади Пинье, но и изо всех окон, над стенами замка Сант'Эльмо появилось облачко дыма и затем раздался оглушительный залп множества крупнокалиберных орудий, вызвавший смятение среди лаццарони.

Николино сдержал слово.

В то время как полк драгун, вихрем пронесясь по улице Стелла, устремился вперед, за Бурбонским музеем послышалась оживленная ружейная стрельба.

Это был Келлерман, который в свою очередь соединился с войсками Дюфресса и Шампионне.

В одну минуту площадь Пинье была очищена от неприятеля, и три генерала могли пожать друг другу руки.

Лаццарони сражались, отступая через улицу Санта Мария ин Константинополи и подъем Студи.

Но чтобы пересечь площадь Спирито и Меркателло, им надо было пройти под огнем замка Сант'Эльмо, и хотя они продвигались быстро, смерть пять или шесть раз посетила их ряды.

Во это время к Шампионне привели одного из лаццарони, взятого в плен после отчаянного сопротивления. Весь окровавленный, в разорванной одежде, с грозным лицом и насмешливым голосом, он являл собою тип истинного неаполитанца, доведенного до крайней степени возбуждения.

Шампионне бросил взгляд на пленника, который изо всех сил кричал:

— Да здравствует король! Да здравствует вера! Смерть французам! Шампионне пожал плечами и, отвернувшись от него, сказал:

— Что ж! Расстреляйте этого молодца для примера!

— Вот как! Значит, Нанно решительно ошиблась! — заявил лаццароне. — Я должен был стать полковником и умереть на виселице, а я всего лишь капитан и меня сейчас расстреляют! Это утешает меня в опасениях за судьбу моей сестрицы!

Шампионне услышал эти слова и уже собирался расспросить осужденного; но в ту же минуту он увидел всадника, несущегося во весь опор, и узнал в нем Сальвато. Все его внимание обратилось в сторону всадника.

Лаццароне оттащили в сторону, к стене Бурбонского музея и хотели завязать ему глаза.

Но он возмутился.

— Генерал велел меня расстрелять, но он не отдавал приказания завязывать мне глаза!

При звуке этого голоса Сальвато вздрогнул, обернулся и узнал Микеле; тот также узнал молодого офицера.

— Sangue di Cristo! [11] — вскричал лаццароне. — Скажите им, синьор Сальвато, что мне не надо завязывать глаза перед расстрелом!

И, оттолкнув окружавших его людей, он скрестил на груди руки и сам прислонился к стене.

— Микеле! — воскликнул Сальвато. — Генерал, этот человек спас мне жизнь, и я прошу вас оставить жизнь ему!

Не ожидая ответа генерала, уверенный в его согласии, Сальвато соскочил с лошади, раздвинул строй солдат, уже направивших ружья на Микеле, и бросился в объятия лаццароне, который прижал его к своему сердцу.

Шампионне тотчас же увидел, какую пользу он может извлечь из этого происшествия. Акт правосудия — великий пример, но акт милосердия — порою великий расчет.

Он тотчас подал знак Сальвато, и тот подвел к нему Микеле. Вокруг обоих молодых людей и генерала образовался огромный круг. Этот круг состоял из французов-победителей, пленников-неаполитанцев и патриотов, сбежавшихся поздравить Шампионне или просить его покровительства.

Шампионне, ростом выше всех собравшихся на целую голову, поднял руку в знак того, что хочет говорить; наступила тишина.

— Неаполитанцы, — сказал он по-итальянски, — я собирался, как вы видели, расстрелять пленного, захваченного с оружием в руках и сражавшегося против нас, но мой бывший адъютант, командир бригады Сальвато, просит помиловать этого человека, который, как он говорит, спас его. Я не только согласен его помиловать, но хочу еще и наградить за то, что он спас жизнь французскому офицеру.

Затем, обратившись к Микеле, восхищенному этой речью, спросил:

— Какой чин был у тебя среди твоих товарищей?

— Я был капитаном, ваше превосходительство, — ответил пленник и со словоохотливостью, свойственной его землякам, добавил: — Но, кажется, я на этом не остановлюсь. Одна гадалка предсказала мне, что я стану полковником и потом меня повесят!

— Я могу и хочу исполнить только первую половину предсказания, — сказал генерал. — И беру это на себя. Я назначаю тебя полковником на службе Партенопейской республики. Составь себе полк. О твоем жалованье и обмундировании позабочусь я сам.

Микеле подпрыгнул от радости.

— Да здравствует генерал Шампионне! — закричал он. — Да здравствуют французы! Да здравствует Партенопейская республика!

Мы сказали, что генерала окружала группа патриотов. Поэтому возгласы Микеле вызвали отклик более пылкий, чем можно было ожидать.

— Неаполитанцы! — продолжал Шампионче, обращаясь к окружавшему его народу. — Вам говорили, что французы нечестивцы, что они не верят ни в Бога, ни в Мадонну, ни в святых. Вас обманули. Французы глубоко чтят и Бога, и Мадонну, и особенно святого Януария. И я готов это доказать. Знайте: моя единственная забота сейчас — заставить уважать Церковь и мощи блаженного епископа Неаполя, к которым я хочу приставить почетную стражу, если Микеле возьмет на себя обязанность сопроводить эту стражу к собору.

— Идет! — вскричал Микеле, теребя свой красный шерстяной колпак. — Согласен! Больше того: я за нее отвечаю!

— Особенно если я дам тебе в начальники твоего друга Сальвато, — сказал ему, понизив голос, главнокомандующий.

— Ах, генерал! Да я умру за него и за мою сестрицу!

— Ты слышишь, Сальвато, — сказал Шампионне молодому офицеру. — Поручение самое важное. Надо завербовать святого Януария в лагерь республиканцев.

— И это мне вы поручаете прицепить ему к уху трехцветную кокарду? — спросил, смеясь, молодой человек. — Не думаю, чтобы у меня было призвание к дипломатии. Но деваться некуда! Сделаю все что смогу!

— Перо, чернила и бумагу! — потребовал Шампионне. Приказание поспешили исполнить, и через минуту он уже мог выбирать из десяти листов бумаги и стольких же перьев. Не сходя с лошади, генерал пристроил бумагу на луке седла и написал письмо кардиналу-архиепископу:

«Ваше преосвященство!

Я утихомирил на время ярость моих солдат и их месть за совершенные преступления. Воспользуйтесь этой передышкой, чтобы открыть все церкви. Возложите на алтарь святые мощи и молитесь за мир, порядок и повиновение законам. На этих условиях я забуду прошлое и приложу все усилия, чтобы заставить уважать религию, людей и собственность.

Объявите народу, что, кем бы ни оказались те, против кого я вынужден буду принять самые суровые меры, я остановлю грабеж; мир и спокойствие воцарятся в этом несчастном городе, который жестоко предали и обманули. Но в то же время я заявляю, что, если из какого-нибудь окна последует хоть один выстрел, дом этот будет сожжен, а его обитатели расстреляны. Исполните же долг, к коему Вас обязывает Ваше звание, и тогда религиозное рвение Вашего преосвященства, надеюсь, послужит общему благу.

Посылаю Вам почетный караул для церкви святого Януария.

Шампионне.

Неаполь, 4 плювиоза VII года Республики (23 января 1799 года)».

Микеле, вместе со всеми слушая чтение этого письма, искал глазами в толпе своего друга Пальюкеллу, но, не найдя его, выбрал четырех лаццарони, на которых мог положиться как на самого себя, и вместе с ними двинулся впереди Сальвато, за которым шагала гренадерская рота.

К архиепископскому собору, расположенному довольно близко от площади Пинье — места отправления маленького кортежа, — путь лежал через улицу Ортичелло, переулок Сан Джакомо деи Руффи и улицу Арчивесковадо, то есть самыми узкими и населенными улицами старого Неаполя. Французы пока не дошли до этой части города, где время от времени для поддержания духа еще трещали ружейные выстрелы черни и где республиканцы, проходя, могли прочесть на лицах горожан только три чувства: ужас, ненависть и оцепенение.

К счастью, Микеле, спасенный Пальмиери, помилованный Шампионне, видя себя уже в форме полковника, гарцующим на прекрасном коне, искренне и со всей пылкостью прямодушной натуры предался своим новым товарищам и, маршируя впереди них, кричал во всю глотку: «Да здравствуют французы!», «Да здравствует генерал Шампионне!», «Да здравствует святой Януарий!» Когда ему казалось, что лица встречных хмурятся, он бросал в воздух горсть карлино, которые передавал ему Сальвато, и разъяснял своим соотечественникам, с каким поручением явился сюда французский офицер. Как правило, это действовало благотворно, свирепые физиономии смягчались, и на них появлялось доброжелательное выражение.

Кроме того, Сальвато, родом из неаполитанской провинции, говорил на местном наречии как уроженец Бассо Порто, время от времени обращался к своим землякам со, словами, действие которых, подкрепленное пригоршнями карлино, оказывалось весьма благотворным.

Таким образом почетная стража достигла собора. Гренадеры выстроились под портиком. Микеле произнес длинную речь, чтобы объяснить соотечественникам свое присутствие здесь; он добавил, что офицер, который командовал гренадерами, спас ему жизнь в ту минуту, когда его собирались расстрелять, и теперь он просит неаполитанцев во имя дружбы к нему, Микеле, чтобы ни одно оскорбление не было нанесено ни Сальвато, ни его гренадерам, ставшим сейчас защитниками святого Януария.

XCIII. В ПРЕДДВЕРИИ ИСПЫТАНИЯ

Едва Микеле, Сальвато и его гренадеры исчезли за углом улицы Ортичелло, как Шампионне пришла в голову одна из тех мыслей, что рождаются в минуты озарения. Он решил, что лучшее средство расстроить ряды лаццарони, все еще продолжавших упорно сопротивляться, и прекратить грабеж одиночек — это отдать королевский дворец на всеобщее разграбление.

Он поспешил сообщить эту мысль нескольким пленным лаццарони, которым возвратили свободу при условии, что они вернутся к своим и заставят их принять участие в этом проекте, якобы исходящем от них самих. Для лаццарони это был способ вознаградить себя за усталость и пролитую кровь.

Сообщение это имело именно то действие, на какое рассчитывал Шампионне. Самые ожесточенные, видя, что город на три четверти взят, потеряли надежду на победу и поэтому сочли более выгодным заняться грабежом, нежели продолжать сражаться.

И действительно, как только разрешение грабить королевский дворец достигло слуха лаццарони, для которых не осталось тайной, что оно исходит от французского генерала, как вся эта толпа рассеялась, устремившись через улицы Толедо и Трибунали к королевскому дворцу, увлекая за собою женщин и детей, опрокидывая часовых, выламывая двери, чтобы, как поток; наводнить собою четыре этажа дворца.

Меньше чем за три часа оттуда было унесено все, вплоть до свинцовых переплетов с окон.

Пальюкелла, которого Микеле тщетно искал на площади Пинье, чтобы сообщить о своей удаче, был одним из первых, кто кинулся ко дворцу и осмотрел его с любопытством и не без выгоды для себя от подвала до чердака и от фасада, смотрящего на церковь святого Фердинанда, до фасада, выходящего на Дарсену.

Фра Пачифико, напротив, видя, что все погибло, с презрением отвернулся от вознаграждения, предложенного его униженному мужеству, и с бескорыстием, делавшим честь давним урокам дисциплины, полученным им на фрегате адмирала Караччоло, отступая шаг за шагом, бился как лев лицом к лицу с врагом, пока не укрылся в своем монастыре, пройдя через Инфраскату и подъем Капуцинов; закрыв за собою ворота монастыря, он поставил осла в конюшню, дубинку бросил в сарай и смешался с толпой братьев, певших в церкви «Dies ilia, dies irae» [12].

Нужно было обладать немалой долей проницательности, чтобы искать в монастыре и распознать под монашеской рясой одного из вождей лаццарони, дравшегося с французами в течение трех дней осады Неаполя.

Николино Караччоло с высоты крепостных стен замка Сант'Эльмо следил за ходом сражений 21, 22 и 23 января и, как мы видели, в ту минуту, когда смог прийти на помощь французам, выполнил свои обязательства по отношению к ним.

Велико же было его удивление, когда он увидел, что лаццарони, хотя никто и не думал их преследовать, поспешно покинули свои посты, сохранив оружие, и не то чтобы стали пятиться к дворцу, но, напротив, ринулись туда.

Через мгновение все ему стало ясно: по той поспешности, с какой они опрокидывали часовых, врывались в двери, мелькали в окнах и на всех этажах, выскакивали на балконы, он понял, что в часы затишья, чтобы не терять время, сражавшиеся превратились в грабителей, и, так как он не знал, что разграбление дворца совершалось по инициативе французского генерала, он послал в этот сброд три пушечных ядра, которые смяли семнадцать человек, среди них одного священника, и откололи ногу мраморного великана, древнего изваяния Юпитера Статора, украшавшего Дворцовую площадь.

В какой мере жажда грабежа овладела толпой и заглушила в ней всякое другое чувство? Мы приведем сейчас два факта, взятые из тысячи подобных; они дадут представление о переменчивости настроений этого народа, который только что проявил чудеса мужества, защищая своего короля.

Адъютант Вильнёв, продолжая удерживать Кастель Нуово, послал лейтенанта во главе патрульного отряда из пятидесяти человек с приказом пробиться сквозь эту обезумевшую от грабежа толпу и добраться до улицы Толедо, чтобы установить связь с французскими аванпостами. Лейтенант позаботился о том, чтобы впереди отряда шло несколько патриотов-лаццарони, которые время от времени восклицали: «Да здравствуют французы! Да здравствует свобода!» На эти крики моряк из Санта Лючии, ярый сторонник Бурбонов — моряки из Санта Лючии до сих пор сплошь приверженцы Бурбонов, — принялся кричать: «Да здравствует король!» Так как этот крик мог иметь нежелательный отклик и побудить толпу к расправе со всем отрядом, лейтенант схватил моряка за воротник, и держа его на расстоянии вытянутой руки, крикнул: «Огонь!»

Моряк упал, расстрелянный в самой гуще толпы, но лаццарони, поглощенные сейчас другими заботами, не думали ни о его защите, ни о мести.

Второй случай был с дворцовым слугой: не подумав, он вышел из дворца в ливрее, обшитой золотым галуном; народ тотчас же сорвал с него ливрею и разорвал на куски, чтобы потом снять с нее золото, хотя эта ливрея и принадлежала королю.

В ту самую минуту, когда со слуги короля Фердинанда стаскивали ливрею, чтобы ободрать золотой галун, генерал Келлерман, спустившись со своим отрядом в две-три сотни людей со стороны Мерджеллины, вышел через Санта Лючию на Дворцовую площадь.

Но перед тем, как прибыть сюда, он остановился перед церковью Санта Мария ди Порто Сальво и объявил, что желает видеть дона Микеланджело Чикконе.

Это был, напомним, тот самый священник-патриот, за которым послал Чириллло, чтобы тот дал последнее причастие сбиру, раненному Сальвато в ночь с 22 на 23 сентября и умершему утром 23-го в угловом доме у Львиного фонтана, куда его перенесли. У Келлермана было письмо Чирилло, который, обращаясь к патриотизму достойного священнослужителя, призывал его присоединиться к французам.

Дон Микеланджело Чикконе не колебался ни минуты: он тотчас последовал за Келлерманом.

В полдень лаццарони сложили оружие и Шампионне въехал в город как победитель. Негоцианты, буржуа, вся мирная часть населения, не принимавшая участия в боях, не слыша больше ни ружейных выстрелов, ни стонов умирающих, начала робко отворять двери и окна лавок и домов. Один вид генерала уже обещал спокойствие: он ехал в окружении людей, дарования, ученость и мужество которых завоевали уважение всего Неаполя. Это были: Баффи,

Покрио, Пагано, Куоко, Логот.ета, Карло Лауберг, Бассаль, фазуло, Молитерно, Роккаромана, Этторе Карафа, Чирил-ло, Мантонне, Скипани. День воздаяния настал, наконец, для всех этих людей, которые прошли путь от деспотизма к гонениям и от гонений к свободе. Генерал, заметив, как одна из дверей отворяется, приблизился к ней и попытался уверить тех, кто отважился выйти на порог (он говорил по-итальянски), что все беды кончены, а его цель — принести им мир, положить конец войне и заменить тиранию свободой. Бросив взгляд на дорогу, которой проехал генерал, и убедившись, что спокойствие воцарилось там, где минуту назад французы и лаццарони дрались не на жизнь, а на смерть, неаполитанцы окончательно успокоились, и все это население di mezzo ceto — иными словами, буржуазия, составлявшая силу и богатство Неаполя, — украсив себя трехцветными кокардами за ухом, с криками «Да здравствуют французы!», «Да здравствует свобода!», «Да здравствует Республика!» стало весело заполнять улицы, махая платками; и по мере того как толпа успокаивалась, она дала волю той пылкой радости, которая овладевает людьми, уже погружавшимися в мрачную бездну смерти и вдруг, каким-то чудом, снова вернувшимися к жизни и свету.

И в самом деле, если бы французы помедлили войти в Неаполь еще сутки, кто знает, что случилось бы с оставшимися в живых патриотами и с уцелевшими домами!

В два часа пополудни Роккаромана и Молитерно, утвержденные в звании народных вождей, издали указ об открытии лавок.

Этот указ был помечен вторым днем I года Партенопейской республики. Шампионне с тревогой заметил, что к нему присоединились только буржуазия и знать, а народ держится в стороне. Тогда он решился на отчаянное предприятие, назначив его на следующий день.

Главнокомандующий прекрасно знал, что, если бы только ему удалось заполучить в свой лагерь святого Януария, весь неаполитанский народ последовал бы за ним.

Он отправил Сальвато, который охранял кафедральный собор — иными словами, самый важный пункт города, — письмо с распоряжением ни в коем случае не покидать свой пост иначе как по приказу самого генерала.

Послание, отправленное Сальвато, предписывало ему свидеться с канониками и просить их на следующий день вынести народу на поклонение святой сосуд в надежде, что святой Януарий, которого французы глубоко чтили, соблаговолит сотворить чудо в их пользу.

Каноники находились меж двух огней.

Если бы святой Януарий сотворил чудо, они были бы опорочены перед королевским двором.

Если бы не сотворил, они навлекли бы на себя гнев французского генерала.

Каноники прибегли к уловке и ответили, что сейчас не та пора, когда святой Януарий имеет обыкновение совершать свое чудо и они сильно сомневаются, чтобы прославленный блаженный согласился даже ради французов изменить свою привычную дату.

Сальвато передал через Микеле ответ каноников генералу Шампионне.

Но тот в свою очередь ответил, что это дело святого, а не их, что они никак не могут предугадать добрые или дурные намерения святого Януария, а он знает одного священника, к кому, как ему кажется, святой Януарий не останется безучастным.

Каноники передали, что, раз Шампионне непременно этого желает, они вынесут сосуды, но сами ни за что не отвечают.

Едва получив это согласие, генерал велел оповестить население города, что на следующий день в соборе будут выставлены святые сосуды и ровно в половине одиннадцатого утра совершится разжижение драгоценной крови.

Это было известие странное и уж совсем невероятное для неаполитанцев. Святой Януарий никогда еще не делал ничего, что бы заставило подозревать его в содействии французам. Хотя с некоторых пор он вел себя чрезвычайно капризно. Так, перед началом Римской кампании, накануне своего отъезда Фердинанд собственной персоной явился в собор, чтобы испросить у него поддержку и покровительство, но святой Януарий, несмотря на неотступные просьбы короля, заупрямился и отказался разжижить свою кровь; это предвещало гибель многих.

Если же теперь святой сделает для французов то, в чем он отказал неаполитанскому королю, это будет означать, что убеждения его изменились и что Януарий стал якобинцем.

В четыре часа пополудни Шампионне, видя, что в городе восстановилось спокойствие, сел на коня и попросил проводить себя к могиле другого покровителя Неаполя, к которому он питал уважение гораздо большее, чем к святому Януарию.

Это была могила Публия Вергилия Марона, вернее, остатки гробницы, заключающей в себе, по словам археологов, прах автора «Энеиды».

Известно, что, возвращаясь из Афин, куда он сопровождал Августа, Вергилий умер в Бриндизи: прах его был перевезен на столь любимый поэтом холм Позиллипо, откуда он любовался местами, которые обессмертил в шестой книге «Энеиды».

Шампионне спешился перед монументом, воздвигнутым попечением

Саннадзаро, и поднялся на крутой холм, ведущий к небольшой ротонде, на которую обычно указывают путешественнику как на колумбарий, где помещалась урна с прахом поэта. В центре монумента рос дикий лавр, которому предание приписывало бессмертие. Шампионне отломил от него веточку и воткнул ее за шнур своей шляпы; сопровождавшим его он разрешил сорвать каждому только по одному листочку, боясь, как бы более обильная жатва не принесла вреда дереву Аполлона и почитание не обернулось бы в конечном счете оскорблением святыни.

Затем, постояв несколько минут в мечтательном раздумье на этих священных камнях, генерал потребовал карандаш и, вырвав страницу из своей записной книжки, написал следующий декрет, который был отправлен в тот же вечер в типографию и появился утром на следующий день.

«Главнокомандующий Шампионне,

считая, что первый долг Республики чтить память великих людей и побуждать таким образом граждан к подражанию возвышенным примерам, для чего подобает увековечивать славу гениев всех времен и всех народов, которая следует за ними и после их смерти, постановляет:

1) воздвигнуть Вергилию мраморную гробницу на том месте, где находится его могила, возле грота Поццуоли;

2) министру внутренних дел объявить конкурс, на который будут допущены все проекты памятников, представленные художниками; конкурс будет длиться двадцать дней;

3) по истечении этого срока комиссия из трех членов, назначенных министром внутренних дел, выберет из представленных проектов тот, который сочтет наилучшим, и курия займется установкой памятника, поручив это тому художнику, чей проект будет принят.

Исполнение настоящего приказа поручается министру внутренних дел.

Шампионне».

Любопытно, что установление памятников Вергилию в Мантуе и в Неаполе было декретировано двумя французскими генералами: в Мантуе — Миоллисом, в Неаполе — Шампионне.

С тех пор прошло шестьдесят пять лет, но еще и первый камень памятника в Неаполе не заложен.

XCIV. ЧИТАТЕЛЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ДОМ-ПОД-ПАЛЬМОЙ

Необходимость неотступно следовать за политическими и военными событиями, в результате которых Неаполь попал под власть французов, заставила нас удалиться от романтической части нашего повествования, оставив в стороне персонажей пассивных, подчинявшихся обстоятельствам, чтобы, напротив, заняться персонажами деятельными, которые этими обстоятельствами управляли. Теперь, когда мы воздали должное всем эпизодическим лицам этой истории, да будет нам позволено вернуться к главным героям, на которых должен сосредоточиться основной интерес нашей книги.

Среди этих персонажей, которых читатель считает, быть может, несправедливо забытыми, прежде всего надо упомянуть бедную Луизу Сан Феличе, которую мы, наперекор возможным нареканиям, не теряли из вида ни на мгновение.

Оставшись без чувств на руках своего молочного брата Микеле на набережной Витториа, тогда как ее муж, верный своей службе принцу и обещаниям, данным когда-то умирающему другу, с риском для жизни последовал за герцогом Калабрийским, оставив нашу героиню в Неаполе с риском для своего счастья, Луиза, перенесенная в карету, была доставлена обратно в Дом-под-пальмой, к великому удивлению Джованнины.

Микеле, не знавший истинных причин этого удивления, которому нахмуренные брови и почти угрожающий взгляд придавали совсем особый характер, рассказал о том, что произошло на набережной Витториа.

Луизу уложили в постель в сильнейшей лихорадке. Микеле провел в доме целую ночь и, так как к утру состояние больной нисколько не улучшилось, побежал за доктором Чирилло.

В это время почтальон принес письмо, адресованное Луизе. Нина узнала штемпель Портичи. Она заметила, что всякий раз, когда приносили письмо с таким штемпелем, ее госпожу охватывало сильное волнение; она уходила с письмом в комнату Сальвато, закрывалась там и выходила всегда с красными от слез глазами.

Джованнина поняла, что оно от Сальвато, и на всякий случай, еще не зная, удастся ли ей прочесть его, спрятала письмо, решив, что, если его у нее потребуют, нетрудно будет объяснить: она не передала его раньше из-за тяжелого состояния, в котором находилась тогда Луиза.

Чирилло поспешил прийти на зов. Он считал, что Луиза уехала; но, выслушав простодушный рассказ Микеле, который привез ее обратно, понял все.

Мы уже говорили о том, что добрый доктор испытывал к Луизе отеческую нежность. Он нашел у нее все симптомы воспаления мозга, и, не задавая вопросов, которые могли бы только усилить нравственные страдания пациентки, занялся излечением ее физического недуга.

Слишком искусный, чтобы не справиться с известной ему болезнью, к тому же распознанной в самом начале, он повел с ней энергичную борьбу, и к концу третьих суток Луиза была если не вполне исцелена, то, по крайней мере, вне опасности.

На четвертый день дверь отворилась и в комнату вошла особа, при виде которой Луиза радостно вскрикнула и протянула к ней руки. Это была ее задушевная подруга, герцогиня Фуско. Как и предсказывал кавалер Сан Феличе, после отъезда королевы опальная герцогиня вернулась в Неаполь. За несколько минут она уже успела разузнать обо всех событиях. В течение трех месяцев Луиза была вынуждена скрывать все в своем сердце. За четыре последних дня оно настолько переполнилось, что, вопреки максиме одного великого моралиста, будто мужчины лучше хранят чужие тайны, а женщины — свои, через четверть часа у Луизы уже не было секретов от подруги.

Нет нужды говорить, что дверь, соединяющая их покои, открывалась как никогда часто и что в любой час дня и ночи Луиза имела доступ в заветную комнату.

В тот день, когда Луиза встала с постели, она получила еще одно послание из Портичи. Джованнина видела, с каким волнением ее госпожа взяла письмо. Она ждала, что скажет Луиза после его прочтения. Если бы в этом письме было упоминание о предыдущем и Луиза о нем спросила, Джованнина поискала бы письмо и вернула его нераспечатанным, объяснив свою забывчивость хлопотами, вызванными болезнью госпожи. Однако если Луиза его не потребует, то Джованнина сохранит письмо на всякий случай, в помощь тому мрачному замыслу, который еще не созрел, но зерно которого уже зародилось в ее мозгу.

События между тем шли своим чередом. Они известны: мы уже подробно рассказали о них. Герцогиня Фуско, принадлежавшая к партии патриотов, возобновила свои приемы и принимала в своем салоне всех выдающихся патриотов-мужчин и знаменитых женщин. В числе последних была Элеонора Фонсека Пиментель, с которой нам вскоре предстоит встретиться; женственная душой, она обладала мужеством мужчины и принимала участие в политических делах своей родины.

Эти политические события приобрели сейчас для Луизы, которая до сего времени никогда ими не интересовалась, первостепенное значение. Так что, сколь хорошо ни были осведомлены завсегдатаи салона герцогини Фуско, существовало одно обстоятельство, о котором Луиза была осведомлена лучше всех: о приближении французов к Неаполю. И действительно, каждые три или четыре дня она получала письма от Сальвато и из них точно узнавала, где находятся республиканцы.

Она получила также два письма от кавалера Сан Феличе. В первом, сообщая о своем благополучном прибытии в порт Палермо, он выражал сожаление, что бурное море помешало ему взять ее с собой; но он ни словом не обмолвился о какой-либо иной помехе и о том, чтобы она приехала к нему. Письмо было спокойное и, как всегда, по-отечески нежное. Вероятно, кавалер не слышал последнего, отчаянного крика Луизы.

Второе послание содержало рассказ о положении двора в Палермо, подробности, которые читатель узнает впоследствии из нашего повествования. Но еще меньше, чем в первом, в этом письме выражалось желание, чтобы она покинула Неаполь. Напротив, в нем давались советы, как ей вести себя среди политических потрясений, неизбежных в ближайшее время в столице, и сообщалось, что этой же почтой дом Беккеров получит уведомление о передаче в распоряжение Луизы Сан Феличе суммы, которая ей может понадобиться.

Вскоре с письмом кавалера в руках в Дом-под-пальмой явился Андреа Беккер, которого Луиза не видела со дня его посещения Казерты.

Луиза встретила его с присущей ей спокойной доброжелательностью, поблагодарила за такую любезную обязательность, но предупредила, что, живя в полном уединении, в отсутствие мужа она решила не принимать ничьих визитов. Если случится, что ей понадобятся деньги, она сама придет в банк или пошлет за ними Микеле с распиской.

Это был отказ по всей форме. Андреа понял это и со вздохом удалился. Луиза проводила его до подъезда и сказала Джованнине, которая пришла закрыть за гостем дверь:

— Если когда-нибудь господин Андреа Беккер явится к нам и спросит меня, скажите ему, что меня нет дома.

Известна фамильярность, с какой неаполитанские слуги относятся к своим хозяевам.

— Ах, Боже мой! — воскликнула Джованнина. — Чем только такой красивый молодой человек мог прогневить госпожу?

— Он ничем меня не прогневил, — холодно ответила Луиза. — Но пока мужа нет дома, я не буду принимать никого.

Джованнина, которую не переставала терзать ревность, чуть не возразила: «За исключением господина Сальвато», — но вовремя удержалась, и двусмысленная улыбка была ее единственным ответом.

Последнее письмо, которое Луиза получила от Сальвато, было из Беневенто; помеченное 19 января, оно пришло 20-го.

Весь день 20 января Неаполь провел в тоскливом ожидании, но тоска Луизы была особенно мучительной. От Микеле она знала о грозных приготовлениях к обороне; от Сальвато ей было известно, что французский главнокомандующий поклялся взять город любой ценой.

Сальвато умолял Луизу, если будут бомбардировать Неаполь, спуститься в самые глубокие подвалы дома, чтобы найти там убежище.

Эта опасность могла возникнуть главным образом в том случае, если замок Сант'Эльмо, вопреки обещаниям, будет сражаться против французов и патриотов. Утром 21 января лихорадочное волнение охватило Неаполь. Замок Сант'Эльмо, как мы помним, поднял трехцветное знамя; итак, он сдержал обещание и выступил на стороне патриотов и французов.

Луиза почувствовала радость, но не за патриотов и не за французов — у нее никогда не было никаких политических предпочтений, — однако ей казалось, что эта поддержка, оказанная французам и патриотам, уменьшит опасность, грозящую ее возлюбленному, ибо, будучи патриотом в душе, Сальвато стал французом по убеждению.

В тот же день к ней пришел Микеле. Один из народных вождей, решившийся бороться до конца задело, не вполне ему понятное, он, тем не менее, был предан ему всей душой: то было дело его среды, к тому же он был захвачен общим вихрем. Микеле пришел проститься с Луизой на случай несчастья и поручить ее заботам свою мать.

Луиза горько плакала, прощаясь со своим молочным братом, но оплакивала не только Микеле: добрую половину слез она пролила, страшась опасностей, которые подстерегали Сальвато.

Микеле, сам то плача, то смеясь и относя все слезы Луизы на свой счет, старался успокоить ее в отношении своей судьбы, напомнив ей предсказание Нанно. Ведь, по словам албанской колдуньи, Микеле должен был умереть полковником и на виселице. А он всего лишь капитан, и если ему и угрожает гибель, то от ножа или пули, но никак не от веревки.

В самом деле, если предсказание Нанно сбудется для Микеле, оно должно будет сбыться и для Луизы, и если Микеле умрет на виселице, Луизе суждено умереть на эшафоте.

Альтернатива была неутешительной.

Молодые люди расстались.

В ту минуту, когда Микеле уже уходил, рука Луизы задержала его, и слова, которые давно уже просились на ее уста, наконец сорвались:

— Если ты встретишь Сальвато…

— О сестрица! — вскричал Микеле. Оба они прекрасно поняли друг друга. Через час после того, как они расстались, послышались первые пушечные залпы.

Большая часть неаполитанских патриотов, те, кто из-за преклонного возраста или мирных занятий не призывались к оружию, собрались у герцогини Фуско. В ее салон каждый час приходили известия о боях. Но для Луизы эти известия значили слишком много, чтобы ожидать их в гостиной, в обществе тех, кто собирался обычно у герцогини. В одиночестве она молилась, стоя на коленях перед распятием в комнате Сальвато.

Каждый пушечный залп отзывался в ее сердце. Время от времени герцогиня Фуско приходила к своей подруге и сообщала ей сведения о продвижении французов, но в то же время с патриотической гордостью рассказывала о чудесах мужества, проявляемых лаццарони при защите города.

Луиза отвечала стоном. Ей казалось, что каждое ядро, каждая пуля угрожали сердцу любимого. Неужели эта ужасная борьба будет длиться вечно? Во время ночей 21 и 22 января Луиза, не раздеваясь, лежала на постели Сальвато. Несколько раз поднималась тревога, вызванная криками лаццарони: положение герцогини как сторонницы патриотов было небезопасно. Но Луизу не занимало ничто из того, что беспокоило других: она думала только о Сальвато, тревожилась только о нем.

Утром третьего дня осады стрельба прекратилась. Пришла весть, что французы одержали победу на всех направлениях; но они еще не стали хозяевами города.

Чем же закончилось это кровавое побоище? Жив ли Сальвато?

После трех пушечных выстрелов с высоты замка Сант'Эльмо по грабителям королевского дворца шум битвы совсем утих.

Она скоро увидит Микеле или Сальвато, если не случилось беды, и Микеле, очевидно, первого, потому что он может прийти в любой час дня повидать ее, тогда как Сальвато, не зная, что она одна, едва ли осмелится явиться к ней иначе, чем ночью и условленным путем.

Луиза стояла у окна, устремив взгляд в сторону Кьяни: отсюда она ожидала вестей.

Часы проходили. Она видела, как сдали город, слышала приветственные крики толпы, сопровождавшей Шампионне к могиле Вергилия, узнала, что на следующий день ожидается чудо с благословенной кровью святого Януария, но все это прошло мимо ее сознания, как призраки проходят мимо изголовья спящего.

Все это не имело никакого отношения к тому, чего она ждала, чего хотела, на что надеялась.

Но оставим нашу героиню у окна, сами же вернемся в город и станем свидетелями страданий другой души, не менее взволнованной, чем душа Луизы.

О ком мы собираемся говорить, догадаться нетрудно.

Если только нам удался внешний и нравственный портрет Сальвато, то наши читатели понимают, с каким пылким нетерпением молодой офицер жаждал встречи с Луизой и как долг солдата при всех обстоятельствах брал верх над желанием влюбленного. Итак, он действовал отдельно от всей армии; итак, он был удален от Неаполя; итак, он принял это без единой жалобы, без малейшего возражения, хотя прекрасно знал, что достаточно было бы одного слова о магните, притягивающем его в Неаполь, и Шампионне, который испытывал к нему нежность, смешанную с восхищением, быть может самую глубокую из всех видов нежности, тотчас послал бы его вперед и предоставил ему все возможности первым войти в столицу.

В ту минуту, когда, примчавшись на площадь Пинье как раз вовремя, чтобы спасти жизнь Микеле, он прижимал молодого лаццароне к груди, его сердце билось двойной радостью — прежде всего потому, что он мог в полной мере расплатиться за услугу, которую тот ему оказал, но еще и потому, что, оставшись с ним наедине, он мог получить вести о Луизе и побыть в обществе друга, с кем можно говорить о ней.

Но и на этот раз он ошибся в ожиданиях. Живое воображение Шампионне сразу увидело в дружбе лаццароне и Сальвато нечто, из чего можно извлечь пользу. Зерно зародившейся в нем идеи — заставить святого Януария совершить чудо — мгновенно укоренилось в его сознании, и он решил поручить Сальвато охрану собора и назначить Микеле сопровождающим почетной стражи.

Очевидно, этот двойной выбор был правильным, потому что он имел успех. Однако теперь Сальвато не мог отлучиться до завтрашнего дня, ведь он возглавлял караул, за который нес ответственность.

Но едва его гренадеры достигли Метрополии, едва они разместились под ее порталом и на маленькой площади, выходящей на улицу Трибунали, как Сальвато обнял Микеле за шею и увлек его в храм, произнеся всего лишь два слова, заключавшие в себе целый мир вопросов:

— Как она?

И Микеле с глубоким пониманием, проистекающим из тройного чувства — почитания, нежности и признательности, которые он испытывал к Луизе, рассказал ему все, начиная с тщетной попытки молодой женщины уехать со своим мужем и до последних слов, вырвавшихся три дня тому назад из глубины ее сердца: «Если ты встретишь Сальвато…»

Последние слова Луизы и первые слова Сальвато могли бы быть истолкованы так: «Я люблю его вечно!», «Я боготворю ее больше, чем когда-либо!»

Хотя чувство Микеле к Ассунте не достигало силы любви Сальвато и Луизы, молодой лаццароне мог измерить высоты, которые были ему самому недоступны, и в избытке благодарности, охваченный той бурной радостью жизни, какую молодость испытывает, избавившись от великой опасности, Микеле живописал чувства Луизы с глубокой правдивостью и таким красноречием, на какое сама она никогда не осмелилась бы, причем от ее имени, хотя она и не поручала ему этого, он раз двадцать повторил — а Сальвато не уставал слушать, — что Луиза любит его.

Микеле говорил, а Сальвато слушал — так проводили они время, меж тем как Луиза, подобно сестрице Анне, в тревоге всматривалась в дорогу, идущую от Кьяйи, в надежде кого-нибудь увидеть.

XCV. ОБЕТ МИКЕЛЕ

Ночь тихо сошла на землю. Пока еще оставалась надежда различить что-либо в сумерках, взгляд Луизы был направлен в одну точку и, когда настала ночь, она продолжала оставаться у окна. Только порою взгляд ее подымался к небу, словно вопрошая Господа, не там ли, рядом с ним, тот, кого она тщетно искала на земле.

Около восьми часов ей показалось, что она различает в темноте человека, фигурой походившего на Микеле. Этот человек остановился у калитки сада. Но прежде чем он успел постучаться, Луиза вскрикнула: «Микеле!» — и тот отозвался: «Сестрица!»

Он бросился на зов и, так как окно было на высоте всего лишь восьми — десяти футов, по углублениям и каменным выступам в стене быстро взобрался на балкон и через окно спрыгнул в столовую.

При первом звуке голоса Микеле, при первом же взгляде на него Луиза поняла, что ей нечего опасаться беды — так спокойно и радостно было лицо молодого лаццароне.

Но что ее сильно поразило, так это необыкновенный костюм, в который был облачен ее молочный брат.

На нем было нечто вроде шапки улана, украшенной султаном, который напоминал плюмаж тамбурмажора; его торс облегал короткий небесно-голубой мундир, расшитый на груди золотыми галунами и золотым позументом на рукавах; с левого плеча свисал красный доломан, не менее богатый, чем мундир. Серые панталоны с золотыми кисточками довершали этот наряд, казавшийся еще более внушительным благодаря огромной сабле, полученной Микеле в дар от Сальвато, сабле, которая, надо отдать справедливость ее владельцу, не оставалась праздной в течение последних трех дней.

Это была форма народного полковника: главнокомандующий поспешил прислать ее лаццароне, узнав о его преданности Сальвато.

Микеле тотчас же переоделся и, не говоря Сальвато ни слова о том, для чего это ему нужно, попросил у французского офицера отпуск на час и тут же получил разрешение.

В один миг с паперти собора он очутился у Ассунты, где его появление в такой час и в таком костюме повергло в изумление не только молодую девушку, но также старого Бассо Томео и его трех сыновей, из которых двое перевязывали в углу свои раны. Микеле бросился к шкафу, выбрал самый красивый наряд своей любимой и, свернув его, сунул под мышку, затем, пообещав ей вернуться на следующее утро, скрылся в несколько прыжков, выкрикивая какие-то несвязные фразы, за что вполне мог бы получить прозвище il Pazzo [13], если бы эта кличка уже давно не украшала его имя.

От Маринеллы до Мерджеллины расстояние немалое: надо было пересечь весь Неаполь; но Микеле так хорошо знал все проходы и переулки, которые могли сократить ему дорогу, что потратил всего лишь четверть часа на путь, отделявший его от Луизы, и мы видели, как он еще уменьшил его — вскочил в окно, вместо того чтобы пройти в дверь.

— Прежде всего, — воскликнул Микеле, перепрыгнув через подоконник, — знай: он жив, здоров, не ранен и любит тебя как сумасшедший!

Луиза вскрикнула от радости. Затем, охваченная сестринской нежностью, к которой примешивалась радость от принесенного молочным братом счастливого известия, она обняла его, прижала к сердцу, прошептав:

— Микеле! Милый Микеле! Как я рада видеть тебя!

— Да, ты можешь этому радоваться. Вполне могло случиться, что мы бы больше с тобой не увиделись: если бы не он, меня расстреляли бы.

— Если бы не кто? — спросила она, хотя прекрасно поняла, о ком идет речь.

— Да он, черт возьми! Кто же другой, кроме синьора Сальвато, мог помешать расстрелять меня? Кто еще побеспокоился бы, что семь или восемь пуль продырявят бедного лаццароне? А он примчался и сказал: «Это Микеле! Он спас мне жизнь, и я прошу его помиловать». Он обнял меня, расцеловал как брата, и тут их главнокомандующий дал мне чин полковника, что сильно приближает меня к виселице, дорогая сестрица!

Потом, видя, что собеседница плохо его понимает, прибавил:

— Но дело не в этом. В ту минуту, когда меня должны были расстрелять, я дал обет, в котором и ты принимаешь кое-какое участие.

— Я?

— Да, ты. Я дал обет, что, если останусь жив… А на это, поверь, было так мало надежды… я дал обет, что в тот же день вместе с тобой, сестрица, пойду помолиться святому Януарию. Значит, времени нам терять нельзя, а чтобы люди не удивлялись, что такая знатная дама, как ты, бежит по улицам Неаполя за руку с Микеле-дурачком, хоть он теперь и полковник, я принес тебе платье, в котором тебя не узнают. Вот, держи!

И он бросил к ногам Луизы сверток с одеждой Ассунты.

Луиза понимала все меньше и меньше, но инстинкт подсказывал ей, что во всем этом для ее вдруг забившегося сердца кроется какая-то радостная неожиданность, секрет, разгадать который она не могла; однако, может быть, она не хотела вникнуть в таинственное предложение Микеле из страха, что почувствует себя обязанной отказаться.

— Хорошо, — сказала Луиза, — пойдем. Пойдем, потому что ты дал обет, мой бедный Микеле. И раз ты считаешь, что обязан жизнью этому обету, его надо выполнить; а то ведь может случиться несчастье. И кроме того, никогда, уверяю тебя, я не была так расположена молиться, как сейчас. Но… — добавила она робко.

— Но что?

— Ты помнишь, он просил меня оставлять отворенным окно, выходящее в переулок, а также дверь в его комнате.

— Стало быть, окно и дверь в его комнату открыты?

— Да. Посуди же, что он подумает, если найдет их запертыми!

— Это и вправду его бы ужасно огорчило, бьюсь об заклад! Но, вот беда, с тех пор как синьор Сальвато поправился, он уже не свободен: этой ночью он дежурит у главнокомандующего, так что, понятно, не может покинуть свой пост до одиннадцати утра. Значит, нам можно закрыть все окна и двери и отправиться к святому Януарию выполнять обет, который я ему дал.

— Тогда пойдем, — вздохнула Луиза, унося в свою комнату одежду Ассунты, в то время как Микеле пошел закрывать двери и окна.

Когда Микеле заглянул в комнату, выходящую в переулок, ему почудилось, будто какая-то тень скользнула в самый темный угол. Так как эта торопливая попытка укрыться могла быть свидетельством дурных намерений, Микеле с вытянутыми вперед руками шагнул вперед, в темноту.

Но тень, видя, что она обнаружена, выступила ему навстречу со словами:

— Это я, Микеле: я здесь по распоряжению госпожи.

Микеле узнал голос Джованнины и, так как все выглядело весьма правдоподобно, тотчас успокоился и стал закрывать окна.

— А если придет синьор Сальвато? — спросила Джованнина.

— Он не придет, — отвечал Микеле.

— С ним случилось несчастье? — спросила молодая девушка тоном, который выдавал больше чем простой интерес, но она поняла свою опрометчивость и поспешила добавить: — Если так, нужно известить госпожу как можно осторожнее.

— Госпожа знает все, что должна знать: с синьором Сальвато не произошло ничего дурного, просто он задержится там, где находится сейчас, до завтрашнего утра.

В эту минуту послышался голос Луизы, звавшей свою служанку.

Джованнина, задумавшись и нахмурив брови, медленно пошла на зов, меж тем как Микеле, давно привыкший к чудачествам молодой девушки, не стараясь даже объяснить их причины, закрывал окна и двери, которые Луиза раз двадцать давала себе обещание не открывать и, однако, в течение трех суток держала отворенными.

Когда Микеле вернулся в столовую, Луиза уже закончила свой туалет. Лаццароне вскрикнул от удивления: никогда еще его молочная сестра не казалась ему настолько красивой, как в этом наряде, который был ей так к лицу, словно она всегда его носила.

Что до Джованнины, то девушка смотрела на свою госпожу каким-то странным взглядом: в нем таилась мучительная зависть. Служанка прощала Луизе ее красоту в нарядах знатной дамы, но дочь народа не могла простить ей того, что она была прелестна в одежде простолюдинки.

Зато Микеле восхищался Луизой чистосердечно и простодушно и, не догадываясь, что каждая его похвала подобна удару ножа в сердце служанки, не переставал восторженно повторять на все лады:

— Нет, ты только посмотри, Джованнина, до чего она хороша! Действительно, Луиза вся светилась не только красотой, но и счастьем.

После стольких дней тоски и страданий чувство, с которым она так долго боролась, взяло верх. В первый раз она не задумываясь, не сожалея, почти без угрызений совести принимала свою любовь к Сальвато.

Разве она не сделала все, что в ее силах, чтобы избежать этой любви? И не сама ли судьба приковала ее к Неаполю и помешала следовать за мужем? Однако истинно религиозное сердце, каким было сердце Луизы, не верит в судьбу. А если это не судьба ее задержала, значит, само Провидение. И раз такова воля Провидения, зачем страшиться счастья, которое благословил сам Господь!

Вот почему, сияя, она сказала своему молочному брату:

— Я жду, ты видишь, Микеле? Я готова! И она первая спустилась на крыльцо. Джованнина, не в силах удержаться, схватила Микеле за руку:

— Куда идет синьора?

— Благодарить святого Януария, что он соизволил спасти сегодня жизнь его слуге, — ответил лаццароне, спеша догнать молодую женщину и предложить ей руку.

Со стороны Мерджеллины, где не было никаких боев, Неаполь представлял собою зрелище довольно мирное. Набережная Кьяйа была иллюминирована на всем ее протяжении, и французские патрули бороздили толпу. Люди, радуясь тому, что избежали опасностей, которые затронули часть населения и угрожали остальным в течение трех дней боев, проявляли свою радость при виде республиканского мундира, размахивая носовыми платками, подбрасывая вверх шляпы и крича: «Да здравствует Французская республика!»: «Да здравствует Партенопейская республика!»

И действительно, хотя республика в Неаполе еще не была провозглашена и учредить ее должны были только на следующий день, каждый уже заранее знал, какова будет форма правления.

На улице Толедо зрелище несколько омрачилось. Там начинался ряд домов, преданных огню и разграблению. Одни представляли всего лишь груду дымящихся развалин; другие, без дверей, без стекол и ставен, с обломками разбитой мебели, валявшимися на мостовой, наводили на мысль, что здесь хозяйничали лаццарони и что было бы, если бы все это продолжалось еще несколько дней. К местам, где складывали тела убитых и раненых, где на плитах мостовой растеклись лужи крови, подъезжали повозки, груженные песком, и вооруженные люди лопатами сбрасывали песок, между тем как другие граблями разравнивали его, словно в Испании во время корриды, когда с окровавленной арены только что убрали трупы быков, лошадей, а порою и людей.

На площади Меркателло взору представлялась картина еще более печальная. Перед коллежем иезуитов, на круглой площади, устроили походный госпиталь, и, пока одни лаццарони распевали песни, направленные против королевы, зажигали фейерверк и палили в воздух из пушек, другие с криками ярости крушили статую Фердинанда I, стоявшую под портиком, и оттаскивали прочь тела убитых.

Луиза со вздохом отвела глаза и прошла мимо.

У Белых ворот была сооружена баррикада, сейчас наполовину разрушенная, а впереди, на углу улицы Сан Пьетро а Маелла, догорал дворец и, рушась, бросал в небо огненные снопы, не менее яркие, чем огни фейерверка.

Молодая женщина, дрожа, прижалась к Микеле. Однако ее страх смешивался с другим, блаженным чувством, причину которого она не могла понять. Но чем ближе они подходили к старой церкви, тем легче становились ее шаги: казалось, ангелы, вознесшие на небо святого Януария, дали ей крылья, чтобы подняться по ступеням, которые вели с улицы внутрь храма.

Микеле провел Луизу в один из самых затененных уголков собора; он поставил перед ней скамеечку, чтобы она могла преклонить колена, потом придвинул поближе другую и сказал своей молочной сестре:

— Молись. Я сейчас вернусь.

И вмиг исчез.

Ему показалось, что в офицере, мечтательно прислонившемся к одной из колонн собора, он узнал Сальвато Пальмиери. Микеле подошел — это действительно был Сальвато.

— Мой командир, пойдемте со мною, — сказал Микеле. — Вы увидите то, что, клянусь, доставит вам радость!

— Ты ведь знаешь, я не могу оставить свой пост, — возразил Сальвато.

— Но это ведь здесь, в церкви!

— Ну, если так… — из любезности ответил молодой человек и последовал за ним.

Они вошли в собор, и при свете лампы, горевшей на клиросе и тускло освещавшей немногих прихожан, пришедших сюда прочесть свои вечерние молитвы, Микеле указал Сальвато на молодую женщину, которая молилась со всей сосредоточенностью любящей души.

Сальвато вздрогнул.

— Вы видите? — указал на нее пальцем Микеле.

— Кого? — спросил Сальвато.

— Эту женщину, которая так благочестиво молится.

— Да, и что?

— А то, мой командир, что пока я буду дежурить за вас на посту, и дежурить очень усердно, можете быть спокойны, пойдите и станьте возле нее на колени. Я не знаю, но мне почему-то кажется, что она передаст вам добрые вести о моей сестрице Луизе.

Сальвато взглянул на Микеле с удивлением.

— Ступайте, ступайте же, — сказал тот, тихонько подталкивая его. Сальвато повиновался; но прежде чем он опустился возле нее на колени, она обернулась на звук его шагов и узнала его — и слабый крик, умеряемый величием места, вырвался из груди обоих.

Услышав этот крик, который, прозвенев невыразимым счастьем, оповестил Микеле, что его затея удалась, лаццароне ощутил такую огромную радость, что, несмотря на свой новый высокий чин, несмотря на свой великолепный мундир и, наконец, несмотря на торжественность обстановки, заставившую влюбленных приглушить свой единый радостный возглас, он, выйдя из собора, проделал один за другим ряд прыжков, так что, если бы кто-то это увидел и узнал его, то он больше, чем когда-либо заслужил бы от своих сограждан прозвище Микеле-дурачок.

Если судить с точки зрения нашей морали, такой поступок, который имел целью сблизить двух влюбленных и который не вызвал в Микеле никаких мыслей о том, что, устраивая счастье одних, он губит счастье другого, нам, конечно, покажется необдуманным и даже достойным порицания, но мораль простого неаполитанца не столь щепетильна, и если бы кто-нибудь сказал Микеле, что он повел себя более чем опрометчиво, он бы очень удивился, поскольку был убежден, что совершил сейчас самый прекрасный поступок в своей жизни.

Быть может, он мог бы ответить, что, устраивая влюбленным первую встречу в церкви и тем самым введя ее в границы строгой благопристойности, он как бы возвысил это свидание наедине, которое во всяком другом месте было бы предоставлено на волю случая. Но в интересах истины мы должны признать, что славный малый об этом даже не подумал.

XCVI. СВЯТОЙ ЯНУАРИЙ, ПОКРОВИТЕЛЬ НЕАПОЛЯ И ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ НЕАПОЛИТАНСКИХ ВОЙСК

Мы уже говорили выше, какое действие произвело в Неаполе заявление Шампионне о том, что на следующий день должно совершиться чудо святого Януария.

Шампионне поставил на карту все: если чудо не будет совершено, ему придется подавлять второй бунт; если же оно совершится, наступит спокойствие и будет учреждена Партенопейская республика.

Чтобы объяснить ту огромную популярность, которой пользуется Януарий среди неаполитанского народа, надо рассказать в нескольких словах, на каких заслугах святого эта популярность основана.

Святой Януарий — не обычный святой из календаря, равно почитаемый повсюду: ему не строят церквей, как святому Петру и святому Павлу, во всех странах мира; Януарий — это святой местный: он неаполитанец и патриот.

Святой Януарий жил в первые века Церкви. Он проповедовал слово Христа в конце III и в начале IV века и обратил в веру Христову тысячи язычников. Как все проповедники истинной веры, он навлек на себя, естественно» гнев императоров и претерпел мученичество в 305 году от рождества Христова. Мы вынуждены, дабы пояснить чудо разжижения его крови, рассказать о некоторых подробностях этого мученичества.

Превосходство Януария над прочими святыми, как утверждают неаполитанцы, неоспоримо. И в самом деле, другие святые при жизни и даже после своей смерти творят всякие чудеса, которые, будучи оспорены философами, доходят до нас в форме смутного, полудостоверного предания, тогда как чудо святого Януария, напротив, дошло до наших дней и возобновляется дважды в год, к вящей славе города Неаполя и великому посрамлению безбожников.

Гражданин прежде всего, Януарий любит по-настоящему только свою родину и печется лишь о ней одной.

Если бы миру угрожал второй потоп или если бы весь мир грозил обрушиться вокруг Горациева праведника, святой Януарий не пошевелил бы даже кончиком пальца, чтобы спасти его. Но когда проливные ноябрьские дожди угрожают затопить урожай, когда знойные августовские жары иссушают водоемы его возлюбленного края, Януарий подвигает небо и землю на то, чтобы в ноябре светило солнце, а в августе шел дождь.

Если бы святой Януарий не взял Неаполь под свое особое покровительство, то уже десять столетий Неаполя бы не существовало или же он понизился бы в ранге, уподобившись таким городкам, как Поццуоли и Байя. Поистине, нет в мире города, который бы столько раз завоевывался и попадал под иго чужеземцев! Но благодаря действенному вмешательству и неусыпной деятельности своего патрона завоеватели проходят, а Неаполь остается.

Нормандцы правили Неаполем, но святой Януарий их изгнал! Швабы правили Неаполем, но святой Януарий их изгнал! Анжуйцы правили Неаполем, но святой Януарий их изгнал! Арагонцы, в свою очередь, захватили трон Неаполя, но святой Януарий их покарал!

Испанцы подчинили своей тирании Неаполь, но святой Януарий их разбил! Наконец, французы заняли Неаполь, но святой Януарий их оттуда выпроводил!

Эти самые слова мы уже писали в 1836 году, а теперь нам остается только добавить: «И кто знает, что еще сделает святой Януарий для своего отечества!»

И в самом деле, каково бы ни было владычество — отечественное или чужеземное, законное или узурпированное, справедливое или деспотическое, тяготеющее над этой прекрасной страной, — в глубине сердца каждого неаполитанца живет вера, возводящая его терпение до высот стоицизма: вера в то, что все короли и правительства пройдут и в конце концов в Неаполе останется только неаполитанский народ и святой Януарий.

История этого святого начинается одновременно с историей Неаполя и, вероятно, закончится только вместе с ней.

Святой Януарий принадлежит, естественно, к самому знатному роду древности. Народ, который в 1647 году дал своему государству, руководимому лаццароне, название Светлейшей королевской неаполитанской республики, а в 1799 году забрасывал патриотов камнями за то, что они осмелились отменить титул «ваше превосходительство», никогда не согласился бы избрать себе покровителя плебейского происхождения. Лаццароне по своей природе аристократ или, точнее, преклоняется прежде всего перед аристократией.

Род святого Януария восходит по прямой линии к семье римских Януариев, которая сама имеет претензию считать своим прародителем Януса. Ранние годы блаженного покровителя Неаполя покрыты мраком неизвестности. Лишь в 304 году, при понтификате святого Марцеллина, он был назначен епископом только что созданной папой епархии Беневенто.

Удивительна судьба этой епархии, которая начинается святым Януарием и заканчивается г-ном Талейраном!

Последнее гонение на христиан происходило при императорах Диоклетиане и Максимиане; оно продолжалось два года, начавшись в 302 году, причем было одним из самых жестоких: семнадцать тысяч мучеников освятили нарождающуюся религию своей кровью.

Императорам Диоклетиану и Максимиану наследовали императоры Констанций и Галерий, при которых христиане имели небольшую передышку.

В числе пленников, скопившихся в темницах Кум в предшествующее правление, были Соссий, диакон Мизенский, и Прокл, диакон Поццуольский. В течение всего времени, пока длилось гонение на христиан, начавшееся в 302 году, святой Януарий ни разу не упускал случая с опасностью для жизни поддержать их своим словом.

Временно выпущенные на волю христианские узники, поверившие в то, что все преследования кончились, возносили Господу благодарственные молитвы в Поццуольском храме, и святой Януарий совершал службы, а Соссий и Прокл помогали святому делу, как вдруг однажды раздался звук трубы и в церковь въехал на лошади вооруженный глашатай и громко прочел старый указ Диоклетиана, который новые цезари ввели в силу.

Этот указ, весьма любопытный — даже если подлинность его сомнительна, — хранится в архивах архиепископства. Следовательно, мы можем предложить его нашим читателям, как ранее уже приводили некоторые исторические документы, отнюдь не лишенные интереса:

«Трижды величайший, неизменно справедливый, бессмертный император Диоклетиан всем префектам и проконсулам Римской империи шлет привет!

Наших божественных ушей достиг слух, немало нас прогневивший, что самая нечестивая из всех ересей, кою называют христианством, стала распространяться с новой силой, что вышеупомянутые христиане чтят как бога некоего Иисуса, рожденного неизвестно какой еврейской женщиной, и поносят оскорблениями великого Аполлона, Меркурия и Геракла и даже самого Юпитера, вознося хвалу тому самому Христу, которого евреи распяли на кресте как чародея.

Посему мы приказываем всех христиан, мужчин и женщин, во всех городах и краях подвергнуть самым жестоким мукам, если они откажутся поклоняться нашим богам и не отрекутся от своих заблуждений. Если же кто из них проявит покорность, мы даруем ему прощение. В противном случае мы потребуем, чтобы их поразили мечами и подвергли самой суровой казни (pessimd morte [14]). Помните, что за неисполнение наших божественных указов вы сами будете подвергнуты той же каре, какой мы угрожаем этим преступникам».

В дальнейшем мы приведем один-два декрета короля Фердинанда, и читатель убедится, что они под стать этому документу. Сравнивая их с указом Диоклетиана, видишь, сколь во многом они схожи. Только указы римского императора были лучше составлены.

Как нетрудно догадаться, ни святой Януарий, ни оба его диакона не подчинились этому декрету. Януарий продолжал служить свои мессы, а диаконы — ему прислуживать, так что в одно прекрасное утро все трое были схвачены при исполнении своих обязанностей.

Излишне говорить, что все те, кто присутствовал тогда на богослужении, были задержаны вместе с ними. И уж совсем бесполезно упоминать, что пленники не позволили запугать себя угрозами проконсула Тимофея и упорно продолжали исповедовать веру Христову.

Заметим только, что в минуту ареста одна старая женщина, которая уже признавала Януария святым, попросила его оставить ей на память какие-нибудь реликвии. Януарий протянул ей два сосуда, с помощью которых он только что совершал таинство пресуществления, со словами:

— Возьми эти сосуды, сестра, и собери в них мою кровь!

— Но я разбита параличом и не в силах ступить ни шагу!

— Выпей вина и воды, которые там остались, и ты пойдешь!

Случилось так, что проконсул ожесточился больше всех против святого Януария, потому что именно тот больше всех служил Сыну Божьему.

Проконсул начал с того, что велел бросить святого в раскаленную печь, но огонь потух, и пылающие угли, устилавшие под, превратились в цветы.

Тогда святой Януарий был осужден на растерзание дикими зверями.

В день, назначенный для казни, амфитеатр был переполнен. Толпы людей стекались со всех концов провинции; амфитеатр Поццуоли был, как амфитеатр Капуи (откуда, как известно, сбежал Спартак), одним из самых красивых во всей Кампании.

Впрочем, это тот самый амфитеатр, развалины которого существуют и по сей день; за двести тридцать лет до этих событий божественный император Нерон устроил здесь празднество в честь царя Армении Тиридата I, который, будучи изгнан из своего царства Корбулоном, поддерживавшим Тиграна, явился к сыну Домиция и Агриппины требовать свою корону обратно. Все было подготовлено, чтобы поразить воображение варвара. Самые могучие звери, самые искусные гладиаторы сражались перед ним, но, так как он оставался бесстрастным, созерцая это зрелище, Нерон спросил его, что он думает об этих борцах, чья сверхчеловеческая сила вызвала бурю аплодисментов. В ответ Тиридат, не проронив ни слова, поднялся с улыбкой и, метнув свое копье на арену, одним ударом пронзил насквозь двух быков сразу.

С того дня как Тиридат дал столь наглядное доказательство своей силы, цирк ни разу не собирал такого количества зрителей.

Едва проконсул занял свое место на троне и ликторы сгруппировались вокруг него, как трое святых, выведенных на арену по его приказу, были оставлены перед воротами, через которые должны были впустить зверей. По знаку Тимофея ворота отворились — и хищники выпрыгнули на арену. При виде их тридцать тысяч зрителей радостно зааплодировали. Удивленные звери ответили на это угрожающим ревом, покрывшим все голоса и заставившим умолкнуть аплодисменты. Затем, возбужденные криками толпы, терзаемые трехдневным голодом, на который их обрекли смотрители, и привлеченные запахом человеческой плоти (это лакомство доставалось им лишь по большим праздникам), львы начали потряхивать гривой, тигры — готовиться к прыжку, а гиены — облизываться. Но сколь велико было удивление проконсула, когда он увидел, что гиены, тигры и львы легли у ног этих трех мучеников в знак уважения и покорности, тогда как цепи, сковывавшие святого Януария, сами собой распались и он, подняв освободившуюся руку, с улыбкой благословил зрителей.

Вы понимаете, конечно, что Тимофей, проконсул, наместник императора, не мог позволить какому-то жалкому епископу восторжествовать над ним, ведь и так уже при виде последнего чуда, совершенного Януарием, пять тысяч зрителей обратились в христианство. Убедившись, что огонь бессилен против его пленника и львы ложатся к его ногам, проконсул дал приказ отсечь епископу и двум диаконам головы.

Прекрасным осенним утром 19 сентября 305 года святой Януарий, сопутствуемый Проклом и Соссием, был препровожден на площадь Вулкана, расположенную возле полупотухшего кратера на равнине Сольфатара, чтобы принять там последнее мучение. Но едва прошел он полсотни шагов в направлении площади, как пробившись сквозь толпу, спотыкаясь, вышел и упал перед ним на колени старик-нищий.

— Где ты, святой человек? — воскликнул нищий. — Я слеп и не вижу тебя.

— Я здесь, сын мой, — отвечал святой Януарий, останавливаясь, чтобы выслушать старца.

— Ах, отец мой! — вскричал тот. — Позволь мне перед смертью поцеловать следы твоих ног!

— Этот человек сумасшедший, — сказал палач, собираясь оттолкнуть его.

— Позволь приблизиться этому слепому, прошу тебя, — промолвил святой Януарий, — ибо с ним милость Господня.

Палач посторонился, пожав плечами.

— Что ты хочешь, сын мой? — спросил святой.

— Какой-нибудь ничтожный дар на память о тебе, все равно что. Я сохраню его до конца моих дней, он принесет мне счастье в этом мире и ином.

— Да разве ты не знаешь, что осужденные на смерть ничего при себе не имеют? — воскликнул палач. — Дурак тот, кто просит милостыню у человека, который сейчас умрет!

— Сейчас умрет? — переспросил старик, качая головой. — Напрасно ты уж так уверен. Не в первый раз он от вас ускользает.

— Не беспокойся, — отвечал палач. — На этот раз он будет иметь дело со мной.

— Сын мой, — сказал святой Януарий, — у меня не осталось ничего, кроме вот этого платка, которым мне завяжут глаза перед казнью. Я оставляю его тебе. Возьми его после моей смерти.

— А если солдаты не разрешат мне приблизиться к тебе?

— Будь спокоен, я принесу его тебе сам.

— Благодарю, отец мой.

— Прощай же, сын мой.

Слепой удалился, и процессия возобновила свой путь. Дойдя до площади Вулкана, трое мучеников опустились на колени. Святой Януарий произнес громким голосом:

— Великий Боже, по милости своей дозволь мне сегодня принять мученичество, в котором ты мне отказывал уже дважды! И пусть наша кровь, которая сейчас прольется, утишит твой гнев и будет последней кровью, что прольют тираны, преследующие нашу святую Церковь!

Поднявшись с колен, он нежно обнял двух своих собратьев по мученичеству и дал знак палачу начать свое кровавое дело.

Палач отсек головы вначале Проклу и Соссию, которые приняли смерть, вознося хвалу Господу; но, когда он приблизился к святому Януарию, чтобы в свою очередь обезглавить его, палача вдруг охватила конвульсивная дрожь, настолько сильная, что меч выпал у него из рук и он не мог нагнуться и поднять его.

Тогда святой Януарий сам завязал себе глаза и, приняв положение наиболее удобное для предстоящей казни, обратился к палачу:

— Что же ты медлишь, брат мой?

— Я не могу поднять меч, если ты не дашь мне на это разрешения и не будет приказа от тебя самого.

— Я не только разрешаю и приказываю тебе, брат мой, я еще и прошу тебя об этом.

Силы тотчас вернулись к палачу, и он нанес удар с такой энергией, что сразу отсек голову и один из пальцев святого.

Что до двух молений, которые святой Януарий вознес Господу перед смертью, то они, несомненно, дошли до него, ибо палач, обезглавив святого, возвел его в ранг мученика, а Константин, который впоследствии стал Константином Великим и утвердил торжество христианской веры, в том самом году, когда погиб святой, бежал из Ни-комедии в Йорк, где застал своего отца Констанция Хлора при последнем издыхании и был провозглашен императором легионами Британии, Галлии и Испании. Итак, год смерти святого Януария ознаменовал триумф Церкви.

В тот самый день, когда казнили мучеников, около девяти часов вечера два человека, похожие на две тени, робко приблизились к опустевшей площади и стали искать глазами три трупа, которые были оставлены там, где совершилась казнь.

Луна, только что взошедшая на небосклон, лила яркий свет на желтоватую равнину Сольфатары, так что можно было отчетливо различить каждый предмет.

Те, что пришли в это уединенное место, были старик и старуха.

С минуту они с недоверием всматривались один в другого, затем решились пойти друг другу навстречу.

Приблизившись на расстояние всего лишь трех шагов, каждый поднял руку ко лбу, творя крестное знамение.

Они признали друг в друге христиан.

— Здравствуй, брат мой, — сказала женщина.

— Здравствуй, сестра моя, — ответил старик.

— Кто ты?

— Друг святого Януария. А ты?

— Я из его родни.

— Откуда ты родом?

— Из Неаполя. А ты?

— Из Поццуоли. Что привело тебя сюда в этот час?

— Я пришла собрать кровь мученика. А ты?

— Я — предать земле его тело.

— Вот два сосуда, с ними он совершал свою последнюю службу, а потом, выйдя из церкви, отдал их мне, приказав выпить оставшиеся в них воду и вино. Я была парализована и не могла двинуть ни рукой, ни ногой в течение десяти лет, но едва осушила эти сосуды, повинуясь приказу блаженного Януария, как поднялась и пошла.

— А я был слеп. Я попросил у мученика, когда он шел на казнь, оставить мне что-нибудь на память; он обещал мне после смерти дать платок, которым ему должны были завязать глаза. В тот миг, когда палач отсек ему голову, он явился ко мне, вручил платок, повелел приложить к моим глазам, а вечером прийти сюда похоронить его тело. Я не знал, как выполнить вторую часть его приказа, потому что был слеп. Но едва я приложил к моим векам святую реликвию, как, подобно святому Павлу на пути в Дамаск, почувствовал, что пала пелена с глаз моих, и вот я готов повиноваться воле блаженного мученика.

— Будь благословен, брат мой! Ибо я знаю теперь, что ты был истинным другом святого Януария, который явился мне в то же самое время, что и тебе, чтобы повелеть мне собрать его кровь.

— Будь благословенна, сестра моя! Ибо в свою очередь я вижу теперь, что ты действительно его родственница. Ах да! Я забыл еще об одном…

— О чем же?

— Он повелел мне найти его палец, который ему отсекли одновременно с головой, и присоединить благочестиво к его святым останкам.

— А мне он велел отыскать среди пролившейся крови былинку и бережно хранить ее в меньшем из этих сосудов.

— Поищем же, сестра моя!

— Поищем, брат мой.

— К счастью, нам светит луна.

— Это тоже благодеяние святого: ведь целый месяц луна была скрыта за тучами.

— Вот палец, который я искал.

— Вот былинка, о которой он говорил мне.

И в то время, как старик из Поццуоли укладывал в ларь тело, голову и палец мученика, старая неаполитанка, опустившись на колени, благоговейно собрала губкой всю, до последней капли, драгоценную кровь и наполнила ею оба сосуда, что дал ей святой.

Эта самая кровь через пятнадцать с половиной столетий стала вскипать, как только ее подносят к мощам святого, и вот это необычайное, необъяснимое кипение, повторяющееся дважды в год, и есть знаменитое чудо святого Януария, нашумевшее во всем мире, чудо, которого Шампионне решил добиться, чего бы это ни стоило.

XCVII. СВЯТОЙ ЯНУАРИЙ И ЕГО СВИТА. АВТОР ВЫНУЖДЕН ЗАИМСТВОВАТЬ ИЗ СВОЕЙ КНИГИ «КОРРИКОЛО» ГОТОВУЮ ГЛАВУ, НЕ НАДЕЯСЬ НАПИСАТЬ ЛУЧШЕ[15]

Мы не будем следовать за останками святого Януария во всех странствиях, которые они совершали из Поццуоли в Неаполь, из Неаполя в Беневенто и, наконец, из Беневенто снова в Неаполь: это увело бы нас в историю всего средневековья, а люди столь часто злоупотребляли этой интересной эпохой, что она начинает сейчас выходить из моды.

Лишь в начале XVI века святой Януарий обретает постоянное место упокоения, покидаемое только дважды в год, когда он отправляется совершать свое чудо в соборе святой Клары, усыпальнице неаполитанских королей. Правда, случается, что его беспокоят и помимо традиционных церемоний. Но повод для этого должен быть очень значительный: волнения в королевстве или потрясение провинции могут заставить этого святого-домоседа изменить своим привычкам; каждый такой выезд становится событием и, возвеличиваясь устным преданием, увековечивается в памяти неаполитанцев.

Святой Януарий постоянно обитает в архиепископстве, в часовне Сокровищ, выстроенной неаполитанской знатью и буржуазией по обету, данному ими в 1527 году из страха перед чумой, опустошавшей в те дни благочестивейший город Неаполь. Благодаря вмешательству святого чума прекратилась, и в знак общественной признательности была возведена эта часовня.

В противоположность обычным молящимся, которые, дав обет святому, чаще всего забывают о нем, как только опасность проходит, неаполитанцы были столь совестливы в выполнении обязательства, данного их покровителю, что, когда донья Катарина де Сандоваль, жена старого графа де Лемоса, вице-короля Неаполя, пожелала от своего имени сделать дароприношение на постройку часовни, предложив сумму в тридцать тысяч дукатов, неаполитанцы отказались принять от нее деньги, заявив, что им не хотелось бы делить с чужеземцами — будь то даже вице-король или вице-королева — честь дать достойный кров их святому покровителю.

И так как ни в деньгах, ни в рвении недостатка не было, постройку быстро завершили. В интересах истины следует заметить, что для поддержания взаимного усердия знать и буржуазия составили у городского нотариуса метра Винченцо ди Боссиса договор, существующий и поныне. На документе стоит дата 13 января 1527 года. Подписавшие его обязались выложить на расходы по строительству сумму в тринадцать тысяч дукатов; но, как видно, уже в те времена следовало относиться с недоверием к сметам архитекторов: одни только двери обошлись в сто тридцать пять тысяч франков, то есть в три раза больше суммы, назначенной на все сооружение.

Когда часовня была закончена, решили созвать лучших на свете живописцев, дабы украсить ее стены фресками, изображающими главные события жизни святого. К несчастью, это решение отнюдь не встретило одобрения со стороны неаполитанских живописцев, которые, в свою очередь, решили, что часовня будет расписана только местными художниками, и поклялись, что всякий соперник, дерзнувший принять приглашение, горько в том раскается.

То ли не ведая об этой клятве, то ли не веря в нее, Гвидо, Доменикино и кавалер д'Арпино приехали в Неаполь. Однако кавалер д'Арпино сразу был вынужден обратиться в бегство, не взяв даже в руки кисть. Гвидо после двух покушений на его жизнь, которых он избежал только каким-то чудом, тоже покинул Неаполь. Один Доменикино, притерпевшись к непрерывным преследованиям, устав от жизни, которую его соперники сделали столь тяжкой и печальной, не слушал ни оскорблений, ни угроз и продолжал писать. Он с успехом закончил «Женщину, исцеляющую больных с помощью масла из светильника, горящего перед святым Януарием», «Воскрешение молодого человека» и уже расписывал купол, как вдруг однажды на лесах почувствовал себя плохо. Его отнесли домой: он оказался отравлен.

После этого неаполитанские художники решили, наконец, что они освободились от всякого соперничества. Но не тут-то было. В одно прекрасное утро явился Джесси со своими двумя учениками, чтобы заменить Гвидо, своего учителя. Неделю спустя оба ученика, которых заманили на галеру, бесследно исчезли, и никто больше ни разу не заговаривал о них. Тогда Джесси, покинутый всеми, потерял мужество и убрался прочь; а Эспаньолетто, Коренцио, Ланфранко и Станционе стали хозяевами положения: им достались вся слава и блестящее будущее, добытые ценой преступлений.

Итак, Эспаньолетто создал свою монументальную композицию «Святой, выходящий из пещи огненной», Станционе — «Исцеление святым бесноватого», а Ланфранко достался купол, к которому он огказался прикоснуться, пока не будет полностью стерта роспись, начатая Доменикино, — фрески на углах сводов часовни.

В этой-то часовне, которой искусство дало своих мучеников, упокоились останки святого Януария.

Мощи хранятся в нише, устроенной за главным алтарем; ниша разделена на две части мраморной стенкой, чтобы голова святого не могла видеть его крови, — обстоятельство, при котором чудо может совершиться не вовремя, ибо, как говорят каноники, застывшая кровь разжижается при сближении головы и сосудов; закрывается ниша двумя дверьми из литого серебра, украшенными гербом Карла II, короля Испании.

Эти двери запираются двумя ключами: один хранится у архиепископа, а другой — у сообщества так называемых уполномоченных сокровищницы, выбранных по жребию среди знати. Как видим, святой Януарий располагал свободой не более, чем дожи, которые не могли покинуть пределы города и выходили из своего дворца только с разрешения сената. Если такое заключение имело свои неудобства, то у него были и преимущества: святой Януарий выигрывал в том, что его не беспокоили в любой час дня и ночи, как сельского лекаря. Заодно с ним выигрывали каноники, диаконы, младшие диаконы, церковные сторожа, ризничие — все, вплоть до маленьких певчих соборного хора, которые хорошо знали превосходство своего положения над своими собратьями, призванными обслуживать других святых.

Однажды во время извержения Везувия, когда лава, вместо того чтобы следовать своим обычным путем, то есть восьмой или девятый раз обрушиться на Торре дель Греко, двинулась на Неаполь, вспыхнул мятеж среди лаццарони; им-то как раз меньше других грозили потери, но они оказались во главе восстания, как видно, по традиции. Они бросились к архиепископству, требуя, чтобы голову святого Януария вынесли навстречу огненной лаве. Однако удовлетворить их требование оказалось не столь уж легким делом. Святой Януарий был заперт на два ключа: один находился у архиепископа, в это время объезжавшего свою епархию, другой у уполномоченных, которые, пытаясь спасти собственные ценности, метались в разные стороны.

По счастью, дежурный каноник был человек находчивый и гордившийся высоким положением, которое его святой занимает на небе и на земле. Он вышел на балкон архиепископства, откуда видна была вся площадь, запруженная народом, и сделал знак, что хочет говорить. Покачав головою, будто удивленный дерзостью собравшихся, он повел такую речь:

— Эй вы, дурачье вы этакое! Что вы тут вопите: «Святой Януарий! Святой Януарий!», словно кричите: «Святой Фиакр!» или «Святой Криспин!» Поймите, канальи: святой Януарий — это синьор, он себя не побеспокоит ради невесть кого!

— Вот те на! — нашелся какой-то умник. — Иисус Христос всегда беспокоил себя ради первого встречного! А если я попрошу о чем-нибудь Господа Бога, разве он мне откажет?

Каноник рассмеялся с видом крайнего презрения.

— Вот тут-то ты и попался! — сказал он. — Чьим сыном был Иисус Христос, позвольте вас спросить? Сыном плотника и бедной девушки. Иисус Христос попросту лаццароне из Назарета, а вот святой Януарий — это дело другое! Он сын сенатора и патрицианки. Стало быть, сами видите, Иисус Христос ему не чета! Идите просите Господа Бога, коли есть на то охота! А что до святого Януария, то я вам говорю: вас может собраться в десять раз больше и вы можете орать в десять раз громче, да только он не тронется с места, потому что имеет право не беспокоить себя!

— Верно! — заговорили в толпе. — Пойдем лучше просить Господа Бога!

И толпа отправилась просить Господа Бога, который, не будучи действительно таким аристократом, как святой Януарий, покинул церковь святой Клары и отправился в сопровождении толпы лаццарони туда, где требовалось его милосердное присутствие.

Но то ли Господь Бог не хотел действовать в ущерб правам святого Януария, то ли не имел власти повелеть лаве вернуться в свои берега, как он повелел это морю, но поток лавы продолжал катиться вперед, хотя ее заклинали именем святых даров и пресуществления.

Итак, опасность ежеминутно возрастала, крики людей становились все громче, как вдруг мраморная статуя святого Януария, возвышавшаяся на мосту Магдалины, дрогнула и правая рука святого, прижатая к сердцу, отделилась от груди и властным жестом простерлась вперед, останавливая лаву, как сделал это Нептун, усмиривший бушующий океан словами «Quos ego!» [16].

Лава остановилась.

Понятно, сколь возросла слава святого Януария после этого нового чуда. Король Карл III, отец Фердинанда, сам был свидетелем этого факта. Он стал изыскивать способ почтить святого. Но это оказалось делом нелегким. Святой Януарий был знатен, святой Януарий был богат, святой Януарий был свят, святой Януарий — он только что доказал это — был могущественнее самого Господа Бога. И король дал святому Януарию звание, на которое тот, надо думать, никогда даже не посягал: он назначил его главнокомандующим неаполитанских войск с жалованьем в тридцать тысяч дукатов.

Вот почему Микеле, не кривя душой, мог ответить Луизе Сан Феличе на вопрос, где Сальвато: «Он дежурит в охране главнокомандующего до половины одиннадцатого утра».

И в самом деле, как сказал славный каноник и как повторили за ним мы, Януарий — это святой-аристократ. При нем состоит свита из святых низшего ранга, которые признают его превосходство почти так же, как римские клиенты признавали превосходство своего патрона. Эти святые следуют за ним, когда он выходит, приветствуют, когда он проходит мимо, ожидают, когда он возвращается. Это совет министров святого Януария.

Вот как набиралось это войско второстепенных святых, стража, свита и двор блаженного епископа Беневентского.

Любое братство, религиозный орден, приход, всякий человек, кто хочет причислить какого-нибудь из своих святых к покровителям Неаполя, возглавляемым святым Януарием, должен только отлить из чистого серебра стоимостью в восемь тысяч дукатов статую своего святого и поставить ее в часовню Сокровищ. Статуя, однажды принятая там, останется в упомянутой часовне навеки. Начиная с этой минуты она пользуется всеми преимуществами своего положения. Как ангелы и архангелы на Небесах вечно славят Бога, вокруг которого они составляют хор, так же вечно славят святого Януария младшие святые. Но взамен вечного блаженства, которое им предоставлено, они осуждены на такое же заточение, как и святой Януарий. Даже те, кто сделал часовне дар, не могут извлечь статую из священной темницы иначе, чем передав в руки нотариуса двойную ее цену, причем не делается разницы — хотят ее вынести на свет Божий по личной прихоти или для общего блага. Святого отпускают на более или менее длительное время только тогда, когда необходимая сумма будет передана нотариусу. После того как святой вернется на место и личность его будет удостоверена, владелец, получивший квитанцию на своего святого, может получить залог обратно. Таким образом обеспечивается сохранность святых; если они даже собьются с пути, пропажи не будет: из оставленного за них в залог серебра можно изготовить двух вместо одного. Эта мера, которая на первый взгляд может показаться чистым произволом, была принята, надо сказать, только после того как чрезмерной доверчивостью капитула святого Януария жестоко злоупотребили. Статуя святого Гаэтано, вынесенная без залога, не только не была возвращена в условный день, но вообще никогда туда не вернулась. Пытались обвинить в этом самого святого и представить дело так, что, питая к святому Януарию не столь уж сильную привязанность, он воспользовался первым подвернувшимся случаем, чтобы пуститься в бегство; однако свидетельства самых почтенных лиц, явившихся во множестве, опровергли это клеветническое обвинение; после проведенных расследований выяснилось, что драгоценную статую похитил некий кучер и увез ее в своем фиакре. Снарядили погоню за вором; но поскольку прошло уже два дня и он удирал в фиакре, запряженном парой лошадей, а полиция была вынуждена преследовать его пешком, то он, вероятно, успел пересечь границу; так что при всей тщательности поиски ни к чему не привели. С этого злополучного дня несмываемое пятно легло на всю достойную корпорацию кучеров, до той поры в Неаполе, как и во Франции, оспаривавших у пуделей первенство по части верности, а после уже не смевших заказывать живописцу свой портрет с подписью «Честный кучер» и с изображением возницы, который с кошельком в руке возвращается в дом клиента. Более того: если в Неаполе у вас возникнет недоразумение с кучером и вы решите, что дело стоит того, чтобы нанести противнику одно из тех оскорблений, которые смываются только кровью, не проклинайте его ни именем «Пасхи Господней», как делал это Людовик XI, ни «чревом Христовым», как божился Генрих IV, а помяните просто святого Гаэтано — и вы увидите, как ваш враг падет к вашим ногам молить прощения. Правда, в двух случаях из трех он потом вскочит и бросится на вас с ножом.

Само собой разумеется, что двери сокровищницы всегда распахнуты для допуска святых, которые пожелали бы присоединиться ко двору святого Януария; при этом время их жития проверке не подвергается и не требуется предъявлять доказательств, относящихся к 1399 и 1426 году. Единственное нерушимое правило, единственное условие sine qua non [17] — чтобы статуя была отлита из чистого серебра, имеющего пробу и должный вес.

Однако ж если бы статуя была из золота и весила вдвое больше, от нее бы из-за этого не отказались. Одни только иезуиты, не пренебрегающие, как известно, никакими средствами, чтобы укрепить и расширить свою популярность, в течение трех лет поставили в сокровищницу целых пять статуй.

А теперь смеем надеяться, что читатель, познакомившись со всеми этими подробностями, которые мы сочли необходимым привести, поймет всю важность заявления, сделанного главнокомандующим французской армии.

XCVIII. О ТОМ, КАК СВЯТОЙ ЯНУАРИЙ СОВЕРШИЛ СВОЕ ЧУДО И КАКОЕ УЧАСТИЕ ПРИНЯЛ В ЭТОМ ШАМПИОННЕ

Начиная с рассвета все улицы, ведущие к собору святой Клары, были заполнены огромными толпами народа. Родственники святого Януария, потомки той старой женщины, которую встретил слепой на площади Вулкана, где она собирала в сосуды кровь святого, заблаговременно заняли свои места у клироса, не для того чтобы споспешествовать чуду, как это делали обычно, но, напротив, затем, чтобы по мере возможности ему препятствовать. Собор был переполнен людьми, и толпа, теснясь, выплескивалась наружу.

Всю ночь колокола звонили в полную силу. Можно было подумать, что этот звон вызван землетрясением; при этом каждая колокольня звонила на свой лад, независимо от других.

Шампионне дал приказание, чтобы ни один колокол не безмолвствовал в эту ночь. Надлежало, чтобы не только Неаполь, но и все города, все селения, все окрестности были оповещены, что от святого Януария требуют совершить чудо.

Итак, с самого рассвета все главные улицы Неаполя напоминали собою русла рек, катящих потоки мужчин, женщин и детей. Вся эта толпа направлялась к архиепископству, чтобы занять свои места в торжественной процессии, которая оттуда в семь часов утра должна была начать свой путь в собор.

В это же время через все городские ворота в Неаполь входили рыбаки из Кастелламмаре и Сорренто, искатели кораллов из Торре дель Греко, продавцы макарон из Портичи, садовники из Поццуоли и Байи, наконец, женщины с Прочиды, Искьи, из Аверсы и Маддалони в своих самых богатых одеждах. Среди этой толпы, пестрой, шумной, разнаряженной, время от времени появлялась старуха с седыми растрепанными волосами, подобная Кумской сивилле; она кричала громче и жестикулировала сильнее других; пробиваясь сквозь толпу и беззастенчиво расталкивая людей, сама она, впрочем, была окружена всеобщим уважением и почетом. Это была одна из родственниц святого Януария, которая опаздывала и теперь спешила присоединиться к своим близким, чтобы занять в процессии или у клироса собора святой Клары место, принадлежащее ей по праву.

В обычное время, когда чудо должно было совершиться в положенный срок, процессия собиралась рано утром у архиепископства и оттуда направлялась к собору; улицы бывали настолько переполнены народом, что требовалось четырнадцать или пятнадцать часов, чтобы пройти расстояние в полкилометра.

Но на этот раз люди уже не задерживались в пути, останавливаясь у дверей кабачков и делая три шага вперед и один назад, как пилигримы, давшие обет. Двойной ряд солдат республиканской армии протянулся от архиепископства до собора святой Клары, очищая дорогу, разгоняя скопления людей, устраняя все препятствия на пути процессии. Только штыки висели у них на боку, а в дула ружей были воткнуты цветы.

В самом деле, процессия за час должна была пройти расстояние, на которое обычно ей требовалось пятнадцать часов.

Ровно в семь утра Сальвато и его люди — иначе говоря, почетная стража святого Януария, среди которой находился Микеле в своем новом красивом мундире и с хоругвью в руках, где золотыми буквами было начертано «Слава святому Януарию!», — отправились в путь от архиепископства к собору.

Напрасно было бы искать в этой чисто военной церемонии ту свободную непринужденность, что составляет отличительную особенность процессии святого Януария в Неаполе.

Обычно, предоставленная самой себе, процессия движется необузданно, как Дюранс, или независимо, как Луара, и катится людской поток между двойной линией домов, образующих как бы ее берега, то внезапно останавливаясь, неизвестно почему, то возобновляя свой путь, хотя причины, вызывающие остановки и побуждающие возобновлять движение, остаются неведомыми.

Среди этого потока людей не видно было мундиров, сверкающих золотом, украшенных крестами и орденскими лентами; здесь не было неаполитанских офицеров с перевернутой свечой в руке, вокруг которых во время традиционных процессий всегда вертятся три-четыре лаццарони: толкаясь, кувыркаясь, падая, они пытаются подхватить в бумажный пакет капли воска, капающего со свеч, в то время как офицеры, с горделиво поднятой головой, ничуть не интересуясь тем, что происходит у них под ногами, и с королевской щедростью оделяя простолюдинов воском на один-два карлино, лорнируют дам, собравшихся у окон и на балконах, а те, делая вид, что бросают цветы навстречу процессии, кидают свои букеты офицерам в обмен на нежные взгляды.

Было бы столь же напрасно искать в этой толпе возле креста или хоругви, среди народа, окружающего и разделяющего их, непременных участников подобных церемоний — монахов всех орденов и всех мастей: капуцинов, картезианцев, доминиканцев, камальдулов и кармелитов — обутых и босоногих. Не было здесь жирных, толстых, круглых, приземистых, румяных и широкоплечих, шагающих, как на деревенском празднике или сельской ярмарке, без всякого уважения к кресту, который высится над их головами, и к хоругви, которая бросает летучую тень на их лбы; смеясь, распевая, болтая, они предлагают мужчинам табачку из своей роговой табакерки, беременным женщинам дают советы, а небеременным подсказывают номера лотерейных билетов; они бросают плотоядные взгляды, что никак не вяжется с уставом их ордена, на молоденьких девушек, которые видны на порогах домов, на тумбах уличных перекрестков и ступенях дворцов. Не было здесь и других — длинных, тощих, изможденных постами, бледных от воздержания, ослабевших от умерщвления плоти, поднимающих к небу свой словно выточенный из слоновой кости лоб, свои глаза, ввалившиеся и окруженные тенями; эти монахи обычно шагают не видя ничего вокруг, несомые людским потоком, живые призраки, осязаемые фантомы, сделавшие из своей жизни ад в надежде, что этот ад приведет их прямой дорогой в рай, а в дни больших религиозных праздников они пожинают плоды своих монашеских подвигов в виде боязливого уважения, каким их окружают.

Нет! Никаких горожан, никаких монахов, толстых или тощих, аскетичных или плотоядных, следующих за крестом и хоругвью. В узких улицах, переулках и проходах столпился народ: он угрожающе смотрит на французских солдат, которые идут беспечно, не торопясь, среди этой толпы, где каждый сжимает в руке нож, выжидая только минуты, чтобы выхватить его из-за пазухи, из кармана или из-за пояса и вонзить в сердце победившего врага, который уже забыл о своей победе и, замещая монахов, расточает нежные взгляды и любезности прекрасному полу, однако к врагу тот менее благосклонен, и в ответ на свои заигрывания чужеземцы слышат только ропот и скрежет зубов.

Что касается монахов — они там, но прячутся, рассеявшись в толпе, неслышно подстрекая ее к убийствам и восстанию. На этот раз, сколь ни различна их одежда, цель у них одна. И вот, как молния, предвещающая грозу, толпу облетает клич: «Смерть еретикам! Смерть врагам короля и врагам нашей святой веры! Смерть оскорбителям святого Януария! Смерть французам!»

За крестом и хоругвью, которые несли церковнослужители и охранял только Пальюкелла, приближенный Микеле, получивший должность его заместителя и уже сам собравший сотню лаццарони, теперь осыпаемых насмешками своих сотоварищей из толпы и проклятиями монахов, двигались семьдесят пять серебряных статуй второстепенных покровителей Неаполя, составлявших, как мы говорили, свиту святого Януария.

Что касается святого Януария, то накануне ночью его бюст перенесли в собор святой Клары и теперь он покоился на алтаре, выставленный для поклонения верующих.

Этот эскорт святых, который благодаря собранию наиболее почитаемых имен календаря и мартиролога обычно вызывал при своем появлении чувства уважения и благоговения, на сей раз был встречен возмущением настолько сильным, что получал по своему адресу одни лишь проклятия.

И в самом деле, из опасения, как бы большая часть этих святых, чтимых во Франции, не дала святому Януарию совет оказать предпочтение французам, лаццарони, которым стало известно о грешках, в коих блаженные могли бы себя упрекнуть, по мере того как процессия продвигалась вперед, обращались к ним с бранью, обвиняя святого Петра в его предательствах, святого Павла в его идолопоклонстве, святого Августина в его проказах, святую Терезу в ее экстазах, святого Франческо Борджа в его принципах, святого Гаэтано в его беспечности, — и все это вместе с криками, воздающими высокую честь нравам святых и доказывающими, что во главе добродетелей, которые открыли им путь в рай, стоят терпение и самоуничижение.

Каждую из этих статуй несли на плечах шесть человек; им предшествовали шесть священников из тех церквей, где эти святые особенно почитались; при своем появлении статуя вначале вызывала на своем пути восторженные крики, которые, как мы уже сказали, переходили в брань и угрозы с приближением ее к собору святой Клары.

Итак, сопровождаемые то окриками, то угрозами, святые прибыли наконец в собор и там, смиренно принеся дань почтения святому Януарию, заняли перед ним свои места.

Вслед за святыми шествовал архиепископ монсиньор Капече Дзурло, который уже появлялся, как мы видели, в дни мятежа, предшествовавшего приходу французов, и подозревался в связях с патриотами.

Людской поток достиг собора святой Клары и влился в него. Сто двадцать человек Сальвато образовали цепь, идущую от главного входа до клироса, а сам он стоял с саблей в руке у входа в неф.

Опишем зрелище, какое представлял собой собор, до отказа переполненный народом.

На главном алтаре с одной стороны находился бюст святого, с другой — сосуд, содержащий его кровь.

Перед алтарем, охраняя его, стоял каноник; архиепископ, не принимающий участия в подготовке чуда, укрылся под своим балдахином. По обе стороны от алтаря находились трибуны, алтарь же был ровно посередине. На левой трибуне помещались музыканты: каждый с инструментом в руке ожидал мгновения, когда чудо совершится, чтобы восславить его; правая трибуна была заполнена старухами, притязающими на родство со святым Януарием и приходящими сюда обычно для того, чтобы, как мы уже говорили, способствовать чуду благодаря своим кровным связям со святым, но сегодня, наоборот, пришедшими, чтобы помешать чуду совершиться.

От верхней ступени лестницы, ведущей на клирос, протянулась большая балюстрада из позолоченной меди; у ее входа, как уже было сказано, стоял Сальвато с саблей в руке.

Перед этой балюстрадой по обе стороны от входа опускались на колена прихожане.

Каноник, стоявший перед алтарем, держал в руке сосуд с кровью и давал желающим приложиться, показывая всем совершенно застывшую кровь, после чего удовлетворенные верующие удалялись, давая место другим. Эта церемония поклонения крови святого началась в половине девятого утра.

Святой Януарий, который обычно имел день, два и даже три для совершения чуда и порою к концу третьего дня так ничего и не делал, на этот раз располагал всего лишь двумя с половиной часами.

Народ был убежден, что чуда не произойдет, и лаццарони, считая так, да к тому же видя, как в церкви мало французов, договорились, что, если пробьет половину одиннадцатого и чуда не совершится, они расправятся с ними.

Сальвато отдал приказ своим ста двадцати гренадерам, когда пробьет десять и приблизится решительная минута, вытащить цветы из дула ружей и примкнуть штыки.

Если в половине одиннадцатого чуда не будет и послышатся угрозы, надо совершить следующий маневр: сто двадцать гренадеров делают полуоборот — одни направо, другие налево, — берут ружье наперевес, направляют на толпу острие штыков и по команде «огонь!» начинают стрельбу; у каждого француза было по пятьдесят зарядов.

Кроме того, ночью на Меркателло была установлена батарея пушек, чтобы простреливать всю улицу Толедо; другую батарею установили на улице Студи, чтобы держать под обстрелом площадь Пинье и улицу Фориа. Наконец, еще две батареи (одна у стен замка Кастель делл'Ово, другая у площади Витториа) были установлены, чтобы простреливать с одной стороны всю набережную Санта Лючия, с другой — всю набережную Кьяйа.

Кастель Нуово и Кастель дель Кармине, где расположились французские гарнизоны, были готовы к любой неожиданности, и Николино, стоявшему на крепостной стене замка Сант'Эльмо с подзорной трубой в руке, оставалось только подать знак своим артиллеристам, чтобы они открыли огонь, который, как страшный пороховой привод, должен был зажечь Неаполь.

Шампионне стоял у Каподимонте с резервом в три тысячи человек; во главе его он должен был, смотря по обстоятельствам, либо мирно и торжественно вступить в Неаполь, либо броситься в штыковую атаку по улице Толедо. Из этого видно, что, помимо молитвы святому Януарию, которая побуждает последнего в конце концов на что-то решиться, молитвы, на которую сильно рассчитывал Шампионне, были приняты все нужные меры: с одной стороны, французы готовились к нападению, с другой — они были готовы и к защите.

Право, никогда еще столь зловещие слухи не распространялись по улицам Неаполя, проносясь над столь плотной толпой, и никогда тревога более мучительная не охватывала тех, что со своих балконов и из окон наблюдал за толпой, гадая, будет ли установлен мир или снова начнутся убийства, пожары и грабежи.

Среди этой толпы, подстрекая ее к мятежу, находились те самые агенты королевы, кого мы уже не раз видели за работой — Паскуале Де Симоне, Беккайо; и тот страшный калабрийский священник, кюре Ринальди, который, подобно пене, вскипающей на поверхности моря только в часы бури, поднимался со дна общества только в дни смятений и резни.

Все эти крики, шум, угрозы стихли в один миг, как по волшебству, при первом же ударе башенных часов. Толпа замерла, прислушиваясь; но когда часы отзвенели, смутный ропот толпы тотчас перерос в гул, подобный реву штормового прибоя.

Итак, толпа насчитала восемь, девять, десять ударов.

Как только пробило десять часов, среди тишины, воцарившейся на несколько секунд как в церкви, так и на площади, гренадеры Сальвато выдернули цветы из дула ружей и примкнули к ним штыки. Подобные действия разожгли тлеющую в сердцах присутствующих злобу.

До сей поры лаццарони довольствовались тем, что грозили французским офицерам кулаками; теперь они вытащили ножи.

Отвратительные же старухи, именовавшие себя родственницами святого Януария и в силу этого родства считавшие себя вправе свободно общаться с ним, угрожали святому самыми страшными проклятиями, если чудо совершится; никогда еще столько тощих и морщинистых рук не протягивалось к святому; никогда еще столько губ, искривленных гневом и старостью, не изрыгали у подножия алтаря таких грубых оскорблений. Каноник, один из тех, кто, сменяясь каждые полчаса, давал верующим целовать сосуд с кровью, был оглушен и, казалось, близок к помешательству.

Внезапно накатила новая, еще более сокрушительная волна криков и угроз. Причиной тому было появление взвода из двадцати пяти гусаров: с мушкетонами у бедра они быстро проскакали по свободному проходу, оставленному между двойной цепью французских солдат от архиепископства до собора святой Клары. Этот взвод под командой адъютанта Вильнёва, спокойного, бесстрастного, проехал одной из маленьких улочек, огибавших собор, и остановился у задних дверей ризницы.

В это время как раз било десять часов и настала минута затишья, о которой мы говорили.

Вильнёв спешился.

— Друзья мои, — сказал он гусарам, — если в десять тридцать пять я не вернусь и если чудо не совершится, входите в ризницу, невзирая на протесты, угрозы и даже сопротивление, которое вам могут оказать.

Дружное «Да, командир!» было ему ответом.

Вильнёв прошел прямо в ризницу, где собрались все каноники, кроме того, кто подставлял лобызаниям верующих сосуд с кровью; каноники, полные решимости не дать чуду совершиться, в эту минуту как раз ободряли и укрепляли друг друга в своем намерении.

При виде Вильнёва присутствующими овладело замешательство. Однако видя, что перед ними молодой человек, очевидно, из хорошего рода, с лицом добрым и скорее меланхолическим, чем строгим, и что вошел он с улыбкой, они успокоились и даже собрались потребовать у него отчета в столь неподобающем поступке, но тут он сам обратился к ним:

— Дорогие братья, я к вам пришел по поручению генерала.

— С какой целью? — спросил глава капитула голосом довольно твердым.

— Чтобы помочь чуду совершиться, — ответил адъютант.

Каноники протестующе затрясли головами.

— О-о! Вы боитесь, по-видимому, что чуда не произойдет?

— Не скроем от вас, — отвечал глава капитула, — что святой Януарий к этому не склонен.

— Что ж! — сказал Вильнёв. — Я пришел сообщить вам одну вещь, которая, быть может, изменит расположение духа святого.

— Сомневаемся в этом, — ответил хор голосов. Тогда Вильнёв, все еще улыбаясь, приблизился к столу и левой рукой вытащил из кармана пять свертков по сто луидоров каждый, тогда как правой вынул из-за пояса два пистолета; затем, достав часы и положив их между золотом и оружием, произнес:

— Здесь пятьсот луидоров, предназначенных уважаемому капитулу святого Януария, если ровно в десять часов тридцать минут чудо совершится; вы видите, сейчас десять часов четырнадцать минут; итак, у вас остается еще шестнадцать минут на размышление.

— А если чуда не будет? — чуть насмешливым тоном спросил глава капитула.

— А! Ну если так, тогда другое дело, — произнес адъютант спокойно, но уже без улыбки. — Если в десять тридцать чуда не совершится, я перестреляю вас всех от первого до последнего.

Каноники засуетились было, пытаясь скрыться, но Вильнёв, взяв в каждую руку по пистолету, произнес:

— Ни один из вас не шевельнется, за исключением того, кто выйдет отсюда, чтобы совершить чудо.

— Это сделаю я, — сказал глава капитула.

— В десять часов тридцать минут точно, — приказал Вильнёв, — ни минутой раньше и ни минутой позже.

Глава капитула отвесил почтительный поклон и вышел, согнувшись чуть не до земли.

Было десять часов двадцать минут. Вильнёв бросил взгляд на часы.

— У вас имеется еще десять минут, — сказал он. Потом, помолчав и не отрывая глаз от циферблата, продолжал с убийственным хладнокровием:

— У святого Януария остается только пять минут! У святого Януария остается только три минуты! У святого Януария остается только две минуты!

Невозможно представить себе смятение, охватившее всех молящихся: беспрестанно нарастая, оно вылилось в гул, напоминающий рев моря в соединении с грозовыми раскатами, когда часы пробили половину одиннадцатого.

Воцарилась мертвая тишина.

В этой тишине было слышно, как вибрировал последний затихающий звук, и вот, в ту минуту, когда ропот, крики и угрозы готовы были возобновиться, вдруг раздался громкий, ясный голос — то каноник, подняв сосуд с кровью высоко над головой, возгласил:

— Чудо свершилось!

В тот же миг ропот, крики и угрозы смолкли как по волшебству. Все упали на колени и склонились лбом до земли, восклицая: «Слава святому Януарию!» А Микеле, выскочив из собора и став на паперти, закричал, размахивая знаменем:

— Il miracolo e fatto! [18]

Люди на площади упали на колени.

Все колокола Неаполя, начав великолепным оглушительным ансамблем, продолжали трезвонить в полную силу.

Как сказал Шампионне, он знал молитву, на которую святой Януарий не преминет откликнуться.

И в самом деле, как мы видели, святой не остался к ней глух.

Ликующие артиллерийские залпы, раздавшиеся из четырех крепостей, возвестили Неаполю, что святой Януарий высказался в пользу французов.

XCIX. ПАРТЕНОПЕЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА

Едва Шампионне услышал звон колоколов, слившийся с орудийными залпами четырех крепостей, как тотчас понял, что чудо свершилось, и выступил из Каподимонте, чтобы торжественно въехать в Неаполь.

Он ехал через весь город, сначала по улице Кристаллини, потом по площади Пинье, площади Санто Спирито, Меркателло среди бурной радости и тысячекратно повторяемых криков: «Да здравствуют французы!», «Да здравствует Французская республика!», «Да здравствует Партенопейская республика!» Вся эта чернь, которая три дня подряд сражалась против Шампионне, убивала, увечила, сжигала его солдат и всего лишь час тому назад готовилась опять жечь, увечить и убивать, в одну минуту была укрощена чудом святого Януария; с того мгновения, как святой взял сторону французов, у всех этих людей не находилось более никаких причин выступать против них,

— Святой Януарий лучше нас знает, как ему поступить, — говорили они. — Последуем же за святым Януарием!

Со стороны mezzo ceto и знати, кого вторжение французов избавило от бурбонской тирании, радости и энтузиазма было не меньше. Все окна украсились трехцветными французскими и трехцветными неаполитанскими флагами, которые, развеваясь, смешивали свои цвета. Тысячи молодых женщин, высовываясь из окон, размахивали платками и кричали: «Да здравствует Республика!», «Да здравствуют французы!», «Да здравствует главнокомандующий!» Дети бежали с желтыми, красными и синими флажками перед его лошадью. Правда, еще оставалось несколько пятен крови на мостовой, кое-где дымились развалины домов, но трупы исчезли; в этой стране, живущей ощущением наступившей минуты, где грозы проходят, не оставляя следа на лазури неба, траур уже был забыт.

Шампионне направился прямо в собор, где архиепископ Капече Дзурло служил «Те Deum» перед бюстом и кровью святого Януария, выставленными на всеобщее обозрение; в знак признательности за особое покровительство, оказанное святым французам, Шампионне преподнес ему в дар усыпанную бриллиантами митру, которую святой соблаговолил принять и позволил надеть на себя, не выказывая никакого сопротивления.

Мы увидим позднее, во что обошлась ему проявленная к французам слабость.

Пока в соборе служили «Те Deum», на стенах города появилось следующее воззвание:

«Неаполитанцы![19]

Будьте свободны и умейте пользоваться своей свободой. Французская республика найдет в вашем счастье возмещение за свои тяготы и потери в боях. Если среди вас еще остались приверженцы павшего правительства, они вольны покинуть эту землю: пусть бегут из той страны, где все теперь граждане, пусть рабы возвращаются к рабам. Начиная с этой минуты французская армия будет именоваться армией неаполитанской и дает клятвенное обещание поддерживать ваши права и защищать вас своим оружием всякий раз, как этого потребуют интересы вашей свободы. Французы клянутся уважать вашу религию, священные права собственности и личности. Новые магистраты, выбранные вами, своим отечески мудрым управлением будут охранять спокойствие и счастье граждан, уничтожат страхи невежества, успокоят ярость фанатизма и выкажут вам столько любви, сколько вероломства выказывало вам павшее правительство».

Перед тем как выйти из собора, Шампионне отпустил Сальвато и назначил почетный караул для сопровождения святого Януария в архиепископство и охраны его там под девизом: «Уважение святому Януарию».

С утра, в предвидении того, что святой Януарий соблаговолит сотворить чудо (Шампионне в благоволении святого нисколько не сомневался), уже было создано временное правительство и назначено шесть комитетов: главный, внутренних дел, военный, финансов, правосудия и полиции и, наконец, законодательный. Все члены комитетов вошли во временное правительство.

Чирилло и Мантонне, изображенные в первых главах нашего повествования, стали членами временного правительства, а Мантонне, кроме того, еще военным министром; Этторе Карафа был назначен командующим неаполитанским легионом; Скипани займет одну из первых командных должностей в армии после ее реорганизации; Николино сохранил свой пост коменданта замка Сант'Эльмо; Веласко пожелал остаться всего лишь волонтёром.

Из собора Шампионне отправился в церковь Сан Ло-ренцо. Для неаполитанцев, которые с XII века не имели самоуправления, эта церковь была чем-то вроде ратуши, где в дни тревог и опасностей собирались на совещание избранники народа и его вожди. Генерала сопровождали члены временного правительства, которые, как было уже сказано, одновременно состояли членами разных комитетов.

Там, перед огромной толпой, Шампионне взял слово и произнес на прекрасном итальянском языке:

— Граждане, вам предстоит временно управлять Неаполитанской республикой, пока постоянное правительство не будет избрано народом; а до тех пор вы сами — и те, кто учреждает новую власть, и те, кто будет избран править согласно законам, введение которых и было целью этой революции, — призваны облегчить тяжкий труд, который потребует установление новых законов; именно в этой надежде я и возлагаю на вас временно обязанности законодателей и правителей. Итак, у вас будет неограниченная власть, но в то же время на вас ляжет и огромная ответственность. Подумайте только, в ваших руках общественное благополучие или горчайшие бедствия вашего отечества, ваша слава или ваш позор. Мне предстояло назначить вас, и ваши имена стали известны мне не по особому предпочтению и не в результате интриги. Вашей единственной рекомендацией было ваше доброе имя; вы ответите на наше доверие честным трудом, и мы увидим в вас людей не только талантливых, но еще и молодых, горячих, искренних патриотов своей родины.

Устанавливая Неаполитанскую республику, вы возьмете за образец, насколько позволят нравы и законы вашей страны, конституцию Франции, матери новой республики и новой цивилизации.

Управляя своим отечеством, создайте Партенопейскую республику, подругу, союзницу, сестру республики Французской. Пусть они будут едины, пусть они будут нераздельны! Не надейтесь, что вы можете быть счастливы без нее. Если Французская республика пошатнется, республика Неаполитанская падет.

Французская армия, которая гарантирует вам свободу, примет, как я уже говорил, имя армии неаполитанской. Она будет охранять ваши права и поможет вам в ваших трудах. Она будет сражаться вместе с вами и за вас и, умирая ради вашего блага, не потребует у вас ничего, кроме единения и дружбы!

Эта речь закончилась под восторженные аплодисменты и крики радости. Многие в толпе плакали. Такое зрелище было новым для этой страны, такие слова были неизвестны неаполитанцам. Впервые перед ними был провозглашен великий закон братства народов — высший обет сердца, последнее слово человеческой цивилизации.

Итак, этот день 24 января 1799 года стал праздником для неаполитанцев, таким же, как 14 июля для французов.

Республиканцы обнимались, встречаясь на улицах, и в порыве благодарности обращали взоры к небу. Впервые в Неаполе люди почувствовали себя свободными душой и телом. Революция 1647 года была революцией народа, сугубо материальной и каждоминутно грозной; революция 1799 года была революцией буржуазии и знати, другими словами, чисто духовной и бесконечно милосердной. Революция Мазаньелло была отстаиванием национальных прав народом побежденным у народа победившего. Революция Шампионне была отстаиванием свободы, которую порабощенный народ вырвал у своего поработителя. В этом — огромная разница между двумя революциями, и от первой до второй — огромный шаг вперед.

В это время произошла одна трогательная история.

Мы уже говорили о трех первых мучениках итальянской свободы — Витальяни, Гальяни и Эммануэле Де Део. Последнему предлагали оставить жизнь, если он выдаст своих соучастников, но он отказался. По возрасту это были дети: всем троим вместе еле насчитывалось шестьдесят два года. Двое из них были повешены, а поскольку их казнь вызвала волнение в народе, третий, Витальяни, был заколот кинжалом. Это сделал палач, испугавшись, как бы по милости восставшего народа жертва не ускользнула от него; мертвый, Витальяни был повешен с кровоточащей, как у Христа, раной в боку. И вот теперь стихийно составилась депутация патриотов и около десяти тысяч граждан собралось во имя нарождающейся свободы приветствовать семьи этих благородных юношей, чья кровь освятила место, где будет воздвигнуто дерево Свободы.

Вечером фейерверки зажглись на всех улицах и площадях Неаполя, и, словно желая объединиться со святым Януарием, соперничающий с ним в славе Везувий выбросил в небо огненные языки, скорее означавшие его участие в общей радости, чем угрозу. Это пламя, немое и без лавы, казалось своего рода неопалимой купиной, политическим Синаем.

Микеле-дурачок, одетый в свой блистательный мундир, сидя на великолепном скакуне среди своего войска лаццарони и выкрикивая «Да здравствует свобода!», как накануне кричал «Да здравствует король!», говорил всем этим людям:

— Сегодня утром вы видели, как святой Януарий стал якобинцем, а сегодня вечером Везувий надел красный колпак!

С. БУРЯ

Читатель помнит, что, задержавшись в неаполитанском порту из-за неблагоприятных ветров с 21 по 23 января, Нельсон сумел воспользоваться сильным норд-вестом и наконец сняться с якоря к трем часам пополудни; в тот же вечер английский флот исчез в сумерках, поравнявшись с островом Капри.

Гордясь предпочтением, оказанным ему королевой, Нельсон сделал все, чтобы отблагодарить ее за эту милость, и, когда августейшие беглецы явились к нему просить гостеприимства, на борту «Авангарда» в течение трех дней были приняты все меры для размещения гостей с наибольшими удобствами.

Сохранив за собой каюту на юте, Нельсон велел приготовить для короля, королевы и юных принцев большую офицерскую каюту за верхней батареей. Пушки исчезли за драпировками, а промежутки между орудиями превратились как бы в отдельные апартаменты, убранные с большим изяществом.

Министры и придворные, которых король соблаговолил взять с собой в Палермо, обосновались в офицерской кают-компании — другими словами, в той части нижней палубы, вокруг которой располагаются каюты.

Караччоло поступил еще лучше: он отдал собственную каюту наследному принцу и принцессе Клементине; офицерскую кают-компанию предоставили свите.

Внезапная перемена ветра, благодаря которой Нельсон мог сняться с якоря, произошла, как мы уже сказали, между тремя и четырьмя часами пополудни. Ветер сменился с южного на вест-норд-вест.

Едва Нельсон заметил эту перемену, как тотчас дал своему флаг-капитану Генри, к которому он относился скорее как к другу, чем как к подчиненному, приказ сниматься с якоря.

— Следует ли нам подняться поближе к Капри? — спросил капитан.

— При таком ветре это не нужно, — отвечал Нельсон. — Мы идем при полном бакштаге, и это наилучший курс для «Авангарда».

Генри с минуту изучал направление ветра, затем покачал головою:

— Не думаю, чтобы этот ветер удержался.

— Что делать! Воспользуемся тем, что есть… Хотя я готов умереть сам и пожертвовать жизнью всех моих людей, от первого до последнего, ради короля и королевской семьи, я буду считать их величества в безопасности только тогда, когда они будут в Палермо.

— Какие сигналы подать другим судам?

— Сняться, как мы, с якоря, идти в кильватере за нами, в направлении Палермо, маневрируя самостоятельно.

Сигналы были поданы, и стало видно, как суда выходили в открытое море. Но вблизи Капри ветер с наступлением ночи спал, подтверждая правоту слов флаг-капитана Генри.

Это временное затишье дало возможность именитым беглецам, больным и измученным, хотя бы немного перекусить и отдохнуть.

Излишне говорить, что Эмма Лайонна не последовала за своим мужем в офицерскую кают-компанию, а осталась при королеве.

Тотчас же по окончании ужина Нельсон, присутствовавший на королевской трапезе, поднялся на палубу. Часть предсказаний Генри уже сбылась: ветер действительно стих, однако капитан опасался к концу ночи если не бури, то, по меньшей мере, шквала.

Король бросился на постель, но уснуть не мог. Фердинанд столь же мало был моряком, сколь и солдатом. Величие морской стихии, могучее движение морских валов — то, что пленяет поэтические умы, от него совершенно ускользало. О море он знал лишь то, что оно приносит недомогание и таит в себе опасность.

Наконец к полуночи король, который прежде никогда не страдал бессонницей, а теперь то и дело переворачивался с боку на бок, тщетно стараясь уснуть, соскочил с кровати и в сопровождении своего верного Юпитера, разделявшего болезнь своего господина, вышел через командирский люк и стал подниматься на ют по одному из двух ведущих туда трапов.

В ту минуту когда его голова появилась над палубой, он увидел в трех шагах от себя Нельсона и Генри, казалось с беспокойством вглядывавшихся в горизонт.

— Ты был прав, Генри, твой опыт не обманул тебя. В море я всего лишь морской солдат, ты же прирожденный моряк. Ветер не только не стих, но сейчас обрушится на нас шквалом.

— Не говоря уже о том, милорд, — отвечал Генри, — что мы совсем не готовы его принять. Нам следовало взять тот же курс, что и «Минерва».

Нельсон не мог удержаться, чтобы движением не выразить досаду.

— Я не более, чем ваша милость, люблю этого гордеца Караччоло, но согласитесь, милорд, что комплимент, который вы изволили только что сделать мне, заслуживает и он. Это настоящий моряк, и вот тому доказательство: проходя между Капри и мысом Кампанелла, он оставит под ветром Капри, что смягчит для него ярость шквала, тогда как мы в полной мере примем его, не избавившись ни от одной капли дождя, ни от единого порыва ветра. А он войдет в залив Салерно с подветренной стороны.

Нельсон с беспокойством обернулся к большой черной массе, встававшей перед ним; со стороны юго-запада им не предоставлялось никакого прикрытия.

— Что ж, — сказал он, — мы еще за целую милю от Капри.

— Хотел бы я быть от него за десять миль, — пробормотал сквозь зубы Генри, однако недостаточно тихо, чтобы Нельсон его не услышал.

С запада налетел порыв ветра, предвестник шквала, о котором говорил капитан.

— Велите спустить брамселя и держаться к ветру!

— Ваша милость не боится за рангоут? — спросил Генри.

— Я боюсь берега, вот и все, — ответил Нельсон.

Чистым и звучным голосом моряка, повелевающего ветрами и волнами, Генри повторил приказ, относившийся одновременно к вахтенным и к рулевому:

— Спустить брамселя! Держать круче!

Король слышал этот разговор и эту команду, но ничего не понял и только угадал, что им грозит какая-то опасность и она идет с запада.

Он поднялся на ют и, хотя Нельсон понимал по-итальянски не лучше, чем Фердинанд по-английски, спросил его:

— Разве есть опасность, милорд?

Нельсон поклонился королю и, обернувшись к Генри, сказал:

— Кажется, его величество оказали мне честь спросить меня о чем-то? Ответьте, Генри, если вы поняли, о чем спрашивал король.

— Государь, кораблю, которым управляет лорд Нельсон, никакая опасность грозить не может, потому что предвидение милорда опережает всякую беду; но только я полагаю, что нас скоро настигнет шквал.

— Шквал чего? — осведомился король.

— Шквал ветра, — ответил Генри, не в силах сдержать улыбку.

— Да? Однако я нахожу, что погода не так уж плоха, — заметил король, взглянув на небо над своей головой: луна скользила по небу, окутанному облаками, между которыми проглядывала густая синева.

— Нужно смотреть не вверх, государь, а вперед, на горизонт. Изволит ли ваше величество видеть эту черную линию, медленно поднимающуюся в небо, отделяясь от моря, такого же мрачного, как и она, чертой света, похожей на серебряную нить? Через десять минут она разразится грозой над нашими головами.

Пронесся второй порыв ветра, отягченного влагой; под его натиском «Авангард» накренился и заскрипел.

— Взять грот на гитовы! — отдал приказ Нельсон, предоставив Генри продолжать разговор с королем. — Спустить большой кливер!

Этот маневр был выполнен с быстротой, свидетельствующей о том, что экипаж понимал всю важность полученного приказания, и судно, освобожденное от части парусов, шло под контр-бизанью, тремя марселями и малым кливером.

Нельсон подошел к Генри и сказал ему несколько слов по-английски.

— Государь, — обратился капитан к королю, — его милость просит меня заметить вашему величеству, что через несколько минут на нас обрушится шквал и, если вы останетесь на палубе, дождь отнесется к вам не с большим уважением, чем к последнему из наших гардемаринов.

— Могу ли я успокоить королеву и сказать ей, что опасности нет? — спросил король, который сам был не прочь, чтобы заодно успокоили его самого.

— Да, государь. С Божьей помощью милорд и я отвечаем за все.

Король спустился вниз, как всегда сопровождаемый Юпитером; пес, то ли страдая от морской болезни, то ли предчувствуя приближающуюся опасность (это бывает иногда с животными), плелся за ним, тихонько скуля.

Что и предсказывал Генри, едва успели истечь несколько минут, как на «Авангард» обрушился шквал и под ужасающий аккомпанемент грома и потоков дождя объявил войну водной стихии.

Несчастья преследовали Фердинанда: если вначале его предала земля, то теперь ему изменяло море.

Несмотря на уверения короля, королева при первых же сотрясениях и скрипе судна поняла, что «Авангард» находится во власти урагана. Немедленно переведенная вниз, она стала внимательно прислушиваться к торопливому беспорядочному топоту матросов и по усилиям людей, боровшихся с морской стихией, поняла, сколь велика опасность. Она сидела в постели, окруженная всей семьей. Эмма, по обыкновению, лежала у ее ног.

Леди Гамильтон, не страдавшая морской болезнью, всецело посвятила себя заботам о королеве, юных принцессах и двух юных принцах — Альберто и Леопольдо. Она вставала лишь затем, чтобы подать чашку чая одним, стакан со сладкой водой другим, чтобы поцеловать в лоб августейшую подругу и подбодрить ее несколькими словами, вселяющими мужество и выражающими ее преданность.

Через полчаса Нельсон спустился к ним в каюту. Шквал утих; но если иногда, проносясь, он только очищает небо, то порою бывает и предвестником бури. Поэтому Нельсон не мог с уверенностью сказать королеве, что худшее позади и ночь пройдет спокойно.

По ее приглашению он сел и принял чашку чая. Дети королевы спали; усталость и беззаботность возраста взяли верх над страхом, который, так же как и морская болезнь, не давал уснуть их родителям.

Нельсон пробыл в большой каюте около четверти часа и в последние пять минут, казалось, прислушивался к движениям судна, как вдруг в дверь постучались; в ответ на приглашение королевы войти дверь отворилась и на пороге появился молодой офицер.

Очевидно, он пришел за Нельсоном.

— Это вы, Паркинсон? — спросил адмирал. — В чем дело?

— Милорд, — ответил молодой человек, — меня прислал капитан Генри; он просил передать вашей милости, что за последние пять минут ветер переменился на южный и, если мы будем идти тем же галсом, нас бросит на Капри.

— Что ж, поверните на другой галс, идите левым, — ответил Нельсон.

— Милорд, море беспокойно, судно изношено и потеряло скорость.

— Так вы боитесь, что вам не удастся изменить галс?

— Судно сносит назад.

Нельсон поднялся, с улыбкой поклонился королю и королеве и вышел вслед за лейтенантом.

Король не знал английского языка, — мы уже говорили об этом; королева знала, однако морские термины были ей неизвестны. Она поняла лишь, что возникла новая опасность, и вопрошающе посмотрела на Эмму.

— Кажется, нужно выполнить какой-то трудный маневр, — ответила та, — и они не решаются на это без милорда.

Королева нахмурила брови и насторожилась, из уст короля вырвался тихий стон; Эмма, пошатываясь, прошла по колеблющемуся полу к двери и прислушалась.

Нельсон, понимая опасность, быстро поднялся на ют. Ветер, как сказал лейтенант Паркинсон, внезапно переменился: теперь дул сирокко и судно оказалось прямо под встречным ветром.

Адмирал быстрым тревожным взором обвел все вокруг. Погода, все еще облачная, стала, однако, проясняться. Налево от них вырисовывался остров Капри; судно приблизилось к нему настолько, что при бледном свете луны, проглядывавшей сквозь облака, можно было разглядеть белые точки: то были дома. Но особенно ясно выделялась среди темноты широкая бахрома пены, опоясывающая берег острова, — свидетельство ярости разбивавшихся там валов.

Едва Нельсон успел оглядеться, как ему сразу стала ясна обстановка. Корабль вышел из ветра, сменившегося на южный; мачты, перегруженные парусами, трещали. Громким голосом, хорошо известным всему экипажу, он крикнул:

— Переложить руль! Поворот оверштаг! — И, обращаясь к капитану Генри, добавил: — Поворачиваем назад!

Маневр был опасен: если бы судно не удалось повернуть, его швырнуло бы на берег.

Лишь только корабль начал делать поворот, как, словно поняв приказ Нельсона, небо и море будто сговорились ему воспротивиться. По мере того как фор-марсель все сильнее гнул стеньгу книзу, она сгибалась как тростник и зловеще трещала. Если бы она сломалась, корабль ждала бы гибель.

В этот миг смертельной тревоги Нельсон почувствовал, что кто-то легко коснулся его плеча. Он повернул голову: перед ним стояла Эмма.

Его губы прижались ко лбу молодой женщины с какой-то лихорадочной страстью, и, топнув ногою о палубу, словно корабль мог услышать его, он пробормотал:

— Повернись, повернись же!

И судно повиновалось. Оно совершило поворот и после нескольких минут колебания взяло курс левым галсом на запад-северо-запад.

— Отлично! — пробормотал Нельсон, переведя дыхание, — теперь перед нами до берега полтораста льё открытого моря!

— Дорогая леди Гамильтон, — раздался голос за ее спиной, — будьте добры, переведите мне на итальянский то, что сейчас сказал милорд.

Это был король; увидев, что Эмма выходит, он пошел вслед за нею и поднялся на ют.

Эмма пояснила ему слова Нельсона.

— Но, — заметил Фердинанд, не имевший ни малейшего понятия о мореходном искусстве, — по-моему, мы сейчас плывем отнюдь не к Сицилии, а напротив, судно, как говорят моряки, взяло курс на Корсику.

Эмма передала это замечание адмиралу.

— Государь, — произнес Нельсон с легким нетерпением, — сейчас мы поднимаемся к ветру, чтобы делать галсы, и если его величество окажет мне честь, немного задержавшись на юте, то минут через двадцать мы увидим, что судно поворачивает на другой галс и наверстывает потерянное время и путь.

— На другой галс? Да, понимаю, — сказал король. — Это означает то, что вы сейчас проделали. Но не могли бы вы поворачивать на другой галс не так часто? Мне показалось, будто вы вытрясли из меня всю душу.

— Государь, если бы мы находились в Атлантическом океане и шли против ветра и я направлялся бы от Азорских островов в Рио-де-Жанейро, то, чтобы избавить ваше величество от нездоровья, которому я сам подвержен и потому хорошо его знаю, мы могли бы поворачивать на другой галс через шестьдесят-восемьдесят миль; но мы находимся в Средиземном море, идем из Неаполя в Палермо и вынуждены менять галсы через каждые три мили и даже чаще. Впрочем, — продолжал Нельсон, бросив взгляд на Капри, от которого они все более удалялись, — ваше величество может спокойно вернуться к себе и ободрить королеву. Я ручаюсь за все.

Король вздохнул с облегчением, хотя он не столь уж много понял из сказанного Нельсоном. Но адмирал говорил с таким хладнокровием, что его убежденность проникла в сердце Эммы и от нее передалась королю.

Фердинанд спустился вниз сообщить, что опасность миновала и что Эмма, идущая за ним, подтвердит эту весть.

Эмма действительно шла следом за королем; но так как по дороге она зашла еще в каюту Нельсона, то лишь полчаса спустя королева смогла, окончательно успокоившись, задремать, склонясь на плечо подруги.

CI. «АВАНГАРД» И «МИНЕРВА»

Шквал, чуть не разбивший судно Нельсона о берега Капри, обрушился и на корабль Караччоло, но с меньшей силой. Прежде всего ярость ветра умерилась тем, что он налетел на высокие вершины Капри, а «Минерва» находилась с подветренной стороны острова; к тому же неаполитанский адмирал, управляя более легким судном, мог маневрировать им с большей ловкостью, чем Нельсон своим тяжелым «Авангардом», к тому же еще сильно пострадавшим при Абукире.

Вот почему, когда с первыми лучами солнца, после двух-трех часов отдыха Нельсон снова поднялся на ют, он увидел, что, в то время как его судну с большим трудом удалось лишь обойти Капри, фрегат Караччоло уже виднеется возле мыса Ликоса, то есть на пятнадцать — двадцать миль впереди. Больше того: тогда как Нельсон шел всего лишь под тремя марселями, контр-бизанью и малым кливером, неаполитанский фрегат сохранил все свои паруса и при каждом повороте на другой галс выбирался на ветер.

К несчастью, тут и король тоже поднялся на ют и увидел Нельсона: с подзорной трубой в руке тот следил ревнивым взором за продвижением «Минервы».

— Ну, так где же мы? — спросил он капитана Генри.

— Государь, вы видите сами, — отвечал тот, — мы только что обогнули Капри.

— Как! — воскликнул король. — Эта скала все еще Капри?

— Да, государь!

— Значит, со вчерашнего дня, с трех часов пополудни, мы прошли всего двадцать шесть-двадцать восемь миль?

— Почти что так.

— Что говорит король? — осведомился Нельсон.

— Он удивлен, что мы прошли так мало, милорд. Нельсон пожал плечами. Король угадал вопрос адмирала и ответ капитана, и, так как жест

Нельсона показался ему не слишком почтительным, он решил отомстить адмиралу, унизив его гордость.

— Что рассматривал милорд, когда я поднялся на ют?

— Судно под ветром, идущее с нами.

— Вы хотите сказать — впереди нас, капитан.

— И то и другое, государь.

— А что это за судно? Я не допускаю, что оно принадлежит нашему флоту.

— Почему же, государь?

— Потому что, так как «Авангард» — лучший корабль, а милорд Нельсон — лучший моряк флота, ни один корабль и ни один капитан, мне кажется, не могут их опередить.

— Что говорит король? — спросил Нельсон.

Генри перевел английскому адмиралу ответ Фердинанда. Нельсон закусил губу.

— Король прав, — сказал он, — никто не должен обгонять флагманское судно, особенно если ему предоставлена честь нести на своем борту их величества. Тот, кто совершил этот неучтивый поступок, должен понести наказание, и сейчас же. Капитан Генри, подайте сигнал князю Караччоло замедлить ход и ждать нас.

Фердинанд угадал по лицу Нельсона, что удар попал в цель, и, поняв по его тону, отрывистому и повелительному, что английский адмирал отдал приказ, перевел взгляд на капитана Генри, желая проследить, как этот приказ будет исполняться.

Генри спустился вниз и через короткое время вернулся с несколькими флагами, которые он сам в определенном порядке прикрепил к сигнальному фалу.

— Предупредили ли вы королеву, что сейчас будет сделан пушечный выстрел и что ей не следует беспокоиться? — спросил Нельсон.

— Да, милорд, — ответил Генри.

И действительно, в ту же минуту раздался орудийный выстрел и клуб дыма отделился от батареи на верхней палубе.

Одновременно пять флагов, принесенных Генри, взвились на сигнальном фале, передавая приказ Нельсона во всей его категоричности.

Выстрел из пушки был дан с целью привлечь внимание «Минервы»; та подняла флаг, указывающий, что сигнал с «Авангарда» принят.

Каково бы ни было впечатление, произведенное на Караччоло полученными сигналами, он немедленно повиновался.

Он спустил брамселя, взял на гитовы фок и грот и оставил паруса, которые полоскались на ветру.

Нельсон в подзорную трубу следил за тем, как «Минерва» исполняла его приказ. Он видел, как повисали ее паруса: у фрегата остались только контр-бизань и кливер, и судно потеряло треть своей скорости, тогда как Нельсон, напротив, заметил, что наступило некоторое затишье, и поднял все паруса, включая брамсель.

За несколько часов «Авангард» наверстал расстояние и перегнал «Минерву». Только тогда Караччоло снова поднял паруса.

И хотя «Минерва» шла только под марселями, контр-бизанью и кливерами и держалась на четверть мили позади «Авангарда», она ни на пядь не отставала от тяжелого колосса, шедшего под всеми парусами.

Видя, с какой легкостью маневрирует «Минерва» и как, подобно хорошему коню, она повинуется своему командиру, Фердинанд начал жалеть, что не отправился в путь со своим старым приятелем Караччоло, хотя и обещал это ему прежде, а предпочел «Авангард».

Он спустился в большую каюту и нашел, что королева и юные принцессы почти успокоились. После минувшей ночи они немного поспали. Один маленький принц Альберто, хрупкий, болезненный ребенок, мучился непрерывной рвотой и не сходил с рук Эммы Лайонны: с чудесной самоотверженностью, забыв об отдыхе, она всецело посвятила себя заботам о королеве и ее детях.

Весь день судно меняло галсы, только повороты его становились все более затрудненными по мере того, как ветер все более поворачивал на южный. С каждым поворотом на другой галс страдания маленького принца усиливались.

К трем часам пополудни Эмма поднялась на палубу. Ничто, кроме ее присутствия, не могло разгладить морщин на лбу Нельсона. Эмма пришла сказать, что принцу очень плохо и королева спрашивает, нельзя ли пристать к какому-нибудь берегу или изменить путь.

Корабль находился недалеко от Амантеа и мог бы войти в залив Санта Эуфемия. Но что подумает Караччоло? Что «Авангард» не в состоянии идти дальше и что победитель людей Нельсон был сам побежден морем?

Его неудачи на море были так же известны, как и его победы. Не прошло и полугода с того времени, как его судно, борясь с ветром в Лионском заливе, потеряло три свои мачты и, как блокшив, вернулось в порт Кальяри на буксире другого, менее поврежденного судна.

Опытным взором моряка, которому понятны все приметы близкой опасности, Нельсон вглядывался в горизонт.

Погода не обнадеживала. Солнце, затерянное в облаках, едва светило сквозь них слабым желтоватым пламенем и медленно спускалось к западу, окрашивая небо в радужные тона, что предвещает ветер ночью или на следующий день и говорит лоцманам: «Берегись беды, солнце стало на якорь!». Стромболи, откуда уже доносились отдаленные раскаты, как и архипелаг, среди которого он возвышался, совершенно затерялся в густой массе тумана, казалось плывшего по морю навстречу беглецам. С противоположной стороны, то есть с севера, несколько прояснилось; но, насколько хватало глаз, на море не видно было ни одного судна, кроме «Минервы», которая, проделывая точно такие же маневры, как «Авангард», казалась его тенью. Другие суда, воспользовавшись позволением Нельсона «маневрировать самостоятельно», или нашли пристанище в порту Кастелламмаре, или, повернув на запад, ушли в открытое море.

Если бы ветер удержался и судно продолжало свой путь в Палермо, ему предстояло бы лавировать всю ночь и, вероятно, весь последующий день.

Это означало бы еще два-три дня морского пути, а леди Гамильтон утверждала, что маленький принц этого не вынесет.

Однако если при том же ветре судно взяло бы курс на Мессину и шло открытым морем, то можно было бы, несмотря на встречный ветер, воспользовавшись течением, ночью войти в гавань.

Поступая так, Нельсон не искал укрытия в гавани: он повиновался приказу королевы. Итак, было решено в пользу Мессины.

— Генри, — сказал он, — дайте сигнал «Минерве».

— Какой?

Наступила минута молчания.

Нельсон раздумывал, в каких выражениях составить приказ, чтобы пощадить свое самолюбие.

— Король дает «Авангарду» приказ идти в Мессину, — сказал он. — «Минерва» может продолжать свой путь в Палермо.

Спустя пять минут приказ был передан.

Караччоло ответил, что он повинуется.

Нельсону оставалось только слегка изменить положение парусов, чтобы выйти в открытое море, куда его мог погнать южный ветер; рулевой получил приказ держать на юго-юго-восток — так, чтобы Салина была по ветру, — и пройти между Панареа и Липари. Если бы погода окончательно испортилась, то, избавившись от раздражающего присутствия Караччоло, Нельсон укрылся бы в заливе Санта Эуфемия.

Отдав приказ, Нельсон бросил последний взгляд на «Минерву», продолжавшую, лавируя по бурным волнам, лететь с легкостью птицы, и, оставив на Генри управление кораблем, сошел в большую каюту, куда был подан обед.

Никто не спешил к столу, даже король Фердинанд, который вообще любил покушать.

Сначала морская болезнь, потом глухая постоянная тревога отбили у него всякий аппетит. Однако вид Нельсона, как всегда, успокоил именитых беглецов, и все приблизились к столу, кроме Эммы Лайонны и маленького принца: рвота у него усилилась вдвое и приобрела угрожающий характер.

Корабельный хирург, доктор Битти, дважды посещал королевское дитя. Но ему были неизвестны еще и поныне неведомые науке средства, что могут остановить эту страшную болезнь.

Доктор ограничился тем, что рекомендовал чай и лимонад в больших количествах. Маленький принц принимал все только из рук Эммы Лайонны, так что королева — она, впрочем, не понимала всей серьезности его положения — в порыве материнской ревности всецело предоставила ребенка заботам леди Гамильтон.

Что касается короля, то он был довольно бесчувствен к страданиям других, и, хотя любил своих детей больше, чем королева, собственные заботы помешали ему обратить на болезнь маленького принца то внимание, которого она заслуживала.

Нельсон подошел к ребенку, чтобы приблизиться к Эмме Лайонне.

С некоторого времени ветер стал стихать, но судно тяжело подрагивало, раскачиваемое легкой зыбью. Теперь к страданиям от перемены галсов прибавилась пытка от бортовой качки.

— Взгляните! — сказала Эмма, протягивая Нельсону почти безжизненное тело ребенка.

— Да, теперь я понимаю, почему королева просила меня войти в какую-нибудь гавань. К несчастью, я не знаю ни одной гавани во всем Липарском архипелаге, которая могла бы принять судно таких размеров, как «Авангард», особенно когда ему доверены судьбы королевства, а мы еще далеко от Мессины, Милаццо или залива Санта Эуфемия.

— Мне кажется, что буря стихает, — заметила Эмма.

— Вы хотите сказать — стихает ветер, потому что бури сегодня не было. Бог да сохранит нас, миледи, от бури, особенно в этих местах! Да, ветер спал; но это только временное затишье, и, не скрою от вас, я боюсь, что нынешняя ночь будет хуже минувшей.

— Ваши слова не слишком утешительны, милорд, — сказала королева: она тихо подошла к каюте и, зная английский язык, поняла, о чем говорил Нельсон.

— Но ваше величество, по крайней мере, могут быть уверены, что уважение и преданность неизменно берегут вас.

В это мгновение дверь большой каюты открылась и лейтенант Паркинсон осведомился, не в апартаментах ли их величеств находится адмирал.

Нельсон услышал голос молодого офицера и пошел ему навстречу.

Они вполголоса обменялись несколькими словами.

— Хорошо! — произнес Нельсон довольно громко и перешел на повелительный тон: — Закрепить пушки, принайтовить их самыми крепкими канатами, какие только можно найти. Я поднимаюсь на палубу… Государыня, — обратился он к королеве, — если бы я не имел на борту столь драгоценный груз, я предоставил бы капитану Генри управлять судном по его усмотрению; но, имея честь сопровождать ваше величество, я беру на себя заботу командовать кораблем сам. Пусть ваше величество ни о чем не беспокоится, даже если я вынужден лишить себя счастья находиться рядом с ней.

И он быстро направился к двери.

— Постойте, постойте, милорд, — сказал Фердинанд, — я подымусь вместе с вами.

— Что говорит его величество? — спросил Нельсон, не владевший итальянским языком.

Королева перевела ему слова мужа.

— Ради Бога, государыня, уговорите короля остаться здесь! Его присутствие на юте будет смущать офицеров и затруднит управление судном.

Королева объяснила супругу просьбу Нельсона.

— Ах, Караччоло, Караччоло! — вздохнул король, падая в кресло.

CII. БУРЯ (Продолжение)

Ступив на ют, Нельсон увидел нечто не только серьезное, но вообще небывалое на море и на борту судна.

Серьезное — это был не просто шквал, но буря, охватившая уже весь небосклон.

Небывалое — это была буссоль, стрелка которой потеряла равновесие и все время колебалась, отклоняясь с севера на восток.

Нельсон сразу понял, что близость вулкана породила магнитные токи, а их действию подчинилась стрелка буссоли.

К несчастью, ночь выдалась темная; на небе не светилась ни одна звезда, которой можно было бы руководствоваться при отсутствии буссоли, сошедшей с ума.

Если бы южный ветер продолжал стихать и море успокаивалось, опасность становилась бы все меньше и даже совсем бы исчезла: судно легло бы в дрейф и спокойно дождалось утра. Но, на беду, все шло не так, и вскоре стало ясно, что направление ветра изменилось: стихая на юге, он начинает дуть с другой стороны.

Последние порывы южного ветра постепенно слабели и наконец совсем замерли; вскоре стало слышно, как тяжелые паруса бьются о мачты. Угрожающая тишина спустилась на море. Матросы и офицеры тревожно переглянулись: тишина неба казалась передышкой, дарованной великодушным, но смертельным врагом своему противнику, чтобы дать ему время приготовиться к решительной схватке. Вдруг к небу взметнулся столб огня. Волны угрюмо бились о борт судна, и из глубин моря подымались на поверхность неведомые звуки, полные таинственной торжественности.

— Страшная ночь ожидает нас, милорд, — сказал Генри.

— Не более страшная, чем день Абукира.

— Не гром ли там слышен? И если гром, то почему буря надвигается сзади, а гром грохочет впереди?

— Это не гром, Генри. Это вулкан Стромболи. Сейчас налетит шквал, и он будет страшен! Прикажите убрать брамселя, фор-марселя, грот и бизань.

Генри повторил приказ адмирала, и матросы, возбужденные до крайности надвигающейся опасностью, бросились к снастям; не прошло и пяти минут, как огромные полотнища парусины были для безопасности подтянуты к реям.

Безмолвие становилось все более глубоким. Валы перестали разбиваться о нос корабля. Само море, казалось, предупреждало о том, что готовится близкая и страшная перемена.

Легкие вихри, предвестники шквала, закружились вокруг мачт. Вдруг впереди, так далеко, куда только достигал взгляд, среди мрака на поверхности моря появилось волнение. Это неспокойное пространство покрылось пеной, страшный рев донесся от горизонта, и западный ветер, самый свирепый из всех ветров, обрушился на судно, которое, повернувшись бортом, резко наклонило свои мачты под непреодолимым натиском бури.

— Руль к ветру! — закричал Нельсон. — Руль к ветру!

И потом, совсем тихо, словно самому себе, он прошептал:

— Дело касается жизни!

Рулевой повиновался; но в течение минуты, которая показалась экипажу вечностью, судно оставалось накрененным на левый борт.

Во время этого мучительного ожидания пушка с правого борта порвала крепления и, прокатившись через всю палубу, убила одного и ранила пять или шесть человек.

Генри сделал движение, чтобы броситься на палубу; Нельсон рукой удержал его.

— Хладнокровие! — сказал он. — Пусть люди стоят наготове с топорами. Я срублю мачты, как у блокшива, если будет необходимо.

— Подымается! Подымается! — раздался одновременный крик ста голосов.

И действительно, корабль медленно, величественно выпрямился, как учтивый и мужественный противник, который перед началом битвы кланяется врагу; затем, повинуясь управлению и подставив ветру свою высокую корму, он, рассекая волны, понесся впереди бури.

— Посмотрите, установилась ли буссоль, — сказал Нельсон Генри.

Генри подошел к буссоли и тут же вернулся.

— Нет, милорд, — сказал он, — и я боюсь, что мы идем прямо на Стромболи.

В эту минуту, как бы в ответ на удар грома, донесшийся с запада, впереди раздался гул, предшествующий извержению вулкана. Затем огромный столб пламени поднялся к небу и почти тотчас же погас.

Этот огненный столб взметнулся едва ли не в миле впереди них. Как и боялся Генри, судно неслось прямо на вулкан: тот, словно нарочно, зажег свой маяк, чтобы указать Нельсону на опасность.

— Право руля! — закричал адмирал.

Рулевой повиновался, и судно, повернув с востока-юго-востока на юго-восток, подчинилось команде.

— Ваша милость знает, что от Стромболи до Панареа, иначе говоря, на протяжении семи или восьми миль, море усеяно мелкими островками и скалами вровень с водой? — спросил Генри.

— Да, — ответил Нельсон. — Пошлите на нос одного из ваших лучших вахтенных, к вантам одного из лучших старшин, а Паркинсону поручите наблюдать за промерами глубины.

— Я буду наблюдать сам, — сказал Генри. — Принесите свет к вант-путенсам грот-мачты. Милорд должен на юте слышать то, что я буду говорить.

Таким образом, наступило время подготовить экипаж к решительной минуте. Нельсон подошел к буссоли, чтобы самому вести наблюдение: магнитная стрелка продолжала колебаться.

— Рифы впереди! — закричал впередсмотрящий с фок-мачты.

— Лево руля! — крикнул Нельсон.

Судно слегка повернулось к югу. Буря воспользовалась этим и ворвалась в паруса. Послышался треск; мгновение казалось, что облако наплывает на «Авангард». Затем раздался звук, подобный взрыву. Это лопнуло множество канатов, и огромный кусок паруса был унесен ветром.

— Ничего! — закричал Генри. — Это большой фок освободился от ликтросов!

— Буруны справа! — крикнул впередсмотрящий. «Бесполезно пытаться лавировать при такой погоде, — пробормотал про себя Нельсон, — уваливание нам не удастся. Но как бы ни были близки друг от друга эти островки, между ними всегда остается проход для судна».

— Право руля! — скомандовал он.

Эта команда повергла в трепет весь экипаж. Судно шло навстречу страшной опасности. Предстояло или броситься в нее очертя голову, или взять, как говорит поговорка, быка за рога.

— Бросай лот! — раздался твердый и повелительный голос Нельсона, перекрывающий шум бури.

— Десять саженей! — откликнулся голос Генри.

— Внимание всем! — закричал Нельсон.

— Буруны слева! — крикнул впередсмотрящий. Нельсон приблизился к ограждению борта и увидел, что морские валы яростно клубятся на расстоянии полукабельтова от судна.

Оно неслось с такой быстротой, что буруны были уже почти пройдены.

— Держи крепче руль! — сказал Нельсон лоцману.

— Буруны справа! — закричал впередсмотрящий.

— Бросай лот! — скомандовал Нельсон.

— Семь саженей! — отвечал Генри. — Но, по-моему, мы идем слишком быстро и, если буруны окажутся впереди, нам не удастся их избежать.

— Спусти марселя фока и грота! Возьми три рифа на крюйселе! Бросай лот! — скомандовал Нельсон.

— Шесть саженей! — ответил Генри.

— Мы проходим между Панареа и Стромболи, — сказал Нельсон и добавил тихо: — Через десять минут мы или спасемся, или будем на дне моря.

И действительно, вместо своего рода регулярности, что всегда сохраняет движение морских валов даже в разгар шторма, на этот раз волны, казалось, разбивались друг о друга; однако в хаосе пены, гул которого напоминал завывание псов Сциллы, виднелась темная линия, прочерченная между двумя стенами бурунов.

Это и был тот узкий пролив, через который должен был пройти «Авангард».

— Сколько саженей? — спросил Нельсон.

— Шесть.

Адмирал нахмурил брови: еще на одну сажень меньше — и корабль сядет на мель.

— Милорд, — глухим голосом сказал рулевой, — судно дальше не идет.

В самом деле, движение «Авангарда» стало едва ощутимым; если раньше он летел, уходя от бури, со скоростью одиннадцать узлов, то теперь, если бросили бы лаг, то оказалось бы, что он делает не больше трех узлов.

Нельсон огляделся вокруг. Сила ветра умерялась скалистыми островками, среди которых проходило судно, и он мог быть подхвачен только верхними парусами, если бы они были поставлены. С другой стороны, подводное течение, казалось, препятствовало ходу судна.

— Сколько саженей? — спросил Нельсон.

— Все еще шесть, — отвечал Генри.

— Милорд, — сказал понимавший тревогу Нельсона старик-рулевой, уроженец сицилийской деревеньки Паче, — милорд, с вашего позволения мне бы хотелось сказать вам словечко.

— Говори.

— Поднимается течение.

— Какое течение?

— Течение пролива. И, к счастью, оно повысит уровень воды на полфута и даже на фут.

— Ты думаешь, что течение доходит досюда?

— Оно доходит до Паолы, милорд.

— Приготовиться поднять марселя и брамселя! — закричал Нельсон.

Хотя приказ удивил матросов, они выполнили его молча, с тем бесстрастным повиновением, которое составляет первое достоинство моряков, особенно в часы опасности.

Как только приказ адмирала был повторен вахтенным офицером, вдоль мачт и коротких мачт развернулись верхние паруса — только они одни могли принять ветер.

— Движется! Движется! — радостно вскричал рулевой, который еще минуту назад боялся, что «Авангард», вместо того чтобы послушно и верно следовать намеченным путем, останется качаться на окружающих бурунах.

— Бросайте лот! — закричал Нельсон.

— Семь саженей, — отвечал Генри.

— Буруны впереди! — крикнул с фор-марса впередсмотрящий.

— Буруны справа! — закричал матрос с передней шлюпбалки.

— Право руля! — громовым голосом скомандовал Нельсон. — До упора! До упора! До упора!

Этот трижды повторенный приказ адмирала свидетельствовал о том, сколь велика опасность. Судно действительно повиновалось только в ту минуту, когда два матроса общими усилиями повернули руль вправо до упора, а оконечность утлегаря уже повисла над пеной.

Все, кто был на палубе, с тревогой следили за движением судна. Еще десять секунд сопротивления рулю — и корабль остановился.

К несчастью, подставив левый борт, «Авангард» попал под удары ветра, от которого у него не было защиты. Ужасающий шквал обрушился на судно; оно во второй раз резко накренилось вправо, так что концы его грот-рей коснулись серебристого гребня валов. Мачты гнулись и скрипели, а так как они не поддерживались нижними парусами, три брам-стеньги сломались со страшным треском.

— Людей с ножами на марсы! — закричал Нельсон. — Режьте все и бросайте в море!

Дюжина матросов, исполняя приказ, бросились к вантам и, несмотря на их наклонное положение, вскарабкались на них с ловкостью четвероруких; добравшись до места поломки, они принялись кромсать с таким ожесточением, что за несколько минут все паруса, реи и короткие мачты оказались сброшенными в море.

Корабль медленно выпрямился; но в то самое мгновение, когда он поднялся, огромная масса воды нахлынула на блинд, неспособный выдержать подобной нагрузки; блинда-рея сломалась с таким оглушительным треском, что, казалось, переломился надвое сам корабль.

Но и на этот раз удалось чудесным образом избежать кораблекрушения. Матросы с облегчением перевели дух и оглянулись вокруг, как люди, к которым после обморока снова возвращается сознание.

В то же мгновение раздался женский крик:

— Милорд, во имя Неба, спуститесь к нам!

Нельсон узнал голос Эммы Лайонны, взывавший о помощи. Он огляделся в тревоге. Позади — Стромболи, курящийся и грохочущий; по обе стороны — безмерность морского пространства; впереди — широкая водная пустыня, простирающаяся до берегов Калабрии, и на ней корабль, величественно миновавший все рифы, изуродованный, но победивший.

Нельсон дал приказ спустить фор-марселя и плыть в открытое море под марселями, фоком, бом-кливером и фок-стакселем. Затем, передав Генри рупор — иными словами, командование, — он поспешил сойти вниз, где его ждала Эмма Лайонна.

— Ах, друг мой! — воскликнула она. — Идите, идите же скорее! Король обезумел от страха, королева без чувств, маленький принц скончался!

Нельсон вошел в каюту. Король стоял на коленях, зарывшись головой в диванные подушки, а королева без сил лежала, простершись на диване, и сжимала в объятиях труп своего сына!

Мы только что попытались описать то, что творилось на палубе, однако эти события имели свое отражение и в главной каюте. Странное движение судна, свист бури, удары грома, суетливая работа команды, вопросы Нельсона, ответы Генри — ничто не ускользнуло от внимания именитых беглецов. Особенно страшной была минута, когда, пройдя рифы, судно испытало ужасающий боковой натиск ветра, который подмял его под себя. Король, королева и даже Эмма Лайонна думали, что настал их последний час. Крен «Авангарда» действительно был настолько велик, что ядра выкатывались из ящиков, стоявших между пушками, и, катясь по палубе корабля со страшным грохотом, внушали пассажирам непреодолимый страх.

Что касается бедного маленького принца, то мы видели, как он страдал все время пути. Морская болезнь проявлялась у него в виде острых приступов. При каждом резком движении судна у него начинались пугающие конвульсии, настолько мучительные, что к утру он уже отказался что-либо принимать даже из рук Эммы, хотя и не сходил с ее колен; он не ел ничего в течение двух дней — рвота сменялась конвульсиями. Когда «Авангард» резко накренился набок, толчок был настолько силен и страх, что судно гибнет, так велик, что у маленького принца лопнул в груди сосуд, кровь хлынула горлом и после короткой агонии он скончался на руках у Эммы.

Ребенок был уже до того слаб и переход его от жизни к смерти так незаметен, что Эмма, испуганная кровотечением и сопровождавшими его конвульсиями, приняла неподвижность мальчика за покой, что следует за кризисом, и только через несколько мгновений, поняв ее истинную причину, охваченная непреодолимым страхом, вскричала, забыв о предосторожностях — то ли потому, что знала чувства королевы, то ли просто поддавшись ужасу и пренебрегая условностями:

— Великий Боже! Государыня, принц умер!

Этот крик отчаяния, вырвавшийся у Эммы из глубины души, произвел на Каролину и Фердинанда впечатления совершенно противоположные.

Королева отозвалась:

— Бедное дитя! Ты так ненамного опередил нас на пути к могиле, что едва ли стоит труда тебя оплакивать. Но если когда-нибудь я возвращу себе корону, горе тем, кто был причиной твоей смерти!

Мрачная улыбка последовала за этой угрозой. Потом, протянув руки к Эмме, Каролина потребовала:

— Дай мне ребенка.

Эмма повиновалась, считая, что нельзя не передать матери, сколь бы холодна она ни была, тело ее сына.

Что касается Фердинанда, то опасность, подступившая так близко, уничтожила в нем все следы недомогания, которые он испытывал вначале. Не осмеливаясь более показываться на юте, после того как ему передали просьбу Нельсона остаться в главной каюте, дабы не мешать управлению кораблем своим королевским присутствием, он прошел все стадии мучительного страха, тем большего, что, незнакомый с морской стихией, он не мог составить себе верного представления о характере и размерах опасности и его фантазия рисовала ее неописуемо грозной. Поэтому, когда ядра, выкатившись из ящиков от резкого крена судна, наполнили верхнюю батарею грохотом, подобным раскатам грома, он, как сказала Эмма, действительно почти помешался от страха; когда же она закричала: «Великий Боже! Государыня, принц умер!» — он бросился на колени, причем, выражая свое презрение святому Януарию, покинувшему его в столь тяжелую минуту, тут же во всеуслышание дал обет блаженному Франциску Паоланскому, жившему спустя тысячу лет после святого Януария, выстроить ему храм, подобный собору святого Петра в Риме.

Это было как раз в ту минуту, когда Эмма, положив тельце маленького принца на колени королевы и освободившись, вышла из каюты, подбежала к трапу, ведущему на ют, и позвала Нельсона.

Нельсон окинул каюту быстрым взглядом, увидел, как мы уже говорили, королеву, откинувшуюся на диване с мертвым принцем на руках, и короля, перед лицом собственной гибели забывшего отцовские чувства: он коленопреклоненно давал обет, прося блаженного Франциска о собственном спасении и не подумав включить в эту молитву хоть словечко об избавлении от беды членов своей семьи, которые должны были бы быть ему наиболее дороги. Нельсон поспешил успокоить именитых пассажиров.

— Государыня, — обратился он к королеве, — я бессилен против горя, только что вас постигшего, ибо оно касается вас и Господа Бога, кому дано утешать, но могу заверить, по крайней мере, что мы вне всякой опасности.

— Слышите, дорогая королева? — воскликнула Эмма, приподымая руками голову Каролины. — Слышите, государь?

— Увы, нет! — отвечал король. — Вы отлично знаете, миледи, что я не понимаю ни слова в вашей тарабарщине.

— Милорд говорит, что опасность миновала. Король поднялся.

— А-а! — пробормотал он. — Милорд так сказал?

— Да, государь.

— И не из угождения, не для того, чтобы нас успокоить?

— Милорд так сказал потому, что это правда. Король встал и смахнул пыль с колен.

— Мы уже в Палермо? — осведомился он.

— Нет еще, — ответил Нельсон, когда Эмма перевела вопрос короля, — но, вероятно, будем там на рассвете, а если ветер повернет к северу или к югу, можем прибыть туда сегодня вечером. Мы ведь изменили ранее намеченный путь только по приказу королевы.

— Вы хотите сказать, по моей просьбе, милорд. Но сейчас вы уже можете следовать тем путем, каким пожелаете. Теперь я буду просить только Бога и буду молиться только за ребенка, что лежит мертвый на моих руках.

— Стало быть, я должен просить указаний у короля?

— Мои указания? — повторил король. — Что ж, теперь, когда вы сообщили, что опасности больше нет, мои указания таковы: я предпочел бы идти прямо в Палермо, а не в какое-нибудь еще другое место. Но, — продолжал он, пошатываясь от бортовой качки, — мне кажется, что в вашем дьявольском трясучем дворце еще не так-то спокойно, и если мы расположены пожелать счастливого пути буре, то она отнюдь не склонна пожелать нам того же.

— Дело в том, что мы еще не совсем покончили с нею, — сказал Нельсон. — Но или я очень ошибаюсь, или самый сильный гнев ее утих.

— Тогда каковы будут ваши советы?

— По-моему, королю и королеве следует отдохнуть, в чем, мне кажется, они сильно нуждаются, а мое дело позаботиться о дальнейшем пути.

— Что вы скажете на это, моя милая наставница?

— Я полагаю, что следовать советам милорда всегда разумно, особенно если это касается морских дел.

— Вы слышите, милорд? Действуйте по своему усмотрению. Все, что вы сделаете, будет хорошо.

Нельсон поклонился, и так как под грубой оболочкой в нем билось сердце, исполненное религиозного, а порой и поэтического пыла, то прежде чем выйти из каюты, он преклонил колена перед маленьким принцем.

— Спите спокойно, ваше высочество, — сказал он над телом ребенка. — Вам не в чем давать отчет Богу, который в своей неисповедимой благости послал ангела смерти принять вашу душу на пороге жизни. О, если бы и мы могли обладать такой же чистой душой, когда в свой черед предстанем перед престолом Господа отдать отчет в наших поступках! Amen! [20]

Потом, поднявшись с колен, он еще раз поклонился и вышел.

Когда Нельсон снова вступил на капитанский мостик, стала заниматься заря и обессилевшая буря испускала свои последние вздохи, ужасные вздохи, подобные тем, которыми титан, поворачиваясь в своей могиле, всякий раз сдвигает с места Сицилию.

Любой другой человек, кому это зрелище менее знакомо, чем Нельсону, был бы поражен его величием. Ветер постепенно стихал, и, подобно синеющему туману, вдали вставали вершины Апеннин; по левому борту раскинулись необъятные морские просторы — поле ночной битвы, где ветер и море схватились в смертельном бою; по правому борту на фоне чистого неба вырисовывались берега Сицилии, и над ними высилась как причуда творения огромная Этна, вершина которой терялась в облаках; позади остались, белея среди морских валов, скалы, обломки потухших и разрушившихся вулканов, столкновения с которыми лишь чудом удалось избежать; и наконец, в довершение картины, под днищем корабля дышало море, взволнованное до самых глубин, взрытое черными провалами, куда «Авангард» опускался со стоном, и при каждом падении казалось, что его сейчас навеки поглотит бездна.

Нельсон бросил взгляд на великолепную панораму, которую природа развернула перед его глазами; но он слишком часто видел подобные зрелища, чтобы они, как бы прекрасны ни были, могли надолго привлечь его внимание.

Он подозвал Генри:

— Что вы думаете о погоде?

Было очевидно, что Генри, этот опытный капитан, к которому обратился Нельсон, не ждал в ту минуту, что его попросят высказать свое суждение по такому поводу. Но, не желая говорить необдуманно, он еще раз обвел взглядом горизонт, пытаясь сквозь туман и тучи вглядеться в таинственные необозримые дали.

— Милорд, — сказал он наконец, — испытание уже позади: полагаю, что с бурей мы покончили: через час последние ее порывы утихнут. Но тогда, я думаю, ветер повернет либо к югу, либо к северу, однако в любом случае он окажется для нас благоприятным, потому что мы будем в открытом море.

— Именно это я сказал их величествам. Я взял на себя смелость пообещать им, что сегодняшнюю ночь они проведут во дворце короля Рожера.

— Тогда остается только сдержать обещание милорда, — сказал Генри, — и это я беру на себя.

— Вы устали так же, как я, Генри, нет, простите, больше, чем я, вы ведь не спали.

— Что ж, в таком случае, с разрешения вашей милости, мы поделим наши дневные заботы: милорд сейчас пойдет отдохнуть часов на пять-шесть; за это время ветер примет то или иное направление, а милорду известно, что, когда с правого и левого борта, впереди и за кормой меня окружает вода, это затрудняет меня не больше, чем всякого другого. Стало быть, с юга ли подует ветер, или с севера, я возьму курс на Палермо, и, когда милорд проснется, мы уже будем в пути. Тогда я передам ему управление судном, которое милорд и сохранит до тех пор, пока это будет ему угодно.

Нельсон чувствовал себя совсем разбитым; к тому же, став моряком с молодых лет, он все же страдал морской болезнью. Он уступил настояниям Генри и, поручив ему командование, ушел к себе, чтобы отдохнуть несколько часов.

Когда Нельсон снова поднялся на ют, было уже одиннадцать утра. Ветер переменился на южный и резко посвежел. «Авангард» обогнул мыс Орландо и шел со скоростью в восемь узлов.

Нельсон бросил взгляд на судно. Требовался опытный глаз моряка, чтобы распознать, что оно претерпело бурю, оставившую след в оснастке. С улыбкой благодарности он пожал руку Генри и отправил его в свою очередь отдыхать.

Однако в ту минуту, когда Генри уже спускался вниз, он окликнул его, чтобы спросить, что сделали с телом маленького принца; как выяснилось, врач Битти и капеллан Скотт перенесли мальчика в каюту лейтенанта Паркинсона.

Адмирал убедился, что судно идет верным курсом, отдал распоряжение рулевому следовать в том же направлении и спустился на нижнюю палубу.

Маленький принц лежал на постели молодого лейтенанта; он был покрыт простыней, и сидящий рядом на стуле капеллан, забыв, что он протестант, молился за католика, читая над ним заупокойную молитву.

Нельсон преклонил колена, прочел про себя молитву и, приподняв простыню с лица, бросил на ребенка последний взгляд.

Хотя тело его уже приобрело окоченелость трупа, смерть придала чертам божественную ясность, сгладившую следы страданий. Длинные белокурые волосы того же оттенка, что и у матери, спускались локонами вдоль бледных щек и шеи с голубыми прожилками; рубашка с отложным воротником на груди была обшита дорогими кружевами. Казалось, он спал.

Но только охранял его сон священник.

Нельсон, хотя и был не особенно чувствителен по натуре, не мог не подумать о том, что у маленького принца, который лежал сейчас один (в каюте были только протестантский священник, молящийся над ним, и он, Нельсон, посторонний, пришедший почтить его последний сон), есть отец, мать, четыре сестры и брат, они находятся всего в нескольких шагах отсюда, но никому из них не пришло в голову прийти и помолиться за ребенка, как сделал это он, Нельсон. Слеза увлажнила его глаза и упала на окостеневшую руку маленького принца, до половины скрытую манжетой из великолепных кружев.

В эту минуту он почувствовал, как чьи-то пальцы тихо легли ему на плечо. Он обернулся и ощутил прикосновение нежных уст; то была рука Эммы, то были ее уста.

Это в ее объятиях, а не на руках матери скончался ребенок, и, в то время как мать спала или лежала с закрытыми глазами, злобно обдумывая планы кровавой мести, именно Эмма пришла исполнить благочестивый долг — укрыть его саваном, — не желая, чтобы грубые руки матроса коснулись хрупкого тельца ребенка.

Нельсон почтительно поцеловал ее руку. Самое великое и самое пламенное сердце, если оно не совсем чуждо поэзии, перед лицом смерти испытывает высокое смущение.

Поднявшись на ют, он увидел там короля.

Еще полный воспоминаний о недавнем печальном зрелище, Нельсон ожидал встретить отца, нуждающегося в утешении. Но адмирал ошибся. Король чувствовал себя лучше, король проголодался. Он пришел поручить Нельсону заказать блюдо макарон, без которых не мыслил себе обеда.

Потом, так как перед их глазами теперь раскинулся весь Липарский архипелаг, он стал осведомляться у Нельсона о названии каждого острова, указывая на него пальцем; при этом король рассказывал, что в молодости у него был полк молодых людей, выходцев с этих островов, и он называл их своими липариотами.

Вслед за тем последовал рассказ о празднике, устроенном несколько лет тому назад для офицеров этого полка; на нем он, Фердинанд, одетый поваром, играл роль содержателя трактира, а королева в костюме простой крестьянки, окруженная самыми прелестными придворными дамами, изображала трактирщицу.

В тот день он сам сварил огромный котел макарон и с тех пор ни разу не ел ничего столь же вкусного. Кроме того, поскольку накануне он собственноручно наловил себе рыбы в заливе Мерджеллины, а за день до того подстрелил, как всегда собственноручно, в лесу Персано косуль, кабанов, зайцев и фазанов, этот обед оставил у него неизгладимые воспоминания, и он выразил их глубоким вздохом и словами:

— Только бы мне найти в лесах Сицилии столько же дичи, сколько ее у меня есть — или скорее было — в моих лесах на материке!

Итак, этот король, которого французы лишили королевства, этот отец, у которого смерть унесла сына, просил Бога, чтобы утешиться в своем двойном несчастье, только одного — пусть ему останутся хотя бы леса с дичью!

К двум часам пополудни судно обогнуло мыс Чефалу.

Два обстоятельства занимали Нельсона, заставляя его поочередно вопрошать то море, то землю: где сейчас Караччоло и его фрегат и как сумеет он сам при южном ветре войти в бухту Палермо?

Нельсон провел свою жизнь в Атлантике, и у него было мало навыков вождения судов в этих морях, где ему редко доводилось бывать. Правда, на борту у него было два или три матроса-сицилийца. Но как он, Нельсон, первый моряк своего времени, обратится за помощью к простому матросу, чтобы ввести свой семидесятидвухпушечный корабль в фарватер Палермо?

Если они прибудут днем, можно дать сигнал, чтобы им выслали лоцмана. Если же ночью — придется лавировать до утра.

Но тогда король, не сведущий в трудностях мореходного дела, спросит, пожалуй: «Вот Палермо, почему мы не входим в порт?» — и ему придется ответить: «Потому, что я не знаю входа, через который мы могли бы сюда войти».

Нет! Нельсон никогда не позволит себе подобного признания!

К тому же еще неизвестно, имеется ли вообще служба лоцманов в этом краю, так дурно устроенном, где жизнь человеческая ничего не стоит?

Впрочем, это скоро должно было выясниться: на горизонте уже показалась гора Пеллегрино, что высится к западу от Палермо. Около пяти часов вечера, то есть к концу дня, вдали появится и столица Сицилии.

Король спустился вниз к двум часам и, так как макароны были приготовлены по его указаниям, превосходно пообедал. Королева осталась в постели под предлогом нездоровья; юные принцессы и принц Леопольдо сели за стол вместе с отцом.

В половине четвертого, к тому времени, когда корабль собирался обогнуть мыс Дзафферано, король в сопровождении Юпитера, который довольно сносно перенес переезд, и юного принца Леопольдо вышел на ют и присоединился к Нельсону. Адмирал казался озабоченным: тщетно вглядываясь в горизонт, он нигде не видел «Минервы».

Для него было бы большим триумфом прибыть в Палермо раньше неаполитанского адмирала; но, по всей вероятности, случилось обратное — Караччоло опередил его.

К четырем часам «Авангард» обогнул мыс. С юго-юго-востока дул сильный ветер. В порт можно было войти только лавируя, а в таком случае была опасность сесть на мель или натолкнуться на какую-нибудь подводную скалу.

Как только вдали показался Палермо, Нельсон подал сигнал, чтобы выслали лоцмана.

С помощью превосходной зрительной трубы он мог различить все суда на рейде и легко распознал впереди всех фрегат «Минерва», стоявший, как солдат под ружьем в ожидании своего командира, со всем своим неповрежденным такелажем. Судно покачивалось на якорях.

Нельсон с досады закусил губу: случилось то, чего он опасался.

Быстро спускалась ночь. Нельсон, томясь от нетерпения, повторил сигналы и, все еще не видя в море лодки, распорядился дать пушечный залп, позаботившись предупредить королеву, что этот залп сделан с целью поторопить лоцмана.

Тьма уже сгустилась настолько, что берега залива исчезли из виду, лишь многочисленные огни Палермо, казалось, дырявили мрак.

Нельсон уже собирался повторить пушечный залп, когда Генри, внимательно обозревавший залив с помощью ночной подзорной трубы, объявил, что к «Авангарду» направляется шлюпка.

Адмирал взял из рук Харди подзорную трубу и увидел быстро приближавшуюся лодку с треугольным парусом, в которой сидели четверо матросов и пассажир, закутанный в грубый матросский плащ.

— Эй! На шлюпке! — крикнул впередсмотрящий. — Кто вы?

— Лоцман, — кратко ответил человек в плаще.

— Бросьте канат этому человеку и пришвартуйте его шлюпку к судну, — приказал Нельсон.

Шлюпка повернулась левым бортом. Лоцман спустил парус. Четверо матросов взялись за весла и причалили к «Авангарду».

Лоцману бросили канат, с помощью которого он, как опытный моряк, поднялся, цепляясь за неровности судна; затем он пробрался через один из пушечных портов на верхнюю батарею и вскоре очутился на палубе.

Он направился прямо к капитанскому мостику, где его ожидали Нельсон, капитан Генри, король и принц.

— Вы заставили себя долго ждать, — сказал Генри по-итальянски.

— Я выехал по первому залпу из пушки, капитан.

— Значит, вы не видели сигналов? Лоцман не отвечал.

— Не будем терять время, — сказал Нельсон. — Спросите его по-итальянски, Генри, хорошо ли он знает порт и отвечает ли за то, что благополучно проведет большой линейный корабль до якорной стоянки.

— Милорд, я знаю ваш язык, — ответил лоцман на превосходном английском языке, так что нет нужды говорить со мной через переводчика. — Я знаю порт и беру на себя ответственность за все.

— Отлично! — сказал Нельсон. — Командуйте: вы здесь хозяин. Не забудьте только, что вы управляете судном, несущим на своем борту ваших монархов.

— Я знаю, что имею эту честь, милорд.

И лоцман, не обращая внимания на рупор, который ему протягивал Харди, звучным голосом, разнесшимся по всему судну, дал на безупречном английском языке команду маневрирования, употребляя британские технические термины, словно он служил на флоте короля Георга.

Как конь, чувствующий узду опытного седока и понимающий, что всякое своеволие бесполезно, «Авангард» смирился перед лоцманом и повиновался ему не только без всякого сопротивления, но еще и с какой-то поспешностью, что не ускользнуло от внимания короля.

Фердинанд приблизился к лоцману; Нельсон и Харди, движимые чувством национальной спеси, оставили короля одного.

— Друг мой, — сказал король, — считаешь ли ты, что я смогу сойти на сушу сегодня вечером?

— Ничто не помешает в этом вашему величеству; меньше чем через час мы уже бросим якорь.

— Какая лучшая гостиница в Палермо?

— Король, я полагаю, не снизойдет до гостиницы, раз у него есть дворец короля Рожера.

— Где никто меня не ждет, где мне нечего будет есть и где управители, не подозревающие о моем приезде, украли все, вплоть до простынь с моей постели!

— Ваше величество, напротив, найдет все в полном порядке… Адмирал Караччоло, прибывший в Палермо сегодня утром в восемь часов, я знаю, позаботился обо всем.

— А как ты об этом узнал?

— Я лоцман адмирала и могу сообщить вашему величеству, что, прибыв в восемь утра, адмирал в девять уже был во дворце.

— Стало быть, мне остается только позаботиться о карете?

— Так как адмирал предвидел, что ваше величество изволит прибыть к вечеру, три кареты с пяти часов стоят у пристани.

— Нет! Адмирал Караччоло поистине бесценный человек! — воскликнул король. — И если я когда-нибудь буду совершать поездку по суше, я возьму его с собой своим квартирьером.

— Это было бы для него большой честью, государь, не столько из-за высокого поста, сколько из-за высокого доверия, на которое указывало бы такое назначение.

— А что, потерпел ли корабль адмирала во время бури какие-нибудь повреждения?

— Ни одного.

— Да, мне решительно следовало бы сдержать слово, данное ему, — пробормотал король, почесывая ухо.

Лоцман вздрогнул.

— Что с тобой? — спросил король.

— Ничего, государь. Я думаю, если бы только адмирал сам услышал из уст вашего величества слова, что сейчас довелось услышать мне, он был бы счастлив.

— А! Я этого не скрываю.

Потом король, обернувшись к Нельсону, сказал:

— Знаете ли вы, милорд, что корабль адмирала прибыл сегодня в восемь утра и без единого повреждения? Должно быть, он колдун, этот Караччоло, потому что «Авангард», хотя и управляемый вами — а вы ведь первый моряк во всем мире, — лишился своих брам-стеньг, паруса с грот-мачты и потерял — как вы его назвали? — бли… блинд.

— Нужно ли перевести милорду то, что вы, государь, только что сказали? — спросил Генри.

— Почему бы и нет? — усмехнулся король.

— Буквально?

— Буквально, если это доставит вам удовольствие. Генри перевел Нельсону слова короля.

— Государь, — холодно ответил Нельсон, — ваше величество были вольны выбирать между «Авангардом» и «Минервой». Был выбран «Авангард». И все, что могли сделать вместе дерево, железо и паруса, «Авангард» сделал.

— Верно, — заметил король, который не отказал себе в удовольствии отомстить Нельсону за то, что его руками Англия осуществляла давление на него, и который был уязвлен сожжением своего флота, — но если бы я отплыл на «Минерве», то прибыл бы в Палермо еще утром и уже провел бы на суше целый день. Ну, ничего! Я, тем не менее, признателен вам, ведь вы сделали все, что было в ваших силах. — И он прибавил с притворным добродушием: — Кто сделал что мог, тот свой долг исполнил.

Нельсон скривил губы, топнул ногой и, оставив капитана Генри на палубе, спустился к себе в каюту. В эту минуту лоцман закричал:

— По местам стоять, отдать якорь!

Минута, когда судно становится на якорь или снимается с якоря, — одно из торжественных мгновений в жизни большого военного корабля, поэтому, как только прозвучала команда «По местам стоять, отдать якорь!», на борту «Авангарда» воцарилась глубокая тишина.

В этой тишине, соблюдаемой всеми пассажирами, действительно, есть что-то завораживающее: восемьсот человек, внимательных и безмолвных, ждут лишь слова.

Вахтенный офицер повторил, держа рупор в руках, команду лоцмана, а боцман воспроизвел ее своей дудкой.

Тотчас матросы, расположившиеся на снастях, одновременно взялись за брасы. Реи повернулись как по волшебству, и «Авангард», содрогаясь всем корпусом, прошел между двумя кораблями, уже стоявшими на якоре, не задев ни одного, и, несмотря на узкое пространство, оставленное ему для маневрирования, гордо прибыл к месту, назначенному ему, чтобы стать на якорь.

Во время этого маневра большая часть парусов была уже взята на гитовы и фестонами висела на реях. Те из них, что еще оставались раскрыты, служили лишь для того, чтобы умерить слишком большую скорость судна. Лоцман поставил к рулю матроса-сицилийца, того, кто давал Нельсону сведения о попутных и встречных течениях пролива.

— Отдать якорь! — крикнул лоцман.

Рупор вахтенного офицера и дудка боцмана подтвердили его команду.

Якорь тотчас отделился от борта судна и с шумом упал в воду; за ним потянулась массивная цепь, извиваясь и выбрасывая через клюзы сверкающие брызги.

Судно гудело и сотрясалось до самых своих глубин; у его носовой части клокотало море; послышался треск его остова, и вот корабль содрогнулся в последний раз и якорь впился в дно.

Работа лоцмана была закончена: больше ему ничего не оставалось делать. Он почтительно приблизился к Генри и поклонился ему.

Генри протянул лоцману двадцать гиней, которые поручил передать ему лорд Нельсон.

Но лоцман с улыбкой покачал головой и, отведя руку Генри, сказал:

— Мне платит мое правительство, и, кроме того, я принимаю деньги только с изображением короля Фердинанда или короля Карла.

Фердинанд ни на минуту не терял лоцмана из вида и, когда тот, проходя мимо, склонился перед ним, вдруг схватил его за руку:

— Скажи-ка, друг, не мог ли бы ты оказать мне одну небольшую услугу?

— Приказывайте, ваше величество, и если только это в силах человеческих, ваш приказ будет выполнен.

— Можешь ли ты доставить меня на берег?

— Ничего не может быть легче, государь… Но эта жалкая шлюпка, пригодная для лоцмана, достойна ли она короля?

— Я тебя спрашиваю, можешь ли ты доставить меня на берег?

— Разумеется, государь.

— Отлично! Вот и сделай это.

— Ваше величество желает сам выразить свою волю капитану Харди или желает, чтобы это сделал я?

— Скажи ему от моего имени.

Лоцман поклонился и, обратившись к Харди, произнес:

— Капитан, королю угодно сойти на землю. Будьте добры, прикажите спустить почетный трап.

Харди застыл на минуту, пораженный этим желанием короля.

— В чем дело? — осведомился король. — Вас что-то смущает?

— Нет, государь, — ответил капитан, — я должен передать желание вашего величества лорду Нельсону: никто не может покинуть корабль его британского величества без распоряжения адмирала.

— Даже я? — спросил король.

— Приказ Адмиралтейства ни для кого не делает исключения.

— Стало быть, я пленник на «Авангарде»?

— Король ни в коем случае не пленник; но чем более знатен путешественник, тем в большей немилости будет считать себя командир корабля, если высокий гость уедет без его ведома.

И, отвесив поклон, Генри отправился в каюту адмирала.

— Проклятые англичане! — пробормотал сквозь зубы король. — Я готов, кажется, стать якобинцем, только бы не получать от вас больше никаких услуг!

Желание Фердинанда немедленно сойти на берег поразило Нельсона не меньше, чем Генри. Он быстро поднялся на ют.

— Верно ли, — спросил он, обратившись к королю вопреки этикету, запрещавшему обращаться с вопросами к монархам, — верно ли, что ваше величество желает сейчас же покинуть «Авангард»?

— Ничто не может быть вернее этого, дорогой милорд! — отвечал Фердинанд. — Я чудесно чувствую себя на борту «Авангарда», но еще лучше мне будет на берегу. Нет, решительно, я не рожден моряком!

— Ваше величество не переменит решения?

— Нет, уверяю вас, дорогой адмирал.

— Спустить на воду лодку! — крикнул Нельсон.

— Не стоит! — сказал король. — Не надо беспокоить этих славных людей, ваша милость. Они устали.

— Но я не могу поверить в то, что сказал мне капитан Генри!

— А что он вам сказал, милорд?

— Что король хочет переправиться на берег в шлюпке лоцмана.

— А почему бы и нет? Мне кажется, что он опытный моряк и в то же время верный подданный. Стало быть, я могу на него положиться.

— Но, государь, я не могу согласиться, чтобы кто-то другой, помимо меня, и на другой лодке, а не на лодке «Авангарда», и с другими матросами, а не с матросами его британского величества доставил бы вас на берег.

— Стало быть, как я только что сказал капитану Генри, я ваш пленник?

— Чтобы не оставлять короля в этом заблуждении ни на минуту, я тотчас же склоняюсь перед его желанием.

— В добрый час, милорд! Это поможет нам расстаться друзьями.

— А королева? — спросил Нельсон.

— О! Королева устала. Королева страдает. Ей и юным принцессам было бы слишком затруднительно покинуть «Авангард» сегодня вечером. Королева сойдет на берег завтра. Я оставляю ее на ваше попечение, милорд, со всем остальным двором.

— Я еду с вами, отец? — спросил юный принц.

— Нет, нет, — отвечал король, — что скажет королева, если я возьму с собой ее любимца?

Нельсон поклонился.

— Спустить трап с правого борта! — скомандовал он. Трап был спущен; лоцман спустился по канату и через несколько секунд был уже в шлюпке, которую подвел к трапу.

— Милорд Нельсон, — обратился к адмиралу король, — перед тем как покинуть ваш корабль, позвольте сказать вам, что я никогда не забуду внимания, оказанного нам на борту «Авангарда», и завтра ваши матросы получат доказательство моей благодарности.

Нельсон снова поклонился, на этот раз молча. Король спустился по трапу и сел в шлюпку с таким шумным вздохом облегчения, что он был услышан адмиралом, оставшимся на первой ступеньке.

— Отваливай! — сказал лоцман матросу, державшему багор.

Шлюпка отделилась от трапа и стала удаляться.

— Гребите, молодцы, и поживее! — скомандовал лоцман.

Четыре весла опустились в море и сильными, мерными ударами направили шлюпку к пристани, где против улицы Толедо стояли кареты в ожидании короля.

Лоцман первый соскочил на берег, подтянул шлюпку к молу и укрепил ее.

Но прежде чем он успел подать руку королю, тот сам выпрыгнул на берег.

— Ну, наконец-то я на твердой земле! — радостно воскликнул он. — И к черту теперь короля Георга, его Адмиралтейство, лорда Нельсона, «Авангард» и весь флот его британского величества! Держи, мой друг, это тебе.

И он протянул лоцману кошелек.

— Благодарю, государь, — отвечал тот, отступив на шаг назад. — Но ваше величество слышали, что я ответил капитану Генри. Мне платит мое правительство.

— Да, и ты добавил даже, что принимаешь деньги только с изображением короля Фердинанда и короля Карла. Бери же!

— Государь, а вы уверены, что деньги, которые вы мне даете, не носят изображения короля Георга?

— Ты смелый плут, если решаешься дать урок твоему королю. Во всяком случае, знай, что если я получаю деньги от Англии, то за очень высокий процент. Кошелек возьми для своих людей, а тебе — вот эти часы. Если когда-нибудь я снова буду королем и тебе понадобится что-нибудь попросить у меня, то приходи ко мне, покажи эти часы — и твоя просьба будет уважена.

— Завтра, государь, — ответил лоцман, принимая часы и бросая кошелек матросам, — я буду во дворце и надеюсь, что ваше величество не откажет мне в милости, которую я буду иметь честь попросить у вас.

— Что ж! — пробормотал король. — Этот напрасно время не теряет!

И, вскочив в ближайшую из карет, он крикнул:

— Во дворец! Карета помчалась.

CIII. О КАКОЙ МИЛОСТИ ПРОСИЛ ЛОЦМАН

Предупрежденный адмиралом Караччоло о прибытии короля, комендант дворца официально оповестил об этом власти Палермо.

Начиная с трех часов пополудни синдик, члены муниципалитета, магистраты и высшее духовенство Палермо уже ожидали короля перед дворцом посреди большого двора. Король, которому хотелось есть, а также спать, понял, что ему предстоит выслушать три речи, и содрогнулся весь — с головы до ног.

— Господа, — сказал он, первым взяв слово, — каковы бы ни были ваши ораторские таланты, я сомневаюсь, чтобы вам удалось сказать мне что-либо приятное. Я хотел драться с французами — и был разбит. Я пожелал защищать Неаполь — и был вынужден его покинуть. Я погрузился на корабль — и меня застигла буря. Сказать мне, что мое присутствие радует вас, означало бы, что вы довольны постигшими меня несчастьями, да и, сверх того, вы задержали бы мой ужин и сон, а в данную минуту это было бы мне еще более неприятно, чем то, что меня разбили французы, что я был вынужден бежать из Неаполя и что в течение трех дней меня терзала морская болезнь и подстерегала угроза угодить на обед рыбам, ибо сейчас я умираю от голода и желания спать. А посему, господин синдик и господа члены муниципального совета, будем считать, что речи ваши уже произнесены. Я жертвую десять тысяч дукатов на бедных. Вы можете прислать за ними завтра.

Затем, увидев епископа в окружении духовенства, король сказал:

— Монсиньор, завтра вы отслужите «Те Deum» за мое чудесное спасение от кораблекрушения. И тогда я торжественно повторю свой обет святому Франциску Паоланскому построить ему церковь, подобную собору святого Петра в Риме, а вы назначите туда наиболее достойных членов вашего клира. И сколь ни ограниченны наши средства, мы постараемся вознаградить их сообразно заслугам.

Потом, обернувшись в сторону магистратов и узнав их главу, президента Кардилло, он воскликнул:

— А-а! Это вы, метр Кардилло?

— Я, государь, — ответил президент, склонившись чуть ли не до земли.

— Вы все так же дурно играете в карты?

— Все так же, государь.

— И по-прежнему увлекаетесь охотой?

— Больше чем когда-либо.

— Отлично! Я приглашаю вас принять участие в моей карточной игре, при условии, что вы пригласите меня участвовать в вашей охоте.

— Вы оказываете мне двойную честь, ваше величество.

— А теперь, господа, — продолжал король, обращаясь ко всем остальным, — если вы, так же как я, устали и проголодались, то я дам вам добрый совет: поступайте как я: поужинайте, а после ложитесь спать.

Это обращение означало для всех собравшихся, что их милостиво отпустили по всей форме; отвесив поклоны королю, тройная депутация удалилась.

Фердинанд поднялся по большой парадной лестнице в сопровождении четырех слуг, освещавших ему дорогу; за ним следовал Юпитер, единственный сотрапезник, которого он решил при себе удержать.

Стол был сервирован на тридцать персон.

Король сел на одном конце стола, Юпитера велел посадить на другом, оставив себе двух слуг, а двоих отправил к своему псу, распорядившись подавать ему все блюда, которые он ел сам.

Никогда еще Юпитеру не доводилось бывать на подобном пиршестве.

После ужина Фердинанд повел его в свою спальню, велел принести и положить к ногам своей постели самый мягкий коврик и, перед тем как лечь, погладил прекрасную, умную голову верного животного.

— Надеюсь, ты не будешь говорить, как сказал какой-то поэт, что круты ступени чужбины и горек хлеб изгнания.

После чего король улегся спать и увидел во сне чудесный улов рыбы в заливе Кастелламмаре и то, как он убивает сотнями диких кабанов в лесу Фикудза.

По распорядку, установленному в Неаполе, если король не звонил в восемь утра, полагалось войти в его спальню и разбудить его. Но, так как в Палермо подобного распоряжения не было дано, король проснулся и позвонил только в десять часов.

Этим же утром королева, принц Леопольдо, принцессы, министры и придворные высадились на берег и стали занимать свои новые покои — одни разместились во дворце, другие в городе. Тело же маленького принца было перенесено в часовню короля Рожера.

Фердинанд, пробудившись, с минуту оставался озабоченным, затем встал. То ли печальное обстоятельство, казалось совсем забытое, теперь, когда он был вне опасности, все же отягчило скорбью его отцовское сердце, то ли королю пришло на ум, что святой Франциск Паоланский поскупился на покровительство, которое он ему обещал, и пожалуй, выстроить ему по обету церковь значило бы оплатить слишком дорогой ценой эти милости, столь скудно простершиеся на его семью.

Король распорядился, чтобы тело маленького принца весь день оставалось в часовне, а на следующий день было погребено без всякой пышности.

О его смерти другим европейским дворам и двору Обеих Сицилии, ставшему двором одной Сицилии, должен был напоминать только фиолетовый траур в течение двух недель.

После того как было сделано это распоряжение, королю доложили, что адмирал Караччоло, накануне, как мы узнали из рассказа лоцмана, сыгравший роль квартирьера для короля и королевской семьи, просит о чести быть принятым его величеством и ожидает в передней.

Король был привязан к Караччоло всей силой антипатии, какую у него начинал вызывать Нельсон, поэтому он поспешил распорядиться, чтобы Караччоло провели в библиотечную комнату подле его спальни; в своем нетерпении увидеть адмирала он вошел туда еще полуодетый и, придав своему лицу, насколько сумел, радостное выражение, воскликнул:

— Мой дорогой адмирал, я очень рад тебя видеть! Я хочу первым делом поблагодарить тебя за то, что, прибыв прежде меня, ты тотчас обо мне позаботился.

Адмирал поклонился, но его лицо оставалось серьезным и не просветлело в ответ на ласку короля.

— Государь, — отвечал он, — это был мой долг как верного и преданного слуги вашего величества.

— Потом мне хотелось похвалить тебя за то, как хорошо ты управлял фрегатом во время бури. Знаешь ли, из-за тебя Нельсон чуть не лопнул от бешенства. Я бы здорово посмеялся над ним, уверяю тебя, если бы не натерпелся тогда страху.

— Адмирал Нельсон с таким тяжелым и поврежденным в бою судном, как «Авангард», не мог сделать того, что мог сделать я с моим фрегатом, быстрым кораблем современной конструкции, не попадавшим никогда в переделки. Адмирал Нельсон сделал то, что мог, — возразил Караччоло.

— Это как раз то, что сказал ему я, пожалуй, в другом смысле, но именно в этих словах. И еще прибавил: я весьма сожалею, что не сдержал своего слова и поехал с ним, а не с тобою.

— Я знаю это, государь, и глубоко этим тронут.

— Ты это знаешь? Кто же сказал тебе? А, понимаю, лоцман!

На эти слова Караччоло ничего не ответил, но через минуту сказал:

— Государь, я пришел просить королевской милости.

— Отлично! Ты явился кстати. Говори.

— Я пришел просить короля соизволить принять мою отставку с должности адмирала неаполитанского флота.

Король отступил на шаг: он никак не ожидал такой просьбы.

— Твою отставку с должности адмирала неаполитанского флота? — повторил он. — Но почему?

— Прежде всего потому, государь, что бесполезно держать адмирала, когда флота больше не существует.

— Да, это я хорошо знаю, — сказал король, и на лице его появились признаки гнева, — лорд Нельсон сжег его, но рано или поздно мы снова будем хозяевами у себя дома и восстановим флот.

— Но тогда я не смогу больше им командовать, — холодно возразил Караччоло, — потому что я потерял доверие вашего величества.

— Ты потерял мое доверие, ты, Караччоло?!

— Я предпочитаю считать так, государь, чем упрекнуть монарха, в жилах которого течет самая древняя кровь королей Европы, в том, что он не сдержал своего слова.

— Да, верно, — вздохнул король, — я обещал тебе…

— … не покидать Неаполь, и это прежде всего; а если покинуть, то только на моем корабле.

— Полно, мой дорогой Караччоло! — сказал король, протягивая руку. Адмирал взял эту руку, почтительно поцеловал ее и, отступив на шаг, вынул из кармана бумагу:

— Государь, вот мое прошение об отставке, и я надеюсь, что ваше величество соблаговолит ее принять.

— Нет, нет, я не принимаю твою отставку, я отклоняю ее!

— Ваше величество не имеет на это права.

— То есть как это? Я не имею права? Не имею права отклонить твою отставку?

— Да, государь. Потому что ваше величество обещали мне вчера исполнить первую же просьбу, с какой я к вам обращусь. Так вот, моя просьба заключается в том, чтобы король благосклонно выслушал меня и принял мою отставку.

— Я обещал тебе это вчера? Да ты бредишь, Караччоло! Караччоло покачал головой.

— Я в полном рассудке, государь!

— Да я не видел тебя вчера!

— То есть ваше величество не узнали меня. Но, может быть, государь, вы узнаете эти часы?

И Караччоло вынул спрятанные у него на груди великолепные часы с портретом короля, осыпанные бриллиантами.

— Лоцман! — воскликнул король, узнав часы, подаренные накануне человеку, что столь искусно провел его корабль в порт. — Лоцман!

— Это был я, государь, — ответил Караччоло, поклонившись.

— Как! И ты согласился, ты, адмирал, взялся выполнить работу лоцмана?

— Государь, нет работы унизительной, когда дело идет о спасении жизни короля.

На лице Фердинанда отразилось огорчение, что бывало с ним только в редких случаях.

— Поистине, я был рожден несчастным королем: от меня или удаляют моих друзей или они сами меня покидают.

— Государь, — возразил Караччоло, — вы не правы, обвиняя Провидение в том, что совершаете сами или позволяете совершать другим. Бог дал вам в отцы короля не только могущественного, но и прославленного; у вас был старший брат, который должен был наследовать скипетр и корону Неаполя, однако Богу было угодно, чтобы безумие омрачило его рассудок и удалило его с вашего пути. Вы мужчина, вы король, у вас есть воля, власть; обладая свободой выбора, вы можете выбирать между добром и злом, хорошим и дурным; вы выбрали зло, государь, вот почему все доброе и хорошее от вас удалилось.

— Караччоло, — сказал король, скорее опечаленный, чем рассерженный, — знаешь ли ты, что никто никогда не говорил со мной так, как говоришь ты?

— Потому что, кроме одного человека, подобно мне любящего короля и желающего блага государству, ваше величество окружают придворные, которые любят только самих себя и желают только славы и богатства.

— А этот человек, кто он?

— Тот, кого король забыл в Неаполе, а я перевез на Сицилию, — кардинал Руффо.

— Кардинал знает, так же как и ты, что я всегда готов принять его и выслушать.

— Да, государь; но, после того как вы нас примете и выслушаете, вы последуете советам королевы, Актона и Нельсона. Государь, я в отчаянии, что не проявляю уважения, какое должен испытывать к августейшей особе, но эти три имени будут прокляты отныне и навсегда.

— А ты думаешь, я сам их не проклинаю? — вскричал король. — Ты думаешь, я не вижу, что они ведут государство к краху, а меня к гибели? Пусть я не умен, но я не дурак.

— Что ж! Тогда боритесь, государь.

— Боритесь, боритесь! Тебе легко так говорить. А я не воин, Бог не создал меня для борьбы. У меня нет ни мужества, ни упорства, необходимых бойцам. Я человек чувств, развлечений, у меня доброе сердце, которое делают дурным, мучая его и ожесточая. Их там трое или четверо, кто борется за власть, оспаривая друг у друга одни — корону, другие — скипетр. Я им не препятствую. Скипетр, корона — это мой крест, трон — моя Голгофа. Я не просил Бога сделать меня королем. Я люблю охоту, рыбную ловлю, лошадей, красивых девушек, и нет у меня иных притязаний. Располагая рентой в десять тысяч дукатов и свободой жить как мне захочется, я был бы счастливейшим человеком на земле. Но увы! Под предлогом, что я король, мне не дают ни минуты покоя. Это было бы понятно, если бы я действительно управлял страной. Но ведь, прикрываясь моим именем, правят другие. Эти другие затевают войну, а я получаю все удары; эти другие совершают ошибки, а я обязан их исправлять. Ты просишь у меня отставки, ты прав. Но ведь это у других ты должен ее просить: ты им служишь, а не мне.

— Вот потому-то, желая служить королю, а не другим, я хочу вернуться к той частной жизни, которой так жаждет ваше величество. Государь, я в третий раз умоляю ваше величество соизволить принять мою отставку. Наконец, я заклинаю вас словом, которое вы мне дали вчера.

И Караччоло протянул королю в одной руке прошение, в другой — перо.

— Ты этого хочешь? — спросил король.

— Государь, я вас умоляю.

— А если я подпишу, куда ты отправишься?

— Вернусь в Неаполь, государь.

— Что ты будешь там делать?

— Служить моему отечеству, государь. Неаполь в таком положении, что он нуждается в уме и мужестве всех своих сыновей.

— Караччоло, берегись того, что ты будешь делать в Неаполе!

— Государь, я постараюсь остаться честным человеком и добрым гражданином, каким был до нынешнего дня.

— Ну, это твое дело. Ты все еще настаиваешь? Караччоло молча указал Фердинанду на часы, лежавшие на столе.

— Упрямая голова! — воскликнул король с раздражением. И, взяв перо, он написал внизу, под прошением:

«Согласен, но пусть кавалер Караччоло не забывает, что Неаполь во власти моих врагов».

И подписал, как обычно: «Фердинанд Б.» [21]. Караччоло бросил взгляд на три строчки, начертанные королем, сложил бумагу, положил ее в карман, почтительно поклонился Фердинанду и уже готовился выйти, но король удержал его:

— Ты забыл свои часы.

— Эти часы были подарены не адмиралу, они принадлежат лоцману. Государь, вчера не существовало лоцмана; сегодня больше не существует адмирала.

— Но я надеюсь, — сказал король с достоинством, которое время от времени, как вспышка молнии, проявлялось в нем, — надеюсь, что их примет друг. Возьми эти часы и, если когда-нибудь ты будешь готов предать своего короля, взгляни на портрет того, кто их тебе дал.

— Государь, — ответил Караччоло, — я больше не состою на службе у короля; я простой гражданин и сделаю то, что прикажет мне родина.

И он вышел, оставив Фердинанда не только в огорчении, но и в задумчивости.

На другой день состоялись похороны принца Альберто; согласно приказу короля, они прошли без торжественного церемониала — как погребение всякого другого ребенка.

Тело было перенесено в склеп дворцовой часовни, известной под названием часовни короля Рожера.

CIV. ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО В ПАЛЕРМО

По приезде в Палермо король, прежде чем составить кабинет министров, тотчас составил себе партию в реверси.

К счастью, как и думал Фердинанд, герцог д'Асколи, о котором он не позаботился, покидая Неаполь, нашел средство приехать на Сицилию, движимый чистосердечной и постоянной преданностью — его главной добродетелью, за которую, впрочем, король был ему благодарен не более, чем Юпитеру за его верность.

Герцог д'Асколи пришел к Караччоло с просьбой взять его на корабль, и, так как адмирал знал, что д'Асколи — самый лучший и бескорыстный из всех друзей короля, он сразу же дал герцогу согласие.

Поэтому среди тех, кто в первый же вечер по приезде пришел засвидетельствовать ему свою преданность, Фердинанд увидел своего товарища по бегству из Альбано. Однако присутствие герцога нисколько не удивило короля, и, вместо приветствия, он сказал лишь: «Я знал, что ты найдешь средство приехать».

Мы помним, что в числе магистратов, явившихся на поклон к королю, был его старый знакомый президент Кардилло, который, приезжая в Неаполь, всегда имел честь один раз обедать у короля; зато и король, всякий раз бывая в Палермо, по меньшей мере дважды приезжал поохотиться в его великолепное поместье в Илличе.

Король делал исключение в пользу президента Кардилло среди всех своих симпатий и антипатий. Аристократ по рождению, но с замашками простолюдина, Фердинанд, как правило, гнушался дворянством мантии. Но в Кардилло его привлекали два весьма существенных качества президента. Король любил охоту, а президент Кардилло, после Нимрода и короля Фердинанда, был поистине одним из самых страстных охотников, когда-либо существовавших на свете; к тому же король терпеть не мог прически «под Тита», а также усов и бакенбард, а Кардилло не имел не одного волоса на голове и ни малейшего признака щетины на щеках и подбородке. Величественный парик, под которым достойный магистрат скрывал свой лысый череп, был тем редким преимуществом, которое милостиво принималось королем. Поэтому, увидев Кардилло, Фердинанд сразу же выбрал его своим четвертым постоянным партнером для игры в реверси; другими постоянными его партнерами были герцог д'Асколи и маркиз Маласпина.

Остальными игроками без карт, как бы министрами без портфелей, были: князь Кастельчикала, единственный из трех членов Государственной джунты, кого королева удостоила своим покровительством, взяв с собой в Палермо; герцог Чирчелло, кого король только что назначил министром внутренних дел, и князь Сан Катальдо, один из богатейших собственников Южной Сицилии.

Эта королевская упряжка, если нам будет позволено назвать так трех придворных, которых король соблаговолил выбрать для игры в реверси, представляла собой самое странное собрание чудаков, каких только можно себе вообразить.

Нам уже знаком герцог д'Асколи, но едва ли мы бы назвали его настоящим придворным. Это был один из тех благородных людей, мужественных и верных, какие так редко встречаются при дворе. Его преданность королю была бескорыстна и свободна от честолюбия. Никогда ему не доводилось просить у короля почестей или какой-нибудь денежной подачки, никогда он не напоминал ему об обещанной милости. Герцог д'Асколи являл собой тип истинного дворянина, глубоко чтившего королевскую власть как священный, Богом установленный институт; он добровольно разделял с нею ее задачи, чистосердечно вменив их исполнение себе в обязанность.

Маркиз Маласпина, напротив, являл собой одну из тех сварливых, склочных и упрямых натур, которые всему противятся и, однако, кончают тем, что подчиняются любому приказу своего господина, мстя за свое повиновение колкими словечками и мизантропическими каламбурами. Он, как сказала Екатерина Медичи о герцоге де Гизе, был похож на окрашенный в цвет железа тростник, который сгибается, если на него надавить посильнее.

Четвертый, президент Кардилло, был уже нами представлен, но, чтобы закончить его портрет, добавим несколько штрихов.

Кардилло до приезда Фердинанда был самым страстным, но и самым плохим игроком в Сицилии; после прибытия короля ему пришлось бы отправиться на поиски какой-нибудь деревни в Сардинии или Калабрии, если бы он пожелал, как Цезарь, всегда оставаться первым.

Будучи допущен к карточной игре короля, президент Кардилло уже в первый вечер не замедлил тут же проявить всю меру своей неспособности соблюдать требования придворного этикета.

Одна из главных забот игроков в реверси — избавиться от своих тузов. Король Фердинанд, заметив, что, имея возможность освободиться от туза, он оставил его у себя на руках, воскликнул:

— Какой же я, однако, осел! Я мог бы скинуть туза, а не сделал этого!

— Ну что вы, ваше величество! Я-то еще больший осел, чем вы! Мог взять валета червей, да не взял!

Король расхохотался, и президент, к которому он благоволил, вошел в еще большую милость. Откровенность Кардилло, вероятно, напомнила королю бесцеремонные манеры его славных лаццарони.

Пока это были только слова. Но обычно президент не ограничивался одними словами. Он прибегал и к действиям. При малейшей оплошности партнера или пустячном нарушении правил игры в него летели жетоны, карты, деньги, подсвечники. Когда же Кардилло сидел за столом его величества, бедняге приходилось обуздывать свой бешеный нрав, так сказать, надевая на него намордник.

В течение первых трех-четырех вечеров все шло хорошо. Но король, знавший характер президента и видевший, какие мучения тот испытывал, забавлялся тем, что истощал его терпение; когда же Кардилло был уже совсем готов взорваться, король обращался к нему с первым пришедшим в голову вопросом. Тогда бедный президент, обязанный отвечать учтиво, свирепо улыбался и в то же время любезно, насколько мог, клал на стол предмет, который только что собирался запустить в потолок или разбить об пол, сам же довольствовался тем, что, хватаясь за пуговицы своего кафтана, в ярости обрывал их; на следующий день их находили под столом: они буквально усеивали ковер.

На четвертый день, однако, президент уже был не в силах выдержать: он запустил в лицо маркизу Маласпина карты, не осмеливаясь швырнуть их в физиономию королю, сорвал с себя парик, и так как держал в одной руке носовой платок, а в другой парик и в гневе перепутал руки, то, начав с того, что стал вытирать струящийся по лицу пот париком, кончил тем, что в него высморкался.

Король хохотал до упаду и решил почаще устраивать подобные сцены.

Поэтому он не отказал себе в удовольствии принять первое же приглашение президента Кардилло приехать к нему поохотиться.

У Кардилло, как мы уже говорили, в Илличе было великолепное поместье, приносящее пять тысяч унций золота [22] дохода; посреди этого поместья возвышался замок, достойный принять короля.

Фердинанд приехал туда накануне охоты, чтобы пообедать и провести там ночь.

Он был любопытен и велел показать ему все комнаты замка. Его комната, парадный покой, находилась против спальни хозяина.

Вечером, сыграв, как всегда, партию реверси и, по обыкновению, помучив своего вспыльчивого партнера, он отправился спать. Хотя кровать его, словно трон, была под навесом и балдахином, король, в ту пору еще не старый и полный желания охотиться, проснулся за час до того, как протрубили утреннюю зорю.

Не зная, чем заняться лежа, и не в состоянии снова заснуть, король вздумал поглядеть, какое лицо без парика и в ночном колпаке будет у президента, если застать его в постели. Эта затея была менее нескромной, чем можно подумать, ибо президент был вдов.

Итак, король поднялся, зажег свечу и в одной сорочке направился к дверям спальни хозяина дома, повернул ключ и вошел.

Сколь бы комичное зрелище ни предвкушал король, он не мог даже подозревать того, что представилось его глазам.

Президент, без парика и тоже в одной сорочке, восседал посередине спальни на некоем подобии трона, на котором г-н де Вандом принимал Альберони. Король, вместо того чтобы смутиться и закрыть дверь, направился прямо к нему, тогда как злосчастный Кардилло, застигнутый врасплох, оставался неподвижен и нем. Фердинанд сунул свечу ему под нос, чтобы лучше разглядеть, какую тот скроил мину, и стал обходить вокруг этой застывшей на пьедестале фигуры с неподражаемой серьезностью, в то время как голова президента, который обеими руками опирался о свое сиденье, подобно голове китайского болванчика, поворачивалась вслед за его величеством, повторяя его круговое движение.

Наконец оба светила, совершив свое движение по орбите, встретились лицом к лицу, и, так как король, выпрямившись, хранил молчание, президент с редким хладнокровием осведомился:

— Государь, случай не предусмотрен этикетом, — сидеть мне или встать?

— Сидите, сидите! — отвечал король. — Но вот часы бьют четыре, и мы не можем ждать.

И Фердинанд вышел из комнаты с тем же глубокомысленным видом, как и вошел.

Но какова бы ни была в ту минуту его напускная серьезность, это приключение стало одной из тех историй, которые впоследствии король любил рассказывать больше всего, если не считать истории о его бегстве с Асколи, когда тот по его милости тысячу раз мог быть повешен

Охота у президента была великолепной. Но разве можно быть уверенным, что какой-нибудь день, будь то даже на благословенной Сицилии, пройдет без того, чтобы хоть маленькое облачко не омрачило небосклон? Король, как мы говорили, был отличный стрелок и, вероятно, не имел себе равных стрелял без промаха и всегда всаживал пулю зверю в лопатку; при охоте на кабанов это было очень важно, потому что пуля оказывалась смертельной только в том случае, если она попадала в это место Любопытно было то, что король требовал от всех, кто с ним охотился, такой же меткости.

И вот, в первый же вечер этой достопамятной охоты у президента Кардилло, когда все охотники собрались вокруг груды убитых кабанов, боевого трофея дня, он увидел, что один из зверей получил пулю в брюхо

Краска гнева тотчас бросилась в лицо королю, и он обвел всех негодующим взглядом

— Что за свинья сделала этот выстрел?

— Я, государь, — отвечал Маласпина — Меня надо за это повесить9

— Нет, — отвечал король, — но в дни охоты вам следует сидеть дома

С этой минуты маркиз Маласпина не только оставался у себя в дни охоты, но и в карточной игре короля был заменен маркизом Чирчелло.

Впрочем, в большом зале королевского дворца, расположенном в квадратном павильоне над входом, шла не только игра короля. В нескольких шагах от стола, где собирались игроки в реверси, стоял другой стол — там играли в фараон и там царила Эмма Лайонна, царила независимо от того, метала ли она банк или понтировала Во время игры в фараон на подвижном лице красавицы-англичанки особенно легко было наблюдать приливы и отливы страстей. Во всем доходящая до крайности, Эмма играла со страстной увлеченностью, она любила погружать свои прекрасные руки в потоки золота, скапливающиеся у нее на коленях, и скатывать их оттуда огненными каскадами на зеленое сукно Лорд Нельсон никогда не играл, обычно он сидел позади нее или стоял, опершись на спинку кресла и пожирая ее прекрасные плечи своим единственным уцелевшим глазом, он говорил только с ней одной, всегда тихо и только по-английски.

Между тем как выигрыш или проигрыш короля достигал самое большое тысячи дукатов, за этим, вторым столом играли так, что выигрывали или проигрывали по двадцать, тридцать и сорок тысяч.

Вокруг этого стола собирались самые богатые сицилийские вельможи; среди них было несколько счастливых игроков, славившихся своей постоянной удачей.

Если Эмма видела у кого-нибудь из них перстень или булавку, которые ей нравились, она обращала на них внимание Нельсона, и на другой день он являлся к владельцу бриллианта, рубина или изумруда и, какова бы ни была их цена, эти изумруд, рубин или бриллиант переходили с пальца или воротника владельца на воротник или палец прекрасной фаворитки.

Что касается сэра Уильяма, занятого археологией или политикой, то он ничего не видел, ничего не слышал, вел политическую переписку с Лондоном или классифицировал свои геологические образцы.

Если бы нас обвинили в том, что мы преувеличиваем супружескую слепоту достойного посла, мы бы предложили нашему оппоненту обратить внимание на письмо Нельсона, датированное 12 марта 1799 года и обращенное к сэру Спенсеру Смиту; оно имеется в собрании писем и донесений, опубликованных в Лондоне после смерти знаменитого адмирала:

«Милостивый государь,

я бы желал иметь две или три красивые индийские шали, какова бы ни была их цена. Так как я не знаю в Константинополе никого, к кому бы мог обратиться с просьбой совершить для меня такую покупку, я беру на себя смелость просить Вас оказать мне эту услугу. Я заплачу нужную сумму с тысячью благодарностей, будь то в Лондоне ~ или в каком-нибудь другом месте, сразу же, как только мне дадут об этом знать.

Исполнив мою просьбу, Вы еще раз заслужите право на признательность

Нельсона».

Это письмо, как нам кажется, не нуждается в комментариях: оно доказывает, что Эмма Лайонна, выйдя замуж за сэра Уильяма, не совсем забыла привычки своего старого ремесла.

Что касается королевы, она никогда не играла в карты или, по крайней мере, играла без воодушевления и без удовольствия. Странное дело, но этой страстной женщиной не владел азарт карточной игры. В трауре по маленькому принцу Альберто, столь рано ушедшему и еще быстрее забытому, она сидела с юными принцессами, так же как она, облаченными в траур, в глубине салона и занималась каким-нибудь рукоделием. Три раза в неделю принц Калабрийский приходил со своей молодой женой во время карточной игры нанести визит королю. Ни он, ни принцесса Клементина не играли. Клементина садилась подле королевы, своей свекрови, и юных принцесс, своих золовок, и рисовала или вышивала вместе с ними.

Герцог Калабрийский переходил от одной группы собравшихся к другой и вмешивался в любой разговор с тем легким, поверхностным красноречием, которое в глазах невежд слывет за ученость.

Посторонний, войдя в салон и не зная, с кем имеет дело, никогда бы не догадался, что этот мужчина, так весело играющий в реверси, эта женщина, с таким невозмутимым видом вышивающая спинку для кресла, и, наконец, этот молодой человек, с улыбкой приветствующий всех, не кто иные, как король, королева и наследный принц, которые лишились королевства и всего лишь несколько дней назад ступили на землю изгнания.

Только лицо принцессы Клементины носило следы глубокой печали, но здесь чувствовалась противоположная крайность: эта печаль была глубже, неутешнее той, что может вызвать потеря трона; было понятно, что бедная эрцгерцогиня потеряла свое счастье, без надежды вновь обрести его.

CV. НОВОСТИ

Хотя король проявил меньше заботы, чтобы составить кабинет министров, чем партию в реверси, тем не менее через два-три дня установилось нечто напоминающее Государственный совет. Фердинанд возвратил Ариоле, которого лишил было своей милости, звание военного министра, ибо очень скоро понял, что изменниками были те, кто советовал ему начать войну, а не те, кто его отговаривал от этого. Он назначил маркиза Чирчелло министром внутренних дел, а князя Кастельчикалу, которого нужно было вознаградить за потерю места посланника в Лондоне и члена Государственной джунты в Неаполе, — министром иностранных дел.

Первым, кто привез в Палермо известия из Неаполя, был королевский наместник, князь Пиньятелли. Как уже известно читателю, он сбежал в тот вечер, когда ему предложили передать государственную казну муниципалитету, а свою власть — выборным представителям, и он попросил двенадцать часов на размышление.

Теперь же Пиньятелли был весьма немилостиво принят королем и особенно королевой. Король велел ему ни в коем случае не вести переговоры с французами и мятежниками, что для него было одно и то же. а он тем не менее заключил перемирие в Спаранизе. Королева приказала ему сжечь Неаполь, покидая его, и перерезать всех, начиная от нотариусов и выше, а он не сжег даже самого маленького дворца и не уничтожил ни одного захудалого патриота.

За это князь был изгнан в Кальтаниссетту.

Постепенно разными путями пришли вести о возмущении лаццарони против Макка и о покровительстве, найденном им в палатке французского главнокомандующего, о назначении Молитерно народным генералом, а Роккаромана его заместителем и, наконец, о неуклонном продвижении французов к Неаполю.

Однажды утром, после трех с половиной дней пути на тартане из Кастелламмаре, в Палермо высадился человек, который привез, как он говорил, самые важные новости. Он утверждал, что чудом спасся от якобинцев и, показывая истертые веревками руки, требовал, чтобы его допустили к королю.

Король, настроенный недоверчиво, приказал выяснить, кто он такой. Приезжий отвечал, что его имя Роберто Бранди и что он был комендантом замка Сант'Эльмо.

Рассудив, что такой человек и в самом деле должен принести достоверные сведения, король распорядился его впустить.

Роберто Бранди, допущенный к его величеству, рассказал, что в ночь перед атакой французов на Неаполь в гарнизоне замка Сант'Эльмо вспыхнул страшный бунт. Тогда он, продолжал Бранди, вооружился, взяв в каждую руку по пистолету, но мятежники толпой бросились на него. Он отчаянно сопротивлялся, двумя выстрелами одного убил наповал, другого ранил. Но что мог сделать он один против ста пятидесяти человек? Они повалили его, связали веревками и бросили в камеру, где до того был заточен Николино Караччоло, которого бунтовщики освободили и назначили на его место комендантом крепости. Он оставался запертым в этой камере еще трое суток, добавил Бранди, и никто за это время даже не подумал принести ему кружку воды или кусок хлеба. Наконец тюремщик, обязанный ему своей должностью, сжалился над ним: на третий день, пользуясь суматохой битвы, он спустился к пленнику и принес одежду — в ней Бранди удалось скрыться. Поскольку беглец не сразу сумел найти средство передвижения, он вынужден был провести два дня у своего друга, скрывавшего его, и таким образом ему пришлось стать свидетелем прихода французов в Неаполь и измены святого Януария. После провозглашения Партенопейской республики он добрался до Кастелламмаре, где владелец тартаны за золото согласился взять его на борт. Он плыл морем трое суток и прибыл наконец на Сицилию, чтобы принести свою преданность к ногам августейших монархов.

Рассказ был очень трогателен. Поведав о своих злоключениях королю, Роберто Бранди пересказал их снова королеве; она, в противоположность мужу, высоко ценила преданность и прежде всего распорядилась отсчитать жертве Николино Караччоло и якобинцев сумму в десять тысяч дукатов, а потом велела назначить его комендантом Палермского дворца с тем же жалованьем, какое он имел в замке Сант'Эльмо, обещав еще больше милостей в будущем, когда после победы монархии она снова вернется в Неаполь.

Тотчас же у нее был созван совет: туда пригласили Актона, Кастельчикалу, Нельсона и маркиза Чирчелло.

Речь шла о том, как помешать революции, победившей в Неаполе, пересечь пролив и проникнуть на Сицилию. Владеть одним островом тому, кто владел островом и землями на континенте, — это почти ничто, иметь полтора миллиона подданных после того, как их было семь с половиной, — это также почти ничто. Но, в конце концов, остров и полтора миллиона подданных все же лучше, чем совсем ничего, и король склонялся к тому, чтобы сохранить хотя бы Палермо: здесь можно было каждый вечер сыграть партию в реверси и президент Кардилло устраивал прекрасные охоты, а сам он мог управлять своими полутора миллионами сицилийцев.

Как и можно было предположить, совет не пришел ни к какому решению. Королева схватывала только частности и была способна лишь на тайные интриги, поэтому она не могла воодушевиться большой идеей и составить сколько-нибудь значительный план. Король ограничился тем, что сказал:

— Я, вы знаете это, не хотел войны. Я не брал на себя такой ответственности, и сейчас я опять умываю руки. Пусть те, кто причинил вред, найдут против него лекарство. Но святой Януарий мне заплатит! И для начала, вернувшись в Неаполь, я велю выстроить церковь святому Франциску Паоланскому.

Актон, подавленный событиями и особенно тем, что король знал об его участии в составлении подложного письма императора Австрийского, чувствуя, что его непопулярность увеличивается с каждым днем, боялся дать совет, который мог бы привести государство к еще более плачевному положению, а потому предложил свою отставку в пользу любого, кто найдет выход. Князь Кастельчикала, ничтожный дипломат, занимавший высокое положение во Франции и в Англии по милости Фердинанда и как вознаграждение за свои преступления, был бессилен в крайних обстоятельствах. Нельсон, воин, грозный моряк, гениальный руководитель в своей стихии, становился жутким ничтожеством перед лицом любых событий, которые не должны были закончиться боевой тревогой.

Наконец, маркиз Чирчелло, в течение десяти или одиннадцати лет фактически занимавший при короле пост, только что ему предоставленный, был из тех, кого короли называют хорошим слугой, ибо без возражений подчинялся любым приказам, сколь бы нелепы они ни были; маркиз принадлежал к той породе людей, кого называют придворными и кого будущее не назовет вовсе; напрасно было бы искать его следов в событиях того времени: его подпись можно увидеть только под подписью короля.

Единственный человек, который в подобных обстоятельствах мог бы дать хороший совет и уже неоднократно давал их королю, был кардинал Руффо. Его смелый ум, изобретательный и находчивый, был из тех, к чьей помощи короли могут прибегать в любых обстоятельствах. Фердинанд это знал и не раз по собственному почину обращался к нему.

Но кардинал упорно отвечал ему одними и теми же словами: «Перенесите восстание против революции в Калабрию и поставьте во главе герцога Калабрийского».

Первую половину совета король готов был принять, но вторая казалась ему совершенно негодной.

Герцог Калабрийский был достойный сын своего отца: он испытывал ужас перед любым политическим средством, способным подвергнуть риску его драгоценное существование. Он никогда не имел желания ехать в Калабрию из страха заболеть там лихорадкой, как бы король на этом не настаивал. Однако королю уж наверняка не удалось бы ничего добиться, если бы принцу угрожала не только лихорадка, но и ружейная пуля.

Поэтому, заранее сознавая бесполезность такого предложения, Фердинанд даже не заикался об этом проекте.

Итак, совет разошелся, ничего не решив, под предлогом, что полученных сведений о положении дел в Неаполе недостаточно и следует подождать новых.

Между тем положение было ясно и яснее стать уже не могло.

Французы стали хозяевами Неаполя, была провозглашена Партенопейская республика, и временное правительство послало своих эмиссаров в провинции, чтобы провести их переустройство на демократический лад.

Так как совету хотелось придать себе внушительный вид, раз уж ничего другого сделать не удавалось, решили собираться во все последующие дни.

И однако, как мы сейчас увидим, совет не напрасно рассчитывал на получение свежих известий: уже на следующий день пришла новость, которой никто не ожидал.

Его светлость наследный принц высадился в Калабрии — его узнали в Бриндизи и Таранто — и поднял восстание на юге полуострова.

Услышав эту новость, объявленную официально маркизом Чирчелло, который узнал ее от курьера, прибывшего в этот день из Реджо, члены совета переглянулись с удивлением, а король расхохотался.

Нельсон, понимая значение такого рода события, поскольку ему свойственно было давать подобные советы и действовать подобным образом, заметил, что принц покинул Палермо неделю тому назад, собираясь отправиться в замок Фаворита, что всю эту неделю его не видели и, возможно, что, не говоря никому ни слова, но движимый мужественным порывом, он задумал и привел в исполнение предприятие, которое ему так хорошо удалось.

На этот раз король пожал плечами.

Но если разобраться хорошенько, и неправдоподобное может стать возможным. Подумав так, Фердинанд решил послать в замок Фаворита верхового, чтобы от имени короля, обеспокоенного долгим отсутствием сына, узнать, что он поделывает.

Гонец вскочил на лошадь, пустил ее в галоп и возвратился с известием, что он видел принца, говорил с ним: принц приветствует своего августейшего родителя и чувствует себя чудесно; не избалованный отцовской заботой, он передает королю глубокую признательность.

Совет, который разошелся накануне, не приняв никакого решения, так как новости были недостаточно важны, на этот раз счел за благо воздержаться от решений, ибо новости были чересчур важны.

Король, вернувшись к себе, собрался было распорядиться, чтобы отыскали кардинала Руффо, но тут ему доложили, что тот ждет его в кабинете, пользуясь полученной привилегией входить к королю в любой час и без доклада. Кардинал ожидал короля стоя, с улыбкой на губах.

— Ну, мой преосвяшеннейший, — сказал Фердинанд, — вам известны новости?

— Наследный принц высадился в Бриндизи, и вся Южная Калабрия в огне.

— Да. Но, к несчастью, во всем этом нет ни стова правды. То, что наследный принц в Калабрии, также верно, как и то, что там нахожусь я. А я поостерегусь туда ехать. Мой сын сейчас в замке Фаворита.

— Где вместе с кавалером Сан Феличе составляет ученые комментарии к «Erotika Biblion» [23].

— «Erotika Biblion»? А что это такое?

— Весьма любопытная книга о древних. Ее написал граф Мирабо во время заточения в замке Иф.

— Но, в конце концов, каким бы великим ученым ни был мой сын, он еще не овладел волшебным жезлом Мерлина и не может быть одновременно в Калабрии и в Фаворите.

— И тем не менее это так.

— Ну, мой дорогой кардинал, не мучьте меня, скажите разгадку тайны.

— Король этого хочет?

— Ваш друг умоляет вас.

— Хорошо, государь. Эта тайна может быть сообщена только вашему величеству, поймите меня хорошенько…

— Только мне одному, договорились.

— Что ж, разгадка в том, что, когда в интересах одного большого предприятия мне понадобился наследный принц, а король, во вред самому себе, не захотел мне его дать…

— Ну, и что?

— А то, что я создал его сам, — ответил кардинал.

— О, черт возьми! Вот это новость! — воскликнул король. — И вы собираетесь рассказать мне, как вам это удалось. Не правда ли?

— Охотно, государь. Только располагайтесь в этом кресле «с комфортом», как говорит мой друг Нельсон, потому что рассказ будет довольно длинным.

— Говорите, говорите, мой дорогой кардинал, — сказал король, устраиваясь на козетке поудобнее. — И не бойтесь быть многоречивым. Вы рассказываете так интересно, что я никогда не устаю вас слушать.

Руффо поклонился и начал свой рассказ.

CVI. КАК НАСЛЕДНЫЙ ПРИНЦ МОГ БЫТЬ В ОДНО И ТО ЖЕ ВРЕМЯ В СИЦИЛИИ И В КАЛАБРИИ

— Государь, ваше величество изволит помнить их королевские высочества, принцесс Викторию и Аделаиду, дочерей короля Людовика Пятнадцатого?

— Отлично помню. Бедные старенькие принцессы! А доказательством моих слов служит то, что перед отъездом из Неаполя я послал им небольшую сумму в десять-двенадцать тысяч дукатов, посоветовав отправиться из Манфредонии в Триест или, если они предпочтут, присоединиться к нам в Палермо.

— Тогда пусть ваше величество соблаговолит вспомнить также сопровождающих их семерых телохранителей, один из которых, синьор де Боккечиампе, был особо рекомендован графом де Нарбонном?

— Я все это помню.

— Один из них — ваше величество не может, конечно, забыть эту подробность — имеет поразительное сходство с его высочеством наследным принцем.

— Да, и в такой мере, что я сам ошибся, когда увидел его впервые.

— Что ж, государь, в нынешних обстоятельствах мне пришло в голову воспользоваться этим редким феноменом.

Король посмотрел на Руффо с видом человека, который еще не знает, какие чудеса ему предстоит услышать, но питает такое доверие к рассказчику, что заранее им восхищается.

Руффо продолжал:

— Перед самым отъездом я вызвал к себе Де Чезари, и поскольку сомневался, согласится ли когда-либо принц Калабрийский принять деятельное участие в войне, которая сейчас готовится, то, не посвящая в мой план Де Чезари, на чье мужество я могу рассчитывать без колебаний, ведь он корсиканец, — итак, я сказал ему, что, конечно, не случайно и не без тайных намерений природа даровала ему столь удивительное сходство с наследным принцем.

— И что же он ответил? — спросил король.

— Я должен отдать ему справедливость: он не колебался ни минуты. «Я всего лишь ничтожная песчинка в драме, которая сейчас разыгрывается, но моя жизнь и жизнь моих товарищей в распоряжении короля. Что я должен делать?» — спросил он. «Ничего, — ответил я. — Только не мешать событиям». — «Но мы должны будем следовать какому-то плану?» — «Вы будете сопровождать их королевские высочества в Манфредонию; когда они сядут на корабль, вы проследуете восточным берегом Калабрии до Бриндизи. Если во время вашего пути с вами ничего не случится, возьмите в Бриндизи судно, лодку, тартану и поезжайте на Сицилию. Если же, напротив того, с вами произойдет нечто необыкновенное и неожиданное, вы, человек умный и мужественный, воспользуйтесь обстоятельствами; судьба ваша и ваших товарищей — судьба, на которую вы не могли бы рассчитывать даже в самых дерзких честолюбивых помыслах, — в ваших руках».

— У вас был какой-то план в отношении этих людей?

— Разумеется.

— Тогда почему же, зная их мужество, вы не познакомили их с этим планом?

— Потому, государь, что один из семерых мог мне изменить: кто может поручиться, что среди семи человек не окажется одного предателя?

Король вздохнул.

— Но, на мой взгляд, у вас нет никаких оснований скрывать этот план от меня.

— Тем более, государь, — продолжал Руффо, — что он удался.

— Я слушаю, — произнес король.

— Итак, государь, семеро наших молодых людей точно следовали данным им указаниям. Проводив принцесс, они отправились к южным берегам Калабрии, где их ожидал один из моих агентов; я не боялся его измены, потому что он, так же как и те семеро, ничего не знал.

— Вы созданы быть первым министром, мой дорогой Руффо, и не такого незначительного государства, как Неаполь, а большой державы вроде Франции, Англии или России. Продолжайте, продолжайте же, я вас слушаю. Посмотрим, что это был за агент и что ему было поручено. Вы великий политик, дорогой кардинал! Но какая досада, что во мне вы не имеете лучшего ученика!

— Этот агент, о котором вы, ваше величество, упомянули, вот уже год как служит интендантом по моей рекомендации в городке Монтеиази, что, естественно, находится на пути наших искателей приключений. Я написал ему, что его королевское высочество герцог Калабрийский, решившись на отчаянное предприятие во имя возвращения своему отцу королевства, только что высадился в Калабрии с герцогом Саксонским, своим коннетаблем и своим главным конюшим, и я прошу его как верного подданного позаботиться о безопасности принца в случае, если его постигнет неудача, и поддержать его изо всех сил, если будет хоть малейший шанс на успех. Тайну этой экспедиции ему было поручено передать друзьям, в которых он уверен. У меня были огниво и кремень — я ожидал искры.

— Кремень звался Де Чезари, это я уже знаю. Но кто же огниво?

— Буонафеде Джиронда, государь.

— Не следует забывать ни одно из этих имен, мой преосвященнейший, ибо если наступит день, когда я буду карать, то я буду также и раздавать награды.

— Случилось то, что я предвидел. Семеро молодых людей проезжали через Монтеиази, главный город округи, управляемой нашим интендантом. Они остановились на плохоньком постоялом дворе и после обеда вышли подышать воздухом на балкон. Префект был уже предупрежден об их приезде, а число семь тотчас породило у него мысль, что эти семеро не кто иные, как монсиньор герцог Калабрийский, герцог Саксонский, коннетабль Колонна, главный конюший Боккечиампе и их свита. С другой стороны, по городу разнесся слух прямо противоположный: говорили, будто эти молодые люди — якобинские эмиссары, только что приехавшие устанавливать демократические порядки. Так как настроения в этой провинции отнюдь не демократические, четыре или пять сотен человек, уже собравшихся на площади, готовились оказать нашим путешественникам дурной прием, как туда явился префект Буонафеде Джиронда, иначе говоря, мой человек; узнав о распространившихся слухах, он заявил, что ему, как высшей власти в округе, надлежит справиться о том, кто такие эти люди, проезжающие через его окружной центр. Поэтому он отправится сейчас к ним, чтобы допросить их, так что через десять минут монтеиазцы будут обо всем уведомлены.

Молодые люди ушли с балкона и затворили окно (им стало ясно, что против них затевается нечто грозящее вот-вот разразиться бурей), когда им доложили о приходе интенданта. Это сообщение, вместо того чтобы успокоить, удвоило их тревогу. По-видимому, во всех затруднительных обстоятельствах брал слово Де Чезари. Он уже приготовился спросить префекта о причине вызванного ими недовольства у жителей Монтеиази, как тот вошел и очутился с ним лицом к лицу.

При виде Де Чезари все предположения Буонафеде подтвердились. У него не осталось сомнений, что семеро путешественников — это те, о ком я ему писал, и что перед ним наследный принц.

— Наследный принц! Его высочество герцог Калабрийский! — воскликнул Буонафеде.

Де Чезари вздрогнул. Случилось то неожиданное и невероятное, о чем я предупреждал его и чем предлагал воспользоваться, — сомнений не было. Та неожиданная, неслыханная удача, о которой он не дерзал даже помыслить, вдруг предстала перед ним, сама шла в руки — оставалось лишь удержать ее.

Он посмотрел на своих товарищей, чтобы найти в их глазах знак одобрения, и, поощряемый ими, вместо ответа, сделал шаг навстречу интенданту и с царственным достоинством протянул ему руку для поцелуя.

— А знаете ли вы, любезный кардинал, что этот ваш Де Чезари необычайно находчив? — спросил король.

— Повремените, государь!.. Интендант, выпрямившись после приветствия, попросил, чтобы его представили герцогу Саксонскому, коннетаблю Колонна и главному конюшему Боккечиампе; он сам называл мнимому принцу имена и титулы, которыми тот должен был наделять своих товарищей. Но крики толпы прервали церемонию представления. Три-четыре камня разбили стекла и упали к ногам обоих молодых людей и интенданта, который открыл окно, взял Де Чезари за руку и, демонстрируя перед изумленной толпой доброе согласие, царящее между королевским интендантом и якобинцами, воскликнул громким голосом, перекрыв шум толпы: «Да здравствует король Фердинанд! Да здравствует наш наследный принц Франческо!» Судите же, государь, о действии, что произвели на толпу эта сцена и этот возглас. Кое-кто из монтеиазцев, кто был в Неаполе и видел там герцога Калабрийского, узнал его, точнее, поверил в то, что узнал. Единодушный крик «Да здравствует король! Да здравствует наследный принц!» был ответом на слова интенданта. Де Чезари приветствовал собравшихся так, как, ему казалось, должен был приветствовать монарх. Среди бури несмолкающих приветственных кликов раздались возгласы: «В собор! В собор!» Ничто не поднимает так дух народа, как «Те Deum». Голоса толпы слились воедино, и раздался всеобщий крик: «В собор!» От толпы отделились посланцы и устремились в храм, спеша предупредить архиепископа, чтобы готовились служить «Те Deum». И вот среди огромного стечения народа мнимого принца на руках донесли до собора под крики всеобщего восторга. Вы хорошо понимаете, государь, что после того как отслужили «Те Deum», исчезли все подозрения, если только они еще оставались. Кто мог сомневаться в том, что это наследный принц, если сам Господь Бог признал его и благословил? Столь счастливая новость распространилась по окрестностям с быстротой молнии. И повсюду, куда она доходила, назначали депутатов; назавтра они должны были отправиться в Монтеиази принести присягу верности мнимому принцу. Де Чезари принимал их с присущим ему достоинством, объявляя, что он прибыл от вашего имени, дабы восстановить королевство, и поручает себя мужеству и преданности тех, кто со временем станут его подданными.

— Прекрасно! — воскликнул король. — Все говорит о том, что это недюжинный малый. Теперь мне ясно, что я не слишком-то много сделал для него, нарядив в мундир лейтенанта.

— Повремените же, государь, — сказал Руффо, — самое интересное еще впереди. Через день в Монтеиази пришло известие, что корабль, на котором французские принцессы отплыли в Триест, был остановлен встречными ветрами и только что вошел в порт Бриндизи. Предстояло отважиться на решительный шаг, что заткнул бы рты всем скептикам и маловерам: надо было нанести визит принцессам, довериться им и получить их официальное признание. Принцессы благоволили к командиру своих телохранителей и были настолько преданы их сицилийским величествам, что, не колеблясь ни минуты, согласились бы отягчить свою совесть ложью, которая могла служить интересам трона.

Де Чезари решил довести дело до конца. В тот же вечер наши молодые люди отправились в Бриндизи, оповестив, что наследный принц собирается посетить своих уважаемых кузин, французских принцесс. На другой день весь город Бриндизи знал о приезде принца; городские власти явились приветствовать герцога Калабрийского во дворец дона Франческо Эррико, которого он удостоил чести остановиться у него.

К полудню, при огромном стечении народа, наши семеро молодых людей направились в порт, шествуя позади наследного принца и оказывая ему всяческие почести, подобающие его рангу. Принцессы оставались на борту своей фелуки и не выражали желания высадиться на берег.

При виде своих семерых телохранителей принцессы проявили большую радость, и Де Чезари, попросив у них беседы наедине, спустился к ним в каюту, тогда как шестеро его товарищей оставались на палубе в обществе господина Шатильона, их старого знакомого.

Старые принцессы уже знали о появлении наследного принца в Калабрии, но были далеки от мысли, что этот принц не кто иной, как Де Чезари. Тот рассказал им о том, что с ним произошло, и спросил, должен ли он продолжать в том же духе.

По мнению принцесс, Де Чезари следовало воспользоваться счастливым случаем, который предоставила судьба; насчет же его опасений, что ваше величество разгневается, узнав, как он выдавал себя за наследного принца, да и сам наследный принц, возможно, будет недоволен, они обещали уладить это с вашим величеством и принцем Калабрийским. Тогда Де Чезари, вне себя от радости, попросил у старых принцесс доказательства доверия, что могло бы подтвердить в глазах народа их родство. Их королевские высочества дали ему согласие, поднялись вместе с ним на палубу, каждая протянула ему руку для поцелуя, и они проводили знатного визитера до трапа, у которого, прежде чем спуститься с борта фелуки, Де Чезари имел честь обнять их обеих.

— Да он храбрец из храбрецов, этот ваш Де Чезари! — воскликнул король.

— Да, государь, и доказательством тому служит, что его товарищи, не осмеливаясь долее принимать участие в этом приключении, покинули его и Боккечиампе, а сами отправились морем в Корфу.

— И следовательно?..

— Следовательно, Де Чезари и Боккечиампе, иначе говоря, принц Франческо и его главный конюший, сейчас в Таранто с войском в триста-четыреста человек, и вся провинция Бари поднялась на защиту трона.

— Что за чудесные новости, дорогой кардинал! Но, вероятно, у нас нет возможности воспользоваться этими преимуществами?

— Напротив, государь, все складывается удачно, именно потому я здесь.

— Вы здесь желанный гость, как и всегда… Хоть я и философ, но не отказался бы прогнать французов из Неаполя и повесить на площади Меркато Веккьо несколько якобинцев. Ну, мой дорогой кардинал, говорите же: что нужно сделать чтобы достичь этого?.. Ты слышишь, Юпитер? Мы будем вешать якобинцев. Что ж! Это будет забавно!

— Что нужно сделать? — переспросил Руффо.

— Да, я хочу знать.

— Нет ничего проще, государь: надо дать мне закончить то, что я начал; вот и все.

— Заканчивайте, мой преосвященнейший, заканчивайте!

— Но, государь, я должен действовать один.

— Как один?

— Один, то есть без помощи всяких Макков, Паллавичини, Молитерно, Роккаромана.

— Как, ты один собираешься завоевать Неаполь?

— Да, сам, с Де Чезари в качестве моего заместителя и армией из моих славных калабрийцев. Я родился среди них, они меня знают. Мое имя — вернее, имя моих предков — почитают в самых отдаленных хижинах Калабрии.

Скажите только «да», предоставьте мне необходимую власть — и через три месяца я с шестьюдесятью тысячами человек буду у ворот Неаполя.

— Но как ты соберешь эти шестьдесят тысяч?

— Объявив священную войну, подняв в левой руке распятие, а в правой — шпагу, угрожая и благословляя. То, что делали Фра Дьяволо, Маммоне, Пронио в Абруцци, Кампании, Терра ди Лаворо, я, с Божьей помощью, непременно сделаю в Калабрии и в Базиликате.

— А оружие?

— У нас оно будет, даже если бы нам пришлось обойтись только оружием якобинцев, которых прислали, чтобы сражаться с нами. Впрочем, разве у каждого калабрийца нет своего ружья?

— А деньги?

— Я найду их в казначействах провинций. И для всего этого мне потребуется только согласие вашего величества.

— Мое согласие? Слава святому Януарию!.. Нет, я обмолвился, святой Януарий отступник! Мое согласие? Оно у тебя уже есть. Когда ты начинаешь кампанию?

— Сегодня, государь. Но вам понятны мои условия?

— Один, без оружия и без денег — не так ли?

— Так, государь. Вы находите, что я слишком многого требую?

— Да нет, право же, нет!

— Один, но со всей полнотой власти: я буду вашим главным наместником, вашим alter ego [24].

— Ты будешь им. Сегодня же, когда соберется Совет, я заявлю, что такова моя воля.

— Тогда все погибло.

— Как это «все погибло»?

— Наверняка. В Совете у меня одни только враги. Королева меня не любит, господин Актон ненавидит, милорд Нельсон презирает, Кастельчикала клянет. Если даже другие министры меня поддержат, все-таки большинство будет против… Нет, государь, так нельзя.

— Но как же тогда быть?

— Обойтись без Государственного совета. Действовать только по воле короля, уповать только на помощь Бога. Нужен ли мне был кто-нибудь, чтобы делать то, что я делал до сегодняшнего дня? Не больше, чем понадобится впредь для того, что осталось совершить. Не скажем никому ни слова о нашем плане. Сохраним тайну. Я, никого не оповещая, отправляюсь в Мессину с моим секретарем и капелланом, пересекаю пролив и только там объявляю калабрийцам, с какой целью прибыл. Тогда соберется Государственный совет без вашего величества или с вашим участием. Но будет уже поздно. И я про себя посмеюсь над Государственным советом. Я двинусь на Козенцу, дам приказ Де Чезари соединиться со мной, и через три месяца, как я уже сказал вашему величеству, буду стоять под стенами Неаполя.

— Если ты сделаешь это, Фабрицио. я назначу тебя пожизненно первым министром, отберу у своего дурака Франческо титул герцога Калабрийского и отдам его тебе.

— Если я сделаю это, государь, вы поступите так, как поступают короли, когда им преданно служат: вы поспешите об этом забыть. Существует услуги столь важные, что за них можно заплатить только неблагодарностью, и та, что я собираюсь вам оказать, будет из их числа. Но моя цель идет дальше богатства, выше почестей. Я честолюбив, жажду славы, и доброй славы, государь: я хочу войти в историю сразу и как Монк, и как Ришелье.

— Я помогу тебе в этом всей моей властью. Когда, говоришь, ты хочешь ехать?

— Сегодня, ваше величество, если вы не возражаете.

— Если я не возражаю? Ну ты и хорош! Да я толкаю тебя на это, толкаю обеими руками и обеими ногами. Однако ты же не можешь ехать без денег?

— У меня есть тысяча дукатов, государь.

— В моем секретере должны быть еще две-три тысячи.

— Это все, что мне нужно.

— Нет, подожди. Мой новый министр финансов князь Лудзи предупредил меня вчера, что маркиз Франческо Такконе прибыл в Мессину с пятьюстами тысячами дукатов, которые он получил у Беккеров в обмен на банковские билеты. И вот для чего я рекомендую вам Беккеров, мой преосвященнейший: когда мы снова вернемся в Неаполь и вы станете первым министром, давайте-ка сделаем их министрами финансов.

— Согласен, государь. Но вернемся к нашим пятистам тысячам.

— Хорошо, подожди: я подпишу сейчас приказ; по нему ты получишь эти деньги у Такконе. Это будет твоя военная касса.

Кардинал рассмеялся.

— Чему ты смеешься?

— Неужели ваше величество не знает, что пятьсот тысяч дукатов, которые путешествуют из Неаполя на Сицилию, всегда теряются в пути?

— Это возможно. Ну, тогда Данеро, генерал Данеро, комендант гарнизона Мессины, предоставит тебе, по крайней мере, оружие и военное снаряжение, необходимое для небольшого войска, с которым ты отправишься в поход.

— Это не более вероятно, чем то, что казначей Такконе выдаст мне пятьсот тысяч. Но все равно, государь. Напишите мне оба эти приказа. Если Такконе даст мне денег, а Данеро оружие — тем лучше. Не дадут — обойдусь без них.

Король взял два листа бумаги, написал приказы и поставил под ними свою подпись.

Кардинал тем временем вынул из кармана третий лист бумаги, развернул его и положил перед королем.

— А это что? — спросил Фердинанд.

— Это грамота о моем назначении главным наместником и вашим alter ego.

— Которую ты написал сам?

— Чтобы не терять время, государь.

— А так как я не хочу тебя задерживать… Рука с пером потянулась к бумаге.

Но в то мгновение, когда король собирался подписать грамоту, кардинал остановил его:

— Прочтите сначала, государь.

— После прочту, — отвечал король. И он поставил свою подпись.

Те из читателей, кто не желает терять время на чтение весьма любопытного дипломатического документа, но который, в конце концов, всего лишь дипломатический документ, хотя и неизвестный, могут пропустить следующую главу. Тем же, кто ищет в исторической книге не простого развлечения или пустой забавы, мы безусловно доставим удовольствие, впервые извлекая на свет Божий эту бумагу из секретных ящиков Фердинанда, где она была погребена в течение шестидесяти лет.

CVII. ГРАМОТА КАРДИНАЛА РУФФО

«Кардинал Руффо!

Необходимость принять по возможности быстрые и действенные меры для спасения провинций Неаполитанского королевства, коим угрожают многочисленные козни врагов религии, короны и порядка, плетущих свои заговоры, подстрекая население к бунту, побуждает меня прибегнуть к использованию таланта, рвения и преданности Вашего преосвященства во имя исполнения суровой и важной миссии защиты этой части королевства, еще хранящей чистоту нравов, от всевозможных беспорядков и разорения, коими угрожает государству эта ужасная напасть.

Исходя из сказанного я поручаю Вашему преосвященству незамедлительно отправиться в Калабрию, провинцию нашего королевства, которая издавна была особенно дорога нашему сердцу и в которой легче всего устроить защиту и предпринять действия, с помощью коих можно остановить наступление нашего общего врага и предохранить как одно, так и другое наше побережье от любых попыток, будь то вторжение или искушение слабых умов, каковые могут быть предприняты со стороны злонамеренных сил столицы или остальной части Италии.

Предметом нашего особого внимания и самых действенных попечений должны стать Калабрии, Базиликата, провинции Лечче, Бари и Салерно.

Все средства спасения, кои Ваше преосвященство сочтет возможным использовать во имя приверженности к религии, ради спасения имущества, жизни и чести семейств, а также для вознаграждения тех, кто отличится в деле реставрации, каковую Вам предстоит предпринять, будут одобрены нами полностью и безоговорочно, равно как и самые суровые наказания, каким Вы посчитаете уместным подвергнуть бунтовщиков. Наконец, учитывая крайнюю серьезность положения, в котором мы находимся, Вашему преосвященству следует прибегать без колебаний к любым способам побуждения жителей к праведному сопротивлению; но более всего мы рассчитываем на пламенное воодушевление народа, проникнутого благомыслием: оно кажется нам самым надежным средством борьбы, способным ниспровергнуть плоды новомодных веяний. Эти идеи, разрушительные для общества и враждебные монаршей власти, быть может, могущественнее, нежели Вы полагаете, ибо они потворствуют амбициям одних и преступным наклонностям других, льстят тщеславию всех и самолюбию каждого, порождая в самых низменных сердцах обманчивые иллюзии, разжигаемые происками поборников современного вольномыслия, — вольномыслия, что принесло зло повсюду, где оно восторжествовало, и оказалось губительным для всех государств, имевших несчастье стать его жертвами, в чем можно убедиться при взгляде на Францию и Италию.

С этой целью, дабы покончить с нашими бедствиями при помощи быстрых и действенных мер, призванных возвратить наши захваченные провинции, а также искоренить злонамеренность в столице, подавшей им дурной пример, я уполномочиваю Ваше преосвященство принять на себя обязанности военного наместника в первой же провинции, где в этом возникнет надобность, а также миссию главного наместника королевства, как только Вы овладеете этим королевством в целом или его частью, встав во главе войска, которое в надлежащее время будет Вам послано, а также согласно предоставленному Вам праву выпускать от нашего имени любые воззвания, какие Вы сочтете полезными для дела.

Кроме того, я предоставляю Вашему преосвященству, как моему alter ego, право смещать и заменять любых начальствующих персон, а именно: муниципальных начальников, высокопоставленных судей, любых других чиновников высшего либо низшего ранга политической или гражданской администрации, равным образом Вы получаете право отрешать от должности, удалять, брать под стражу любого военного чиновника, если Вы найдете применение сих строгостей полезным, а также временно заменять ее лицом, заслуживающим Вашего доверия, чтобы занять освободившееся место, я же стану утверждать их на новой должности, по мере того как буду получать прошения о том; это послужит тому, чтобы все, кто подчиняется моему правительству, признали в Вашем преосвященстве моего верховного представителя и действовали сообразно этому, повинуясь без проволочек и сопротивления, как то пристало и необходимо в том трудном положении, в коем мы находимся.

Эти обязанности военного наместника и наместника королевства должны исполняться Вашим преосвященством по своему усмотрению вплоть до того времени, когда я смогу убедиться, что Вы благодаря своим полномочиям моего alter ego, каковые я предоставляю Вам во всей полноте и без изъятий, возвратили моей власти ее могущество и значение и совершили все необходимое, чтобы уберечь мое королевство от продолжения тех бедствий, которым оно ныне уже подвергается в более чем достаточной мере.

Следовательно, Вам надлежит действовать с величайшей суровостью и самым строгим образом исполнять правосудие как затем, чтобы принудить к повиновению, когда того требуют надобности момента, равно как и с целью явить полезный пример и устрашить злонамеренных или же, наконец, для того чтобы не дать взойти вредным семенам либо вырвать с корнем дурную траву свободы, всходы коей столь легко зарождаются и разрастаются всюду, где не признают моей власти, и дабы исправить то зло, что уже случилось, а кроме того, не дать совершиться злу еще худшему.

Все казнохранилища королевства, как бы они сейчас ни именовались, поступят в распоряжение Вашего преосвященства и будут подчиняться лишь Вам. Вам же вменяется в обязанность бдительно следить за тем, чтобы никакие денежные суммы не проникали ни под каким видом в столицу до тех пор, пока она не перестанет пребывать в нынешнем анархическом состоянии. Деньги вышеназванных казнохранилищ будут распределяться Вашим преосвященством и использоваться на нужды и во благо провинций, а также в случае необходимости на выплаты сумм, требуемых гражданским правительством, на средства защиты, которые мы должны создать, и на жалованье для наших защитников.

Я должен получать регулярные донесения о действиях, предпринятых Вашим преосвященством, как и о тех, что Вы рассчитываете предпринять, дабы, сообразуясь с ними, я мог оповещать Вас о принимаемых мною решениях и передавать Вам мои распоряжения.

Ваше преосвященство выберет двух или трех асессоров из магистратуры, людей испытанных и достойных доверия, дабы в серьезных случаях их приговор решал все, как то бывает в обычные времена в столичном суде, когда туда поступает апелляция. Теперь они заменят собой неаполитанские суды, дабы избежать проволочек в прохождении судебных дел. Для сей надобности Ваше преосвященство может использовать неаполитанских магистратов, отправившихся в изгнание и оставшихся верными королю, а также провинциальных магистратов, которые в то же время будут заниматься решением любых других дел, кои Вам заблагорассудится им поручить помимо апелляций, рассмотрение которых всецело ляжет на них; неспособных же судей Ваше преосвященство будет смещать, радея о том, чтобы в провинциях, управляемых от моего имени, законы исполнялись наистрожайшим образом.

Из различных бумаг, переданных мною Вашему преосвященству, Вы узнаете, что я, будучи убежден в том, что многочисленная армия, которую я содержал в моем королевстве и которая так плохо мне послужила, еще не вполне рассеяна, дал остаткам этой армии приказ направляться в Палермо и Калабрии с целью оборонять сии провинции и поддерживать их связь с Сицилией. Учитывая те обстоятельства, в которых мы находимся, любые командиры, что встретятся Вам на пути вместе с остатками своих соединений, должны действовать заодно с Вами, независимо от того, какие предписания были получены ими в моих предшествующих приказах. Что до генерала делла Саландра или любого другого генерала, который присоединится к Вашему преосвященству со своим войском, то всем им надлежит следовать новым распоряжениям, что будут им даны. Ваше преосвященство отдаст приказы, и как только меня известят об этом, я буду незамедлительно разрешать все дальнейшие вопросы, о рассмотрении которых Ваше преосвященство сочтет надобным просить меня.

Что же касается нашей армии — а если рассуждать здраво, следует предположить, что ее более уже не назовешь регулярной, — то главная цель доверенной Вам миссии, Ваше преосвященство, состоит в том, чтобы любыми средствами попытаться создать или реорганизовать ее, ибо на сей раз ей предстоит сражаться на родной земле, и, хотя она состоит чуть не сплошь из беглецов с поля боя да дезертиров, постарайтесь вернуть им утраченное мужество или вдохнуть в них новую отвагу, какую мои храбрые калабрийцы проявили, отражая натиск врага. Таким образом, надлежит образовать отряды и полки из жителей провинций, кого любовь к своей стране и преданность вере побудит подняться с оружием в руках на защиту моего трона.

Я не предписываю Вашему преосвященству никаких определенных мер достижения этой цели, напротив, предоставляю их выбор исключительно Вашему рвению — как для лучшего упорядочения наших военных сил, так и при распределении любого рода вознаграждений, какие Вы сочтете уместными. Если это будут денежные вознаграждения, Вы можете распределять их сами, если же дело коснется должностей и почестей, Ваше преосвященство может раздавать их предварительно вплоть до монаршъего утверждения, ибо всякого рода почетные назначения всегда должны предъявляться на мое утверждение.

Как только ожидаемые мною регулярные войска прибудут, станет возможно часть их направить в Калабрию или любую другую часть суши, равно как и принадлежащие армии артиллерию и амуницию можно будет поделить между Сицилией и Калабрией.

Ваше преосвященство изберет тех военных и политических чиновников, кого сочтет достойным для своего окружения; им следует создать временные условия жизни и выбрать для каждого тот пост, который ему наиболее подходит.

Что до расходов Вашего преосвященства, то Вам будет выделена сумма в полторы тысячи дукатов (шесть тысяч франков) в месяц, которую я считаю необходимой для неотложных нужд; однако в дальнейшем я Вам предоставлю сумму более значительную согласно тому, что Вы сочтете обязательным для выполнения Вашей миссии, особенно на оплату расходов при переездах с места на место, но мне надобно позаботиться о том, чтобы подобное увеличение расходов никоим образом не легло на плечи моих подданных.

Зато я уступаю Вам право распоряжаться деньгами, которые Вы найдете в казнохранилищах или которые появятся там благодаря Вашему попечению. Часть их Вы используете, оплачивая услуги тех, кто станет сообщать Вам известия, знание коих необходимо для Вашей безопасности, независимо от того, будут ли эти известия прибывать из столицы или касаться перемещений врага за ее пределами, а коль скоро столица в настоящее время пребывает в состоянии полнейшего беспорядка, раздираемая множеством враждующих сообществ, от чьих бесчинств страдает народ, Ваше преосвященство поручит ловким и опытным в сем искусстве людям за всем надзирать и без промедления сообщать Вам о готовящихся событиях. Вот на каких расходах Вам отнюдь не следует экономить, памятуя, что подобная расточительность окупается.

В других случаях, если такие траты покажутся Вам необходимыми, Ваше преосвященство вправе обещать или даже выдавать некоторые суммы персонам, способным сослужить важную службу государству, религии и короне.

Не буду вдаваться в обсуждение мер, кои Вы, как я предполагаю, с особым блеском примете для защиты нашего дела, и того менее склонен рассуждать о способах, какими Вам следует усмирять бунты, волнения внутри страны, мятежные сборища, а также противодействовать проискам и интригам якобинских эмиссаров. Таким образом, я предоставляю Вашему преосвященству заботу о выборе наиболее действенных средств для того, чтобы правосудие по отношению к подобным преступлениям совершалось. Начальствующие лица, особенно наместник Лечче, а также те из моих вассалов, кто хранит верность в своем сердце, равно как епископы, кюре и просто честные духовные лица, будут докладывать Вам обо всех местных нуждах и местных же возможностях их удовлетворения, и само собой разумеется, что все они будут побуждаемы к действию пламенным усердием и могущественной силой необходимости, происходящей от того положения, в котором мы находимся.

Я ожидаю всех видов помощи от императора Австрии; турецкий султан также мне ее обещал; те же обязательства по отношению ко мне приняла на себя Россия, и эскадры этой державы уже приближаются к нашим берегам, готовясь прийти нам на помощь.

Я сообщаю об этом Вашему преосвященству, дабы при случае Вы могли найти у моих союзников поддержку и даже предложить части их войска высадиться в провинции, если дело обернется так, что их содействие станет для Вас необходимым; кроме того, я Вас уполномочиваю просить у командующих этих эскадр любого рода помощи, какая может оказаться полезна для Вашей борьбы сообразно особенностям данных обстоятельств.

Предупреждаю Вас также, но пока лишь в самых общих чертах, о том, что при крайней необходимости Вы сможете получить приют и поддержку у моих союзников, однако на сей счет я позднее дам Вам на будущее подробные указания, которые помогут Вам заручиться более действенной помощью. Это же касается и английской эскадры, в отношении которой я дам вам новые указания и которая, крейсируя у берегов Сицилии и Калабрии, обеспечит там безопасность.

Вашему преосвященству следует позаботиться о надежных способах передачи мне и получения от меня два раза в неделю всех важных новостей, имеющих касательство к выполнению возложенной на Вас миссии. Я вижу необходимое условие защиты нашего королевства в том, чтобы наши курьеры следовали друг за другом достаточно часто и через определенные промежутки времени.

Я уповаю на верное сердце и светлый ум Вашего преосвященства и убежден, что Вы не обманете высочайшего доверия, основанного на Вашей приверженности к трону и личной преданности мне.

Фердинанд Б.

Палермо, 25 января 1799 года».

CVIII. ПЕРВЫЙ ШАГ К НЕАПОЛЮ

Итак, план кардинала Руффо, изложенный королю, отличался не только мудростью и расчетливостью опытного военного, но еще и осторожной предусмотрительностью человека Церкви.

Фердинанд был восхищен.

Генералы, офицеры, солдаты, министры ему изменили. Те, кто мог носить на боку шпагу, или не вынимали ее из ножен, или отдавали врагу; те, кто мог знать о последних событиях и ими воспользоваться, не знали о них или, зная, ничего не предприняли; советчики, обязанные давать советы, не нашли, что бы предложить. Король тщетно ожидал от тех, на кого был вправе рассчитывать, мужества, верности, преданности и ума.

И вот он все это нашел, но не в людях, осыпанных его милостями, а в служителе Церкви, который вполне мог бы замкнуться в пределах своих обязанностей — иначе говоря, ограничиться чтением требника и раздачей благословений.

Этот человек Церкви все предвидел: он поднял восстание как политик; он узнавал новости как министр полиции; он подготовил войну как генерал. И в то самое время, когда Макк сложил свою шпагу к ногам Шампионне, он поднял меч священной войны и, не имея ни солдат, ни денег, ни оружия, ни военного снаряжения, отправился на завоевание Неаполя, развернув лабарум Константина и провозгласив: «In hoc signo vinces!» [25]

Удивительная страна, удивительное общество: грабители с большой дороги защищают королевство, а после того как это королевство пало, появляется священник, собравшийся отвоевать его обратно!

На этот раз случилось так, что Фердинанд сумел сохранить тайну и сдержать обещание. Он дал кардиналу обещанные две тысячи дукатов, так что, вместе с имевшейся у того тысячей, составилась сумма в три тысячи, то есть в двенадцать тысяч пятьсот франков во французской монете.

В тот же день, когда были подписаны полномочия кардинала, то есть 27 января (грамота, неизвестно с какой целью, была помечена задним числом, на два дня ранее), он простился с королем и, под предлогом путешествия в Мессину, отправился то морем, то сушей, в зависимости от того, какие средства передвижения ему предоставлялись.

Он потратил на это путешествие четыре дня и прибыл в Мессину 31 января после полудня.

Там он сразу же начал поиски маркиза Такконе, который по приказу короля должен был передать ему два миллиона, привезенные из Неаполя; но, как и предвидел кардинал, маркиз нашелся, а миллионы исчезли бесследно.

На требование кардинала маркиз Франческо Такконе отвечал, что перед отъездом из Неаполя он по приказанию генерала Актона передал все имевшиеся у него на руках суммы князю Пиньятелли. Тогда, в силу своих полномочий, кардинал потребовал у него отчета о состоянии дел и в первую очередь королевской казны. Но припертый к стенке маркиз отвечал, что дать отчет невозможно, потому что ведомости и все бумаги казначейства остались в Неаполе. Кардинал предвидел, что так и случится, и предупреждал об этом короля. Тогда он обратился к генералу Данеро, думая получить оружие и военное снаряжение, еще более необходимые ему, чем деньги. Но Данеро — под предлогом, что давать оружие кардиналу не стоит, ибо оно непременно попадет в руки врага, — отказал ему, несмотря на приказ короля, составленный по всей форме.

Кардинал написал в Палермо и пожаловался королю. Данеро и Такконе также не преминули направить его величеству послание, где валили вину на других и всячески старались оправдаться.

Для очистки совести кардинал решил подождать в Мессине ответа Фердинанда. Ответ прибыл на шестой день; его привез маркиз Маласпина.

Король меланхолически сетовал, что ему служат только воры и предатели. Он призывал кардинала начать войну и попытать счастья, уповая лишь на свои способности, и в качестве единственного помощника посылал ему маркиза Маласпина, прося взять его в адъютанты.

Было ясно как день, что, по своей привычке никому не доверять, Фердинанд начал сомневаться в Руффо, как и в других, и послал к нему соглядатая.

По счастью, на сей раз соглядатай был плохо выбран: маркиз Маласпина был прежде всего человек, в котором сидел дух противоречия. Кардинал, получив письмо короля, улыбнулся и взглянул на посланца.

— Само собой разумеется, господин маркиз, что просьба короля — это приказ, — сказал он. — Хотя, согласитесь, довольно странно для военного человека, как вы, стать адъютантом священнослужителя. Впрочем, — продолжал он, — я уверен, что его величество дал вам какое-нибудь особое поручение, придающее подобающую важность вашей службе при мне.

— Да, ваше преосвященство, — отвечал Маласпина. — Король обещал мне милостиво возвратить свое расположение, если я в приватной переписке буду держать его в курсе всех ваших намерений и поступков. Кажется, он больше доверяет мне как шпиону, чем как стрелку.

— Значит, господин маркиз, вы имели несчастье впасть в немилость у его величества?

— Уже три недели, ваше преосвященство, как я не участвую в карточной игре короля.

— Но какое же преступление вы совершили, чтобы подвергнуться такому наказанию?

— Непростительное, ваше преосвященство.

— Сознайтесь же мне, — продолжал кардинал, смеясь. — Рим облек меня властью отпускать грехи.

— Я попал кабану в брюхо, вместо того чтобы попасть в лопатку.

— Маркиз, — сказал кардинал, — на подобные преступления моя власть не распространяется. Но так же как король вверил вас моему попечению, я могу вас препоручить великому исповеднику в Риме.

Потом, став серьезным, продолжал, протянув маркизу руку:

— Полно шутить. Я прошу вас, господин маркиз, служить не королю и не мне. Я спрашиваю: хотите ли вы, как искренний и верный неаполитанец, служить родине?

— Ваше преосвященство, — отвечал Маласпина, тронутый, несмотря но свой скептицизм, этой откровенностью и таким прямодушием, — я взял перед королем обязательство писать ему раз в неделю и сдержу свое слово, но, клянусь честью, ни одно письмо не уйдет отсюда, прежде чем вы его не прочтете.

— В этом не будет надобности, господин маркиз. Я постараюсь вести себя так, чтобы вы могли выполнить свою миссию с чистой совестью и ничего не таить от его величества.

И так как в это время кардиналу доложили, что из Калабрии прибыл советник дон Анджело ди Фьоре, он распорядился, чтобы того немедленно ввели.

Маласпина хотел откланяться, но кардинал удержал его.

— Простите, маркиз, — сказал он, — но вы уже вступали в свои обязанности. Будьте же добры остаться.

Вошел дон Анджело ди Фьоре.

Это был человек сорока пяти-сорока восьми лет, чьи резкие и грубые черты, зловещий и подозрительный взгляд составляли разительный контраст с его нежным именем.

Он прибыл, как было сказано, из Калабрии и явился сообщить, что Пальми, Баньяра, Сцилла и Реджо стоят на пути к народовластию. Он призывал кардинала как можно скорее высадиться в Калабрии, поскольку явиться туда после того, как там будут установлены демократические порядки, было бы настоящим безумием; советник утверждал, что уже и так потеряно слишком много времени и надо спешить, чтобы вернуть королю колеблющиеся сердца.

Кардинал взглянул на Маласпину.

— Что думаете вы по этому поводу, господин адъютант? — спросил он.

— Что нельзя терять ни минуты и нужно немедленно отправляться в путь.

— Таково и мое мнение, — сказал кардинал.

Но так как час был поздний, решили все же отложить переправу через пролив до утра.

На следующий день, 8 февраля 1799 года, в шесть утра кардинал сел на корабль и высадился через час на побережье Катоны, что напротив Мессины, в том самом месте, которое во времена, когда Калабрия составляла часть Великой Греции, носило название Columna Rhegina [26].

Вся свита кардинала состояла из маркиза Маласпина, представителя короля, аббата Лоренцо Спарсси, его секретаря, дона Аннибале Капороиаи, его капеллана (двум последним было по шестидесяти лет) и дона Карло Куккаро из Казерты, его камердинера.

Кардинал привез с собой знамя, на котором с одной стороны был вышит королевский герб, а с другой — крест с девизом религиозных побед: «In hoc signo vinces!»

Дон Анджело ди Фьоре приехал накануне и ожидал его с тремястами человек: это были главным образом вассалы братьев и кузенов кардинала — Руффо из Сциллы и Руффо из Баньяры.

Достигнув некогда берегов Африки, Сципион упал на землю и, приподнявшись на одном колене, воскликнул: «Эта земля — моя!»

Руффо, ступив на побережье Катоны, воздел руки к небу и произнес: «Калабрия, прими меня как сына!»

Радостные и восторженные клики встретили эти слова одного из самых прославленных сынов этого сурового края, который во времена Древнего Рима служил убежищем беглым рабам и носил название Бруттий.

Кардинал ответил краткой приветственной речью и, возглавив войско из трехсот человек, отправился к своему брату герцогу Баранелла, чья вилла была расположена неподалеку в одном из красивейших мест, на берегу этого живописного пролива. Кардинал тотчас же приказал водрузить королевское знамя на балконе виллы, под которым расположилось на бивак его маленькое войско, ядро будущей армии.

Для начала Руффо написал энциклику и разослал ее епископам, приходским священникам и прочим духовным лицам, а также населению не только Калабрии, но всего королевства. В этой энциклике говорилось:

«Ныне, когда во Франции бесчинствует революция, совершая цареубийство, смертные казни, ограбления церквей; когда она проповедует безбожие, угрожает священнослужителям, оскверняет святые места; когда то же самое творится уже и в Риме, где только что святотатственно лишили престола наместника Иисуса Христа; когда эта революция проявилась в Неаполе в измене армии, неповиновении подданных, бунте в столице и провинциях, — дело каждого честного гражданина встать на защиту религии, короля и отечества, а также чести семьи и собственности, дело сие свято, эта миссия священна, и люди Церкви в первую очередь должны показать пример!»

В заключение кардинал сообщал, с какой целью он прибыл сюда из Сицилии, какие надежды связывает с походом на Неаполь, и тем, кто откликнется на его призыв, назначал место сбора: жителям гор — Пальми, жителям равнин — Милето.

Все калабрийцы и горной, и низменной областей призывались взяться за оружие и собраться в назначенных местах.

После того как энциклика была сочинена, а затем переписана, за неимением типографа, в двадцати пяти или тридцати экземплярах и разослана курьерами во все стороны, главный наместник вышел на балкон подышать свежим воздухом и полюбоваться великолепным зрелищем, раскинувшимся перед его глазами.

И хотя в его кругозор входили объекты более значительные, внимание кардинала невольно привлек к себе небольшой баркас, огибавший острую оконечность мыса Фаро и имевший на борту трех человек.

Двое сидевших на носу баркаса были заняты маленьким латинским парусом, а третий, помещавшийся позади, удерживал шкот правой рукой, а левой опирался на руль.

Чем дольше кардинал всматривался в последнего, тем определеннее убеждался, что знает его. Наконец баркас приблизился настолько, что у кардинала не осталось сомнений.

Это был адмирал Караччоло получив отставку, он возвращался в Неаполь и высадился в Калабрии почти в то же время, что и Руффо, но с совсем иной целью и в прямо противоположном состоянии духа.

Судя по направлению, в каком следовал баркас, было очевидно, что он должен причалить к берегу у самой виллы.

Кардинал спустился к месту высадки, чтобы подать адмиралу руку, когда тот будет выходить на берег.

И действительно, в ту минуту, когда Караччоло спрыгнул на песок, он увидел кардинала, готового ему помочь.

Адмирал вскрикнул от удивления. Покинув Палермо в тот самый день, когда была принята его отставка, и на том же баркасе, на котором он сейчас прибыл, адмирал плыл вдоль побережья, отдыхая ночью и пускаясь в путь утром, шел под парусом, когда ветер ему благоприятствовал, и на веслах, если ветра не было или нельзя было им воспользоваться.

Он не знал об экспедиции кардинала и, увидев толпу вооруженных людей и узнав королевское знамя, направил туда свой баркас, чтобы найти объяснение этой загадке.

Между Франческо Караччоло и кардиналом Руффо никогда не было большой взаимной симпатии. Они были слишком разными людьми по уму, взглядам, чувствам, чтобы быть друзьями. Но Руффо глубоко чтил характер адмирала, а адмирал высоко ценил способности Руффо.

Оба они, как уже нам известно, принадлежали к двум самым могущественным аристократическим родам Неаполя, вернее, Неаполитанского королевства. Они встретились, сознавая, что как люди выдающиеся не могут отказать друг другу в уважении, и оба улыбнулись.

— Вы приехали, чтобы присоединиться ко мне, князь? — спросил кардинал.

— Это было бы возможно и даже весьма лестно для меня находиться в вашем обществе, ваше преосвященство, — ответил Караччоло, — если бы я еще находился на службе у его величества, но король соизволил согласиться на мою просьбу и принять мою отставку, так что вы видите перед собою простого путешественника.

— Добавьте к этому, — сказал кардинал, — что священнослужитель, вероятно, кажется вам непригодным для военного дела. И потом, кто имеет право повелевать, не потерпит над собой руководства.

— Ваше преосвященство ошибается, если судит обо мне так, — возразил Караччоло. — Я предлагал королю согласиться на защиту Неаполя, назначить вас главнокомандующим всех войск, а меня и моих моряков отдать в ваше распоряжение. Король отказал. А теперь уже слишком поздно.

— Почему же поздно?

— Потому что король нанес мне оскорбление, какое не прощают князья нашего рода.

— Мой дорогой адмирал, в деле, за которое я взялся и ради которого готов пожертвовать жизнью, решается не только судьба короля, но и судьба отечества.

Адмирал покачал головой:

— При абсолютной монархии, ваше преосвященство, этого понятия не существует, ибо нет отечества там, где нет граждан. Отечество было в Спарте, где Леонид, защищая его, отдал свою жизнь при Фермопилах; отечество было в Афинах, где Фемистокл победил персов в битве при Саламине; отечество было в Риме, где Курций бросился в пропасть. Вот почему история предлагает потомству чтить память Леонида, Фемистокла и Курция; но найдите мне кого-нибудь равного им в абсолютных монархиях! Нет! Посвятить свою жизнь служению королям-деспотам и принципам тирании — значит обречь себя на неблагодарность и забвение. Нет, ваше преосвященство, князья Караччоло не совершают таких ошибок! Как гражданин я почитаю благом, что слабый и обделенный умом король лишается трона; как князь я доволен тем, что рука, гнет которой я ощущал, обезоружена; как человек я радуюсь, что развратный двор, который подавал Европе пример попрания нравственности, оказался в безвестности изгнания. Моя верность королю ограничивалась охраной жизни его и королевского семейства при их бегстве, но она отнюдь не простирается настолько далеко, чтобы содействовать восстановлению на троне слабоумной династии. Неужели вы думаете, что если бы в один прекрасный день какое-то политическое потрясение сбросило с трона Цезарей Клавдия и Мессалину, то, скажем, Корбулон оказал бы большую услугу человечеству, если бы ушел из Германии со своими легионами и восстановил на троне слабоумного императора и развратную императрицу! Конечно, нет! Я счастлив, что вернулся к частной жизни; теперь я буду лишь наблюдать за происходящими событиями, но сам вмешиваться не стану.

— Неужели такой умный человек, как адмирал Караччоло, мечтает о подобном? — воскликнул кардинал. — Да разве частная жизнь создана для человека ваших достоинств? Можно ли оставаться бесстрастным зрителем политических событий, которые только что свершились? Разве возможна такая слепота для того, кто носит в себе свет? Когда одни сражаются за королевскую власть, а другие — за республику, существует ли сила, способная удерживать верное сердце и мужественный дух от участия в этой борьбе? Те, кого Бог щедро одарил знатностью, умом, богатством, не принадлежат себе. Они принадлежат Господу и выполняют в этом мире его предначертания. Порою люди следуют путем Господним, порою, как слепцы, противятся его промыслу; но и в том и в другом случаях их поражения, как и победы, служат уроком для сограждан. Говорю вам, Бог не прощает только тех, кто замыкается в собственном эгоизме как в неприступной крепости, и, оградив себя от ран и обид, смотрит с высоты своих стен на великую битву, которую в течение восемнадцати веков ведет человечество. Не забывайте об этом, ваша светлость. Они подобны тем, кого Данте считает более других заслуживающими презрения: они не служат ни Богу, ни Сатане.

— А в битве, которая готовится, кого называете вы Богом, а кого Сатаной?

— Надо ли мне говорить вам, князь, что я, как и вы, не заблуждаюсь на счет короля. Отдавая ему свою жизнь, я не преувеличиваю его достоинств. Но такой человек, как я, — а уж если на то пошло, позвольте мне прибавить: «И такой человек, как вы», — служит не просто другому человеку, в котором он признает существо низшее по образованию, уму, мужеству, — нет, он служит бессмертному принципу, заключенному в этом существе, подобно тому как душа живет в дурно сложенном теле, безобразном и гадком. А принципы — разрешите мне сказать вам это, мой дорогой адмирал, — принципы представляются нашему человеческому взору справедливыми или несправедливыми в зависимости от нашего положения. К примеру, окажите мне честь на минуту допустить, что я обладаю разумом, равным вашему. И все-таки мы стали бы рассматривать, оценивать, обсуждать один и тот же принцип с прямо противоположных точек зрения по той простой причине, что я прелат, князь римской Церкви, а вы — князь мирской власти со всеми ее прерогативами.

— Пусть так.

— Наместник Христа папа Пий Шестой был лишен престола. Пытаясь восстановить на троне Фердинанда, я, в сущности, пытаюсь вернуть папу Пия Шестого; возвращая на неаполитанский престол короля Обеих Сицилии, я возвращаю Анджело Браски на престол святого Петра. Меня не беспокоит вопрос, будут ли счастливы неаполитанцы, увидев вновь своего короля, и жаждут ли римляне вновь обрести своего папу; нет, я кардинал, следовательно, солдат папы и сражаюсь за папскую власть — вот и все.

— Вы счастливы тем, ваше преосвященство, что перед вами ясно прочерченный путь. Мой — менее легок. Я должен сделать выбор между принципами, оскорбляющими мое воспитание, но удовлетворяющими ум, и государем, которого мой ум отторгает, но с которым меня связывает мое воспитание. Мало того. Этот государь не сдержал данного мне слова, он оскорбил мою честь, надругался над моим достоинством. Если я смогу остаться нейтральным между ним и его врагами, мое твердое намерение — сохранить нейтралитет; если же придется сделать выбор, я, конечно, предпочту врага, уважающего меня, королю, выказывающему мне презрение.

— Вспомните Кориолана у вольсков, мой дорогой адмирал!

— Вольски были врагами его родины, тогда как я, напротив, если перейду к республиканцам, значит, объединюсь с патриотами, желающими свободы, славы и счастья своей стране. Гражданские войны имеют свой особый кодекс чести, господин кардинал. Конде отнюдь не обесчестил себя, приняв сторону фрондеров; и тот, кто очернит в истории имя Дюмурье, сделает это не потому, что бывший министр Людовика Шестнадцатого сражался за республику, а потому, что он изменил, предавшись Австрии.

— Да, все это я знаю. Но я не могу не желать, чтобы вы сражались в наших рядах, и не сожалеть, если увижу вас в рядах противника. Если вы встретитесь со мною, вам нечего бояться: я отвечаю за вашу жизнь своей жизнью. Но берегитесь таких, как Актон, Нельсон, Гамильтон, берегитесь королевы и ее фаворитки. Попав к ним в руки, вы погибнете, и я буду бессилен вас спасти.

— У каждого своя судьба: ее не избежишь, — отвечал

Караччоло с особой беспечностью, свойственной людям, которые столько раз избавлялись от опасности, что она уже перестала их страшить. — Какова бы ни была моя судьба, я ей подчинюсь.

— А теперь, — сказал кардинал, — не угодно ли вам со мной пообедать? Я угощу вас лучшей рыбой из этого пролива.

— Благодарю. Но позвольте мне отказаться по двум причинам: во-первых, если принять в расчет весьма слабую приязнь, которую испытывает ко мне король, и огромную ненависть, которой преследуют меня остальные, я скомпрометирую вас, приняв ваше приглашение; а во-вторых, вы сами это сказали, события, происходящие сейчас в Неаполе, весьма серьезны, и это обстоятельство требует моего там присутствия. У меня большое состояние, вы это знаете, а между тем ходят слухи о мерах конфискации, применяемых республиканцами к имуществу эмигрантов. Меня могут объявить одним из них и захватить все мое добро. Будучи на службе короля и располагая доверием его величества, я мог бы еще этим рискнуть; но, отставленный от службы и лишенный милости, я был бы безумцем, если бы принес в жертву неблагодарному монарху состояние, которое при всех правителях обеспечит мою независимость. Прощайте же, дорогой кардинал, — добавил князь, протягивая руку прелату, — и позвольте мне пожелать вам всяческих удач.

— Я буду менее щедр в моих пожеланиях, князь: я только попрошу Бога оградить вас от всяческих бед. Итак, прощайте, и да хранит вас Господь!

С этими словами, сердечно пожав друг другу руки, эти два человека, из которых каждый представлял столь могучую индивидуальность, расстались, чтобы встретиться при ужасных обстоятельствах, о чем мы расскажем позднее.

CIX. ЭЛЕОНОРА ФОНСЕКА ПИМЕНТЕЛЬ

Вечером того же дня, когда кардинал Руффо заставил короля подписать свои полномочия, в салоне герцогини Фуско собрались те достойнейшие люди Неаполя, что приняли новые принципы и объявили себя сторонниками республики, провозглашенной неделю назад, и французов, которые ее принесли.

Почти все главные участники этой революции уже нам известны: мы видели их в деле и знаем, с каким мужеством они вели себя.

Остается познакомить читателя еще с несколькими патриотами; по ходу нашего повествования они пока не были представлены, но забыть о них было бы неблагодарностью с нашей стороны, ибо потомство должно сохранить об этих людях светлую память.

Итак, мы посетим салон герцогини между восемью и девятью часами вечера, чтобы благодаря привилегии, данной всем романистам, видеть, оставаясь невидимыми, и присутствовать на одном из первых вечеров, когда Неаполь вдохнул полной грудью пьянящий воздух свободы.

Салон, где собралось интересное общество, куда мы намереваемся ввести читателя, имел те величественные размеры, какие итальянские архитекторы непременно придают главным залам своих дворцов. Сводчатый потолок, расписанный фресками, поддерживался выступающими вдоль стен колоннами. Фрески принадлежали кисти Соли-мены и, согласно обычаю того времени, воскрешали мифологические сюжеты. В глубине салона, в самой узкой и продолговатой его части, на три ступеньки подымалось возвышение; оно могло служить одновременно сценой, где разыгрывались небольшие пьесы, и эстрадой, где во время балов помещались музыканты. Сейчас там находилось фортепьяно, и около него стояли три человека. Из них одна была женщина, державшая в руках листок нотной бумаги; они обсуждали или скорее изучали записанные на нем ноты и слова.

Это были: Элеонора Фонсека Пиментель, поэт Винченцо Монти и маэстро Доменико Чимароза.

Элеонора Фонсека Пиментель, чье имя уже не раз произносилось нами, и всегда с восторгом, вызываемым добродетелью и уважением, возбуждаемым страданием, женщина тридцати — тридцати пяти лет, скорее приятной, чем красивой наружности, была высока ростом, хорошо сложена, с черными глазами, как и подобает неаполитанке испанского происхождения; движения ее были величественны и полны достоинства, как если бы она была ожившей античной статуей. Элеонора Фонсека Пиментель была одновременно поэтом, музыкантом и политиком. Она совмещала в себе таланты баронессы де Сталь, Дельфины Ге и г-жи Ролан.

В поэзии она соперничала с Метастазио; в музыке — с Чимарозой, в политике — с Марио Пагано.

В эту минуту она читала патриотическую оду Винченцо Монти, которую Чимароза положил на музыку.

Винченцо Монти, человек сорока пяти лет, был соперником Альфиери; он превосходил его гармонией стиха, поэтичностью и изяществом слога. В молодости он служил секретарем у глупого и алчного князя Браски, племянника папы Пия VI, в целях обогащения которого папа поддерживал скандальный процесс Лепри. Монти написал три трагедии — «Аристодем», «Гай Гракх» и «Манфреди» — и «Бассвилиану», поэму в четырех песнях на смерть Бассвиля. Позднее Монти стал секретарем Директории Цизальпинской республики, профессором красноречия в Париже и изящной словесности в Милане. Он только что сочинил слова «Итальянской марсельезы» — к ним Чимароза написал музыку, — и эти слова Элеонора Пиментель читала сейчас с восторгом, ибо они отвечали ее чувствам, были ее словами.

Доменико Чимароза, сидевший перед фортепьяно, по клавишам которого рассеянно скользили его пальцы, был рожден в тот же год, что и Монти. Но никогда еще два человека не отличались так один от другого, по крайней мере физически, как эти двое — поэт и музыкант. Монти был высок и худощав — Чимароза толст и низкоросл. У Монти были живые острые глаза, у близорукого Чимарозы — глаза навыкате и без выражения; тогда как по одному виду Монти можно было сказать, что это человек выдающийся, ничто, напротив, не выдавало в Чимарозе гениальности, которой он был одарен, и когда произносилось его имя, едва можно было поверить, что этот человек в девятнадцать лет начал свою карьеру, по плодовитости и успеху равнявшуюся карьере Россини.

Другая группа гостей, наиболее замечательная после этой, впрочем, превосходившей всех, как Аполлон и музы превосходят других обитателей «Парнаса» Титона дю Тилле, состояла из трех женщин и двух мужчин.

То были самые безупречные женщины Неаполя: герцогиня Фуско, в чьем салоне сейчас собралось большое общество (мы знаем ее давно как самую лучшую, задушевную подругу Луизы), герцогиня де Пополи и герцогиня де Кассано.

Когда женщины не одарены от природы каким-нибудь выдающимся талантом, как Ангелика Кауфман в живописи, г-жа де Сталь в политике, Жорж Санд в литературе, наилучшая похвала, с какою можно отозваться о них — это сказать, что они целомудренные супруги и безупречные матери семейств.

«Domum mansit, lanam fecit» («Она хранила дом и пряла шерсть»), — говорили древние, и этим сказано все.

Итак, в своем отзыве о герцогине Фуско, герцогине де

Пополи и герцогине де Кассано мы ограничимся только что высказанной похвалой.

Что же касается старшего и наиболее примечательного из мужчин этой группы, то мы остановимся на нем более подробно.

Этому человеку на вид казалось лет около шестидесяти; он носил костюм XVIII века во всей его безупречности — кюлоты, шелковые чулки, башмаки с пряжками, широко скроенный камзол — словом, классический наряд Жан Жака Руссо — и если не парик, то во всяком случае пудреные волосы. Его взгляды, весьма либеральные и весьма передовые, не имели влияния на его внешность.

Этот был Марио Пагано, один из самых выдающихся адвокатов не только Неаполя, но и всей Европы.

Он родился в Бриенце, маленькой деревеньке провинции Базиликата, и был учеником знаменитого Дженовези, впервые открывшего неаполитанцам в своих трудах политические горизонты, доселе им неведомые. Он был также близким другом Гаэтано Филанджери, автора «Науки законодательства». Руководимый этими двумя людьми, Пагано стал одним из светочей закона.

Мягкость его голоса, приятность речи заслужили ему прозвище «Платон из Кампании». Еще будучи молодым, он написал «Уголовную юрисдикцию», книгу, переведенную на все языки и заслужившую почетный отзыв французского Национального собрания. В дни начавшегося террора Марио Пагано имел мужество взять на себя защиту Эммануэля Де Део и двух его товарищей. Но всякая защита оставалась бесполезна, и, сколь ни блистательна была его речь, она имела лишь то действие, что увеличила его славу оратора и сострадание к жертвам, которых он не мог спасти. Трое обвиняемых были заранее осуждены, и всех троих, как мы уже сказали, предали казни. Однако правительство, пораженное мужеством и красноречием адвоката, поняло, что он один из тех людей, кого лучше иметь на своей стороне, чем на стороне противника. Пагано был назначен судьей. Но и на этом новом посту он сохранил такую энергию характера и такую неподкупность, что стал для Ванни и Гвидобальди живым укором. Однажды Марио Пагано был арестован (никто не знал, по какой причине) и брошен в темницу, некое преддверие могилы, где он оставался тридцать месяцев. В эту темницу сквозь узкое оконце проникал тоненький луч света — казалось, само солнце посылало ему слова утешения: «Не отчаивайся. Бог видит тебя». При свете этого луча узник написал свою «Речь о прекрасном», произведение, исполненное такой доброты и ясности духа, что было легко угадать: она написана под лучом солнца.

Наконец, не объявляя его оправданным, дабы Государственная джунта всегда могла бы снова наложить на него руку, Пагано выпустили на свободу, но отрешили от всех должностей.

Тогда, сознавая, что он не может больше жить на этой земле, где творятся беззакония, Пагано пересек границу и укрылся в Риме, где только что была провозглашена республика. Но Макк и Фердинанд преследовали его и там и заставили искать убежища в рядах французской армии.

Он вернулся в Неаполь; Шампионне, высоко ценя его достоинства, назначил Пагано членом временного правительства.

Его собеседник Куоко, еще не столь знаменитый, каким он стал после своих широко известных «Очерков о революциях в Неаполе», был уже, тем не менее, весьма почтенным магистратом, славился своей ученостью и справедливостью. Он вел с Пагано оживленный разговор насчет необходимости для Неаполя политической газеты в духе французского «Монитёра». Это был первый листок такого рода, который должен был появиться в столице Обеих Сицилии. Сейчас спор шел о том, все ли статьи будут подписаны или, напротив, появятся без подписи.

Пагано рассматривал вопрос с точки зрения этической. По его мнению, было вполне естественно поставить свою подпись под статьей, где утверждаешь свои взгляды. Куоко считал, что, напротив, такой строгостью принципов можно отпугнуть множество талантливых людей: они побоятся отдавать свои статьи в республиканскую газету после того, как будут вынуждены признаться, что сотрудничают там.

Пагано обратился к Шампионне, присутствующему на этом вечере, с просьбой высказать свое мнение. Тот в ответ заметил, что во Франции статьи выходят с подписью только в разделах «Литературная смесь» и «Наука»; еще подписываются некоторые выдающиеся отзывы, авторы которых недостаточно скромны, чтобы печататься анонимно.

Мнение Шампионне по этому вопросу было тем более важно, что это ему принадлежала идея основать республиканскую газету.

Было решено, что те, кто пожелает подписывать свои статьи, подпишут их, те же, кто не захочет, могут не раскрывать свое имя.

Оставалось решить, кто станет главным редактором, принимая во внимание, что в случае реставрации королевской династии главный редактор «Республиканского монитора» заслуживал бы виселицы, как выражались шуты г-на де Пурсоньяка.

Но и на этот раз Шампионне устранил затруднение, сказав, что редактор уже найден.

При этих словах в Куоко заговорило чувство национальной чести. Представленный Шампионне, этот главный редактор, естественно, должен был быть иностранцем; и сколь благоразумным ни был наш достойный магистрат, он все же предпочел рискнуть головой, поставив свое имя под официальным листком, нежели позволить, чтобы там стояло имя француза.

На следующий день должен был появиться первый номер газеты. Пока обсуждался вопрос о том, должен ли «Партенопейский монитор» подписываться, его первый номер тут же и составлялся.

Вокруг крытого зеленым сукном большого стола с чернилами, бумагой и перьями сидели пять или шесть человек — члены комитетов — и сочиняли указы, которые завтра должны были быть расклеены. Председательствовал Карло Лауберг.

Указы касались королевского долга, который признавался национальным; в этот долг оказались включенными все кражи, совершенные королем в момент его отъезда из Неаполя, будь то в частных банках или в благотворительных учреждениях, таких, как ломбард, приют для сирот и Serraglio dei Poveri [27].

Затем шел декрет об оказании помощи вдовам мучеников революции и жертвам войны, матерям героев, которым предстояло погибнуть за родину. Этот декрет принадлежал перу Мантонне; закончив его, он написал на полях, рядом с последним параграфом, следующее примечание: «Я надеюсь, что моя мать получит когда-нибудь право на эту милость».

Далее следовал декрет о снижении цен на хлеб и макароны, об уничтожении ввозной пошлины на масло, об отмене целования рук у мужчин и титула «превосходительство».

За столом, в стороне, генерал Дюфресс, комендант города и замков, сочинял следующий любопытный указ о театрах:

«Комендант города и замков.

Каждодневные жалобы на военных всех чинов, присылаемые муниципальным советом и директорами разных театров, обязывают меня напомнить вышеупомянутым военным об их обязанностях, что я и делаю систематическими предупреждениями. Настоящий указ оповещает, что, если кто-либо, вопреки дисциплине, забудется настолько, чтобы пренебречь своими обязанностями в отношении общества, он будет строго наказан.

Театры издавна учреждались для воспроизведения смешных сторон, пороков и добродетелей народа, общества и отдельных людей; во все времена они были центром собрания людей, объектом уважения, местом просвещения для одних, мирного увеселения для других и отдыха для всех. Ввиду таких соображений с начала французского возрождения театры именуются школой нравов.

Следовательно, всякий военный или другой человек, который возмутит порядок и нарушит приличия, что должны быть основным правилом поведения в общественных местах, позволив себе выразить актерам столь неумеренное одобрение или неодобрение, чем так или иначе прервет спектакль, будет немедленно арестован и препровожден стражем, следящим за buon govevno [28], в комендатуру города, дабы подвергнуться наказанию в соответствии с серьезностью совершенного проступка.

Всякий военный или другой человек, который, невзирая на изданные законы и приказы главнокомандующего уважать граждан и их собственность, вознамерится захватить в театре чужое место, что случается каждый день, также будет доставлен к коменданту города.

Всякий военный или другой человек, который, вопреки справедливым порядкам и обычаям театра, попытается, оттолкнув часового, силой взойти на сцену или проникнуть в уборные актеров, будет арестован и таким же образом препровожден к коменданту города.

Командиру стражи и заместителю коменданта города поручается наблюдать за исполнением настоящего распоряжения, и те, кто в случае беспорядка не арестует зачинщиков, сами будут подвергнуты наказанию как нарушители общественного спокойствия».

Закончив писать, генерал Дюфресс сделал знак Шампионне, читавшему какую-то бумагу при свете канделябра, что его указ готов и он хотел бы передать его генералу. Шампионне прервал свое чтение, подошел к Дюфрессу, выслушал его постановление и одобрил во всех пунктах.

Гордясь этим одобрением, Дюфресс подписал указ.

Тогда Шампионне попросил уделить ему минуту внимания и призвал к молчанию Веласко и Николино Караччоло, этих двух юных политиков, которым вместе едва было сорок три года и которые, в то время как люди серьезные занимались просвещением народа, забавлялись обучением попугая герцогини Фуско.

Молодые люди охотно повиновались. Своей мягкостью и в то же время твердостью, своим уважением к нравственности и любовью к искусствам Шампионне завоевал симпатии всех классов; и в Неаполе, городе по преимуществу неблагодарном, еще и поныне слышится некий отзвук, ослабленный временем, но все же различимый, что доносит до современников его имя через пять поколений и две трети века.

Шампионне приблизился к камину и, озаряемый светом от канделябра, развернул бумагу, которую он читал, когда Дюфресс прервал его. Своим мягким и звучным голосом он произнес на превосходном итальянском языке:

— Милостивые государыни и милостивые государи! Я прошу у вас позволения прочесть передовую статью «Партенопейского монитора», который появится завтра, в субботу, шестого февраля тысяча семьсот девяносто девятого года, — я считаю по старому стилю и думаю, что вы еще не вполне привыкли к новому, иначе я сказал бы «в субботу, восемнадцатого плювиоза». Вот корректурные оттиски этой статьи; я получил их только что из типографии. Поскольку она должна в некотором роде выразить мнение , всех, выскажите ваши замечания, если таковые будут.

Это небольшое предуведомление вызвало живейший интерес. Мы уже сказали, что имя главного редактора «Монитора» оставалось неизвестным, и каждый жаждал узнать, каким образом он проявит себя в еще совершенно неведомом в Неаполе искусстве газетной публицистики.

Все смолкли: даже Монти, даже Чимароза, даже Вела-ско, даже Николино, даже их ученик — попугай герцогини.

Тогда среди наступившей глубокой тишины Шампионне прочел набросок следующей программы:

«Свобода Равенство

«Партенопейский монитор «

Суббота, 18 плювиоза, VII год свободы и I год Неаполитанской республики, единой и неделимой.

№1

Наконец, мы свободны!..»

Трепет пробежал по залу. Каждый был готов повторить этот ликующий крик, он рвался из всех благородных сердец, и новый вестник великих принципов, провозглашенных Францией, возвестил этим криком о своем появлении на свет.

Еще не утихло волнение, но Шампионне продолжал:

«Наконец, пришел день, когда мы без страха можем произнести святые слова „свобода“ и „равенство“, объявив себя достойными сыновьями матери-республики, достойными братьями народов Италии и Европы.

Когда правительство, ныне низвергнутое, проявив неслыханную слепоту, прибегло к безжалостным гонениям, число мучеников нашей отчизны возросло. Ни один из них перед лицом смерти ни на шаг не отступил назад; напротив: каждый ясным взором смотрел на эшафот и твердым шагом всходил по его ступеням. Среди жесточайших мук многие остались глухи к посулам освобождения и наград, что нашептывались им на ухо, ибо это были люди стойкие в своей вере и непоколебимые в убеждениях.

Дурные страсти, в течение многих лет разжигаемые всевозможными видами соблазнов в самых невежественных слоях народа, которому пастырские воззвания и поучения рисовали благородную французскую нацию самыми черными красками, злостная ложь приспешников главного наместника Франческо Пиньятелли, чье одно лишь имя возбуждает в сердце негодование, клевета с низкой целью убедить народ, что религия при республиканском правлении будет отменена, собственность уничтожена, жены и дочери обесчещены, сыновья убиты, — к несчастью, все это привело к тому, что прекрасное дело нашего возрождения запятнано кровью. Многие провинции восстали, чтобы напасть на французские гарнизоны, и были разгромлены; другие, убив множество своих сограждан, вооружились, чтобы противостоять новому порядку вещей, но также были вынуждены после короткой схватки уступить силе. Многочисленное население Неаполя, которому главный наместник через своих сбиров внушал ненависть и жажду убийства, после семи дней кровавой анархии, после захвата замков и оружия, после разграбления имущества и посягательства на жизнь почтенных горожан — это население в течение двух с половиной дней противостояло вступлению в Неаполь французской армии. Храбрецы, составлявшие эту армию, в шесть раз меньшую, чем воинство их противника, поражаемые с высоты крыш, из окон и бастионов невидимым врагом, будь то на проезжей дороге, на горных тропинках или на узких извилистых улицах города, должны были завоевывать землю пядь за пядью скорее мужеством духа, чем силой физической. Но, после того как народ вынужден был сложить оружие, великодушный победитель, противопоставив пример доблести и цивилизации зверству и жестокости, обнял побежденных и простил их.

Воспользовавшись чудесной победой нашего храброго Николино Караччоло, достойного знаменитого имени, которое он носит, несколько доблестных граждан, проникнув в замок Сант 'Эльмо в ночь с 20-го на 21 января, поклялись, что, даже будучи погребены под руинами, из могилы провозгласят свободу, и тотчас воздвигли там символическое дерево — не только в свою честь, но ив честь других патриотов, волею обстоятельств оторванных от своих товарищей. В день 21 января, навсегда памятный, когда непобедимые знамена Французской республики приближались к Неаполю, эти мужественные граждане присягнули ей на верность. 23-го в час пополудни французская армия совершила свое победоносное вступление в Неаполь. О! То было самое волшебное впечатление, какое нам только довелось пережить! Видеть братание победителей и побежденных на месте кровопролитной битвы, слышать, как храбрый генерал Шампионне признал нашу республику, приветствовал наше правительство, многократно убедительно заверил, что для каждого гражданина нерушимое право владения его собственностью будет обеспечено, и дал всем уверенность в спокойной жизни…»

Чтение, которое уже на предыдущем параграфе прерывалось частыми аплодисментами, на этот раз вызвало единодушные крики «ура». Автор затронул самые чувствительные и отзывчивые струны в сердцах всех неаполитанцев, струны признательности просвещенной части итальянского народа Французской республике, явившейся благодаря неожиданному, невероятному успеху через столько опасностей, чтобы принести ему эти два светоча, исходящие свыше, — цивилизацию и свободу.

Шампионне поблагодарил аплодирующих своей обаятельной улыбкой и продолжил:

«Осуществленное в результате предательства вступление в Рим низвергнутого деспота, его позорное изменническое бегство в Палермо на судах английского флота, нагруженных сокровищами общественными и частными, ограбление картинных галерей, музеев, церквей, грабеж: наших банков, бесстыдный и явный, лишивший нацию последних запасов звонкой монеты, — все стало теперь достоянием гласности.

Граждане, вы знаете прошлое, вы видите настоящее, вам предстоит подготовить и упрочить будущее!»

Этот крик свободы, вырвавшийся одновременно из уст и из сердца, этот патриотический призыв к братству там, где до сего дня само слово «братство» было под запретом, эта преданность родине, мученики прошлого которой, вознагражденные признанием потомков, подали пример мужества мученикам будущего, — все это скорее чем самое искусное красноречие, находившееся, впрочем, в гармонии с чувством национальной чести, которое в дни революций пробуждается и кипит в душах людей, способствовало успеху статьи, вызвав всеобщий восторг. Те, кто только что прослушал ее чтение, воскликнули в один голос: «Автора!» Тогда с эстрады медленными, робкими шагами спустилась и стала рядом с Шампионне как муза отчизны, охраняемая победой, прекрасная в своем величии, чистая и благородная Элеонора Пиментель.

Статья была написана ею. Это она была неизвестным редактором «Партенопейского монитора». Женщина возвестила этой статьей о своей, быть может, посмертной славе, тогда как мужчины, и даже известные патриоты, из страха выговаривали для себя право не открывать свое имя.

Тогда экзальтация перешла во всеобщий восторг: раздались неистовые крики «ура». Собравшиеся патриоты, кто бы они ни были — судьи, законники, писатели, ученые, высшее офицерство, — все устремились к ней с тем южным энтузиазмом, что выражается в беспорядочной жестикуляции и пылких выкриках. Мужчины упали на колени; женщины, приблизившись, поклонились. Это был успех Коринны, воспевавшей в Капитолии исчезнувшее величие римлян, успех тем более шумный, что Элеонора была провозвестницей не славы прошлого, а надежд на будущее. И, как всегда бывает в жизни, где смешное переплетается с возвышенным, в минуту, когда тройной гром аплодисментов затих, послышался хриплый пьяный голос: «Да здравствует республика! Смерть тиранам!»

Это кричал попугай герцогини Фуско, питомец Веласко и Николино: ученик воздал честь своим учителям, показав, что он хорошо усвоил их уроки.

Было два часа ночи. Этот комический эпизод завершил вечер. Гости, завернувшись в плащи и накидки, вызывали своих слуг, а те выкликали кареты, ведь все эти санкюлоты, как их называл король, принадлежавшие к богатым или ученым кругам, в противоположность французским санкюлотам, имели свои кареты и своих слуг.

Поцеловавшись с женщинами, пожав руку мужчинам — словом, простившись со всеми, герцогиня Фуско осталась одна в салоне, еще минуту назад многолюдном и шумном, а теперь опустевшем и тихом, и, подойдя прямо к окну, задернутому роскошной занавесью из малинового штофа, приподняла ее. Там, в амбразуре окна, она увидела Луизу и Сальвато. Пользуясь свободой, которую в Италии никто не считает предосудительной, они уединились от людского сборища и сидели рядом, взявшись за руки, прижавшись друг к другу и напоминая двух птичек в одном гнезде; Луиза положила головку на плечо Сальвато, и они говорили те нежные слова, что, хотя и произносятся шепотом, заглушают для влюбленных раскаты грома и шум бури.

Потревоженные светом, проникшим в их убежище, погруженное до этого в мягкую полутень, молодые люди вернулись к реальной жизни, от которой они отлетели на золотых крыльях идеальной любви, и, не двигаясь, обратили к герцогине сияющий взор, как это, должно быть, сделали первые обитатели рая при виде ангела Господня, заставшего их под зеленой кроной, среди цветов, в ту минуту, когда они только что сказали друг другу: «Я люблю тебя».

Они укрылись здесь в самом начале вечера и оставались тут до конца. Из всего, что было сказано, они не слышали ни слова; о том, что здесь происходило, они даже не подозревали. Стихи Монти, музыка Чимарозы, строки Пиментель — все разбилось о штофную занавесь, отделившую мир от их неведомого никому Эдема.

Увидев пустой салон и одинокую герцогиню, они поняли только, что пора расстаться.

Оба вздохнули и одним и тем же тоном прошептали: «До завтра!»

Потом Сальвато, взволнованный, опьяненный любовью, последний раз прижал Луизу к своему сердцу, попрощался с герцогиней и вышел, а Луиза, обвив руками шею подруги, подобно юной деве античных времен, поверяющей свою тайну Венере, прошептала ей на ухо:

— О! Если бы ты знала, как я люблю его!

СХ. АНДРЕА БЕККЕР

Переступив порог двери, соединявшей два дома, Луиза увидела Джованнину, ждавшую ее в коридоре.

На лице девушки еще сквозило удовлетворение, какое испытывают слуги, когда какое-нибудь важное событие предоставляет им случай проникнуть в жизнь их господ.

Луиза почувствовала невольную неприязнь к своей служанке, чего раньше никогда не испытывала.

— Что вы здесь делаете и что вам от меня нужно? — спросила она.

— Я ждала госпожу, чтобы сказать ей нечто чрезвычайно важное.

— Что такое?

— Красавец-банкир здесь.

— Красавец-банкир? О ком вы говорите?

— О господине Андреа Беккере.

— Андреа Беккер? А каким образом он сюда попал?

— Он пришел вечером, сударыня, часов около десяти. Он хотел с вами поговорить. Следуя распоряжениям, которые госпожа мне оставила, я сначала отказалась его впустить; он упорно настаивал, и я сказала ему правду, то есть что госпожи нет дома. Он подумал, что я его обманываю, и стал умолять меня во имя ваших интересов позволить ему сказать вам всего лишь несколько слов. Мне пришлось показать ему весь дом, и он наконец убедился, что вы действительно ушли. Тогда, поскольку, несмотря на его просьбы, я отказалась сказать ему, где вы находитесь, он самовольно прошел в столовую, сел на стул и сказал, что будет вас ждать.

— В таком случае, не имея никаких оснований принимать господина Андреа Беккера в два часа ночи, я возвращаюсь к герцогине и не выйду оттуда, прежде чем господин Беккер не покинет мой дом.

И Луиза действительно отступила назад, явно собираясь вернуться к своей подруге.

— Сударыня!.. — раздался в конце коридора умоляющий голос.

Этот голос заставил Луизу перейти от удивления если не к гневу — ее голубиное сердце не ведало этого крайнего чувства, — то к раздражению.

— А, это вы, сударь, — и она решительным шагом направилась ему навстречу.

— Да, сударыня, — отвечал молодой человек, склонившись со шляпой в руке в самом почтительном поклоне.

— Тогда вы слышали, что я сейчас сказала относительно вас своей служанке.

— Слышал, сударыня.

— Так почему же вы, войдя ко мне почти силой и зная, что я не одобряю ваши посещения, почему вы все еще здесь?

— Потому что мне необходимо с вами поговорить, крайне необходимо. Поймите это, сударыня.

— Крайне необходимо? — повторила Луиза с сомнением.

— Сударыня, я даю вам слово честного человека — а слово представителя нашей фамилии и нашей фирмы в течение трех столетий ни разу не давалось необдуманно, — я клятвенно заверяю вас, что ради спасения вашей жизни и сохранности вашего имущества вы должны меня выслушать.

Убежденность, с какой говорил молодой человек, поколебала решимость Луизы Сан Феличе.

— Для такой беседы, сударь, я приму вас завтра в более удобный час.

— Завтра, сударыня, может оказаться слишком поздно. И потом, в удобный час… Что считаете вы удобным часом?

— Днем, часа в два, например. Или даже поздним утром, если вы пожелаете.

— Днем увидят, как я вхожу к вам, сударыня, а — это очень важно — никто не должен знать, что мы виделись.

— Почему так?

— Потому что мое посещение может повлечь за собой большую опасность.

— Для меня или для вас? — пытаясь улыбнуться, спросила Луиза.

— Для нас обоих, — серьезно ответил молодой человек.

Наступила минута молчания. В том, что ночной посетитель не шутит, нельзя было более сомневаться.

— После предосторожностей, вами принятых, — сказала Луиза, — мне кажется, разговор должен происходить без свидетелей.

— Да, сударыня, то, что я собираюсь сказать вам, может быть передано только с глазу на глаз.

— А вы знаете, что в разговоре наедине есть один пункт, которого я запрещаю касаться?

— Если я и заговорю об этом, то лишь для того, чтобы вы поняли: вы единственная, кому я могу открыть то, что вы сейчас услышите.

— Пойдемте, сударь, — сказала Луиза.

И, пройдя мимо Андреа, который, чтобы пропустить ее, прижался к стене коридора, она провела его в столовую, уже освещенную благодаря заботам Джованнины, и затворила за ним дверь.

— Уверены ли вы, сударыня, — спросил Беккер, оглядываясь вокруг, — что нас никто не услышит и не сможет быть свидетелем нашего разговора?

— Здесь только Джованнина, она ушла к себе — вы же сами видели.

— Однако притаившись за этой дверью или за дверью вашей спальни, она могла бы….

— Закройте обе двери, сударь, и перейдем в рабочий кабинет моего мужа. Сами меры предосторожности, принятые Андреа Беккером, чтобы их стало совершенно невозможно подслушать, окончательно успокоили Луизу относительно предмета предстоящего разговора. Молодой человек не осмелится быть настойчивым, тем более что она прямо запретила ему даже упоминать о любви.

Дверь кабинета оставалась отворенной, зато обе двери столовой были закрыты с тщательностью, убедившей Беккера, что его никто не услышит.

Луиза опустилась на стул, подперла рукой подбородок и, поставив локоть на стол, за которым прежде работал ее муж, погрузилась в мечты.

Со дня отъезда кавалера Сан Феличе она впервые вошла в его кабинет. Рой воспоминаний ворвался сюда вместе с нею и теперь осаждал ее.

Луиза думала о человеке, что был так добр к ней, а она с такой легкостью почти совсем забыла о нем; чуть ли не с ужасом думала она о том, сколь велика ее любовь к Сальвато, любовь ревнивая и властная, захватившая ее всецело и совершенно изгнавшая из ее сердца всякое другое чувство; молодая женщина спрашивала себя, как далеко ей еще до полной неверности, и в душе сознавалась, что в нравственном отношении она подошла к ней значительно ближе, чем оставалось пройти физически.

Голос Андреа Беккера вывел ее из состояния задумчивости и заставил вздрогнуть. Луиза уже забыла, что он здесь.

Жестом она предложила гостю сесть.

Андреа поклонился, но остался стоять.

— Сударыня, — начал он, — каковы бы ни были ваши запреты, обязывавшие меня никогда не касаться моей любви к вам, но для того, чтобы вы вполне осознали необходимость моего прихода и размеры опасности, которой я себя подвергаю, надо, чтобы вы поняли, насколько моя любовь была преданна, глубока и почтительна.

— Сударь, — сказала Луиза, вставая, — тем, что вы заговорили об этой любви в прошедшем времени, вместо того чтобы говорить о ней в настоящем, вы не меньше выражаете чувство, которое я категорически запретила вам высказывать. Я надеялась, принимая вас в этот час, после того как я вообще отказывалась видеть вас у себя, что мне не придется напоминать вам об этом условии.

— Соблаговолите выслушать меня, сударыня, и соизвольте дать время объясниться. Мне было необходимо напомнить об этой любви, чтобы помочь вам оценить всю важность одного разоблачения, какое я сейчас сделаю.

— Хорошо, сударь, приступайте быстрее к делу.

— Но с моей стороны разоблачение этой тайны — я хотел бы, чтобы вы поняли меня хорошенько! — безумие, почти измена.

— Тогда не делайте этого, сударь. Не я искала встречи с вами, и не я настаивала на ней.

— Я знаю это, сударыня, и даже предвижу: вы, вероятно, нисколько не будете мне благодарны за то, что я вам сейчас скажу. Но что с того! Рок понуждает меня, и надо, чтобы судьба моя свершилась.

— Я слушаю вас, сударь, — молвила Луиза.

— Итак, сударыня, знайте, что существует большой тайный заговор: готовится новая Сицилийская вечерня, и не только против французов, но также против их сторонников.

Дрожь пробежала по телу Луизы, и в тот же миг она вся превратилась в слух.

Речь шла уже не о ней, речь шла о французах и, следовательно, о Сальвато. Сальвато был в смертельной опасности, а сообщение Беккера, быть может, даст ей средство спасти эту столь дорогую ей жизнь, которую однажды ей уже удалось сохранить.

Невольным движением, опершись о стол, Луиза придвинулась к молодому человеку; она молчала, но в ее глазах он прочел вопрос.

— Должен ли я продолжать? — спросил Беккер.

— Продолжайте, сударь.

— Через три дня, то есть в ночь с пятницы на субботу, не только десять тысяч французов, находящихся в Неаполе и его окрестностях, но еще, как я вам сказал, сударыня, все те, кто является их сторонниками, будут уничтожены. Между десятью и одиннадцатью вечера дома, где должны совершиться убийства, будут помечены красным крестом. В полночь начнется резня.

— Но это ужасно, это жестоко, сударь, то, что вы говорите!

— Не более ужасно, чем Сицилийская вечерня, и не более жестоко, чем Варфоломеевская ночь. То, что сделали в Палермо, чтобы спастись от анжуйцев, и в Париже, чтобы избавиться от гугенотов, могут сделать и в Неаполе, чтобы очистить город от французов.

— И вы не боитесь, что, когда вы уйдете, я поспешу разгласить этот план?

— Нет, сударыня! Поскольку вы подумаете о том, что я даже не просил у вас обещания сохранить тайну; нет, поскольку такая преданность, как моя, не должна быть оплачена неблагодарностью, и наконец поскольку ваше имя слишком прекрасно и слишком чисто, чтобы история запятнала его предательством.

Трепет охватил Луизу. Она в полной мере поняла, сколько истинного величия и преданности было в том, что молодой банкир доверил ей тайну без всяких условий. Оставалось только узнать, почему он открыл ее именно ей.

— Простите меня, сударь, — сказала Луиза, — но я не понимаю, какое дело мне до французов и их сторонников, мне, жене библиотекаря, и больше того — жене друга наследного принца?

— Вы правы, сударыня, но ведь кавалера Сан Феличе здесь нет, он не может защитить вас своим присутствием, оградить своей преданностью королевской династии. И позвольте мне сказать вам это, сударыня: я с ужасом увидел, что ваш дом значится среди тех, которые должны быть помечены крестом.

— Мой дом? — вскричала Луиза, вскочив с места.

— Сударыня, я понимаю: то, что я вам говорю, удивляет вас, даже приводит в негодование. Но выслушайте меня до конца. В такое время, как нынешнее, время тревог и бурь, никто не защищен от подозрений; впрочем, когда подозрения спят, являются доносчики, чтобы их разбудить. Да, сударыня, я видел, держал в руках, читал собственными глазами один донос, правда анонимный, но настолько точный, что нет сомнений в его достоверности.

— Донос? — с удивлением переспросила Луиза.

— Да, сударыня, донос.

— На меня?

— На вас.

— И что написано в этом доносе? — безотчетно бледнея, осведомилась Луиза.

— Там говорилось, сударыня, что в ночь с двадцать второго на двадцать третье сентября прошлого года вы дали у себя приют адъютанту генерала Шампионне.

— О-о, — простонала Луиза, чувствуя, что пот выступает у нее на лбу.

— Что этот адъютант, раненный Паскуале Де Симоне, был укрыт вами от мести королевы; что его выхаживала албанская колдунья по имени Нанно; что он оставался у вас в течение полутора месяцев и вышел, переодевшись абруццским крестьянином, как раз вовремя, чтобы присоединиться к генералу Шампионне и принять участие в битве при Чивита Кастеллана.

— Что ж, сударь, — сказала Луиза, — если это и так, разве преступление дать пристанище раненому, спасти жизнь человеку? Неужели надо, прежде чем проливать на его раны бальзам доброго самарянина, осведомиться о его имени, откуда он родом и каковы его убеждения?

— Нет, сударыня, здесь нет преступления с точки зрения человеческой; однако это считается преступлением с точки зрения политики. Но, быть может, роялисты и простили бы вам это, сударыня, если бы с тех пор, посещая все вечера герцогини Фуско, вы не подтвердили тем самым, что с доносом следует считаться. Вечера герцогини Фуско, сударыня, не только светские вечера: это клуб, где обсуждаются политические проекты, где устанавливаются законы, где сочиняются патриотические гимны, которые кладутся на музыку и там же исполняются; что ж, сударыня, вы посещаете эти вечера, и хотя хорошо известно, что бываете вы там отнюдь не по политическим соображениям, а по другой причине…

— Берегитесь, сударь! — воскликнула Луиза, приподнимаясь. — Вы можете оскорбить меня!

— Боже избави, сударыня! — ответил молодой человек. — Я, преклонив колено, закончу то, что мне надо еще сказать вам. И пусть это послужит доказательством моих честных намерений!

И Беккер опустился на одно колено.

— Сударыня, — продолжал он, — зная, что вам угрожают ножи лаццарони, так как ваш дом оказался в числе обреченных, я пришел, чтобы принести вам талисман и сообщить условный знак, который должен спасти вас. Этот талисман, сударыня, вот он.

И Беккер положил на стол карточку с изображением геральдической лилии.

— А знак, не забудьте же, прошу вас, состоит в том, что надо поднести большой палец правой руки ко рту и укусить первую фалангу.

— Не было необходимости преклонять колено, чтобы сказать мне это, сударь, — произнесла Луиза, и невольная нежность осветила ее лицо.

— Нет, сударыня. Я стал на колено, чтобы досказать вам то, что мне еще осталось.

— Говорите.

— Я отнюдь не хочу касаться ваших тайн, сударыня; я ни о чем не спрашиваю вас, я даю вам совет, и вы убедитесь сейчас, что он не только бескорыстен, но и великодушен. Справедливо или нет, но говорят, будто этот адъютант французского генерала, которого вы спасли… говорят, что вы любите его.

Луиза сделала протестующий жест.

— Не я утверждаю это, и не я в это верю. Не хочу ничего говорить, не желаю ни во что верить. Хочу только, чтобы вы были счастливы, вот и все; хочу, чтобы ваше сердце, такое благородное, такое целомудренное и чистое, не разбилось бы от горя; хочу, чтобы ваши прекрасные глаза, любовь ангелов, не ослепли бы от слез. Скажу вам, сударыня, лишь одно: если вы любите человека, кто бы он ни был, любовью сестры или возлюбленной и если этот человек, француз или патриот, отважится прийти сюда в ночь с пятницы на субботу, удалите его под любым предлогом, чтобы он избежал смерти и я мог сказать себе (это будет мне утешением): «Ту, которая заставила меня так страдать, я избавил от горя». Я встаю, сударыня, потому что сказал все. Перед этим самоотвержением, таким высоким и простым, Луиза почувствовала, что слезы подступают к ее глазам и увлажняют ресницы. Она протянула Андреа руку, и он приник к ней.

— Благодарю вас, сударь, — проговорила она. — Я не могу догадаться, откуда идет измена, но вам скажу: доносчик был хорошо осведомлен. Я не доверяла никому моей тайны, но вам признаюсь: да, я полюбила, но любовью братской, хотя и огромной, человека, которому я спасла жизнь. Когда я почувствовала, что эта любовь завладела моим сердцем с силой неодолимой страсти, я захотела уехать, покинуть Неаполь, последовать за мужем на Сицилию, не для того чтобы избегнуть своей участи, роковой судьбы, которую мне предсказали, но чтобы сохранить супружескую верность, в которой клялась, сберечь незапятнанной свою женскую честь. Господь не пожелал этого: нас разлучила буря, его лодку унесло море, я же осталась на берегу. Вы мне скажете, что буря утихла, что я должна была взойти на первый отплывающий на Сицилию корабль и присоединиться к моему мужу. Если бы он приказал мне или хотя бы намекнул, что желает этого, я бы уехала. Но меня не заставляли, не просили, и я осталась. Вы говорили о роке, который побуждает вас открыть мне вашу тайну; но если у вас есть тайна, то и у меня тоже есть моя. Последуем же каждый своим путем, куда увлекает нас судьба. Какова бы ни была участь, уготованная мне, я навеки сохраню в своем сердце благодарность к вам. Прощайте же, господин Беккер. И помните, что среди самых ужасных пыток ваше имя не сорвется с моих губ. Я обещаю вам это!

— А ваше имя, — отвечал Андреа, склонившись в поклоне, — будь то даже на эшафоте, куда я взойду из-за вас, никогда не изгладится из моего сердца.

И он вышел, оставив на столе украшенную геральдической лилией карточку, которая должна была послужить ей опознавательным знаком.

CXI. ТАЙНА ЛУИЗЫ

Оставшись одна, Луиза снова опустилась на стул и застыла неподвижно в глубоком раздумье.

Прежде всего — кто он, этот тайный, безвестный враг, так хорошо знающий все, что происходило в их доме, кто, сочиняя донос в роялистский комитет, мог рассказать столь многое о ее личной жизни?

Только четыре человека знали о подробностях, упомянутых в доносе: доктор Чирилло, Микеле-дурачок, колдунья Нанно и Джованнина. Доктор Чирилло! Подозрение даже не могло коснуться его. Микеле-дурачок? Он отдал бы жизнь за свою молочную сестру.

Оставались колдунья Нанно и Джованнина.

Нанно могла донести на Сальвато и Луизу в то время, когда такой поступок был бы хорошо оплачен, — она не сделала этого. Значит, нельзя было объяснить своекорыстием донос, о котором узнал Беккер: он мог быть продиктован только ненавистью.

Джованнина! Подозрения, хотя и довольно смутные, остановились на ней.

Но за что могла Джованнина ненавидеть свою госпожу?

Луиза не видела к тому ни малейшего повода, однако молодая женщина уже довольно давно стала замечать перемены в поведении своей служанки; она относила их за счет странностей ее характера. Теперь эти странности пришли ей на память и внушили подозрения, которые она не могла себе объяснить. Луиза замечала косые взгляды, злые улыбки, резкие слова горничной, все это усиливалось с той ночи перед отъездом, когда она, Луиза, вместо того чтобы уехать, вернулась обратно и снова предстала перед не ждавшей ее девушкой Раздражение Джованнины усилилось с приходом французов в Неаполь и особенно после того, как Луиза увиделась с Сальвато.

В своем пренебрежении к более чем скромному общественному положению Джованнины ее госпожа не могла даже допустить мысли, что причина ненависти служанки заключалась в ее любви к Сальвато и в ревности к ней, Луизе. Она забыла, что страсти, волнующие сердце знатной дамы, точно так же могут терзать душу простолюдинки.

Но хотя она не нашла никакого объяснения ненависти Джованнины, подозрения ее укрепились.

Она взяла со стола карточку с геральдической лилией, спрятала ее у себя на груди и, сама освещая себе дорогу, вышла из кабинета кавалера, заперла за собой дверь и прошла в свой будуар.

Там она увидела Джованнину, готовившую ей ночной туалет. Предубежденная против своей служанки, Луиза теперь была настороже и поймала взгляд, которым та встретила ее появление.

Этот взгляд, полный злобы, сопровождался обворожительной улыбкой; но улыбка появилась не сразу, и первое впечатление Луизы не изгладилось.

Не зная, что сейчас произошло, и не имея ни малейшего понятия о подозрениях, зародившихся в сердце ее госпожи, Нина с фамильярностью, присущей неаполитанским слугам, попыталась было завести разговор. Если бы только Луизе захотелось продолжить его, после нескольких фраз речь пошла бы о визите ночного гостя. Но Луиза сразу же прервала беседу, сухо сказав, что не нуждается в услугах Джованнины.

Та вздрогнула (она не привыкла, чтобы ее так резко обрывали) и со зловещей улыбкой вышла из комнаты.

Приход молодого банкира заставил ее задуматься. Сначала Луиза отказывает ему во встрече, потом не только меняет решение, но еще и проводит с ним целый час наедине, при закрытых дверях в кабинете мужа, — и все это глубокой ночью…

Правда, Луиза приняла его с самым суровым видом, но после его ухода, когда она вернулась к себе в спальню, ее лицо казалось озабоченным, даже растроганным. Было видно, что если она и не плакала, то, во всяком случае, глаза ее увлажнились слезами.

Что могло смягчить сердце гордой Луизы?

Не любовь ли молодого человека встретила отклик в ее душе, не нашлось ли в ней места для новой привязанности рядом с любовью прежней?

Нет, этому невозможно было поверить; и все же было ясно: только что произошло нечто чрезвычайное.

Луиза, как мы сказали, заметила злобный взгляд Джованнины, но ей нужно было поразмыслить над чем-то более важным, чем разоблачение доносчицы. Следовало подумать, как использовать эту тайну, не скомпрометировав того, кто ей ее доверил, — спасти Сальвато, не погубив Беккера.

Прежде всего ей необходимо было повидать возлюбленного. Она увидится с ним только вечером у герцогини. Там их встреча будет выглядеть вполне естественной, ведь салон герцогини, как сказал Беккер, — настоящий клуб.

Но, может быть, ожидать вечера будет слишком большой тратой времени? Это значило бы потерять целый день, то есть один из трех. Стало быть, нужно послать за Сальвато. И Микеле — единственный, кому можно доверить такое поручение.

Луиза протянула руку к звонку, собираясь вызвать Джованнину, но вспомнила, что отослала девушку минут десять назад, значит, та уже могла лечь спать. Пожалуй, проще было бы ей самой пройти в комнату служанки и передать распоряжение найти Микеле.

Комната Джованнины была отделена от спальни ее госпожи всего лишь коридором, который вел к герцогине Фуско.

Дверь этой комнаты была стеклянной. Там еще горел свет, и то ли шаги Луизы были так легки, что Джованнина их не услышала, то ли она была настолько поглощена своим занятием, что обо всем забыла, но, как бы то ни было, Луиза, подойдя к двери, увидела сквозь тонкую муслиновую занавеску, затягивавшую стекло, что ее служанка сидит за столом и пишет.

Так как Луизу мало интересовало, кому пишет Джованнина, она, не задумываясь, сразу же отворила дверь. Зато Джованнине, по-видимому, было отнюдь не безразлично, узнает ли ее госпожа, что она пишет: девушка издала легкий крик испуга и вскочила, заслонив собою письмо.

Луиза, хотя и удивленная тем, что Нина в три часа ночи села писать, вместо того чтобы лечь и уснуть, не задала ей ни одного вопроса и только сказала:

— Мне необходимо видеть Микеле сегодня утром и как можно раньше; дайте ему об этом знать.

Потом, затворив дверь и вернувшись к себе, она предоставила служанке продолжать ее занятие.

Нетрудно понять, что Луиза плохо спала эту ночь. Около семи утра она услышала в коридоре шаги: это Джованнина встала и отправилась исполнять поручение своей госпожи.

Джованнина отсутствовала около полутора часов. Вернулась она с Микеле. Стремясь показать свое усердие, она, очевидно, пожелала привести его сама.

С первого же взгляда, брошенного на Луизу, Микеле понял: случилось что-то серьезное. Луиза была бледна и в то же время казалась возбужденной; глаза ее, обведенные синевой, свидетельствовали о бессонной ночи.

— Сестрица, что с тобой? — спросил Микеле в тревоге.

— Ничего, — ответила Луиза, пытаясь улыбнуться, — только мне надо как можно скорее увидеть Сальвато.

— Это нетрудно сделать, сестрица. Одна моя нога здесь, а другая во дворце Ангри!

Сальвато действительно жил недалеко, на улице Толедо, вместе с генералом Шампионне, в том самом дворце Ангри, где шестьдесят лет спустя будет жить Гарибальди.

— Тогда ступай, — попросила Луиза, — и возвращайся скорее!

Микеле, как и обещал, очутился там в один миг; но еще раньше чем он вернулся, вестовой принес Луизе письмо от Сальвато.

Вот что там говорилось:

«Моя возлюбленная Луиза! Сегодня утром, в пять часов, я получил приказ Шампионне отправиться в Салерно и сформировать там колонну, которую нужно направить в Базиликату, где, как оказалось, начались беспорядки. Я думаю, что это поручение, если приложить все возможные старания, займет у меня два дня. Следовательно, я надеюсь вернуться в пятницу вечером.

Если бы я мог надеяться по возвращении найти окно, выходящее в переулок, открытым и мог бы провести с Вами час в счастливой комнате, я благословил бы мою двухдневную ссылку, даровавшую мне такую милость.

Я оставил во дворце Ангри людей, поручив им доставлять мне письма. Их может прийти множество, но я буду с надеждой ждать только одно.

Ах, какой восхитительный вечер провел я вчера!

Ах, какой скучный вечер предстоит провести мне сегодня!

До свидания, моя прекрасная Мадонна у Пальмы! Я жду и надеюсь.

Ваш Сальвато».

Луиза невольно сделала жест отчаяния.

Если Сальвато вернется только в пятницу вечером, как сможет она спасти его от ночной резни?

У нее хватит времени лишь умереть с ним вместе!

Вестовой ждал ответа.

Что могла ответить Луиза? Она не знала.

Заговор, без сомнения, был организован и в Салерно, как и в Неаполе. Разве Беккер не сказал, что восстание должно вспыхнуть «в Неаполе и его окрестностях»?

Была минута, когда ей показалось, что она сходит с ума.

Джованнина, неумолимая, как сама ненависть, повторяла ей, что вестовой ждет ответа.

Луиза взяла перо и написала:

«Я получила Ваше письмо, возлюбленный брат мой. При всех других обстоятельствах я была бы рада ответить Вам: Ваше окно будет открыто, и я буду ждать Вас в счастливой комнате». Но мне необходимо видеть Вас раньше чем истекут эти два дня. Сегодня я пошлю Микеле к Вам в Салерно. Он отвезет Вам мое письмо, которое я напишу, как только мои мысли придут немного в порядок.

Если Вы покинете Вашу гостиницу, или дворец Интендантства, или, наконец, квартиру, где Вы сейчас остановились и куда Микеле придет искать Вас, скажите там, где Вы будете, чтобы, где бы Вы ни оказались, он Вас нашел.

Ваша сестра Луиза».

Она сложила письмо, запечатала и передала вестовому.

Тот столкнулся в саду с Микеле.

Микеле принес Луизе то же известие: Сальвато в Неаполе уже нет и он оставил распоряжение пересылать его письма в Салерно.

Луиза попросила Микеле немного задержаться. Она должна обдумать и дать ему в дорогу несколько важных поручений. Быть может, она пошлет его в Салерно.

Потом, до крайности взбудораженная, она вошла в свою комнату и заперлась там.

Микеле, привыкший видеть свою молочную сестру спокойной, обернулся к служанке.

— Что такое с Луизой сегодня утром? — спросил он. — С тех пор как я поумнел, уж не сошла ли с ума она?

— Я не знаю, — ответила Джованнина, — она стала такой после того, как этой ночью к ней приходил господин Андреа Беккер.

Микеле увидел злую улыбку, мелькнувшую на губах Джованнины. Он замечал ее и раньше. Но на сей раз эта улыбка так явно выражала ненависть, что он, может быть, и потребовал бы объяснения, если бы в эту минуту Луиза не вышла из своей спальни, завернувшись в дорожный плащ. Ее лицо, скорее строгое, чем спокойное, носило отпечаток бесповоротной решимости.

— Микеле, — сказала она, — ты можешь располагать целым днем, не правда ли?

— Целым днем, целой ночью, целой неделей!

— Тогда едем со мной, — сказала она. Затем Луиза повернулась к Джованнине:

— Если я не вернусь сегодня вечером, не беспокойтесь. Однако ждите меня всю ночь.

И, сделав Микеле знак следовать за нею, она вышла первая.

— Госпожа впервые в жизни не обратилась ко мне на ты, — сказала Джованнина Микеле. — Постарайся узнать причину.

— Что ж, — отвечал лаццароне, — вероятно, она приметила твою улыбку.

И он быстро спустился на площадку, догоняя Луизу, которая с нетерпением ждала его у калитки сада.

CXII. МИКЕЛЕ-ДУРАЧОК ЗАНИМАЕТСЯ ПРОПАГАНДОЙ

В Неаполе нетрудно найти карету, и как раз потому, что там нет никакой сложившейся государственной службы передвижения.

Если нужно, например, ехать в Салерно и ветер тому благоприятствует, то на лодке пересекают залив, берут в Кастелламмаре экипаж и через три с половиной — четыре часа приезжают в Салерно.

Если же ветер встречный, то берут карету на первом же углу, на ближайшем перекрестке или площади, огибают залив, следуя через Портичи, Резину, Торре дель Греко, углубляются в горы через Каву и достигают Салерно приблизительно за то же время.

Только на набережной Микеле осведомился о цели поездки и, узнав, что этой целью является Салерно, спросил у своей молочной сестры, каким путем она предпочитает ехать.

— Самым быстрым, — ответила Луиза.

Микеле посмотрел на горизонт: он был чист и обещал великолепный денек. В Неаполе весна начинается в январе и прекрасные дни приходят вместе с ней. Веселый ветерок дул с моря и слегка морщил поверхность залива, по которому скользили стаи баланселл, тартан, фелук; их назначение узнавали по величине, а принадлежность к той или иной стране — по контуру или парусам. Микеле предложил Луизе морской путь, и она тотчас согласилась.

Он спустился на набережную Мерджеллины и, справившись о цене, нанял за два пиастра лодку на сутки.

Если вести лодку на веслах, это бы обошлось в два раза дороже, но можно было идти под парусом, и в таком случае лодка стоила два пиастра.

Луиза, завернувшись в дорожный плащ с капюшоном, скрывавшим ее лицо, спустилась в лодку; Микеле устроил для нее сиденье, сложив вчетверо свой плащ.

Маленький треугольный парус был поставлен по ветру, и лодка, белая и грациозная, как раскинувшая крылья чайка, понеслась вперед.

Миновали Кастель делл'Ово, над которым реяло трехцветное французское знамя рядом с трехцветным неаполитанским, и поплыли через залив наискось, так что струя за кормою чертила след, подобный тетиве лука.

Два гребца узнали Микеле. Несмотря на его великолепную форму или, может быть, как раз благодаря ей, завязался оживленный разговор о событиях дня.

Микеле был одним из самых усердных прихожан Микеланджело Чикконе, того славного священника-патриота, который, будучи вызван Чирилло, присутствовал при последних минутах жизни сбира, раненного Сальвато.

Он перевел Евангелие на неаполитанское наречие и объяснял своей пастве эту книгу, источник всей человеческой морали, совершенно неизвестный неаполитанскому простонародью.

Гибкий и податливый ум молодого лаццароне быстро впитал в себя демократический дух великой книги; новообращенный революции, он никогда не упускал случая привлечь на ее сторону и других.

Поэтому, как только лодка тронулась и оба моряка, бросив беспечный взгляд на горизонт, предоставили ее на волю северо-западного ветра, Микеле, потирая руки, повел с ними такую беседу:

— Ну как, друзья мои, надеюсь, вы теперь довольны?

— Чем довольны? — буркнул старший из гребцов, казалось отнюдь не разделявший радостного настроения Микеле.

— Да тем, уж конечно, что можете теперь ловить без помехи рыбу во всем заливе от Позиллипо до мыса Кампанеллы. Тиран больше не запретит вам.

— Какой тиран? — спросил все тот же гребец.

— Как это какой? Фердинанд, конечно!

— Совсем он не тиран, потому что каждый ловит рыбу у себя, — возразил младший гребец, который, по-видимому, был всецело на стороне старшего товарища. — Вот он и запрещает ловить здесь другим.

— Послушай! Ты считаешь, что море собственность короля?

— А то чья же?

— Ну, а я так утверждаю, что море наше. Твое, мое, всех и каждого!

— Это что-то чудное!

— Пусть. А доказательство тому…

— Что ж! Выкладывай свое доказательство!

— Слушайте хорошенько.

— Ну, слушаем.

— Земля принадлежит богатым.

— Ты с этим согласен?

— Да. И вот доказательство, что она принадлежит им и у них есть на нее право: ведь земля-то между ними поделена стенами, заборами, рвами, какими ни на есть границами, тогда как море… Ну покажите мне, сделайте милость, границы, рвы, заборы и стены, которые делят море!

Один из гребцов попытался возразить ему.

— Постой, — прервал его Микеле, — я еще не кончил. Чтобы земля дала урожай, ее нужно возделать и засеять. А море возделывается и засевается само собой. Мы только собираем жатву — камбалу, триглу, лобанов, миног, мурен, скатов, омаров, тюрбо, лангустов, и запас этот все время пополняется: жатвы следуют за жатвами — никому нет нужды утучнять да поливать море. Вот это и заставляет меня говорить, что земля принадлежит богатым, а море — беднякам и Богу. Надо быть тираном, и тираном жестоким, чтобы лишить бедных того, что дал им Господь. Евангелие учит: «Кто дает бедным, ссужает Бога».

— Хм-хм! — хмыкнул наиболее разговорчивый из двух гребцов, на минуту придя в затруднение.

— Ну, что ты мне ответишь на это? — спросил Микеле, заранее чувствуя себя победителем.

— Что ж, и отвечу.

— Давай же, отвечай.

— Я отвечу, что у короля есть охотничий дворец в Мерджеллине…

— Да, он еще там рыбу продавал.

— Дворец в Неаполе, замок в Портичи, вилла в Фаворите, и все это на берегу залива.

— Ну и что с того?

— А то, что если не море, то залив принадлежит королю.

— Верно, — поддержал второй гребец, ободренный доводами товарища, — разве у нас есть дворцы на берегу залива? Да и сам ты с твоими красивыми одеждами, разве ты их имеешь? Отвечай.

— А как, по-твоему, — не сдавался Микеле, — почему он не построил большую стену от вершины Позиллипо до мыса Кампанелла с воротами, чтобы пропускать лодки и суда?

— Он достаточно богат для того, чтобы построить, если бы пожелал.

— Да, но недостаточно могуществен. В первую же бурю Господь Бог дунет на эти стены, и они падут, как стены Иерихона.

— А теперь ты скажи, почему, когда французы стали хозяевами Неаполя и должно было наступить благоденствие, хлеб и макароны держатся все в той же цене, что и при тиране?

— Это верно. Но муниципалитет составил указ, по которому начиная с пятнадцатого февраля цены на хлеб и макароны снизятся по сравнению с прежними.

— Почему с пятнадцатого февраля, а не сейчас?

— Так ведь тиран продал своим друзьям-англичанам все груженные зерном корабли, которые идут из Апулии и Берберии! Надо дать время подойти другим судам. А что мы должны делать пока, поджидая их? Ненавидеть его, бороться с ним: лучше умереть, чем опять попасть под его иго. А французы — разве они не сделали все что могли? Не уничтожили привилегии рыбной ловли? Разве теперь каждый лаццароне не может ловить рыбу там же, где было заповедное место короля?

— Да, это верно.

— Сейчас-то у вас рыбы сколько душе угодно?

— И то сказать, что он себе всегда самую дорогую и лучшую рыбу выбирал.

— Разве французы не уничтожили налог на соль?

— Да, это так.

— И на оливковое масло?

— Твоя правда.

— И на сушеную рыбу?

— Верно. А вот зачем они уничтожили титул «превосходительство»? Что им сделало это несчастное «превосходительство»? Уж оно-то ничего никому не стоило!

— Это для равенства.

— А что такое равенство? Разве нам это известно?

— В том-то и штука, что неизвестно. Раньше были князья, высочества, превосходительства, господа и лаццарони, а сегодня есть только граждане. Ты гражданин, так же как князь Молитерно, как герцог Роккаромана, как министры, как мэр, как городские советники!

— А что мне это дает?

— Что дает?

— Да, я тебя спрашиваю: что мне это дает?

— Посмотри на меня.

— Ну, смотрю.

— Как я одет? Так же, как ты?

— Мне до тебя далеко.

— Вот то-то же! В этом и состоит равенство, Джамбарделла! Можно быть лаццароне и стать полковником… Прежде синьоры становились полковниками еще в утробе матери. Вот ты, например. Разве ты родился на свет с дворянской грамотой в кармане и с галунами на рукавах? Видал ты когда-нибудь, чтобы наши женщины рожали таких парней? Нет. Такими рождаются только знатные. А вот я — полковник! Благодаря чему? Благодаря равенству. При равенстве ты можешь стать лейтенантом флота, твой сын — капитаном, а внук — адмиралом!

Джамбарделла в сомнении покачал головой:

— Нужно время, чтобы все это пришло.

— Правильно! — ответил Микеле. — Нельзя все требовать сразу. Сам Господь Бог, который всемогущ, сотворил мир за семь дней. Сегодняшнее правительство, как говорят, временное. Это еще не республика. Конституция, которая должна дать нам счастье, сейчас обсуждается. Вот когда она будет создана, мы сможем по нашей хорошей или плохой жизни сравнить настоящее с прошлым. Ученые люди, такие, как кавалер Сан Феличе, доктор Чирилло, синьор Сальвато, знают, отчего происходит смена времен года; мы же, все прочие, простофили, замечаем только, что нам тепло или холодно. Мы многого натерпелись при тиране и по милости Божьей пережили все: войну, чуму, голод, не считая землетрясений. Ученые говорят, что мы будем счастливо жить при республике. Они объединяются и работают для нашего блага; дадим же им время закончить их работу.

И он прибавил наставительно:

— Тот, кто хочет быстро собрать урожай, сеет редиску и к концу месяца уже ест ее; но тот, кто хочет вырастить хлеб, сеет пшеницу и ждет год. И так же с республикой: республика — хлеб народа. Будем ждать терпеливо, пока он растет, а когда созреет — пожнем его.

— Аминь! — сказал Джамбарделла, если не убежденный, то сильно поколебленный в своих взглядах доводами Микеле. — Но все равно! — добавил он, вздыхая. — Чтобы прожить, нужно столько трудиться, что никогда счастлив по-настоящему не будешь.

— Еще бы! В этом ты прав, — согласился Микеле. — Но что поделать! Без труда никак не обойдешься, и вот доказательство: ветер стихает, придется тебе спустить парус, сесть на весла и грести до Кастелламмаре.

Действительно, за несколько последних минут ветер ослабел и парус стал биться о мачту. Моряки спустили его, взялись за весла и со вздохом принялись грести.

По счастью, они были уже недалеко от Торре дель Греко и минут через сорок пять достигли Кастелламмаре.

Расплатившись с гребцами, Микеле нанял карету, и они отправились в Салерно, куда прибыли через два часа.

CXIII. ВЕРНОСТЬ ЗА ВЕРНОСТЬ

Карета остановилась у здания Интендантства. Там Микеле справился о Сальвато и узнал, что тот уехал всего лишь полчаса назад и найти его можно в городской гостинице.

Возница получил приказ ехать в гостиницу.

Войдя в свою комнату, Сальвато распорядился, чтобы, если кто-нибудь приедет из Неаполя, его тотчас ввели к нему.

Было очевидно, что он получил ответ на письмо, отправленное Луизе, и ждал Микеле.

Когда дверь отворилась, он быстро поднялся навстречу посланцу; однако, увидев вместо того, кого ждал, входившую женщину, не сдержал удивленного возгласа. Но едва лишь он узнал Луизу, как удивление сменилось восторгом.

Его первым движением было броситься к молодой женщине, прижать ее к своему сердцу, прильнуть губами к ее губам.

Луиза в свою очередь вскрикнула от удивления и счастья. Она впервые оказалась в объятиях своего возлюбленного и, почувствовав жар его поцелуя, испытала такое наслаждение, что, казалось, оно почти походило на боль.

Микеле еще не успел перешагнуть порог и, не замеченный влюбленными, тихонько отступил назад в соседнюю комнату.

— Вы, вы! — восклицал Сальвато. — Вы сами пришли ко мне!

— Да, я пришла сама, мой возлюбленный Сальвато. Потому что ни один посланец, как бы искусен он ни был, и ни одно письмо, как бы красноречиво оно ни оказалось, не могли бы заменить меня.

— Вы правы, дорогая моя Луиза. Разве кто-нибудь, будь это сам ангел любви, в силах заменить ваше благословенное присутствие? И разве все земные огни в состоянии заменить один луч солнца? Но все-таки чему я обязан таким счастьем? Знаете, дорогая Луиза, я окончательно поверю, что вы здесь, только тогда, когда узнаю причину, которая привела вас ко мне.

— К тебе, Сальвато, — слушай же хорошенько, — меня привела уверенность, что ты не откажешь мне в том, о чем я буду умолять тебя на коленях, в просьбе, от которой зависит вся моя жизнь; да, я верю, что ты дашь мне согласие, не спрашивая, почему я прошу тебя об этом, и, когда я скажу тебе: «Сделай это!» — ты подчинишься мне слепо, не рассуждая, не откладывая, в ту же минуту.

— И ты права, Луиза, полагаясь на мое повиновение, если только ты не потребуешь ничего, что противоречит моему долгу и моей чести.

— Ах, я так и подозревала, что ты выскажешь какое-нибудь возражение в этом роде. Противоречит твоему долгу! Противоречит твоей чести! Но разве ты не совершал до нынешнего дня больше, чем велит тебе долг? Разве не пронес свою честь незапятнанной? Нет! То, о чем я тебя попрошу, не касается ни твоей чести, ни долга. Речь пойдет о том, будешь ли ты повиноваться мне слепо в тех обстоятельствах, от которых зависит вся моя жизнь.

— Твоя жизнь! Но какой риск может грозить твоей жизни, любимая?

— Веришь ли ты мне, Сальвато?

— Как верю ангелу истины!

— Хорошо, тогда исполни то, о чем я сейчас скажу тебе, исполни без возражений, без борьбы.

— Говори.

— Попроси своего генерала сегодня же, чтобы он дал тебе какое-нибудь поручение, хотя бы в Рим: ты должен уехать подальше от королевства до вечера этой пятницы.

Сальвато посмотрел на Луизу с крайним изумлением.

— Чтобы я просил о поручении, которое удалило бы меня из королевства, то есть отдалило от тебя? — переспросил Сальвато. — Какая у тебя необходимость держать меня в отдалении?

— Мой Сальвато, послушай: никогда не расставаться, беспрестанно тебя видеть, вечно быть рядом с тобой, как сейчас, было бы заветным моим желанием, счастьем моей жизни; но что поделать! Есть обстоятельства тайные и от нас не зависящие, которым мы должны повиноваться. Верь мне, Сальвато! Я говорю тебе: нам грозит большое несчастье и избавить от него может только твой отъезд.

— Несчастье, что нам грозит… Ибо мне показалось, моя возлюбленная Луиза, что ты говоришь обо мне и о себе?..

— О себе и о тебе, Сальвато, даже больше о себе.

— … несчастье, что нам грозит, — продолжал Сальвато, — исходит из Сицилии? У кавалера Сан Феличе возникли подозрения? Он возвращается в Неаполь?

— У кавалера нет никаких подозрений, и он не возвращается. Если бы он что-то заподозрил и сказал мне хоть полслова, я бросилась бы к его ногам и во всем открылась бы ему. «Прости меня, отец мой! — сказала бы я. — Неодолимая любовь, неумолимая судьба толкнули меня к нему. Я люблю его больше жизни, сильнее долга. Несчастье, которое ты в своей глубокой мудрости предвидел и предсказывал у постели моего умирающего отца, это несчастье свершилось. Прости меня, прости меня!» И он нас простил бы. Нет! То, что нам угрожает, страшнее и идет не оттуда.

— Тогда откуда же грозит опасность? Скажи мне. Вместо того чтобы бежать от нее как ребенок, я встречу ее лицом к лицу как мужчина и солдат.

— Ты не можешь встретить ее лицом к лицу, ты не в силах с ней бороться. В том-то и беда. Ты можешь только избегнуть ее, слепо мне повинуясь.

— Луиза, дорогая, позволь моему рассудку восстать против самой любви. Я не уклонился бы от опасности, которую бы знал, и тем более не стану бежать от угрозы, мне неизвестной.

— Ах! Вот то, чего я боялась! Это демон гордости говорит в тебе: «Сопротивляйся!» Ну, а если бы я знала заранее о том, что будет землетрясение или что тебя может поразить молния, и сказала бы тебе: «Постарайся избежать землетрясения, укройся от бури», разве мой совет противоречил бы твоему долгу и твоей чести?

— Да, если бы я покинул пост, доверенный мне генералом, из страха перед воображаемой или реальной опасностью.

— Хорошо, Сальвато! А если бы моя просьба звучала по-иному? Если бы я сказала: «Мне необходимо ехать в Рим; одна я не могу совершить такую поездку: боюсь разбойничьих банд. Попроси у своего генерала разрешения сопровождать твою сестру, подругу…»? Разве ты не попросил бы?

— Подожди, пока будет закончено дело, которое мне поручено, и в субботу утром, обещаю тебе, я попрошу у генерала отпуск на неделю.

— В субботу утром! Это слишком поздно! Слишком поздно! Ах, Боже мой! Вразуми меня! Что сказать, что сделать, чтобы он решился?!

— Самую простую вещь, милая Луиза: поведай мне о своих тревогах, скажи, что заставляет тебя желать моего отсутствия в Неаполе, и позволь мне все это обдумать; тогда ты будешь уверена, что не увлекла меня на какой-нибудь ложный путь и чести моей ничто не угрожает.

— Но пойми, меня принуждают к молчанию те же самые причины, что внушают тебе твои сомнения и колебания! Я женщина, но и у меня есть честь и чувство порядочности; я не могу тебе ничего объяснить, потому что мне доверили тайну, потому что я связала себя словом, потому, наконец, что дала клятву себе самой не называть никому имени того, кто мне доверился, ибо его вера в меня была такова, что, отдавая свою жизнь в мои руки, он не просил для себя никакой гарантии.

— Но почему ты не сказала мне об этом вчера вечером?

— Вчера вечером я еще ничего не знала.

— Значит, это тот молодой человек, что ожидал тебя вчера, — сказал Сальвато, пристально глядя на Луизу, — тот самый, что вышел от тебя только в три часа ночи. Не правда ли, это он сообщил тебе тайну, которую ты не можешь раскрыть мне?

Луиза побледнела.

— Кто сказал тебе об этом? — спросила она.

— Так это правда?

— Да, это правда. Но возможно ли, мой возлюбленный Сальвато, что, после того как ты покинул свою Луизу, тебе пришла в голову мысль выслеживать ее?

— Выслеживать тебя? Ревновать ангела? Боже меня сохрани от такого безумия! Я не способен на подобную низость! Моя Луиза может принимать кого хочет и в любой час, и никогда ни одно подозрение, по крайней мере с моей стороны, не замутит ее зеркальной чистоты. Нет, я ни за кем не следил, я никого не видел. Но я получил вот это письмо: за четверть часа до твоего приезда его привез один из вестовых, которым я поручил доставлять мне всю корреспонденцию; когда ты сюда вошла, я как раз читал его, спрашивая себя, какая низкая душа могла пожелать посеять между нами горькое семя раздора.

— Письмо? — воскликнула Луиза. — Ты получил письмо?

— Вот оно. Прочти.

И Сальвато подал ей послание, написанное одним из тех авторов, чье перо равно готово служить любви и ненависти, — людей, которые ради своих мрачных целей не гнушаются анонимными доносами.

Луиза прочла письмо. Оно было составлено в следующих выражениях:

«Синьора Сальвато Пальмиери предупреждают, что г-жа Луиза Сан Феличе, вернувшись от герцогини Фуско, встретилась у себя дома с молодым человеком, богатым и красивым, и оставалась с ним наедине до трех часов ночи.

Это письмо друга, которому больно видеть, как плохо поместил свое сердце синьор Сальвато Пальмиери».

Словно вспышка молнии озарила сознание Луизы, и она увидела Джованнину в ее комнате, писавшую за столом и вскочившую, чтобы заслонить собою то, что она писала. Но мысль, что эта девушка, которая ей всем была обязана, могла ее предать, тотчас сама собой исчезла.

— Здесь нет ни одного слова лжи, мой друг. К счастью, тот или та, кто это писал, или не знает имени того человека, или не хочет его называть. Богу было угодно, чтобы его имя не было названо.

— А почему, милая Луиза, ты видишь в этом волю Божью?

— Если бы оно было названо, я оказалась бы в глазах этого несчастного, который ради меня рисковал своей головою, женщиной без веры, без чести, предательницей!

— Ты права, Луиза, — ответил Сальвато, помрачнев, — потому что если бы я его знал, то после того, о чем я сейчас догадываюсь, я должен был бы все рассказать генералу.

— О чем же ты догадался?

— Что этот человек по какой-то причине, которой я не хочу доискиваться, пришел рассказать тебе о тайне заговора, угрожающем моей жизни, жизни моих товарищей и безопасности нового правительства. Вот почему ты в своей нерассуждающей преданности желала меня удалить, заставить перейти границу, поставить вне досягаемости заговорщиков; вот почему ты не желала объяснить мне, какой опасности я должен избежать: ты знала, что это опасность, от которой бы я не бежал.

— Что ж, ты угадал верно, любимый. Теперь я расскажу тебе все, за исключением имени человека, меня предупредившего, и тогда ты, человек чести, справедливого ума, верного сердца, дашь мне совет.

— Говори же, моя возлюбленная Луиза, говори — я слушаю тебя. Ах, если бы ты только знала, как я тебя люблю! Говори же, говори. В моих объятиях, на моей груди, у моего сердца!

Молодая женщина, откинув голову, с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом оставалась с минуту в объятиях молодого человека; потом, как бы вырвавшись из сладостной мечты, она заговорила:

— Друг мой, почему нам не дано жить так, вдали от политических потрясений, от революций, вдали от заговорщиков! Как восхитительна была бы такая жизнь! Но Богу это неугодно. Покоримся же его воле.

Вздохнув, она провела рукой по глазам и продолжала:

— Все было так, как ты сказал. Ах, зачем этот человек выдал мне тайну! Не лучше ли нам было бы вместе умереть!

— Объяснись же, любимая.

— В полночь с пятницы на субботу должен произойти противореволюционный переворот. Готовится резня. Все французы, все патриоты, чьи дома будут помечены крестом, должны быть уничтожены; исключение составят лишь те, у кого будет вот такая охранная карточка и кто знает вот этот условный знак.

И Луиза показала Сальвато карточку с геральдической лилией и знак, о котором сообщил ей Андреа Беккер.

— Итак, надо иметь карточку с цветком лилии, — повторил Сальвато, — и укусить первую фалангу большого пальца? (Таковы были, как мы помним, спасительные условные знаки.) Несчастные! Их хотят вырвать из рабства, а они хотят остаться рабами любой ценой!

— Ну, а теперь, когда я тебе рассказала, — проговорила Луиза, соскользнув на колени к Сальвато, — скажи, что надо делать? Подумай и посоветуй мне.

— Тут нечего и думать, моя дорогая. За верность надо платить верностью. Этот человек хотел тебя спасти.

— И тебя тоже, потому что он знает все — что ты был ранен, что я о тебе заботилась, что в течение полутора месяцев ты находился в доме герцогини Фуско; он знает о нашей взаимной любви, и он сказал мне: «Спасите его вместе с собою».

— Тем больше оснований, как я уже сказал, ответить верностью на его верность. Этот человек хотел нас спасти. Спасем же мы его.

— Как так?

— Сказав ему: «Ваш заговор раскрыт. Генерал Шампионне предупрежден; там, где вы рассчитываете на легкую победу, вы встретите отчаянное сопротивление и добьетесь только бесполезного кровопролития на улицах Неаполя. Откажитесь от заговора, поспешите уехать; последуйте сами совету, который вы дали мне».

— Сама честь говорит твоими устами, милый Сальвато. Я сделаю то, что ты советуешь. Но послушай…

— Что такое?

— Мне послышался шум в соседней комнате, там закрыли дверь. Не услышал ли нас кто-нибудь? Уж не следят ли за нами?

Сальвато бросился туда: в комнате было пусто.

— Никого здесь не было, кроме Микеле, — сказал он. — По-твоему, плохо, если он нас слышал?

— Нет, потому что он не знает имени человека, который ко мне приходил. А то, милый Сальвато, — добавила Луиза, смеясь, — ты сделал его таким патриотом, что он, пожалуй, был бы способен тотчас же донести на него.

— Что ж, — сказал Сальвато, — стало быть, все в порядке и совесть твоя спокойна, не правда ли?

— Ты уверяешь меня, что мы поступаем согласно всем правилам благородства?

— Я клянусь тебе в этом.

— Ты хороший судья в делах чести, Сальвато, и я верю тебе. Вернувшись в Неаполь, я его предупрежу. Его имени я не произнесу никогда, даже в твоем присутствии. Значит, он ни в чем не может быть скомпрометирован, а если так случится, то не по моей воле. Не будем же думать больше ни о чем, только о счастье быть вместе. Только что я проклинала политику, революции, заговоры… Я с ума сошла! Без этих политических смут ты не был бы послан в Неаполь твоим генералом; без этих революций я не узнала бы тебя; без этих заговорщиков я не была бы сейчас рядом с тобой. Да будет благословенно все, что творится по воле Божьей, ибо это есть благо!

И молодая женщина, совершенно успокоенная, радостная, бросилась, улыбаясь, в объятия своего возлюбленного.

CXIV. МИКЕЛЕ-МУДРЕЦ

He знаю, кто — писатель духовный или мирской, и нет у меня времени доискиваться — кто сказал: «Любовь сильна, как смерть»?

Это похоже на изречение, но на самом деле это не более чем факт, да и то сомнительный.

Цезарь сказал у Шекспира, или, вернее, Шекспир сказал устами Цезаря: «Опасность и я — два льва, рожденные в один и тот же день, но я был первым» [29].

Любовь и смерть также родились в один и тот же день, день сотворения мира, только любовь родилась первой.

Перед тем как умереть, любят.

Когда при виде Авеля, убитого Каином, Ева заломила свои материнские руки и воскликнула: «Горе! Горе! Горе! Смерть пришла в мир!», — смерть пришла уже после любви, ибо сын, которого только что похитила смерть, был дитя ее любви. Неверно говорить: «Любовь сильна, как смерть»; надо сказать: «Любовь сильнее смерти», потому что любовь всегда борется и побеждает смерть.

Пять минут спустя после того, как Луиза сказала: «Да будет благословенно все, что творится по воле Божьей, ибо это есть благо!», она уже все забыла, вплоть до причины, которая привела ее сюда; теперь имело значение лишь одно: она рядом с Сальвато, Сальвато рядом с ней.

Между влюбленными было решено, что они расстанутся только вечером, что в этот же вечер Луиза повидает главу заговора и на следующий день, дав ему время отменить приказ о восстании и обезопасить себя и своих соучастников, Сальвато расскажет обо всем генералу, который совместно с гражданскими властями примет необходимые меры, чтобы пресечь заговор, на случай если, несмотря на уведомление г-жи Сан Феличе, мятежники будут упорствовать и начнут восстание.

Затем, покончив с делами, наши прекрасные влюбленные отдались своей любви.

Отдаться любви всецело, когда вы без памяти влюблены, это как бы обрести крылья голубки или ангела и улететь далеко от земли, отдыхать на пурпурном облаке, на солнечном луче, смотреть друг на друга, улыбаться, тихонько перешептываться, видеть Эдем у своих ног и рай над своей головой и в промежутках между двумя волшебными словами «люблю тебя», повторенными тысячу раз, слышать небесные хоры.

День пролетел как мечта. Утомленные уличным шумом, задыхавшиеся в четырех стенах, жаждавшие простора, свободы, уединения, они устремились за город, на природу, которая в неаполитанских провинциях начинает оживать в конце января. Но там, в окрестностях города, на каждом шагу им встречались те же докучные помехи. Один из них воскликнул, смеясь: «В пустыню!» — другая подхватила: «В Пестум!»

Мимо проезжала коляска. Сальвато остановил ее, и влюбленные сели. Конечная цель путешествия была указана, лошади понеслись как ветер.

Ни он, ни она раньше не видели Пестума. Сальвато покинул Южную Италию прежде чем открылись его глаза. Луиза тоже никогда там не бывала, потому что, хотя кавалер Сан Феличе много рассказывал ей о Пестуме, он не хотел ее туда везти из страха перед малярией, но об этой опасности они сейчас даже не подумали. Если бы кто-либо из них вместо Пестума назвал Понтийские болота, другой бы повторил за ним то же самое. Разве в такую минуту лихорадка могла им угрожать? Ведь счастье — самое сильное из всех противоядий!

Луизе хорошо была известна история мест, где они проезжали, огибая этот великолепный залив, который в пору, когда еще не существовал Салерно, назывался Пестумским. И, однако, она, словно любознательный и несведущий в археологии ученик, предоставила Сальвато говорить, потому что ей нравилось его слушать. Она заранее знала все, что он собирался рассказать, но ей казалось, будто она слышит это впервые. Никакое описание не могло бы передать все величие пейзажа, все благородство линий, открывшихся перед их глазами, когда на одном из поворотов дороги они вдруг заметили три храма, выделяющиеся теплым цветом палого листа на глубокой лазури моря. Да, только это и могло сохраниться от суровой архитектуры тех эллинских племен, родиной которых были подножия Оссы и Олимпа, племен, которые, вернувшись с безуспешной войны в Пелопоннесе, куда увлек их Гилл, сын Геракла, нашли свою страну захваченной перребами; им пришлось оттуда уйти, оставив тучные долины Пенея лапифам и ионийцам, и найти себе приют в Дриопиде, что с тех пор стала называться Доридой, а впоследствии, через сто лет после Троянской войны, отбить у пеласгов, преследуя их до самой Аттики, Микены и Тиринф, что еще и доныне славятся огромными руинами, Арголиду, где они нашли гробницу Агамемнона, и Лаконию, жителей которой они низвели до положения илотов, а самое страну превратили в Спарту, живое воплощение их сурового и мрачного гения, запечатленного в законах Ликурга. В течение шести веков развитие цивилизации было приостановлено этими завоевателями, враждебными и равнодушными к ремеслам, искусствам и письменности, так что, когда во время Мессенских войн им понадобился поэт, они заняли у афинян Тиртея.

Как могли они, эти суровые сыны Олимпа и Оссы, жить на мягких равнинах Пестума, среди цивилизации Великой Греции, куда южные бризы доносили им благоухания Сибариса, а северный ветер — испарения Байев? Среди полей роз, цветущих дважды в год, эти три грозных гранитных храма поднялись как протест против теплого климата, против изящной цивилизации, пронизанной ионийским дыханием; разрушенные еще во времена Августа, они сохранились в руинах и до наших дней, словно желая оставить для будущих поколений монументальные образцы древнего искусства, мощные, как все примитивы.

Ныне от завоевателей из Спарты остались лишь эти три гранитных остова, где в окружении смертоносных миазмов царствует лихорадка, и развалины стен, словно очерченные по линейке; чтобы обойти этот маленький четырехугольник, нужно добрый час с трудом пробираться по кочкам и ямам. Немногие призраки, которые еще блуждают здесь, пожираемые лихорадкой, и с завистью смотрят на путешественника впалыми глазами, — не более и не менее как потомки древних завоевателей, подобно тому как горькие ядовитые травы смрадных болот — отпрыски тех розовых кустов, которые покрывали целые поля и которыми издали любовался путник, что держал путь из Сиракуз в Неаполь, по дороге вдыхая их аромат.

Разумеется, в ту пору, когда археология была в зачаточном состоянии и среди заброшенных руин ползали одни лишь зябкие ужи, там еще не было, как в наши дни, дороги, ведущей к этим храмам. Туда приходилось пробираться сквозь разросшиеся гигантские травы, рискуя на каждом шагу наступить на какое-нибудь пресмыкающееся.

Прежде чем войти в эти гнилые заросли, Луиза, казалось, заколебалась. Но Сальвато взял ее на руки как ребенка, поднял над этой бурой и бесплодной землей и опустил не прежде, чем достиг ступеней самого большого храма.

Сейчас мы покинем их в одиночестве, в поисках которого они приехали из такого далека. Им пришло время остаться наедине с любовью, этой глубокой и вечной тайной, которую они пытались скрыть от всех взоров и которую ревнивое перо раскрыло сопернику. Посмотрим лучше, какова была причина шума, услышанного влюбленными в соседней комнате, шума, который доставил им тем большее беспокойство, что они так и не нашли ему объяснения.

Микеле, как мы помним, сопровождал Луизу и остановился на пороге комнаты Сальвато в ту минуту, когда молодой офицер бросился навстречу любимой и прижал ее к своему сердцу. Тогда Микеле скромно отступил назад, хотя давно знал о чувстве, которое питали друг к другу влюбленные, и сел, как бдительный часовой, у дверей, ожидая приказаний своей молочной сестры или своего командира бригады.

Луиза забыла, что Микеле был там Сальвато. зная, что может положиться на его скромность, нисколько об этом не тревожился; затем молодая женщина, начав беседу с Сальвато с настоятельных просьб уехать без всяких объяснений, кончила тем, что во всем ему призналась, не открыв лишь имени предводителя заговорщиков

Но Микеле знал это имя.

В самом деле, ведь Луиза сказала Сальвато, что главой заговора был тот молодой человек, который ждал ее до двух часов ночи и вышел от нее только в три. Между тем на вопрос молодого лаццароне: «Что такое с Луизой сегодня утром? С тех пор как я поумнел, уж не сошла ли с ума она?» Джованнина ответила, не понимая страшного значения своих слов: «Я не знаю, она стала такой после того, как этой ночью к ней приходил Андреа Беккер».

Стало быть, г-н Беккер, банкир короля, этот красивый молодой человек, так безумно влюбленный в Луизу, и есть главный заговорщик.

Но какова же цель этого заговора?

Перерезать в течение ночи шесть или восемь тысяч французов, занявших Неаполь, и с ними всех их сторонников!

При мысли о готовящейся новой Сицилийской вечерне Микеле почувствовал, как под великолепным мундиром его пробирает озноб.

Ведь и он, Микеле, тоже сторонник французов, притом один из самых ярых! Значит, ему одному из первых перережут горло или, что вернее, его повесят, поскольку ему предсказано было стать полковником и быть повешенным.

Раз уж предсказание Нанно должно сбыться, Микеле предпочитал, чтобы оно сбылось, по крайней мере, как можно позже!

Отсрочка, какая у него оставалась с утра четверга до вечера пятницы, показалась ему недостаточно долгой.

И он подумал, что, руководствуясь пословицей: «Лучше убить дьявола, пока он не убил тебя», надлежит, не теряя времени, приготовиться к защите от этого дьявола.

Принять решение ему было тем легче, что его совесть отнюдь не волновали сомнения, которые тревожили его молочную сестру. Ему не открывали никаких тайн, и он не давал никаких клятв.

О заговоре он проведал нечаянно, сидя у дверей, как некий точильщик узнал о заговоре Каталины; к тому же он ведь не подслушивал, он просто услышал — вот и все.

Имя главы заговора он угадал потому, что Джованнина назвала его, отнюдь не делая из этого секрета.

Микеле рассудил, что, позволив совершиться реакционным замыслам господ Симоне и Андреа Беккеров, он действительно заслужит прозвище «дурачок», которое дали ему, Микеле, конечно же, совсем необдуманно; он, напротив, заслуживает перед современниками и потомками звания «мудреца», не хуже, чем Фалес или Солон, ибо, помешав совершиться контрреволюционному перевороту, он ценой жизни двух людей спасет жизнь двадцати или тридцати тысяч.

Итак, решив не медлить, он вышел из комнаты, смежной с той, в которой находились наши влюбленные, и, выйдя, закрыл за собой дверь, чтобы никто не мог войти, не будучи услышанным.

Шум закрываемой двери заставил насторожиться Луизу и Сальвато. Они бы встревожились еще больше, если бы, предполагая, что открыл дверь Микеле-дурачок, узнали, с какой целью закрыл ее Микеле-мудрец.

CXV. СОМНЕНИЯ МИКЕЛЕ

Выйдя из городской гостиницы, Микеле вскочил в первую проезжавшую мимо коляску, пообещав вознице дукат, если тот за три четверти часа доставит его в Кастелламмаре.

Возница пустил лошадь в галоп.

В свое время я уже рассказывал об этих несчастных лошадях-призраках, которые едва дышат, но летят как ветер.

За сорок минут они покрыли расстояние от Салерно до Кастелламмаре. Микеле вначале думал доехать до порта, найти там Джам-барделлу и, воспользовавшись попутным ветром, доплыть в его лодке до Неаполя. Но ветер, который в тот день уже спадал, мог вновь утихнуть или, сменив сначала направление с юго-восточного на северо-восточное, поменять его затем на какое-нибудь другое. Он мог вообще подуть в противоположную сторону, и тогда пришлось бы вести лодку на веслах. Все это было бы превосходно для дурачка, но для мудреца было слишком рискованно.

Он решил отправиться сухим путем и, чтобы доехать быстрее, взять две смены лошадей: одну от Кастелламмаре до Портичи, другую от Портичи до Неаполя.

Таким образом, потратив на каждый перегон по дукату, он мог меньше чем за два часа прибыть во дворец Ангри.

Мы говорим «во дворец Ангри» потому, что прежде всего Микеле решил переговорить с генералом Шампионне.

Пока лошадь мчала его во весь опор, Микеле, словно бороня землю, отчаянно скреб ногтями голову, будто хотел заставить ее родить мысли. И вдруг он почувствовал, что в нем пробуждаются сомнения.

Честный парень, верное сердце, он при всем том решился на предательство!

Да, это так. Но, становясь предателем, он спасал Республику!

Итак, он уже почти… нет, он окончательно решил раскрыть заговор. Он колебался только, не зная, как это лучше сделать.

Быть может, найти генерала Шампионне и посоветоваться с ним как с духовником, коль скоро речь идет о деле совести? Таким образом он узнает мнение человека, даже в глазах врагов слывущего образцом благородства.

Вот почему мы сказали, что меньше чем за два часа он собирался успеть во дворец Ангри, вместо того чтобы за то же время очутиться в министерстве полиции.

И действительно, благодаря смене лошадей в Портичи и дукату, обещанному и заплаченному за каждый перегон, через час и пятьдесят минут после отъезда из Кастелламмаре Микеле достиг первой ступеньки лестницы дворца Ангри.

Лаццароне осведомился, у себя ли генерал Шампионне, и часовой ответил утвердительно.

Но в передней ему сказали, что генерал не может его принять, потому что он очень занят с архитекторами, представившими ему проекты памятника Вергилию.

Микеле отвечал, что он приехал сюда по причине гораздо более важной, чем памятник Вергилию, и ему необходимо тотчас же поговорить с генералом во избежание величайших бед.

Здесь каждый знал Микеле-дурачка. Все знали, как благодаря Сальвато он избежал смерти, как генерал произвел его в полковники и какую услугу Микеле оказал французам в том, чтобы почетная стража добралась до святого Януария целой и невредимой. Было известно также, что получить доступ к генералу нетрудно, и поэтому ему передали просьбу новоявленного полковника.

В привычках главнокомандующего Неаполитанской армии было никогда не пренебрегать ни одной просьбой.

Генерал извинился перед архитекторами, что оставляет их одних в салоне, и пообещал вернуться тотчас же, как только переговорит с Микеле: это едва ли займет много времени.

Затем он прошел в свой кабинет и приказал пропустить к нему посетителя. Микеле отдал честь и отрекомендовался по всей форме; но при всей своей напускной самоуверенности, бедняга, который отнюдь не был оратором, казался до крайности смущенным.

Шампионне угадал его состояние и с присущей ему добротой решил прийти на помощь.

— А, это ты, ragazzo [30], — сказал он на неаполитанском наречии. — Знаешь, я тобой доволен: ты ведешь себя молодцом — проповедуешь, как дон Микеланджело Чикконе.

Микеле пришел в восторг, услышав из уст генерала свою родную речь да еще узнав, что такой человек, как Шампионне, удостаивает его столь высокой похвалы.

— Мой генерал, — ответил он, — я горд и счастлив тем, что вы мною довольны. Но этого еще недостаточно!

— Как это недостаточно?

— А так. Надо еще, чтобы я сам был собой доволен.

— Черт возьми, бедняга, уж слишком многого ты хочешь! Нравственное самоудовлетворение — это небесное благо, дарованное нам на земле! Какой человек, строго вопросив свою совесть, останется доволен собой?

— Я, мой генерал, если вы пожелаете взять на себя труд развеять мои сомнения и наставить меня.

— Дружище, — сказал Шампионне, смеясь, — по-моему, ты ошибся дверью. Ты подумал, что пришел к монсиньору Капече Дзурло, архиепископу Неаполитанскому, а ведь ты пришел к Жану Этьенну Шампионне, главнокомандующему французской армией.

— Ах нет, мой генерал, — отвечал Микеле. — Я хорошо знаю, к кому пришел: к самому честному, самому храброму и благородному солдату армии, которой он командует.

— Ну-ну! Вот это уже лесть. Может быть, ты хочешь попросить меня о какой-нибудь милости?

— Вовсе нет. Напротив. Это я хочу оказать вам услугу.

— Оказать услугу мне?

— Да, и большую.

— Мне?

— Вам, французской армии, всей стране… Только мне нужно знать, могу ли я оказать эту услугу и остаться честным человеком и, если я это сделаю, подадите ли вы мне снова свою руку, как минуту назад?

— Мне кажется, что в таком деле ты должен положиться на наставника получше, чем я, — на свою совесть.

— А вот как раз моя совесть и не знает, чью сторону ей держать!

— Ты знаешь пословицу, — сказал генерал, который уже забыл о своих архитекторах и забавлялся разговором с лаццароне, — «Если сомневаешься — воздержись».

— А что, если я воздержусь и от этого случится большая беда?

— И потому-то, как ты только что сказал, ты сомневаешься?

— Да, мой генерал, сомневаюсь, — ответил Микеле, — и боюсь воздержаться. Видите ли, к несчастью, в нашей стране, по милости наших монархов, у людей нет больше ни нравственных чувств, ни гражданской совести. Вы никогда не услышите, чтобы говорили: «Господин такой-то — честный человек», или «Господин такой-то — мерзавец»; вам просто скажут: «Господин такой-то богат» или «Господин такой-то беден». Если он богат, это значит, что он честен, а если беден — то негодяй. Предположим, вам необходимо убить кого-то; вы идете к священнику и спрашиваете его: «Отец мой, преступление ли отнять жизнь у своего ближнего?» — а священник вам отвечает: «Смотря по обстоятельствам, сын мой. Если твой ближний — якобинец, убей его со спокойной совестью; если он роялист — берегись убийства! Убить якобинца так же почетно в глазах религии, как преступно убить роялиста в глазах Господа Бога». «Шпионьте, доносите, — говорила нам королева. — Я осыплю шпионов такими милостями, я вознагражу доносчиков такими щедротами, что первые люди в королевстве станут доносчиками и шпионами». Так как же вы хотите, мой генерал, чтобы мы что-нибудь тут понимали, если все вокруг в один голос твердят: «Каждый богач — честный человек, каждых бедняк — мерзавец»; если религия учит, что убивать якобинцев хорошо, а роялистов — плохо; наконец, если сами короли утверждают, что шпионаж — это заслуга, а донос — добродетель. Вот нам и остается только одно: обратиться к чужеземцу и сказать ему: «Вы воспитаны в правилах иных, чем наши; как вы считаете, что должен сделать честный человек в таких обстоятельствах?»

— А каковы эти обстоятельства?

— Серьезные, мой генерал. Представьте себе, что, сам того не желая, я услышал рассказ со всеми подробностями об одном заговоре, который предполагает уничтожить в Неаполе тридцать тысяч человек — кто бы они ни были, патриоты или роялисты, — скажите, что должен я сделать?

— Помешать совершиться этому замыслу, тут нет никакого сомнения, и, обезвредив заговорщиков, спасти жизнь тридцати тысячам человек.

— Даже если этот заговор угрожал бы нашим врагам?

— Особенно, если бы он угрожал нашим врагам.

— Если вы думаете так, мой генерал, то как же вы ведете войну?

— Я веду войну, сражаясь при свете дня, а не убивая ночью. Сражаться — это почетно; убивать — низко.

— Но я могу разрушить заговор, только если я его разоблачу.

— Так разоблачи.

— Но тогда я становлюсь…

— Кем?

— Доносчиком.

— Доносчик тот, кто раскрывает доверенную ему тайну и, надеясь на награду, предает своих соучастников. Ты же не из их числа?

— Нет, мой генерал.

— И разоблачаешь ты не в надежде на выгоду?

— Нет, мой генерал.

— Тогда ты не доносчик, а честный человек, который, не желая, чтобы свершилось зло, подсекает это зло в корне.

— Но если, вместо того чтобы угрожать роялистам, этот заговор угрожает вам, именно вам, мой генерал, угрожает французским солдатам, патриотам, — как тогда должен я поступить?

— Я указал тебе твой долг в отношении врагов. Он останется тем же в отношении наших друзей. Спасая врагов, ты окажешь важную услугу человечеству, спасая друзей, окажешь важную услугу родине.

— И вы будете по-прежнему подавать мне руку?

— Вот тебе моя рука.

— Хорошо, тогда слушайте, генерал. Сейчас я расскажу вам то, что известно мне. Все остальное оставлю досказать другому лицу.

— Я слушаю тебя.

— В ночь с пятницы на субботу должен вспыхнуть мятеж. Десять тысяч дезертиров Макка и Назелли, соединившись с двадцатью тысячами лаццарони, должны перерезать французов и всех патриотов; двери домов, жители которых обречены на смерть, будут помечены крестом, и в полночь начнется резня.

— Ты в этом уверен?

— Как в том, что живу на белом свете.

— Но ведь они рискуют вместе с якобинцами убить и роялистов?

— Нет; роялистам надо только показать охранную карточку и сделать условный знак — и они будут спасены.

— Знаешь ли ты этот знак? Известно тебе, что это за охранная карточка?

— На карточке изображена королевская лилия, а знак состоит в том, что надо укусить первую фалангу своего большого пальца.

— А как можно помешать этому заговору?

— Арестовав его руководителей.

— Ты их знаешь?

— Да.

— Кто же они?

— Ах, вот тут-то…

— Что ты хочешь сказать этим «вот тут-то»? Тебя что-то смущает?

— Я хочу сказать, что вот тут-то мои сомнения не только начинаются, но и удваиваются.

— О-о!

— Что сделают с главарями заговора?

— Их подвергнут суду.

— И если они будут виновны?..

— Их приговорят.

— К чему?

— К смерти.

— Не знаю, правильно это или нет, но совесть меня мучит. Меня зовут Микеле-дурачок, но я никогда не причинил никакого зла ни человеку, ни собаке, ни кошке, ни даже птице. Я не хотел бы быть причиной ничьей смерти. Я согласен, чтобы меня продолжали называть Микеле-дурачок, но очень хотел бы, чтобы меня никогда не называли ни Микеле-доносчик, ни Микеле-предатель, ни Микеле-душегуб.

Шампионне посмотрел на лаццароне с чувством невольного уважения.

— А если я тебя окрещу «Микеле-честный», ты согласился бы на такое имя?

— О! Я никогда не пожелаю себе другого, я скорее забуду о своем первом, данном при крещении, лишь бы всегда помнить о втором.

— Хорошо, тогда именем Французской республики и республики Неаполитанской я нарекаю тебя «Микеле-честный».

Микеле схватил руку генерала и хотел прижать ее к губам.

— А ты забыл, — остановил его Шампионне, — что я отменил целование руки у мужчин?

— Что же тогда делать? — спросил Микеле, почесывая себе ухо. — Мне все-таки страсть как хотелось бы выразить вам свою благодарность!

— Тогда обними меня! — сказал Шампионне, открывая ему объятия.

Микеле обнял генерала, рыдая от радости.

— Теперь, — сказал ему тот, — поговорим о деле, ragazzo.

— Я большего и не хочу, мой генерал.

— Ты знаешь вожаков заговора?

— Да, мой генерал.

— Что ж, предположи на минуту, будто разоблачение пришло не от тебя, а от другого человека.

— Допустим.

— Что этот другой сказал бы мне: «Прикажите арестовать Микеле: он знает имена вожаков заговора».

— Хорошо.

— Что я велел бы тебя арестовать.

— Очень хорошо.

— И что я говорю: «Микеле, ты знаешь имена вожаков заговора, ты их мне сейчас назовешь, или я прикажу тебя расстрелять». Что бы ты сделал?

— Я сказал бы: «Прикажите расстрелять меня, мой генерал, я предпочитаю умереть, чем быть причиной смерти другого человека».

— Поскольку ты понадеялся бы, что я не дам такого приказа?

— Нет. Просто я бы понадеялся, что Провидение, которое уже спасло меня однажды, спасет меня и во второй раз.

— Черт возьми! Так вот кто становится нам помехой! — сказал Шампионне, смеясь. — Однако я действительно не могу расстрелять тебя: ведь мне надо знать, правду ли ты говоришь.

Микеле с минуту размышлял.

— Значит, вам и в самом деле так необходимо знать имя вожака или вожаков этого заговора?

— Абсолютно необходимо. Разве ты не знаешь, что избавиться от цепня можно, только оторвав ему голову?

— Можете вы обещать мне, что их не расстреляют?

— Пока я буду в Неаполе, да.

— А если вы покинете Неаполь?

— Тогда я больше ни за что не отвечаю.

— Мадонна! Что делать?

— Подумай! Не найдешь ли какое-нибудь средство, чтобы вывести нас обоих из затруднения?

— Да, мой генерал, одно я знаю.

— Говори.

— Значит, покуда вы в Неаполе, никто не будет казнен из-за того, что я открыл вам этот заговор?

— Никто.

— Ну, так, кроме меня, есть еще одно лицо, которому известно имя вождя заговора; только о самом заговоре она ничего не знает.

— Кто это «она»?

— Горничная моей молочной сестры синьоры Сан Феличе.

— А как зовут эту горничную?

— Джованнина.

— Где она живет?

— В Мерджеллине, в Доме-под-пальмой.

— А как мы узнаем от нее что-либо, если ей ничего не известно о заговоре?

— Заставьте ее явиться к начальнику полиции, гражданину Никола Фазуло, и пусть гражданин Фазуло пригрозит ей тюрьмой, если она не скажет, кто ожидал ее госпожу прошлой ночью у нее в доме до двух часов ночи и ушел от нее только в три.

— И человек, которого она назовет, — глава заговора?

— В особенности, если его имя начинается на букву А и фамилия на букву Б. А сейчас, мой генерал, верьте Микеле-честному: я вам сказал не все, что должен был, но больше я вам сказать ничего не могу.

— И ты не просишь у меня ничего за услугу, которую только что оказал Неаполю?

— Я прошу, чтобы вы никогда не забывали, что вы мой крестный.

И, на этот раз насильно поцеловав протянутую руку, Микеле бросился вон, предоставив генералу свободу действий.

CXVI. АРЕСТ

Было два часа пополудни, когда Микеле вышел от генерала Шампионне.

Он прыгнул в первую подошедшую коляску и тем же путем, как прибыл, меняя лошадей в Портичи и Кастелламмаре, оказался в Салерно около пяти вечера.

В ста шагах от гостиницы он расплатился с последним возницей и вошел в нее спокойно и не торопясь, как если бы только что вернулся с прогулки в Эболи или в Монтеллу.

Луиза еще не вернулась.

В шесть часов послышался шум кареты. Микеле подбежал к двери: это были его молочная сестра и Сальвато, возвратившиеся из Пестума.

Микеле не был в Пестуме, но, восхищенный сияющими лицами молодых влюбленных, должно быть, подумал, что они видели там много прекрасного.

И действительно, казалось, ореол счастья осенял голову Луизы, а взор Сальвато светился гордостью.

Луиза стала еще прекраснее, Сальвато — еще величественнее.

Некое таинственное и все же очевидное преображение совершилось в Луизе. Теперь в ее красоте было то новое, что отличало Галатею-женщину от Галатеи-статуи.

Вообразите целомудренную Венеру, вступающую в Эдем и под шепот ангелов любви превращающуюся в Еву из книги Бытия.

Это новое сквозило в цвете ее лица, в котором белизна лилии соединилась с румянцем и бархатистостью персика, в ее глазах, в которых последние отблески девственности смешались с первым пламенем любви.

Ее головка, откинутая назад, казалось, не имела сил нести бремя счастья; ее трепещущие ноздри ловили в воздухе новые, доселе неведомые ароматы, из ее полуоткрытых губ вырывалось прерывистое, сладострастное дыхание.

Микеле, увидев ее, не мог удержаться от восхищенного возгласа:

— Что это с тобой, сестрица? Ах, как ты хороша! Луиза улыбнулась, взглянула на Сальвато и протянула руку Микеле.

Казалось, она говорила: «Я обязана своей красотой тому, кому обязана своим счастьем».

Потом голосом нежным и ласкающим, как песня птицы, произнесла:

— Ах, как прекрасен Пестум! Как жаль, что мы не можем вернуться туда завтра, послезавтра, быть там каждый день!

Сальвато прижал ее к своему сердцу. Было очевидно, что и он, так же как Луиза, находит, что Пестум — это рай на земле.

Шагом столь легким, что, казалось, они едва касались ступеней лестницы, молодые влюбленные поднялись к себе в комнату. Но, перед тем как туда войти, Луиза оглянулась и обронила:

— Микеле, через четверть часа мы уезжаем.

Спустя пятнадцать минут карета уже стояла у подъезда. Но Луиза спустилась вниз почти через час. Теперь лицо ее казалось совсем иным: оно было затуманено печалью и блеск глаз померк в слезах.

Хотя влюбленные должны были увидеться на другой день, прощание их от этого не стало менее грустным. Действительно, когда любят и расстаются, пусть даже на один день, на это время влюбленные передают свое счастье в руки судьбы.

Чья мудрость, как бы велика она ни была, может предвидеть то, что случится между восходом и заходом солнца?

Когда Луиза спустилась вниз, уже начало темнеть; экипаж ждал ее больше сорока пяти минут.

Карета была запряжена тремя лошадьми. Пробило семь часов. Возница обещал вернуться в Неаполь к десяти вечера.

Луиза собиралась проехать прямо к Беккеру и убедить его последовать совету, который дал Сальвато.

Он же должен был возвратиться в Неаполь на другой день и поступить в распоряжение генерала.

Прошло еще десять минут, а прощание все длилось. Молодые люди, казалось, были не в силах расстаться. То Сальвато не отпускал Луизу, то Луиза удерживала Сальвато.

Наконец карета тронулась, звякнули бубенцы, и платок Луизы, мокрый от слез, послал ее возлюбленному последний привет; тот откликнулся, помахав в воздухе шляпой.

И тут же карета, которая постепенно исчезала в вечернем сумраке, совсем исчезла за поворотом улицы.

По мере того как Луиза удалялась от Сальвато, магнетическая сила воздействия на нее молодого человека ослабевала; вспомнив о причине, которая ее сюда привела, Луиза стала серьезной, а ее задумчивость перешла в грусть.

За время всего пути Микеле не обмолвился ни одним словом, которое могло бы выдать, что ему известна ее тайна и что он совершил некое путешествие.

Они благополучно миновали Торре дель Греко, Резину, Портичи, мост Магдалины, Маринеллу.

Беккеры жили на улице Медина, между улицей Флорентийцев и переулком Сгидзитиелло.

На Маринелле Луиза велела кучеру высадить ее у фонтана Медина, то есть в конце улицы Мола.

Но, еще не проехав Пильеро, по большому скоплению народа, спешившему на улицу Мола, Луиза стала замечать, что в той части города происходит нечто необычное.

Вблизи улицы Порто кучер заявил, что карета дальше не пойдет: его лошадь могут поранить в общей сутолоке повозок и лошадей.

Микеле со всей пылкостью начал уговаривать свою молочную сестру сойти с кареты и вернуться домой другим путем, в обход, или же нанять лодку, которая за полчаса доставит их до Мерджеллины.

Но у Луизы была цель; она считала ее для себя священной и отказалась изменить свое решение. К тому же вся толпа устремилась к улице Медина, шум, доносившийся оттуда, и несколько выкриков, которые уловила молодая женщина, — все это пробудило в ее сердце тревогу.

Ей казалось, что весь этот народ, который, бурля, затопил улицу Медина, толковал что-то о заговорах, об изменах, кровавых убийствах и называл имена Беккеров

Она соскочила с кареты, вся дрожа, вцепилась в руку Микеле и вместе с ним позволила общему потоку увлечь себя.

В глубине улицы виднелись пылающие факелы и сверкающие штыки; среди смешанного гула раздавались угрожающие возгласы.

— Микеле, — сказала Луиза, — стань на край фонтана и скажи мне, что ты видишь.

Микеле повиновался и, глядя оттуда поверх голов, стал всматриваться в глубину улицы.

— Ну что? — спросила Луиза. Микеле колебался.

— Да говори же! — воскликнула Луиза, все больше тревожась. — Говори! Что ты видишь?

— Я вижу полицейских, держащих факелы, и солдат, охраняющих дом господ Беккеров.

— Ах, — простонала Луиза, — этих несчастных предали! Мне надо проникнуть к ним, надо их видеть!

— Нет, нет, сестрица! Ведь ты ни в чем этом не виновата, правда же?

— Благодарение Богу, нет.

— Тогда пойдем. Уйдем отсюда!

— Нет, напротив — идем вперед!

Потянув Микеле к себе, она заставила его соскочить с края фонтана, и они смешались с людской массой.

В эту минуту крики усилились, в толпе произошло какое-то движение; послышался стук прикладов о мостовую и повелительный окрик: «Разойдись!» Между людьми образовалось подобие коридора, и Микеле с Луизой оказались рядом с двумя пленниками; один из них, младший, держал в руках, прикрученных веревками к туловищу, белое знамя Бурбонов.

Их конвоировала стража; у каждого солдата в одной руке была сабля, в другой — факел; несмотря на проклятия, гиканье и оскорбления со стороны черни, всегда готовой поносить и проклинать слабейших, пленники шли с высоко поднятой головой, как люди, которые хранят благородную верность своим убеждениям.

Оцепеневшая от ужаса Луиза при виде этой сцены, вместо того чтобы, как другие, отойти в сторону, осталась стоять на месте и очутилась лицом к лицу с младшим пленником, Андреа Беккером.

Оба, узнав друг друга, отступили на шаг назад.

— Ах, сударыня, — горько сказал молодой человек, — я уже понял, что это вы меня предали, но не думал, что у вас хватит мужества присутствовать при моем аресте!

Сан Феличе порывалась ответить, отрицать, возражать, призывать Господа в свидетели, но пленник тихо от нее отстранился и прошел мимо, сказав:

— Я вас прощаю от имени моего отца и своего имени, сударыня. И пусть Бог и король простят вас так же, как прощаю вас я!

Луиза хотела что-то сказать, но голос ее пресекся, и под крики «Это она! Это Сан Феличе донесла на них!» она без чувств упала на руки Микеле.

Пленники продолжали свой путь к Кастель Нуово, где были заключены в темницу комендантом крепости полковником Масса.

CXVII. АПОФЕОЗ

Когда Луиза пришла в себя, она поняла, что находится в какой-то кофейне на углу улицы Мола и спуска Сан Марко. Микеле внес ее туда, раздвинув толпу, которая сгрудилась у дверей и разглядывала ее сквозь стекла затворенных окон и через открытую дверь.

В толпе повторяли слова пленника и говорили, указывая на Луизу пальцем:

— Это она на них донесла.

Раскрыв глаза, она в первую минуту ни о чем не могла вспомнить. Но понемногу, оглядываясь вокруг и узнавая, где она находится, видя огромную толпу, собравшуюся вокруг дома, Луиза припомнила все, что произошло, вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Карету! Ради Бога, милый Микеле, карету! Едем домой! Это было нетрудно: в те дни, да еще и сейчас между театром Сан Карло и театром Фондо находится стоянка наемных экипажей для любителей музыки, слушавших в ту пору шедевры Чимарозы и Паизиелло, а ныне приезжающих послушать оперы Беллини, Россини и Верди. Микеле вышел, взял закрытую карету, попросил подать ее к выходу со стороны улицы Мола, провел Луизу среди как приветственных криков, так и возмущенного ропота присутствующих — в зависимости от того, были то патриоты или сторонники Бурбонов, высказывалось ли ей доброжелательство или, напротив, посылались вдогонку проклятия за ее мнимый донос, — вошел с ней в карету, задернул занавески и крикнул:

— В Мерджеллину!

Толпа расступилась, карета тронулась, пересекла площадь Кастелло, выехала на улицу Кьяйа и через четверть часа остановилась у Дома-под-пальмой.

Микеле яростно позвонил. Дверь открыла Джованнина.

На губах девушки играла злая улыбка, какая бывает у дурных слуг, когда они собираются объявить неприятную новость.

— Ах! — сказала она, первая начиная разговор. — Пока синьора отсутствовала, здесь произошло что-то невероятное!

— Здесь? — прошептала Луиза.

— Да, здесь, сударыня.

— Здесь, в доме, или в Неаполе?

— Здесь, в доме.

— Что же такое произошло?

— Синьора должна была меня предупредить, что мне следовало отвечать в случае, если станут спрашивать о господине Андреа Беккере.

— Значит, вас спрашивали о господине Андреа Беккере?

— Как же, сударыня! Меня схватили, потащили в полицию и угрожали бросить в тюрьму, если я не скажу, кто прошлой ночью приходил к синьоре. Там узнали, что здесь кто-то был, только не знали кто.

— И вы назвали господина Беккера?

— Пришлось, сударыня. Бог мой! Мне же не хотелось угодить в тюрьму! И потом, ведь господин Беккер приходил не ко мне!

— Несчастная! Что вы натворили! — воскликнула Луиза, падая на стул и уронив голову на руки.

— А что мне было делать? Я боялась, что, если буду все отрицать, меня обвинят, хотя я и отпиралась; я думала, а вдруг сплетники, видя мое желание скрыть приход господина Андреа Беккера к синьоре, скажут, будто господин Андреа Беккер любовник синьоры, как уже начинают поговаривать о господине Сальвато.

— Замолчи, Джованнина! — крикнул Микеле.

Луиза встала, бросила на девушку взгляд, полный удивления и укора, и тихим, но твердым голосом сказала:

— Джованнина, я не знаю, какая причина заставила вас отплатить за мою доброту черной неблагодарностью. Завтра вы покинете мой дом.

— Как будет угодно синьоре, — дерзко отшила девушка.

И она вышла, даже не обернувшись. Луиза почувствовала, что слезы вот-вот хлынут из ее глаз. Она протянула руку Микеле, и тот упал перед ней на колени.

— Ах, Микеле! Мой милый Микеле! — лепетала она, захлебываясь от рыданий.

Микеле взял ее руку и прижал к губам: он испытывал волнение тем большее, что в глубине души сознавал: все эти беды произошли по его вине.

— Вот уж поистине скверный вечер после прекрасного дня, — сказал он. — Бедная сестрица! Ты была так счастлива, когда вернулась из Пестума!

— Слишком счастлива! Да, слишком! — горестно повторила она. — Не знаю, но словно какой-то голос шепнул мне, что самое лучшее, самое чистое в моем счастье уже позади… Ах, Микеле, Микеле! Как страшно то, что сказала эта девушка!

— Да, страшно. Но, чтобы она не говорила другим то, что сейчас сказала тебе, ее бы лучше не прогонять. Подумай, ведь она знает все: и что было нападение на Сальвато, и что мы дали ему приют, и что он жил в этом доме и дружен с тобой. О Мадонна! Я-то хорошо знаю — во всем этом не было ничего дурного, но люди решат по-иному; оставшись у тебя, она должна будет молчать ради собственной выгоды, но, уйдя от тебя, разболтает все хотя бы из чувства мести, и твое доброе имя пострадает.

— Ты говоришь — из мести? Но за что Джованнина может мне мстить? Я всегда делала ей только одно хорошее!

— Одно хорошее! Вот прекрасный довод! Так ведь есть просто дурные люди, сестрица, которые тем больше желают другим зла, чем больше те делают им добра. С некоторого времени мне сдается, что Джованнина как раз из таких. А ты сама ничего не замечала?

Луиза посмотрела на Микеле. Действительно, с некоторого времени ее также начали удивлять вспышки злобы в этой молодой девушке. Она много раз спрашивала себя, в чем причина перемены в характере ее служанки, но так и не смогла найти сколько-нибудь удовлетворительный ответ. Луиза боялась ошибиться; однако с той минуты, как Микеле указал ей на враждебность Джованнины, она поняла, что это действительно так.

Внезапно ее озарила догадка. Она с беспокойством огляделась:

— Посмотри, не подслушивают ли нас?

Микеле подошел к двери; он не старался умерить шум своих шагов и увидел, что в минуту, когда он открывал дверь комнаты Луизы, дверь Нины затворилась. Подслушивала их Джованнина или это было случайное совпадение?

Микеле притворил дверь, задвинул задвижку и, сев на прежнее место у ног своей сестры, сказал:

— Ты можешь говорить. Я не скажу тебе: «Никто нас не слушал», — но теперь могу сказать: «Никто больше нас не услышит».

— Хорошо, — сказала Луиза, понизив голос и наклонившись к Микеле, — вот два факта, которые пришли мне в голову и подтвердили мои подозрения. Когда прошлой ночью бедный Андреа Беккер явился повидать меня, он до мельчайших подробностей знал все, что произошло между мной и Сальвато. Сегодня утром, перед моим приездом в Солерно, Сальвато получил анонимное письмо, в котором сообщалось, что прошлой ночью один молодой человек ожидал меня в нашем доме до двух часов ночи и ушел только в три, проговорив со мной целый час. Кто мог донести об этом, если не Джованнина, скажи мне?

— Mannagia la Madonna! [31] — пробормотал Микеле. — Вот это серьезно! И все-таки я говорю тебе: сейчас, пока ты в этом не уверена, лучше бы без огласки! Я бы и еще дал тебе совет, да только ты ему не последуешь.

— Какой же?

— Я сказал бы тебе: «Поезжай в Палермо к синьору кавалеру — это пресечет все дурные толки».

Живой румянец залил щеки Луизы. Она уронила голову на руки и задыхающимся голосом произнесла:

— Увы! Совет хорош и исходит от друга…

— Так в чем же дело?

— Я могла бы последовать ему вчера; но не смогу это сделать сегодня. Глубокий вздох вырвался из ее груди.

Микеле посмотрел на Луизу и понял все: ее грусть в Неаполе подтвердила подозрения, которые родились в нем при виде ее счастья в Салерно.

В эту минуту Луиза услышала шаги в коридоре, соединяющем два дома. Но эти шаги не старались приглушить. Она подняла голову и с беспокойством прислушалась. В том положении, в котором она сейчас находилась, все вселяло тревогу.

Но вот раздался стук в дверь и послышался голос герцогини Фуско:

— Луиза, дорогая, вы у себя?

— Да, да! Входите, входите же! — воскликнула Луиза.

Герцогиня вошла, Микеле хотел подняться, но рука Луизы удержала его.

— Что вы здесь делаете, моя прелестная Луиза, — спросила герцогиня, — одна и почти в темноте вместе со своим молочным братом, тогда как у меня вам готовится триумф?

— Триумф, у вас, дорогая Амелия? — спросила Луиза, крайне удивленная. — А по какому поводу?

— Как? По поводу того, что произошло Не правда ли, ведь это вы раскрыли заговор, угрожавший всем нам, и, к тому же, как говорят, спасли не только нас, но и отечество!

— Ах, значит, и вы, Амелия, вы тоже могли поверить, что я способна на подобное бесчестье! — зарыдала Луиза.

— Бесчестье! — воскликнула в свою очередь герцогиня, чей пылкий патриотизм и ненависть к Бурбонам представляли события совсем в ином свете, чем они виделись Луизе. — Ты называешь бесчестьем поступок, который прославил бы римлянку времен республики? Ах! Почему тебя не было сегодня вечером у нас, когда только что пришло это известие? Ты видела бы восторг, охвативший всех нас! Монти сложил в твою честь стихи; Чирилло и Пагано предложили присудить тебе гражданский венец; Куоко, который пишет историю нашей революции, посвятит тебе одну из лучших своих страниц. Пиментель объявит завтра в «Мониторе», в каком огромном долгу перед тобой Неаполь; женщины, герцогиня де Кассано и герцогиня де Пополи, зовут тебя, чтобы обнять, мужчины ожидают тебя с восхищением, чтобы на коленях поцеловать тебе руку; я же горда и счастлива, что ты моя лучшая подруга. Завтра Неаполь будет занят только тобой, завтра Неаполь воздвигнет тебе алтари, как Афины воздвигали их богине Минерве, покровительнице отечества.

— О горе! — воскликнула Луиза. — Одного дня было достаточно, чтобы пятнать меня дважды! Седьмое февраля! Страшная дата! Седьмое февраля!

И она упала без сил, почти умирающая, на руки герцогини Фуско; меж тем Микеле снова охватили сомнения: он не знал, правильно ли он поступил; его терзали угрызения совести при виде отчаяния той, кого он любил больше жизни, и он до крови раздирал ногтями свою грудь.

На другой день, 8 февраля 1799 года, в «Партенопейском мониторе» в передовой статье, напечатанной крупным шрифтом, появились следующие строки:

«Славная гражданка Луиза Молина Сан Феличе вчера вечером, в пятницу, раскрыла заговор нескольких преступных безумцев, которые, полагаясь на присутствие в наших портах многочисленных судов английской эскадры и действуя в согласии с англичанами, должны были в ночь с пятницы на субботу, то есть сегодня вечером, низвергнуть существующее правительство, уничтожить славных патриотов и произвести контрреволюционный переворот.

Руководителями этого преступного заговора были банкиры Беккеры, отец и сын, немцы по происхождению, жившие на улице Медина. Вчера вечером они оба были арестованы и препровождены в тюрьму, причем Андрей Беккер нес в руках как символ своего бесчестия обнаруженное в их доме королевское знамя. У него нашли также некие охранные карточки, которые должны были быть розданы тем, кого предполагалось пощадить. Все те, у кого подобных карточек не оказалось бы, были обречены на смерть.

За арестом главных зачинщиков заговора последовали другие, второстепенные аресты; монастырь Сан Франческо делле Монаке ввиду его удобного расположения (известно, что он представляет собою как бы остров) был предназначен служить тюрьмой обвиняемым; чтобы освободить его, монахини-францисканки перешли в монастырь Доннальбина.

В числе арестованных, помимо отца и сына Беккеров, священник церкви кармелитов, князь де Каноза, два брата Иорио, магистрат и епископ, и судья по имени Джамбат-тиста Веккьони.

Кроме того, в таможне был найден склад оружия — сто пятьдесят ружей, а также сабли и штыки.

Слава Луизе Молина Сан Феличе! Она спасла отечество!»

CXVIII. НА СЦЕНУ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ОДИН ИЗ НАШИХ СТАРЫХ ЗНАКОМЫХ

Энциклика кардинала Руффо произвела во всей Нижней Калабрии действие электрической искры.

И действительно, по мере удаления от Неаполя влияние идей, распространявшихся из столицы, все более ослабевало. Кардинал сошел на берег, как мы сказали, в древнем Бруттии, этом убежище беглых рабов; вся эта часть Калабрии на протяжении веков находилась в самом глубоком невежестве и самой неизбывной косности. Так что те же самые люди, которые накануне кричали, не понимая смысла своих слов: «Да здравствует Республика!», «Смерть тиранам!», стали теперь вопить: «Да здравствует вера!», «Да здравствует король!», «Смерть якобинцам!»

Горе было тем, кто проявлял равнодушие к делу Бурбонов и не кричал громче всех или, по крайней мере, так же громко, как другие, — их встречали выкриками: «Вот якобинец!» А уж как только раздавался такой крик, он был, как и в Неаполе, смертным приговором.

Сторонники революции или те, кто проявлял симпатию к французам, были вынуждены покинуть свои дома и бежать. Никогда слова «dulcia linquimus arva» [32] Вергилия не имели отклика более печального и более громкого.

Патриоты бежали в Верхнюю Калабрию, останавливаясь, если им удавалось избежать кинжалов своих соотечественников, одни в Монтелеоне, другие в Катандзаро или в Кротоне — то есть в тех городах, где могли утвердиться гражданское самоуправление и демократическая власть. Стойкость республиканских убеждений поддерживалась в этих трех городах надеждой на приход французской армии.

Но из всех других городов, воодушевленных энцикликой кардинала, шли толпы людей, составлявших процессии под предводительством священников с крестом в руке; у всех на шляпах были приколоты белые ленты — знак политических убеждений; эти банды, если они спускались с гор, направлялись в Милето, если двигались с равнин — то в Пальми; из городов и деревень ушли все здоровые мужчины, там остались только женщины, старики и дети; таким образом, через несколько дней в одном только лагере Пальми собралось около двадцати тысяч вооруженных людей; в Милето насчитывалось почти столько же, причем все эти люди принесли с собой оружие и съестные припасы; богатые охотно делились с бедными, монастыри оказывали помощь всем.

Среди этой массы добровольцев можно было встретить духовных особ всех рангов, от простого кюре из крохотной деревушки с населением в несколько сотен жителей до епископа большого города. Там были и богачи, обладающие миллионами, и бедные поденщики, с трудом зарабатывающие десять гранов в день.

«Наконец, — говорит писатель-санфедист Доменико Саккинелли, у которого мы заимствуем некоторые подробности этой удивительной кампании, — в этой толпе было несколько честных людей, движимых любовью к королю и уважением к религии, но, к несчастью, там имелось гораздо больше убийц и воров, обуреваемых духом грабительства и жаждой мести и крови».

Спустя пять или шесть дней после своего приезда в Ка-тону кардинал, который проводил все дни на балконе, увидел, что от мыса Фаро отделилась и движется к нему небольшая лодочка, управляемая монахом и двумя рыбаками. Но так как ветер и течение им благоприятствовали, рыбаки оставили весла и монах на корме удерживал парус и управлял лодкой, которая пристала к берегу Катоны в том самом месте, где несколько дней тому назад высадился кардинал.

Этот моряк-монах сразу же вызвал любопытство кардинала; он потребовал свою подзорную трубу, чтобы рассмотреть столь необычное явление. Однако очень скоро все стало ему понятным. В моряке-монахе он узнал нашего старого знакомого Фра Пачифико.

Едва лодка пристала к берегу, как брат-капуцин выпрыгнул на землю. Он столь же твердо ступал по земле, сколь искусно лавировал на море. И теперь решительным шагом он направился к дому его преосвященства.

Кардинал знал Фра Пачифико по слухам и даже как-то его видел. По слухам выходило, что Фра Пачифико — старый моряк с фрегата «Минерва», но Руффо ничего не было известно о том, как пришло к моряку его новое призвание. Видел же он Фра Пачифико у короля Фердинанда, когда капуцин вместе со своим ослом Джакобино позировал для рождественских яслей. Рассказ о славных деяниях воинственного капуцина во время трехдневной битвы, предшествовавшей взятию Неаполя, принес ему добрую славу.

Итак, кардинал издали помахал ему рукой, что заставило монаха поспешить, и пять минут спустя он уже удостоился приложиться к руке его преосвященства.

Но какая причина заставила Фра Пачифико покинуть монастырь святого Ефрема и привела его в Калабрию?

Мы в двух словах объясним это нашим читателям.

Контрреволюционный заговор Беккеров, столь неблагоразумно доверенный Андреа Луизе и столь благоразумно раскрытый Микеле генералу Шампионне, начал организовываться в конце декабря, то есть чуть ли не через несколько дней после отъезда Фердинанда.

Около 15 января все было готово, искали только надежного человека, чтобы сообщить об этом Фердинанду.

Обратились к викарию церкви дель Кармине (как мы говорили, он принимал участие в заговоре); тот предложил Фра Пачифико, что было принято с воодушевлением. Монах, уже известный в Неаполе своим способом собирать пожертвования, приумножил свою популярность участием в последних событиях, что не позволяло ни на минуту сомневаться в его мужестве и преданности королю.

Фра Пачифико предложили отправиться в Палермо и сообщить Фердинанду о гигантском заговоре, который готовился в его пользу.

Тот с радостью принял это опасное поручение. Праздность тяготила его по меньшей мере так же, как Ореста угнетала его невиновность, и в кругу своих собратьев, глупцов или трусов, Фра Пачифико горячился, как жеребец, грызущий удила, и поминутно впадал в бешенство, вымещая его градом палочных ударов, что обрушивались на спину бедного Джакобино.

Едва Фра Пачифико узнал о доверенной ему миссии и под руководством каноника Йорио выучил наизусть то, что должен был сказать Фердинанду (из страха, как бы капуцин не попал в руки патриотов, ему не хотели доверить ни одной бумаги), он тотчас же вывел Джакобино из конюшни, как если бы отправлялся собирать пожертвования, вышел из монастыря с лавровой дубинкой в руке, спустился на площадь Пинье, прошел улицу Сан Джованни а Карбонара и Ареначчу, пересек мост Магдалины и в тот же день к ночи, то пешком, то верхом на Джакобино, добрался до Салерно,где и заночевал.

Фра Пачифико, совершая самые длительные дневные переходы, должен был следовать берегом Тирренского моря и перебраться на Сицилию при первой же возможности.

Через пять-шесть дней капуцин добрался до Пиццо. Он вез с собой убедительные рекомендации к некоему Трентакапилли, другу викария церкви дель Кармине, чья преданность дому Бурбонов была хорошо известна.

И действительно, Трентакапилли не только принял у себя монаха, но еще и устроил ему переезд в Палермо на баланселле.

Итак, Фра Пачифико погрузился на судно в Пиццо, после умилительного и трогательного прощания оставив Джакобино у Трентакапилли, обещавшего монаху окружить его товарища по оружию заботами и вниманием. Фра Пачифико охотно колотил своего осла, он даже не мог не колотить его, но отнюдь не желал, чтобы его били другие.

На обратном пути, проезжая через Пиццо, монах должен был взять свое животное.

Он благополучно высадился в Палермо и немедленно направился в королевский дворец.

Но там он узнал, что король охотится в лесах Фикудзы.

Тогда монах потребовал, чтобы его, ввиду крайней важности дела, допустили к королеве, которой Фра Пачифико был хорошо известен, и та тотчас же приняла его.

Фра Пачифико отлично знал, что королева главенствовала над своим супругом, и ни минуты не колебался прочесть перед нею речь, заученную им наизусть с помощью каноника Иорио.

Королева сочла новость столь важной, что тотчас же приказала заложить карету, куда села вместе с Актоном и монахом; карета направилась в Фикудзу.

Они приехали как раз в ту минуту, когда король сам возвратился с охоты. Его величество был в самом дурном расположении духа.

Его ружье, чего еще никогда не бывало, дважды дало осечку: первый раз, когда он стрелял в кабана, второй — в косулю. А это король считал не только досадной случайностью, но еще и самым дурным предзнаменованием.

Поэтому он повернулся спиной к Актону, нагрубил королеве и едва выслушал Фра Пачифико, изложившего ему, как до того Каролине, все подробности заговора.

Услыхав имя Беккеров, король несколько повеселел, но при имени Йорио встревожился.

— Дураки! — закричал он. — Они вступили в заговор с первым джеттаторе Неаполя и хотят, чтобы их заговор удался! Я высоко ценю викария церкви дель Кармине, хотя его и не знаю, и князя де Каноза, хотя и знаю его; я очень дорожу Беккерами, но, честное слово, не дам и двух гранов за их головы. Принять в заговор Йорио! Должно быть, им жизнь надоела!

У королевы не было предубеждений против джеттатори, как у короля, чьих предрассудков она не разделяла; но вместе с тем Каролина питала некоторое уважение к здравому смыслу своего супруга.

Итак, она засыпала Фра Пачифико вопросами, и тот отвечал с откровенностью моряка и убежденностью энтузиаста.

По его мнению, не было никаких оснований опасаться, что заговор будет раскрыт, коль скоро все меры предосторожности были приняты.

Король, королева и Актон, посовещавшись, решили послать Фра Пачифико к кардиналу, чтобы предупредить его о том, что происходит в Неаполе, и дать ему возможность использовать наилучшим образом все дарования монаха, как военные, так и религиозные.

Удостоившись чести отобедать за одним столом с их сицилийскими величествами, Фра Пачифико вернулся в Палермо в обществе короля, королевы и генерал-капитана.

Там обсудили, каким способом быстрее всего переправить капуцина в Калабрию; допущенный в качестве заинтересованной стороны на Совет, он заявил, что, по его мнению, самый быстрый способ передвижения — это хорошая лодка с латинским парусом при благоприятном ветре и та же лодка с двумя гребцами, если ветра нет.

После совещания монаху дали тысячу дукатов на покупку или наем лодки, а оставшаяся сумма в качестве дара должна была поступить в монастырь.

В тот же вечер Фра Пачифико за шесть дукатов зафрахтовал лодку, нанял двух гребцов и около полуночи пустился в путь.

К концу четвертых суток лодка обогнула мыс Фаро и через два часа, как мы сказали, пристала у Катоны.

Фра Пачифико вез кардиналу собственноручное письмо Фердинанда.

Это письмо было составлено в следующих выражениях:

«Мой преосвященнейший,

я с живейшей радостью получил, как Вы понимаете, известие о Вашем приезде в Мессину, а затем о Вашей благополучной высадке в Калабрии.

Ваша энциклика, которую Вы мне прислали, — образец воинственного и религиозного красноречия, и я не сомневаюсь, что, поддержанная популярностью Вашего имени, она вскоре доставит нам храбрую и многочисленную армию.

Я посылаю Вам одного из наших добрых друзей, который Вам отчасти известен: это Фра Пачифико из монастыря капуцинов святого Ефрема. Он прибыл из Неаполя, причем привез нам и хорошие и плохие вести; он их Вам перескажет, а они, как это сказано в неаполитанской поговорке, — серединка на половинку.

Хорошие — то, что в Неаполе о нас пекутся, сейчас замышляют новую Сицилийскую вечерню против этих разбойников-якобинцев. Плохие — то, что в ряды заговорщиков приняли такого джеттаторе, как каноник Йорио, и он не преминет принести им беду.

А это означает, мой преосвященнейший, что я более чем когда-либо полагаюсь на Вас и только в Вас вижу мое спасение.

Передаю Фра Пачифико, с его согласия и согласия настоятеля монастыря капуцинов, в Ваше распоряжение. Он, как вы знаете, слуга храбрый и преданный. Я не сомневаюсь, что он будет Вам весьма полезен, решите ли Вы послать его в Неаполь или предпочтете оставить при себе.

Не покидайте Катону и не вступайте в Калабрию, не прислав мне подробного плана всех Ваших действий, как военных, так и политических.

И вот что я Вам посоветую в первую очередь: не прощайте виновных, карайте их без всякой жалости, в назидание прочим и всякий раз, как будет совершаться преступление. Излишнее снисхождение, которое мы до сих пор проявляли, — причина того бедственного положения, в каковом мы сейчас пребываем.

Да хранит Вас Бог и да благословит все Ваши дела, как того просит у Господа и желает Вам недостойный раб Божий, преданный Вам

Фердинанд Б.»

CXIX. САНФЕДИСТЫ

У кардинала было готово поручение для Фра Пачифико: ему предстояло отправиться к Де Чезари с приказом соединиться с силами Руффо.

От мнимого наследного принца пришли известия, причем благоприятные.

С той минуты, когда Де Чезари был признан как герцог Калабрийский интендантом из Монтеиази и двумя старыми принцессами, никто не осмеливался выражать сомнение в том, что он и есть настоящий принц.

Приняв в Бриндизи депутатов от городов всей округи, он двинулся в Таранто, куда прибыл с тремя сотнями человек.

Там они по совету г-на де Нарбонна и престарелых принцесс решили расстаться. Де Чезари (иными словами, принц Франческо) и Боккечиампе (он же герцог Саксонский) останутся в Калабрии. Остальные, то есть Корбара, Гуидоне, Колонна, Дурацци и Питалюга, погрузятся на фелуку, которая зафрахтована в Бриндизи и возьмет их на борт в Таранто, откуда им предстояло отправиться на Корфу и ускорить прибытие русско-турецкого флота.

Скажем сразу, чтобы покончить с этими пятью искателями приключений, которых мы только что назвали, что, как только они вышли в море, за ними погналась тунисская галера и захватила их в плен.

Правда, английский консул затребовал их, и после нескольких месяцев плена им была возвращена свобода. Но, так как они были освобождены слишком поздно, чтобы принять участие в событиях, о каких нам еще осталось рассказать, мы удовлетворимся тем, что успокоим наших читателей в отношении их судьбы, и вернемся к Де Чезари и Боккечиампе: как мы вскоре увидим, они творили настоящие чудеса.

Из Таранто они отправились в Мезанье, где были встречены со всеми почестями, подобающими их предполагаемому сану. Они остановились ненадолго в этом городе, установили порядок в провинции и заручились ее поддержкой роялистскому делу в предстоящей борьбе.

В Мезанье они узнали, что город Ориа настроен демократически. Они тотчас же пустились в путь, набрали по дороге сотню людей и восстановили там бурбонский порядок.

Между тем депутации следовали одна за другой. Они прибыли не только из Лечче, из провинции Бари, но еще и из Базиликаты, то есть со стороны, противоположной обеим Калабриям. Де Чезари принимал посланцев с большим достоинством, но и с благосклонной признательностью. От говорил всем, что каждый преданный слуга короля должен взять оружие и сражаться с революцией; его любезный прием и красноречие увеличивали число добровольцев.

Но дела не всегда шли так гладко. Во Франкавилле пришлось обменяться с демократами несколькими ружейными выстрелами и ударами ножа. Роялисты, чувствуя свой перевес, убили или ранили несколько противников. Прибытие Де Чезари и Боккечиампе, надо отдать им справедливость, сразу же прекратило убийства.

Мы держали в руках воззвание Де Чезари, подписанное так: «Франческо, герцог Калабрийский»; в нем мнимый принц выказывал свое человеколюбие, говорил, что «вершить правосудие самому значило бы узурпировать права королевского правосудия, что следует предоставить магистратам страшную ответственность за жизнь и смерть и что его высочество с большим неудовольствием видел, как роялисты предавались подобным крайностям».

Заявления в таком духе со стороны принца и его адъютанта выглядели довольно-таки неблагоразумно в то время, когда Фердинанд рекомендовал Руффо заняться истреблением якобинцев.

В Неаполе после этого в нем немедленно признали бы самозванца, но в Калабрии, несмотря на проявление столь неуместной жалости, его продолжали считать наследным принцем.

Пробыв два дня во Франкавилле, Де Чезари и Боккечиампе вошли в Остуни, где царила полнейшая анархия.

Партия роялистов, торжествуя при их приближении, захватила власть в свои руки и пожелала убить одного из самых известных и самых умных патриотов страны, а заодно и всю его семью.

Этого патриота, не только талантливого врача, но и, как мы увидим, благороднейшего человека, звали Аирольди.

Видя, что ему грозит неизбежная гибель, он решил пожертвовать собой, но спасти свою семью.

Поэтому он забаррикадировал главный вход в дом и готовился защищать его до самого конца, а семью заставил бежать через заднюю дверь, долгое время заколоченную, выходившую в мрачный, пустынный переулок.

Разбойники ломились с главного фасада в парадные двери, выходившие на главную улицу, а сейчас забаррикадированные.

В ту минуту, когда дверь отворилась, Аирольди принял меры, чтобы гнев толпы сосредоточился на нем: он выстрелил дважды, убил одного и ранил другого. Затем отбросил в сторону разряженное ружье и отдался в руки палачей.

А те уже разожгли костер, чтобы сжечь его, жену и троих детей; но последнее им, к их великому сожалению, не удалось, так что пришлось удовольствоваться одной жертвой.

Они бросили его, связанного, в костер и сожгли на медленном огне.

Де Чезари и Боккечиампе были предупреждены о том, что там происходит. Они пустили лошадей в галоп, но, как ни спешили, прибыли слишком поздно: доктор только что испустил дух.

Ах! Мы хорошо знаем, сколь печальна история, которую мы рассказываем здесь под видом романа; может быть, мы и придали ей эту форму только для того, чтобы иметь право ее опубликовать и быть уверенными, что ее прочтут; да, ужасны были союзники Бурбонов во все времена от Фердинанда 1 до Франческо II, от Маммоне до Ла Гала, союзники, которых Бурбоны сделали защитниками своего дела!

Но, следуя за историей теми же путями, какими шла она, мы счастливы, что можем исправить ее оценки в отношении некоторых людей. В частности, мы уже обрисовали кардинала Руффо таким, каков он был на самом деле, а не таким, каким представили его историки, не читавшие его переписки с Фердинандом.

Переходя ко второму плану этого повествования, не столь важному и более отдаленному, мы рады рассказать правду о Де Чезари и Боккечиампе.

Их приезд в Остуни остановил кровопролития и положил конец убийствам. По нашему убеждению, великая радость и огромная честь — спасти жизнь ближнему своему; но разве не столь же велики должны быть честь и радость снять с человека клеймо позора, которым запятнал его недобросовестный или плохо осведомленный историк, и восстановить доброе имя оклеветанного в глазах потомства?

Что придаст, мы надеемся, нашей книге особый отпечаток, так это строгая беспристрастность, с которой автор равно осветит всех участников событий, даже тех, кто, с точки зрения наших взглядов, был врагом, ведь порой бывает так, что, с точки зрения нашей совести, нам не подобает быть его судьею.

На площади Остуни, у костра доктора Аирольди, Фра Пачифико встретился с Де Чезари и его товарищем. Они были заняты тем, что принимали депутации, являвшиеся не только засвидетельствовать свое почтение мнимому принцу, но и просить помощи. Жители Лечче разделились на две партии, причем партия республиканцев была сильнее; Таранто и Мартина пребывали в том же положении, Аккуавива и Альтамура, напротив, были республиканскими до фанатизма. Альтамура дала клятву скорее погрести себя под развалинами, чем вернуться под иго Бурбонов. При учете всех этих обстоятельств успех не представлялся столь легким, как это казалось вначале.

Фра Пачифико подождал, пока мнимый принц не принял три или четыре депутации, и тогда выступил вперед, объявив, что он посланец главного наместника.

Де Чезари побледнел и взглянул на Боккечиампе; он подумал, что единственный человек, которого мог прислать к нему главный наместник, — это сам принц Франческо.

Смиренный вид посланца еще ничего не доказывал. Де Чезари сам выбирал своих посыльных из среды монахов низкого звания; монах, кто бы он ни был и какую бы одежду ни носил, повсюду в Южной Италии находил хороший прием, особенно если дал обет бедности и принадлежал к какому-нибудь нищенствующему ордену.

— Кто этот главный наместник? — спросил Де Чезари для успокоения совести, думая, что он заранее знает, каков будет ответ на этот вопрос.

— Этот главный наместник, — отвечал Фра Пачифико, — его преосвященство кардинал Руффо, и вот депеша, которую мне поручено передать вашему высочеству.

Де Чезари взглянул на Боккечиампе со все возрастающим беспокойством.

— Что ж, монсиньор, — сказал Боккечиампе, — распечатайте это послание и прочтите его, ведь оно адресовано вам.

Действительно, на письме была надпись:

«Его королевскому высочеству

монсиньору герцогу Калабрийскому»

Де Чезари вскрыл письмо и прочел:

«Монсиньор,

Ваш августейший отец, Его Величество Фердинанд, — да хранит его Господь! — оказал мне честь назначить меня своим наместником, поручив мне отвоевать его королевство на материке, захваченное французскими якобинцами и оказавшееся во власти их идей.

Узнав как в Палермо, так и в Мессине и особенно по приезде в Калабрию, где я высадился 8 февраля сего года, о смелом предприятии, которое Вы, Ваше высочество, проводите со своей стороны, и о чудесной поддержке, оказанной этому предприятию Господом Богом, я посылаю Вашему высочеству одного из самых ревностных и самых испытанных наших сторонников, дабы он сообщил Вам, что король, Ваш отец, — да хранит его Господь! — в своем великом доверии ко мне соизволил поставить Вас, Ваше высочество, несмотря на высочайшее положение, которое Вам предназначено занять, в зависимость от моих приказов, поэтому я имею честь просить Ваше высочество, как только Вы водворите порядок в провинциях, где сейчас находитесь, двинуться на соединение со мною со всеми своими добровольцами, вооружением и припасами, чтобы вместе идти на Неаполь; только там мы и можем уничтожить семиглавую гидру.

Всецело предоставляя Вашему высочеству заботу выбрать время, наиболее удобное для соединения со мною, я позволю себе заметить, что, чем скорее это совершится, тем лучше.

Имею честь пребывать со всем почтением Вашего королевского высочества покорнейшим слугой и подданным.

Ф. кардинал Руффо».

В это письмо была вложена маленькая бумажка, на которой кардинал Руффо самым мелким почерком набросал следующее слова:

«Капитан Де Чезари, королю известна Ваша преданность, он одобряет ее, так же как и верную службу Ваших товарищей. В тот день, когда Вы соединитесь со мною, Вы сложите с себя звание принца и примете от меня должность командира бригады.

Пока же оставайтесь для всех наследником престола, и да хранит Вас Бог не больше и не меньше как если бы Вы были им на самом деле!

Тот, кто передаст Вам эту записку, хотя и всецело предан нашему делу, не знает ничего, и мне представляется немаловажным, особенно если Вы пошлете его в Неаполь, чтобы он вернулся туда суверенностью, что Вы действительно герцог Калабрийский».

Де Чезари прочел письмо, вернее, два письма, с начала до конца с величайшим вниманием, какое только можно себе представить; потом он передал их Боккечиампе, между тем как Фра Пачифико, принимавший корсиканского авантюриста за истинного принца, держался в почтительном отдалении, ожидая его приказов.

— Вы умеете читать, друг мой? — спросил Боккечиампе, пробежав глазами оба письма и вернув Де Чезари записку, приложенную к официальной депеше.

— Божьей милостью, да, — отвечал Фра Пачифико.

— Тогда, поскольку его высочество не хочет иметь тайн от столь преданного слуги, каким вы нам кажетесь, и желает, чтобы вы знали, как вами дорожит кардинал, вам дозволено познакомиться с этим письмом.

Фра Пачифико взял, склонившись до земли, письмо из рук мнимого герцога Саксонского и в свою очередь прочел послание.

Затем он снова поклонился в знак благодарности и вернул письмо тому, кого принимал за наследного принца.

— Что ж, — сказал Де Чезари, — покончим, согласно указаниям кардинала, с теми городами, которые забыли свой долг и сопротивляются королевской власти; после чего, следуя тем же инструкциям, немедленно отправимся к кардиналу и, как того желает король, наш отец, поступим в его распоряжение.

— А я, монсиньор? — спросил Фра Пачифико, выпрямляясь во весь свой огромный рост с уверенностью человека, знающего, сколь полезен он может быть, если его использовать сообразно его возможностям. — Какое поручение дадите вы мне?

Молодые люди переглянулись, потом перевели взгляд на монаха.

— Нам нужен посланец храбрый и искусный, который прежде нас прибыл бы в Мартину и Таранто, проник бы в эти города и распространил там наше воззвание.

— Я готов, — сказал Фра Пачифико, ударив о землю своей дубинкой из лаврового дерева. — Ах, если бы у меня был Джакобино!

Молодые люди не знали, кто такой Джакобино, и монах объяснил им, что это осел, которого он оставил в Пиццо перед отъездом в Сицилию.

В тот же вечер Фра Пачифико отправился в Мартину, унося на себе груз прокламаций, равный тому, какой мог нести его Джакобино.

CXX. ГЛАВА, ГДЕ МНИМЫЙ ГЕРЦОГ КАЛАБРИЙСКИЙ ДЕЛАЕТ ТО, ЧТО ДОЛЖЕН БЫЛ СДЕЛАТЬ ГЕРЦОГ НАСТОЯЩИЙ

Фра Пачифико отбыл, то есть жребий был брошен, и молодые люди принялись обсуждать, что им необходимо будет делать, если оба города окажут сопротивление.

Кое-какая армия у них имелась; но, поскольку она была вооружена только ножами и плохими ружьями (осадные орудия и боеприпасы отсутствовали), такая армия ничего не могла поделать против крепостных стен.

В эту минуту его королевское высочество монсиньора герцога Калабрийского уведомили, что некий Джованни Баттиста Петруччи просит его аудиенции. В случае если монсиньор герцог Калабрийский не может его принять, он желает быть принятым хотя бы герцогом Саксонским, ибо им принесены известия чрезвычайной важности.

И в самом деле, обеспокоить двух столь высоких особ в час ночи ради обычных новостей было бы поступком весьма нескромным.

Посетитель был тотчас введен в покои и предстал перед обоими молодыми людьми.

Дон Джованни Баттиста Петруччи был назначен Парте -нопейской республикой на должность инспектора морских сил. Он только что получил приказ послать в Лечче отряд кавалеристов и две пушки с зарядными ящиками, боевыми припасами и всем военным снаряжением.

Но, вместо того чтобы отправить все это в Лечче, он предложил герцогам передать в их распоряжение свою кавалерию и пушки.

Излишне говорить, что те с радостью приняли предложение, которое явилось для них весьма кстати.

Де Чезари немедленно повысил в чине инспектора дона Джованни Баттиста Петруччи, назначив его главным инспектором морских сил; он сверх того выдал ему свидетельство в благонадежности по той же форме, что и подлинное, и подписал его именем герцога Калабрийского; затем, вместо того чтобы ждать возвращения Фра Пачифико, пытаясь узнать, можно ли надеяться на Таранто и Мартину или следует их опасаться, Де Чезари и Боккечиампе решили не терять время, а двинуться на Лечче, который прислал депутацию с просьбой о помощи против республиканцев, и, в частности против Фортунато Андреоли, завладевшего крепостью и набравшего гражданскую гвардию, стрелков и кавалеристов.

Петруччи заявил о своем желании участвовать в походе, чтобы своим присутствием придать кавалеристам мужества.

В поход выступили в девять утра. По дороге к ним присоединилось две или три сотни стрелков, бежавших из Лечче, не желая вопреки своим убеждениям драться на стороне республиканцев. Эти сторонники Бурбонов образовали небольшую армию: в ней теперь насчитывалось больше тысячи человек.

Таким образом, Де Чезари вошел в Лечче с внушительными силами.

Андреоли укрылся в замке и укрепился там. Де Чезари потребовал сдачи крепости и после отказа дал приказ атаковать ее. Сопротивление было недолгим. При первых же ружейных выстрелах гарнизон крепости открыл ведущие в поля ворота и бежал через них.

Эта победа, хотя и легкая, тем не менее, имела огромное значение: то была первая встреча роялистов и республиканцев, закончившаяся тем, что при первых звуках ружейной пальбы республиканцы сдали крепость.

Мы намеренно повторяемся, говоря именно о ружейных выстрелах, потому что пушки бездействовали: артиллерия была, но артиллеристов не имелось.

Радость была огромна. Все колокола Лечче и его окрестностей принялись трезвонить, празднуя победу монсиньора герцога Калабрийского; в городе устроили иллюминацию и было светло как днем.

На другой день после взятия Лечче туда явился Фра Пачифико, привлеченный звоном колоколов. Он верно и толково выполнил свою миссию в двух городах и привез одновременно и добрые и дурные вести.

Добрые заключались в том, что Таранто был готов открыть ворота без единого выстрела.

Дурные — в том, что Мартина собиралась защищаться до последней крайности.

Тогда решили разделить маленькую армию на две части. Одна из них, под командованием Боккечиампе, соберет под бурбонское знамя всех жителей Таранто; другая, под водительством Де Чезари, медленно двинется к Мартине, чтобы соединиться с колонной Боккечиампе до прибытия к стенам города.

Таранто, как и предуведомил Фра Пачифико, сам открыл свои ворота, не ожидая никаких требований, и жители с королевским знаменем в руках вышли навстречу Боккечиампе; но ничего подобного не было в Мартине: муниципалитет издал указ о защите города и установил награду за головы двух герцогов. Калабрийского оценили в три тысячи дукатов, Саксонского — в полторы.

Быть может, сочтут, что это не слишком высокая цена. Но Мартина была небогатым городом.

За четверть льё до Мартины колонна Боккечиампе соединилась с колонной Де Чезари, после чего было решено штурмовать город — решение почти безрассудное, если принять во внимание отсутствие артиллеристов.

Прежде чем идти врукопашную, попытались использовать все средства, чтобы достичь соглашения мирным путем.

Вызвали трубача, велели ему взобраться на лошадь и отправиться в город с воззванием, извещавшим жителей Мартины о том, что «королевские войска далеки от желания принести хотя бы малейший вред жителям города и просят только одного — повиновения законным монархам; однако, если город откажется удовлетворить это справедливое требование, военные действия решат исход дела».

Трубач выехал на коне, сопровождаемый взглядами всей бурбонской армии, и в первую очередь своих двух начальников; но он не смог выполнить поручения. Едва он приблизился к противнику на расстояние выстрела, раздалась страшная ружейная пальба и человек с лошадью упали на мостовую.

Но убитой оказалась только лошадь. Человек поднялся, и, хотя туда он ехал верхом, а обратно двигался пешком, путь назад он одолел гораздо быстрее.

Де Чезари и Боккечиампе в ту же минуту дали команду идти на приступ, и осаждающие устремились к Мартине под градом пуль, атакуя аванпосты, расположенные перед воротами, и заставив их укрыться в стенах города.

Но в тот же миг проливной дождь и ужасающий град пришли на помощь осажденным и помешали королевским войскам воспользоваться победой, а так как после бури сразу же наступила ночь, то пришлось отложить осаду на следующий день.

Фра Пачифико не принимал участия в боях, но отнюдь не оставался праздным.

В Лечче, в Таранто, на дороге, повсюду среди добровольцев, присоединившихся к маленькому войску, он находил монахов.

Почти все они принадлежали к нищенствующим орденам, то есть подчинялись уставу святого Франциска.

Фра Пачифико, исполняя поручение кардинала, уже по одной этой причине, естественно, чувствовал над ними некоторое превосходство. Он составил из них отряд и, чтобы две пушки не оставались в бездействии, превратил монахов в артиллеристов.

Вечером, в день первой схватки, к великому удивлению обоих военачальников и в назидание армии, среди осаждающих появилась дюжина монахов, разбившихся на две шестерки, причем каждая тянула за собой по пушке; они втащили орудия на небольшую высоту и направили жерла прямо на городские ворота.

На рассвете обе пушки были готовы к бою.

Де Чезари, увидев расположение отряда Фра Пачифико, пожелал сам навестить батарею.

Все, что случилось, легко объяснить в двух словах.

В те времена, когда Фра Пачифико служил на борту «Минервы», он был там приставлен к пушке.

Сейчас он не только вспомнил свое прежнее ремесло, но за последние два-три дня еще и обучил ему завербованных им монахов.

Де Чезари тут же назначил Фра Пачифико командиром артиллерии.

Несмотря на счастливую перемену в положении роялистов, обещавшую им победу, Де Чезари захотел проявить терпимость по отношению к жителям Мартины и послал им второго парламентёра с тем же поручением, что и первого.

Но когда жители увидели парламентёра на расстоянии выстрела, они вновь открыли огонь.

В ответ на эту стрельбу загрохотали обе пушки Фра Пачифико и осыпали защитников крепостных стен градом сокрушительной картечи.

Такое внезапное вступление в бой неведомой артиллерии, которая без крика «берегись!» вдруг вмешалась в разговор и уложила на месте сразу добрую дюжину осажденных, вызвало в их рядах минутное замешательство.

Роялистские военачальники воспользовались этим.

Храбрые, как все корсиканцы, оба забыли о своем мнимом величии, которое должно было бы удержать их в отдалении от схватки, и с топорами в руках бросились к воротам.

Вся армия с воодушевлением последовала за ними: ка-лабрийцы никогда ранее не слышали, что принцы во время атаки могут идти впереди, а капуцины — быть артиллеристами. Под таким натиском ворота подались, и Де Чезари и Боккечиампе во главе небольшой армии ворвались в город, подобно потоку, прорвавшему плотину.

Жители пытались остановить этот человеческий поток, удержаться в домах, защищать площади, укрепиться в церквах. Но, преследуемые шаг за шагом, расстреливаемые в упор, они не могли объединиться и, поневоле спеша покинуть город, выбегали в беспорядке через ворота, противоположные тем, в которые ворвались сторонники Бурбонов.

Лишь одна группа республиканцев собралась вокруг дерева Свободы и полегла там вся, от первого до последнего.

Дерево было сломано, порублено на куски, сложено в костер, на котором сожгли убитых, а вместе с ними и кое-кого из раненых.

И на этот раз Де Чезари и Боккечиампе сделали все от них зависящее, чтобы остановить резню; но победители были охвачены таким возбуждением, что установить порядок здесь оказалось намного труднее, чем в других городах.

За падением Мартины последовало падение Аккуавивы, и двое наших искателей приключений уже думали, что в провинциях воцарилось спокойствие, как вдруг узнали, что город Бари, несмотря на печальный пример Мартины и Аккуавивы, только что установил республиканский образ правления и поклялся его защищать.

Сделать это ему было тем легче, что он получил по морю подкрепление в семьсот или восемьсот французов.

Де Чезари и Боккечиампе раздумывали над тем, следует ли им атаковать Бари, невзирая на это подкрепление, или, оставив у себя за спиной очаг революции, охраняемый французскими штыками, следовать приказу кардинала и идти на соединение с ним.

Тем временем пришло известие, что французы покинули Бари и продвигаются к Казамассиме. К тому же выяснилось, что французская колонна состояла всего лишь из семисот человек. Бурбонская армия насчитывала около двух тысяч — иными словами, была почти втрое сильнее. Тогда роялисты решили рискнуть и сразиться с регулярными войсками французов. Впрочем, к этой крайней мере им все равно пришлось бы прибегнуть.

Но чтобы еще вернее обеспечить себе победу, наши друзья договорились устроить французам засаду. Они поделили войско: Боккечиампе оставил Де Чезари тысячу человек, а сам с другой тысячей двинулся по дороге на Монтеросси.

В долине он заметил место, подходящее для засады, и расположился там со своими людьми.

Де Чезари, напротив, поднимаясь на холм Казамассима, держался на виду у неприятеля, стараясь привлечь к себе внимание и таким образом отвлечь от засады, устроенной Боккечиампе.

Тот должен был напасть на французов, а Де Чезари, воспользовавшись сумятицей, вызванной в рядах противника этой атакой, — довершить дело, обратив врага в бегство.

Де Чезари взял с Мартины и Аккуавивы контрибуцию в двенадцать лошадей и передал их Фра Пачифико для его артиллерии, обслуживаемой двенадцатью монахами, которые, упражняясь в стрельбе по три раза в день, стали отличными артиллеристами.

На этот раз Фра Пачифико с его пушками расположился на большой дороге, чтобы прийти на помощь своим, как только это потребуется, и стал ждать.

Все случилось так, как было задумано, за исключением развязки. Французы, занятые Чезари и его людьми, которых они заметили на вершине холма Казамассима, попали всем отрядом в засаду Боккечиампе. Яростно атакованные, французы вначале пришли в замешательство, но поняв, с каким врагом им предстоит сражаться, быстро построились на вершине холма, примыкавшего к лесу, и оттуда, поддерживаемые своей артиллерией, двинулись на Боккечиампе в штыковую атаку.

Случаю было угодно, чтобы в эту минуту среди роялистов распространился слух, будто большая колонна патриотов вышла из Бари, готовясь ударить им в тыл.

Это решило дело. Вооруженные стражники, кампиери, стрелки из Лечче первыми бросились бежать; их примеру последовали остальные.

Напрасно Де Чезари во главе нескольких кавалеристов, оставшихся верными ему, устремился в самую гущу битвы: он не мог остановить беглецов.

Неодолимая паника овладела людьми. К счастью для двух искателей приключений, французы, принявшие на себя сначала столь сокрушительный удар, видя, что прекратилась не только атака, но и всякое сопротивление, решили, что это какая-то военная хитрость, имеющая целью завлечь их во вторую засаду, и внезапно остановились; когда же они возобновили преследование, то продвигались вперед медленно, с большими предосторожностями.

Однако вскоре, поняв, что противник все же бежит, республиканская кавалерия возобновила преследование побежденных.

Как только она достигла большой дороги, Фра Пачифико встретил ее двумя орудийными залпами, и град картечи смел нескольких всадников с лошадьми; затем, перевернув один зарядный ящик и всунув туда фитиль, сообщающийся с пороховым приводом, он пустил в галоп остальную часть своей артиллерии.

Случаю ли было так угодно или тут действовал точный расчет капуцина, но в то самое мгновение, когда драгуны, стараясь не задеть перевернутый и загораживающий путь зарядный ящик, разделились на две цепочки и двигались по обеим сторонам дороги, огонь от фитиля по пороховому приводу добрался до зарядного ящика, и тот взорвался с ужасающим грохотом, разметав в клочья лошадей и людей, оказавшихся поблизости.

Преследование на этом закончилось. Французы опасались какой-нибудь новой западни в том же духе, и сторонники Бурбонов смогли беспрепятственно удалиться.

Но престиж, связанный с их божественной миссией, был разрушен. В первом же сражении с республиканскими войсками, несмотря на тройной перевес в числе, роялисты оказались разбиты.

Из двух тысяч человек, которыми располагали наши молодые люди до сражения, у них осталось едва ли пятьсот человек.

Остальные рассеялись.

Было решено, что Де Чезари с четырьмя сотнями людей пойдет на соединение с кардиналом, а Боккечиампе со своей сотней отправится в Бриндизи, чтобы постараться сформировать там колонну, с которой он в свою очередь примкнет к главной армии санфедистов.

Фра Пачифико, два орудия, спасенный им зарядный ящик и дюжина монахов остались в колонне Де Чезари.

Друзья обнялись, и в тот же вечер каждый отправился путем, уготовленным ему судьбой.

CXXI. НИКОЛА АДДОНЕ

Мы уже рассказали о том, как Сальвато был послан генералом Шампионне в Салерно с приказом сформировать воинскую колонну и направить ее в Потенцу. Там опасались реакции и страшных бед, обычно сопутствующих бунтам в стране с полудиким населением, где гражданские войны не более чем повод для личной мести.

Хотя то, что случилось в Потенце, относится скорее к общей истории войны 1799 года, чем к рассказу о частных судьбах, где перед глазами читателей проходят лишь действия и поступки участвующих в них лиц, события эти столь страшны, равно как и эпоха, когда они происходили, и народ, среди которого они совершались, что стоит посвятить им целую главу. Они вдвойне имеют право на это: из-за масштабов катастрофы и того рокового влияния, которое оказала на жизнь героини нашего рассказа ее поездка в Салерно, приведшая к разоблачению молодым лаццароне заговора Беккеров.

Возвратившись с вечера у герцогини Фуско, где читались стихи Монти, где был основан «Партенопейский монитор» и где попугай герцогини, благодаря своим учителям

Веласко и Николино научился кричать «Да здравствует Республика! Смерть тиранам!», генерал Шампионне застал во дворце Ангри одного богатого землевладельца Базиликаты, по имени Никола Аддоне.

Дон Никола Аддоне, как звали его здесь по сохранившейся испанской традиции, жил в Потенце и был близким другом епископа этого города монсиньора Серрао.

Монсиньор Серрао, калабриец по происхождению, составил себе в своем епископате двойную славу благодаря редкой учености и благочестию. Он снискал всеобщее уважение своими достойными сочинениями и делами евангельского милосердия. Одаренный благородным сердцем и чувством справедливости, он приветствовал свободу как ангела-избавителя, обещанного Евангелиями, и не только воспринял, но и распространял либеральные идеи и доктрину возрождения.

Но лазурь прекрасного республиканского неба уже начала омрачаться, едва занялась заря. Повсюду организовывались банды санфедистов. Предлогом была преданность Бурбонам, целью — убийства и грабеж. Монсиньор Серрао, который собственным примером и убеждениями навлек подозрения на своих сограждан, решил, по крайней мере, позаботиться об их безопасности.

И тогда у него родилась идея вызвать из Калабрии, то есть со своей родины, войско так называемых кампиери — остаток тех средневековых банд, что в дни феодальных войн составляли наемную армию баронов, служа их ненависти или властолюбию: то были потомки или — кто знает? — быть может, предшественники наших кондотьеров.

Бедный епископ верил, что найдет мужественных и преданных защитников в этих людях, своих соотечественниках (тем более если им хорошо заплатить).

К несчастью, незадолго до того монсиньор Серрао осудил поведение одного из тех дурных священников, каких было так много в южных провинциях; подобные пастыри всегда рассчитывают вовремя ускользнуть от взоров вышестоящих, смешавшись с толпой. Этого священника звали Анджело Феличе Винчигуерра.

Он был из той же деревни, что и один из главарей кампиери по имени Фальсетта.

Второго главаря звали Каприльоне.

Священник в детстве был дружен с Фальсеттой и теперь снова возобновил с ним отношения.

Он намекнул Фальсетте, что жалованье, назначенное ему епископом, как бы велико оно ни было, не может сравниться с тем доходом, что принесли бы ему контрибуции и грабеж, если бы Каприльоне и он, вместо того чтобы поддерживать порядок, с помощью своих людей овладели бы городом.

Фальсетта, увлеченный советами Винчигуерры, предложил Каприльоне принять участие в этой авантюре, и тот согласился.

Их люди, естественно, не противились тому, на что пошли вожди.

Однажды утром, когда монсиньор Серрао был еще в постели, дверь его комнаты раскрылась и на пороге появился Каприльоне с ружьем в руке.

— Монсиньор, народ хочет вашей смерти, — заявил он без долгих слов. Епископ поднял правую руку, чтобы осенить его крестным знамением, и произнес:

— Я благословляю народ.

Не дав ему времени прибавить что-либо к этим евангельским словам, бандит прицелился и выстрелил.

Прелат, приподнявшийся, чтобы благословить своего убийцу, упал с пронзенной насквозь грудью.

На звук выстрела в комнату вбежал викарий монсиньора епископа, и, так как он вознегодовал при виде совершенного злодейства, Каприльоне убил и его ударом ножа.

За этими двумя убийствами почти немедленно последовала смерть двух самых богатых и уважаемых горожан.

Их звали Джерарданджело и Джован Лиани.

Они были братья.

Слух о том, что убийство монсиньора Серрао было совершено по подстрекательству Винчигуерры, подтвердился, так как уже на другой день после этого преступления он присоединился к банде Каприльоне, утопившей Потенцу в крови и повергшей ее в траур.

Либералы, патриоты, республиканцы — все, кто в какой-то мере разделял новые идеи, — были объяты глубоким ужасом, возросшим еще больше, когда распространился слух, что в день праздника Крови Христовой, то есть в четверг после Пасхи, разбойники, ставшие хозяевами города, начнут во время процессии резню и жертвами окажутся не только патриоты, но и все богачи Потенцы.

Самым богатым из тех, кому грозила эта опасность, и вместе с тем одним из самых почтенных граждан города был тот самый Никола Аддоне, друг монсиньора Серрао, который ждал во дворце Ангри прихода французского генерала после вечера у герцогини Фуско. Это был человек смелый и решительный, и он задумал вместе со своим братом Базилио Аддоне очистить город от шайки бандитов.

С этой целью он обратился к тем из своих друзей, кого считал наиболее мужественными. Среди них было трое, чьи имена сохранило лишь изустное предание, и ни в каком историческом сочинении они не упомянуты.

Их звали: Джузеппе Скафанелли, Йорио Мандилья и Гаэтано Маффи.

В заговор вошли еще семь или восемь человек. Мы тщетно пытались узнать их имена у самых старых жителей Потенцы.

Собравшись у Никола Аддоне при закрытых окнах и дверях, эти патриоты решили уничтожить сразу, одним ударом, Каприльоне, Фальсетту и всю их банду — от первого мерзавца до последнего.

Для начала сговорились собраться с оружием, разделившись на две группы: половина патриотов у Аддоне, другая — в доме его соседа.

Бандиты сами, словно действуя заодно с патриотами, предоставили им удобный случай.

Они наложили на город контрибуцию в три тысячи дукатов, предоставив гражданам заботу самим установить порядок выплаты, лишь бы деньги были внесены в течение трех дней.

Контрибуция была собрана и передана открыто в дом Никола Аддоне. Башмачник по имени Гаэтано Сколетта, известный под кличкой Сорчетто, взялся пойти в логово бандитов и передать им приглашение получить у Аддоне сумму, причитающуюся на долю каждого.

Часы посещения были установлены разные, чтобы кампиери не собрались вместе, что весьма затруднило бы выполнение намеченного плана.

Сколетте было поручено в разговоре с бандитами описать им внутреннее расположение комнат, упомянув, между прочим, что из страха перед ворами касса помещена в самой удаленной части дома.

В назначенный день Никола Аддоне спрятал в маленькой комнатке перед той, где, по описаниям Сколетты, якобы находилась касса, двух преданных ему и сильных погонщиков мулов: одного из них звали Лаурито, другого — Саррачено.

Эти двое с топорами в руках стояли по обе стороны низенькой двери, через которую можно было пройти только наклонив голову.

Топоры, прочно насаженные, были куплены накануне и с особым тщанием наточены для предстоящего дела.

Все было готово, и за четверть часа до условленного срока каждый уже стоял на своем посту.

Первые бандиты явились один за другим; их сразу же провели в дом. Пройдя длинный коридор, они входили в комнату, где находились Лаурито и Саррачено.

Те наносили удар, сражая свою жертву наповал с такой меткостью и быстротой, с какой скотобоец убивает быка на бойне.

Как только бандит падал, двое других слуг Аддоне, по имени Пишионе и Музано, вытаскивали труп и сбрасывали его в люк.

Труп падал в подвал.

И едва он исчезал, старуха, бесстрастная, как парка, выходила из соседней комнаты с ведром воды в одной руке и тряпкой в другой, молча мыла пол и скрывалась в своей комнате с быстротой автомата.

Главарь Каприльоне явился в свою очередь. Брат Никола, Базилио Аддоне, шел за ним следом, как бы затем, чтобы указывать дорогу; но, войдя в коридор, бандит почувствовал беспокойство: несомненно, то было предчувствие. Он захотел вернуться. Тогда, не побуждая его идти дальше, не говоря ни слова, в миг, когда он повернулся, Базилио Аддоне вонзил ему в грудь кинжал по самую рукоятку.

Каприльоне упал, не испустив ни единого крика. Базилио оттащил его в ближайшую комнату и, убедившись, что тот действительно мертв, запер его там и спокойно положил ключ в карман.

Что касается Фальсетты, то ему раскроили голову одному из первых. Шестнадцать бандитов, в том числе оба главаря, были уже мертвы и сброшены в подвал, когда остальные, видя, что их товарищи входят в дом и не возвращаются, составили небольшой отряд и под предводительством Дженнарино, сына Фальсетты, решили вломиться в дом Аддоне.

Но они не успели. Когда они приблизились на расстояние не дальше пятнадцати шагов, Базилио Аддоне, стороживший у окна, той же твердой рукой, какой он сразил Каприльоне, послал пулю в лоб Дженнарино.

Выстрел был сигналом к схватке. Заговорщики, понимая, что настала минута, когда каждый должен не щадить себя, бросились на улицу и уже в открытую напали на бандитов, причем с такой яростью, что те полегли на месте все до единого.

Насчитали тридцать два трупа. За ночь они были перенесены и сложены на Рыночной площади, чтобы к рассвету весь город мог увидеть это кровавое зрелище.

Но накануне Никола Аддоне уже уехал в Неаполь рассказать о происшедшем Шампионне и просить его прислать в Потенцу колонну французских солдат, чтобы подавить реакцию и восстановить порядок.

Выслушав рассказ Аддоне, французский генерал признал настоятельную необходимость его просьбы. Именно тогда он дал Сальвато приказ организовать в Салерно французскую колонну, а командовать ею поручил своему адъютанту Вильнёву.

CXXII. КОРШУН И ШАКАЛ

Вернувшись из Салерно и войдя в кабинет Шампионне, которому он привез известия о высадке кардинала Руффо в Калабрии, Сальвато застал там двух неизвестных, чье присутствие, как он заметил по нахмуренным бровям и презрительно сжатым губам генерала, было тому не особенно приятно.

На одном из них был костюм штатского сановника — иными словами, голубой фрак без эполет и шитья, трехцветный пояс, короткие белые штаны, сапоги с отворотами и сабля; на другом — мундир полкового адъютанта.

Первый был некто Фейпу; этот господин возглавлял гражданскую комиссию, посланную в Неаполь, чтобы получить контрибуцию и завладеть тем, что римляне называли доспехами неприятеля, доставшимися в качестве трофея.

Второй, Виктор Межан, был только что назначен Директорией на место Тьебо, которого Шампионне возвел перед Капуанскими воротами в чин генерал-адъютанта; Директория действовала вопреки представлению главнокомандующего, намечавшего на этот пост своего адъютанта Вильнёва, который в это время защищал патриотов Потен-цы, и в первую очередь жизнь Никола и Базилио Аддоне, двух главных действующих лиц описанной нами катастрофы.

Гражданину Фейпу было лет сорок пять; он был высок, сухощав и сутул, какими обычно бывают конторские служащие и счетоводы; его отличали нос, напоминающий клюв хищной птицы, тонкие губы, череп, сдавленный у висков, выпуклый затылок, подбородок, выступающий вперед, короткие волосы и словно обрубленные на концах пальцы.

У тридцатидвухлетнего Виктора Межана лоб был изрезан вертикальными морщинами, идущими от переносицы вверх, что обычно для человека, обремененного заботами и доступного дурным мыслям; он привычно гасил усилием воли блеск глаз, порой загоравшихся завистью, злобой и гневом. В своем мундире он выглядел неловким; впрочем, это не удивляло тех, кто знал, что свои эполеты полкового адъютанта он нашел однажды утром под подушкой одной из многочисленных любовниц Барраса, который был вынужден убрать его со службы за какую-то подтасовку в счетах и заставил перейти в армию не за храбрость и верность, а как провинившегося чиновника, наказанного изгнанием. Услышав, как чья-то уверенная рука отворяет дверь его кабинета, Шампионне обернулся и увидел открытое и суровое лицо своего друга.

— Дорогой Сальвато, — сказал генерал, — имею честь представить вам (тут презрение на его лице уступило место насмешке) полковника Межана; он приехал заместить славного Тьебо, получившего звание генерал-адъютанта, как вы знаете, на поле боя. Я просил за нашего милого Вильнёва, но господа члены Директории не сочли его достойным такой должности. Они пожелали вознаградить особые услуги этого господина и поэтому предпочли его. Что ж! Мы найдем для Вильнёва что-нибудь получше. Вот ваш мандат, гражданин Межан. Я не могу и не хочу противиться решениям Директории в случаях, когда они не компрометируют армию, которой я командую, и не вредят интересам Франции. Заметьте, я не говорю: «интересам правительства», я говорю: «интересам Франции», потому что именно ей я служу прежде всего. Правительства уходят, — и, благодарение Богу, в течение десяти лет я видел, сколько их сменилось, а сколько еще, вероятно, сменится на моих глазах, — но Франция останется. Ступайте же, сударь, спешите занять ваш пост.

Полковник Межан, как всегда хмурый, слегка побледнел и, не ответив ни слова, отдал честь и вышел.

Генерал подождал, пока за ним закрылась дверь, сделал Сальвато знак, заметный только ему одному, и, повернувшись к другому посланцу Директории, продолжал:

— А сейчас, мой дорогой Сальвато, я представлю вам господина Гийома Шарля Фейпу, председателя комиссии по гражданским делам. Он принял на себя тяжелую и неблагодарную миссию, особенно трудную в этой стране: обременил себя обязанностью взимать контрибуцию и, кроме того, наблюдать за мною, чтобы я не стал ни Цезарем, ни Кромвелем. Судя по взглядам, высказанным этим господином, не думаю, что мы долгое время останемся с ним в ладу. Если мы окончательно повздорим — а мы уже начали немного ссориться, — одному из нас придется покинуть Неаполь. (Сальвато сделал протестующее движение.)

Успокойтесь, друг мой: тем человеком, который покинет Неаполь, если только, разумеется, не будет приказа свыше, буду не я. Пока же, — добавил Шампионне, обращаясь с Фейпу, — будьте добры оставить мне инструкции Директории. Потом я рассмотрю их на свежую голову. Я помогу вам в исполнении тех, которые сочту справедливыми; но предупреждаю, что буду всей своей властью противиться всему, что найду несправедливыми. А сейчас, — закончил Шампионне, протягивая руку за бумагами, — если я попрошу сорок восемь часов для изучения ваших инструкций, это будет не слишком много, как вы считаете?

— Не мне устанавливать генералу время для этого изучения, — ответил гражданин Гийом Шарль Фейпу, — но позволю себе все же заметить, что Директория спешит и что, чем скорее я получу возможность выполнить намерения моего правительства, тем будет лучше.

— Согласен. Считаю, что время терпит и сорок восемь часов промедления не грозят гибелью государству; надеюсь на это, по крайней мере.

— Итак, генерал?..

— Итак, гражданин комиссар, послезавтра, в этот же час.

Фейпу поклонился и вышел, но не смиренно и безмолвно, как Межан, а шумно и угрожающе, как Тартюф, уведомивший Оргона, что дом Оргона теперь принадлежит ему.

Шампионне только пожал плечами.

Затем, обратившись к своему молодому другу, он сказал:

— Клянусь честью, Сальвато! Вы покинули меня только на один миг, а вернувшись, уже застали между двумя злыми созданиями: между коршуном и шакалом. Уф!

— Вы знаете, дорогой генерал, — смеясь, ответил Сальвато, — вам стоит сказать лишь одно слово, и я возьму за шиворот одного и дам пинка другому.

— Вы останетесь сейчас со мною, не правда ли, дорогой друг, чтобы вместе посетить авгиевы конюшни? Я прекрасно знаю, что нам не удастся их очистить. Но мы постараемся, по крайней мере, чтобы они не переполнились.

— Охотно, — отвечал Сальвато, — я весь в вашем распоряжении. Однако у меня есть для вас два чрезвычайно важных известия.

— В вашей жизни случилось что-то очень хорошее. Это меня радует, но не удивляет. Ваше лицо сияет счастьем.

Сальвато, улыбаясь, протянул руку Шампионне.

— Да, правда, я счастлив, — сказал он. — Но известия, которые я вам должен сообщить, политические, к ним мое счастье или несчастье отношения не имеет. Кардинал Руффо пересек пролив и высадился в Катоне. Кроме того, кажется, и герцог Калабрийский, со своей стороны, обогнул «сапог», и, пока его преосвященство причаливал у его подъема, он высадился у каблука, то есть в Бриндизи.

— Черт побери! — воскликнул Шампионне. — Это поистине важные вести, дорогой Сальвато! Вы считаете их достоверными?

— Я уверен в первом, потому что узнал его от адмирала Караччоло, который сегодня утром высадился в Салерно: он прибыл из Катоны и сам видел Руффо во главе трех-четырех сотен людей и королевское знамя, развевавшееся на балконе дома, где тот остановился. Оттуда он готов отправиться в Пальми и Милето — там была назначена встреча с новобранцами. Что касается второго известия, его мне также сообщил Караччоло, однако он сам сомневается в его достоверности, ибо не считает герцога Калабрийского способным на столь решительный шаг. Во всяком случае, верно то, что, кто бы ни разжег этот пожар, Верхняя Калабрия и вся Терра ди Отранто в огне.

В эту минуту вошел вестовой и доложил о приходе военного министра.

— Проси! — с живостью сказал Шампионне. Габриэль Мантонне явился тотчас же.

За несколько дней до того прославленный патриот имел с главнокомандующим довольно горячий спор по поводу десяти миллионов контрибуции, установленной по договору в Спаранизе и еще невыплаченной; однако перед лицом серьезных событий, о которых военный министр только что узнал, всякая враждебность исчезла, и он явился к Шампионне как к военачальнику и политическому наставнику просить советов и, в случае необходимости, даже приказов.

— Добро пожаловать, — сказал Шампионне, протягивая руку с присущим ему прямодушием и приветливостью, — вы наш желанный гость. Я как раз собирался послать за вами.

— Вы знаете, что происходит?

— Да. Полагаю, что вы собираетесь сообщить мне о высадках в Калабрии и Терра ди Отранто войск кардинала Руффо и герцога Калабрийского?

— Именно так. Как раз эта новость и привела меня к вам, дорогой генерал. Адмирал Караччоло, от которого я ее узнал, приехал из Салерно и сообщил мне, что видел там гражданина Сальвато и все ему рассказал.

Сальвато поклонился.

— Гражданин Сальвато уже передал мне все, — подтвердил Шампионне. — Сейчас необходимо срочно отправить надежных людей навстречу мятежникам. Нельзя допустить распространения мятежа за пределы Верхней Калабрии и Терра ди Отранто. Пусть варятся в своем котле. Нас это мало трогает. Но надо постараться, чтобы они не обошли Катандзаро с одной стороны и Альтамуру — с другой. Я дам сейчас приказ Дюгему отправиться в Апулию с шестью тысячами французов. Не хотите ли присоединить к нему неаполитанский корпус и одного из ваших генералов?

— Да. Этторе Карафа, если вы пожелаете, генерал с тысячью человек. Только я вас предупреждаю, что Карафа захочет идти в авангарде.

— Тем лучше! Я предпочитаю поддерживать ваших неаполитанцев, чем быть поддержанным ими, — с улыбкой отвечал Шампионне. — Итак, эти войска мы отправляем в Апулию.

— А в Базиликате у вас есть колонна?

— Да. Вильнёв со своими шестью сотнями солдат сейчас в Потенце. Но, признаюсь вам откровенно, мне не хотелось бы, чтобы мои французы сражались с войском кардинала. Если предположить победу, она будет бесславна, если поражение — то позорно. Пошлите туда неаполитанцев, калабрийцев, если можете. Помимо мужества, их воодушевляет еще и ненависть.

— У меня есть один ваш или, вернее, наш человек: это Скипани.

— Я беседовал с ним дважды. Мне показалось, что он исполнен мужества и патриотизма, но ему недостает опыта.

— Это верно, но в дни революции генералами становятся быстро. Ваши Гоши, Марсо, Клеберы стали генералами сразу, и это ничуть не умаляет их талантов. Мы дадим под начало Скипани тысячу двести неаполитанцев и поручим ему собрать и объединить всех патриотов, которые бегут или должны бежать от кардинала и его бандитов… Первый корпус — иными словами, Дюгем со своими французами и Карафа с неаполитанцами, — усмирив Апулию, войдет в Калабрию, а Скипани со своими калабрийцами ограничится тем, что станет сдерживать Руффо и его санфедистов. Цель Карафы будет побеждать, цель Скипани — оказывать сопротивление. Только, генерал, попросите Дюгема побыстрей одержать победу, — прибавил Мантонне, — мы в этом полагаемся на него, потому что нам необходимо как можно скорее отвоевать Апулию: она кормит весь наш край, а бурбонцы с суши и англичане с моря не дают вывозить оттуда пшеницу и муку. Когда бы вы могли дать Дюгема и его шесть тысяч солдат, генерал?

— Завтра, сегодня вечером, сейчас! Как вы сказали — чем раньше, тем лучше. Что касается Абруцци, не тревожтесь: спокойствие там обеспечено французскими постами вдоль всей линии боевых действий между Романьей и Неаполем и крепостями Чивителлы и Пескары.

— Тогда все в порядке! Так как же быть с генералом Дюгемом?

— Сальвато, — сказал Шампионне, — предупредите Дюгема от моего имени, что он должен немедленно связаться с графом ди Руво и быть готовым выступить в поход сегодня же вечером. Прибавьте также: я надеюсь, что он не уедет, не познакомив меня со своим планом и не получив от меня не столько приказы, сколько советы.

— Ну а я, — сказал Мантонне, — со своей стороны тотчас распоряжусь отправить к нему Этторе.

— Простите, — остановил его Шампионне, — одно слово!

— Слушаю, генерал.

— Как вы считаете, нужно ли держать эти новости в тайне или, напротив, дать им широкую огласку?

— Я считаю, что нужно рассказать о них всем. Правительство, которое мы только что свергли, держалось на хитрости и лжи; надо, чтобы наше правительство было откровенным и правдивым.

— Действуйте, друг мой, — сказал Шампионне, — быть может, вы поступаете как плохой политик, но зато как прекрасный, храбрый и честный гражданин.

И, протянув одну руку Сальвато, другую — Мантонне, генерал проводил их взглядом; когда же дверь за ними затворилась, он поудобнее расположился в кресле, раскрыл с отвращением инструкции, привезенные Фейпу, и передернув плечами, с глубоким вниманием погрузился в чтение.

CXXIII. ОРЕЛ И КОРШУН

Обстоятельство, столь возмутившее Шампионне в отношении гражданина Фейпу и миссии, возложенной на него Директорией, заключалось в том, что, приняв командование Римской армией, он увидел бедственное состояние древней столицы мира, изнемогающей под бременем контрибуций и всякого рода поборов. Тогда он стал искать причины этой нищеты и узнал, что в ней повинны агенты Директории, которые под разными должностными именами утвердились в Вечном городе и, утопая в бесстыдной роскоши, оставили уцелевшую часть славной армии без хлеба, без обмундирования, без обуви, без жалованья.

Шампионне тотчас же направил в Париж следующее послание:

«Граждане члены Директории,

все средства Римской республики уже истощены: их поглотил рой негодяев, которым не терпится насытить свою алчность, завладев тем, что еще осталось. Эти кровососы отечества прячутся под любыми личинами; но, уверенный в вашей поддержке, я заявляю, что не потерплю, чтобы эти грабители безнаказанно посягали на средства, отпущенные армии. Я буду уничтожать этих страшных гарпий, пожирающих землю, что завоевана ценой человеческих жизней».

Затем он собрал свои войска и сказал:

— Мои храбрые товарищи! Вы терпите большие лишения, я это знаю. Подождите еще несколько дней — и царствование грабителей кончится. Завоеватели Европы не будут больше пребывать в этой жалкой нищете, которая унижает людей, увенчанных славой.

Но Шампионне был или очень неосторожен, или совсем плохо знал людей, к которым он обращался. Преследовать расхитителей — значило нападать на самих членов Директории, так как новоиспеченная комиссия, которую дирек-торы наделили своими полномочиями, должна была отчитываться только перед правительством. Чтобы дать представление о том, какие доходы получали пятеро заседавших в Люксембургском дворце, достаточно сказать, что казначей, собирающий налоги, получил право взимать в свою пользу три сантима с франка из поступавших сумм; таким образом, при шестидесяти примерно миллионах сборов на долю этого чиновника, далекого от опасностей войны, приходилось миллион восемьсот тысяч франков, тогда как жалованье французских генералов составляло двенадцать-пятнадцать тысяч в год, если они вообще его получали.

Директория, несколько членов которой занимали в армии высокие посты, была довольно серьезно встревожена тем, что после долгой и победоносной войны главное место могут занять военачальники, вернувшиеся в ореоле славы. Вступив на путь сомнений и страхов, Директория, прекрасно понимая мощь коррупции, создаваемой богатством, прежде всего позаботилась о том, чтобы не допустить скопления слишком значительных сумм в руках генералов.

Но предосторожности Директории были недостаточны. Лишив командующих возможности получать средства и распоряжаться ими, она оставила им право устанавливать размер и определять характер контрибуции.

Убедившись, что это право остается за ним, Шампионне спокойно ожидал гражданина Фейпу: он должен был явиться к нему через двое суток в тот же час.

Гражданин Фейпу, который позаботился о том, чтобы его тестя назначили казначеем, собирающим налоги, не преминул явиться в назначенное время и увидел Шампионне на том же месте, где его оставил, словно генерал за эти сорок восемь часов так и не покидал своего кресла.

Главнокомандующий, не вставая, кивнул ему и указал на кресло, стоявшее напротив.

— Итак? — усаживаясь, спросил комиссар по гражданским делам.

— Милостивый государь, — отвечал генерал, — вы опоздали.

— Что такое? Опоздал получить контрибуцию?

— Нет. Опоздали организовать ее получение так, как это делается в Риме. Хотя сбор трех сантимов с франка не просто много, а чрезмерно, но я оставляю это за вами.

— Потому что не можете сделать иначе, генерал, признайтесь!

— О! Признаюсь от всей души. Если бы я мог помешать вам брать даже одно денье, я сделал бы это. Но слушайте внимательно: ваш труд сведется к получению сборов, и это даст вам недурной доход, ведь только от сборов в ваш карман попадет два миллиона с лишним.

— Как это, генерал? Разве контрибуция, которую французское правительство наложило на Неаполитанское королевство, составит не больше шестидесяти миллионов?

— Она составит шестьдесят пять. Я вам сказал «два миллиона с лишним»; если подсчитать точнее, следовало бы сказать: два миллиона сто пятьдесят тысяч франков.

— Я не понимаю вас, генерал.

— Не понимаете? Однако это очень просто. С той минуты как я нашел в неаполитанской аристократии и буржуазии уже не врагов, а союзников, я торжественно объявил, что отрекаюсь от права завоевания и ограничиваюсь только требованием контрибуции в шестьдесят пять миллионов франков для содержания армии освободителей. Вы понимаете, сударь, что я прогнал неаполитанского короля не для того, чтобы стоить Неаполю дороже, чем стоил ему король, и что я разбил оковы неаполитанского народа не для того, чтобы сделать его рабом Французской республики. Только варвар, знайте это, господин комиссар, какой-нибудь Аттила или Гейзерих, может обесславить такую победу, как наша, победу принципов, захватив вооруженной силой имущество и собственность народа, к которому он пришел, обещая ему свободу и счастье.

— Я сомневаюсь, генерал, что Директория примет эти условия.

— Она должна будет их принять, сударь, — надменно отрезал Шампионне, — потому что я не только установил их, имея на это право, но и предъявил неаполитанскому правительству, и они были им приняты. Излишне говорить, что я оставляю вам полное право контроля, господин комиссар, и что, если вы можете уличить меня в каком-нибудь неблаговидном деле, я от всего сердца разрешаю вам это сделать.

— Генерал, позвольте мне заметить вам, что вы разговариваете со мною так, будто вам неизвестны инструкции правительства Директории.

— Напротив, сударь. Это вы говорите так, словно вам неизвестна дата написания этих инструкций. Они помечены пятым февраля, не правда ли?

— Да. И что?

— А то, что мой договор с неаполитанским правительством подписан первого февраля: итак, дата моего договора опережает ваши инструкции на пять дней.

— Стало быть, вы отказываетесь признать инструкции Директории?

— Нет, напротив, я признаю их как самоуправные, невеликодушные, небратские, антиреспубликанские, антифранцузские, и я противопоставляю им мой договор.

— Послушайте, генерал, — сказал комиссар, — нам лучше договориться как умным людям, вместо того чтобы затевать ссору. Неаполь — страна неразведанная, и здесь можно заработать миллионы.

— Воры не преминули бы сделать это, сударь, да, знаю. Но пока я в Неаполе, ворам здесь делать нечего. Взвесьте эти слова, господин комиссар, и отправляйтесь как можно скорее в Рим со своей свитой. Вы забыли несколько кусков мяса на костях скелета, который был римским народом; спешите же содрать их, а то, пожалуй, вороны ничего не оставят коршунам.

И поднявшись, Шампионне жестом, полным презрения, указал комиссару на дверь.

— Хорошо, — заявил тот, — вы хотите войны, и вы ее получите, генерал.

— Пусть так, — ответил Шампионне, — война для меня привычное занятие. Но наживаться на различных незаконных сделках, сопровождающих конфискации имущества, реквизиции продовольствия и военных припасов, на сомнительных продажах, подложных или фиктивных отчетах — это не мое ремесло; оставить без поддержки братьев парижских граждан — граждан Неаполя, чье положение зависит от моей воли, и конфисковать собственность эмигрантов в стране, где эмигрантов нет, — это не мое дело; наконец, грабить банки, где хранятся скудные сбережения людей, и в то время, как самые грубые варвары не всегда решаются разорить чью-нибудь могилу, разорять могилу целого города, разграбить гробницу Помпеи, чтобы похитить сокровища, скрытые там в течение двух тысяч лет, — это тоже не для меня. Если же этим занимаетесь вы, сударь, предупреждаю: пока я здесь, я этого не допущу. А теперь, когда я сказал вам все, — ступайте вон!

В то же утро, в ожидании предстоящих событий, Шампионне велел расклеить договор с неаполитанским правительством, тот самый, что обязал Неаполь выплачивать шестьдесят пять миллионов контрибуции ежегодно на нужды французской армии.

На другой день генерал увидел, что поверх его договора повсюду наклеены объявления комиссара Фейпу. Там говорилось, что по праву завоевания Директория объявляет достоянием Франции имущество неаполитанской короны, дворцы и дома короля, королевские охотничьи угодья, вклады, сделанные в пользу Мальтийского и Константиновского орденов, имущества монастырей, аллодиальные поместья, банки, фарфоровые фабрики — короче, как сказал Шампионне, все — вплоть до античных ценностей, еще зарытых в песках Помпеи и лаве Геркуланума.

Шампионне счел этот акт не только нарушением своих прав, но и оскорблением; послав Сальвато и Тьебо потребовать от комиссара по гражданским делам удовлетворения своих требований, он велел в случае отказа арестовать его, препроводить за границы Неаполя и оставить на дороге, ведущей в Рим.

Этот поступок Шампионне неаполитанцы встретили взрывом энтузиазма. Любимый и уважаемый дворянством и буржуазией, генерал стал популярным и в низших слоях общества.

Кюре церкви святой Анны нашел в церковных записях, что некий Джованни Шампионне, не имевший, правда, к главнокомандующему никакого отношения ни по возрасту, ни по родству, был там крещен. Он извлек этот акт на свет Божий, объявил генерала своим прихожанином, и народ, который уже не раз удивлялся легкости, с какой Шампионне владел неаполитанским наречием, нашел объяснение этому обстоятельству и пожелал непременно видеть во французском главнокомандующем своего соотечественника.

Это могло оказаться полезным; в интересах Франции

Шампионне не только не опроверг этот слух, но и поддерживал его. Вспоминая кровавые события Французской революции, он, постоянно способствовавший процветанию Неаполя своими благодеяниями, хотел оградить его от внутренних раздоров и ошибок во внешней политике. Его мечтой были филантропическая утопия и революционный переворот без арестов, изгнаний, казней. Вместо того чтобы, следуя завету Сен-Жюста, глубоко взрывать почву лемехом революционного плуга, он хотел пройтись по обществу бороной цивилизации.

Подобно тому как Фурье желал заставить все человеческие способности, даже дурные, содействовать достижению единой социальной цели, Шампионне хотел привлечь все классы общества к участию в его возрождении: духовенство, ослабив влияние насаждаемых им в народе предрассудков; дворянство, поманив его перспективой славного будущего при новом порядке; буржуазию, исполнявшую до сих пор лишь служебную роль, приобщив ее к высшей власти; людей свободных профессий — адвокатов, врачей, литераторов, артистов, — поощряя и награждая; наконец, лаццарони, просвещая их, предоставляя им приличный заработок и воспитывая в них доселе неизвестный им вкус к труду.

Такова была мечта Шампионне: все это он собирался сделать для будущего Неаполя; но грубая действительность неожиданно вторглась в его мирные замыслы, смешав все карты именно тогда, когда он, хозяин Неаполя, готовился потушить восстание в Абруцци, двинув мобильные колонны, организованные в Риме генералом Сент-Сюзанном, приказал Дюгему и Карафе выступить против того, кого считали наследным принцем, а Скипани направил против Руффо; сам же он, готовясь к походу на Реджо, намеревался вести мощную колонну на Сицилию.

Но в ночь с 15 на 16 марта Шампионне получил от Директории распоряжение явиться в Париж к военному министру. Верховный властитель Неаполя, любимый, и уважаемый всеми, достигший истинного могущества, которое мог с легкостью сохранять и впредь, этот человек, которого обвиняли в честолюбии и захватах, как римлянин героических времен, склонился перед полученным приказом и, обернувшись к Сальвато, стоявшему в эту минуту рядом, сказал ему:

— Я уезжаю довольный, потому что уплатил моим солдатам жалованье за пять прошедших месяцев, которое им были должны; я заменил их оборванные мундиры новыми; у них есть по паре хороших сапог, и они получают хлеб, лучше которого не ели никогда в жизни.

Сальвато прижал его к сердцу.

— Дорогой генерал, — сказал он, — вы один из мужей Плутарха.

— И все же, — прошептал Шампионне, — осталось еще сделать многое, чего мой преемник, вероятно, не сделает. Но кто доходит до конца своей мечты? Никто.

Потом он со вздохом прибавил, вынимая часы:

— Уже час ночи. Я не буду спать, мне еще надо многое успеть до отъезда. Будьте у меня завтра в три, дорогой Сальвато, и сохраните то, что со мною случилось, в абсолютной тайне.

На другой день, ровно в три часа, Сальвато явился во дворец Ангри. Ничто не указывало на предстоящий отъезд. Шампионне, как всегда, работал в своем кабинете; увидев входящего, он поднялся и протянул ему руку.

— Вы точны, мой дорогой, и я благодарю вас за эту обязательность. Сейчас, если пожелаете, мы совершим с вами небольшую прогулку.

— Пешком? — спросил Сальвато.

— Да, пешком, — ответил Шампионне. — Пойдемте.

В дверях генерал остановился и бросил последний взгляд на свой кабинет, где он жил в течение двух месяцев, где задумал, декретировал и исполнил столько великих дел.

— Говорят, что у стен есть уши. Если они имеют и голос, заклинаю их говорить и засвидетельствовать, видели ли они здесь хоть один поступок, который не был бы направлен на благо человечества, с тех пор как я открыл эту дверь как главнокомандующий и до этого мгновения, когда я закрываю ее как обвиняемый.

И с улыбкой, опираясь на руку Сальвато, он затворил дверь и спустился по лестнице.

CXXIV. ОБВИНЯЕМЫЙ

Генерал со своим адъютантом прошли по улице Толедо до Бурбонского музея, спустились по улице Студи, пересекли площадь Пинье и, следуя по улице Фориа, достигли Поджореале.

Там Шампионне ожидала карета; весь эскорт генерала составлял его камердинер Сципион, сидевший на козлах.

— Дорогой мой Сальвато, — сказал генерал, — пришел час нам расстаться. Меня утешает то, что, отправляясь в скверную дорогу, я, по крайней мере, вас оставляю на хорошем пути. Увидимся ли когда-нибудь? Едва ли. Во всяком случае, вы были для меня больше чем другом, вы были мне почти сыном, и я прошу вас: сохраните обо мне память.

— О, навсегда! Навсегда! — прошептал Сальвато. — Но к чему эти дурные предчувствия? Вас просто отзывают. Вот и все.

Шампионне вынул из кармана газету и передал Сальвато. Тот развернул ее. Это был «Монитёр». Молодой человек прочел следующие строки:

«Ввиду того, что генерал Шампионне применил власть и силу, чтобы воспрепятствовать действиям нашего уполномоченного комиссара Фейпу, и, следовательно, открыто восстал против правительства, гражданин Шампионне, дивизионный генерал, командующий Неаполитанской армии, будет подвергнут аресту и предстанет перед военным судом по обвинению в нарушении законов» [33].

— Видите, дорогой друг, — произнес Шампионне, — все гораздо серьезнее, чем вы думаете.

Сальвато вздохнул и пожал плечами.

— Генерал, — сказал он, — я могу утверждать лишь одно: если вы будете осуждены, то на свете окажется город, который превзойдет Афины своей неблагодарностью, и этим городом будет Париж.

— Увы! — заметил Шампионне. — Я бы утешился, если был бы Фемистоклом. И, прижав Сальвато к груди, он бросился в карету.

— Значит, вы едете один, без сопровождения? — спросил Сальвато.

— Обвиняемых бережет Бог, — ответил Шампионне. Друзья обменялись последними прощальными знаками, и карета тронулась.

Генерал Шампионне принимал такое большое участие в событиях, только что нами рассказанных, и оставил по себе в Неаполе столь великую память, что мы, сопровождая его во Францию, не можем не проследить до конца его славную жизнь, которая, впрочем, была недолгой.

Когда он проезжал через Рим, его ожидала там последняя овация; римский народ, которому он даровал свободу, поднес ему полный комплект военного снаряжения: оружие, мундир и коня, присовокупив памятную надпись:

«Генералу Шампионне — консулу Римской республики».

Перед тем как покинуть Вечный город, он, кроме того, получил от неаполитанского правительства следующее послание:

«Генерал,

никакие слова не в силах передать Вам печаль временного правительства, когда оно узнало о Вашем отъезде. Это Вы основали нашу республику; на Вас возлагали мы самые светлые упования. Храбрый генерал, Вы увозите с собою наши сожаления, нашу любовь и признательность.

Мы не знаем, каковы будут намерения Вашего преемника в отношении нас; надеемся, что в должной мере дорожа своею честью и своим долгом, он утвердит Ваши смелые начинания; но как бы он ни проявил себя, мы никогда не забудем Вас — Вашу терпимость, Вашу мягкость, Ваш характер, открытый и благородный, Вашу душу, великую и щедрую, что привлекла к себе все сердца. Эти слова не лесть. Вы уезжаете, и мы ничего более не ждем от Вас, кроме самой доброй памяти».

Как уже было сказано, Шампионне и в самом деле оставил о себе в Неаполе самую светлую память. Его отъезд действительно был воспринят как общественное бедствие; два года спустя историк Куоко писал в изгнании:

«О Шампионне! Тебя уже нет среди живых; но, вспоминая о тебе, мы воздаем в этой книге должную дань твоей твердости и справедливости. Что нужды в том, что Директория пожелала нанести тебе обиду? Не в ее власти было тебя унизить. С того дня как ты впал в немилость, ты становишься кумиром нашего народа. Тебя больше нет, но память о тебе подкрепляется почтением, вызванным твоей твердостью и справедливостью. И что. Д?! Она тебя вовсе не унизила. Ты уже стал кумиром нашего народа».

В Болонье генерал Лемуан передал этому новому Сципиону, который, казалось, скорее поднялся на Капитолий, чтобы вознести благодарение богам, чем спустился на Форум, чтобы быть там обвиненным, письмо Барраса, не пожелавшего примкнуть к решению, принятому его коллегами в отношении Шампионне. Баррас называл его своим другом и предсказывал его временной опале счастливый конец и блистательное вознаграждение.

Тем более велико было удивление Шампионне, когда в Милане его разбудили в полночь и от имени главнокомандующего Итальянской армией Шерера объявили новый декрет Директории; этим декретом Шампионне обвинялся в восстании против правительства, вследствие чего подлежал тюремному заточению сроком на шесть лет.

Составителем декрета, предъявленного Шампионне, был член Директории Мерлен, которому после падения ее власти пришлось начинать свою карьеру с низших чинов магистратуры при Бонапарте и стать генеральным прокурором при Наполеоне.

Излишне говорить, что генерал Шерер, передавший Шампионне декрет Мерлена, был тем самым Шерером, что на том же театре военных действий, где изгнанник одержал победы, будет так жестоко побит австрийским генералом Краем и русским генералом Суворовым.

Но став жертвой этой оскорбительной и подлой меры, Шампионне в то самое время испытал и большое утешение: Жубер, сердце, безгранично преданное Революции, Жубер, ничем не запятнанная слава Республики, — Жубер подал в отставку, узнав об обвинениях, выдвинутых против его коллеги.

Шампионне, исполненный доверия к трибуналу, пред которым должен был предстать, в ту же ночь написал Шереру, спрашивая его, в какой крепости он должен содержаться как узник, и Баррасу, прося его ускорить суд.

Но если Шампионне торопились удалить из Неаполя, чтобы комиссары Директории могли заниматься там хищениями, то судить его отнюдь не спешили, потому что отлично знали заранее, каков будет исход процесса.

Шерер вышел из затруднительного положения, отправив Шампионне путешествовать, вместо того чтобы предать суду. Он послал его из Милана в Модену, из Модены вернул в Милан и, наконец, из Милана в Турин, где его заключили в крепость.

Итак, Шампионне стал узником туринской цитадели; однажды утром он увидел, что вся дорога, которая вела из Италии во Францию, насколько хватало глаз, была забита пешеходами, повозками, фургонами: это отступала французская армия, побежденная скорее неспособностью Шерера, чем талантом Края и мужеством Суворова…

Арьергард французской победоносной армии, ставший авангардом разбитого воинства, в основном состоял из поставщиков, гражданских комиссаров и прочих финансовых деятелей; гонимые австрийцами и русскими, они возвращались во Францию подобно стае хищных птиц, торопливо уносящих свою добычу, спеша пересечь границу, чтобы укрыть награбленное в надежном месте.

Шампионне был отомщен. Увы, справедливость восторжествовала, но ее торжество стало позором Франции. Все эти мерзавцы бежали потому, что Франция была побеждена. Нравственная боль, терзавшая генерала, становилась еще острее при горестном зрелище несчастных солдат, которые босиком, в отрепьях, сопровождали свое собственное добро, украденное у них.

На глазах Шампионне постыдно бежали те самые солдаты, кого он вел к победе; он видел раздетыми и босыми тех, кого он одел, умирающими от голода — тех, кого накормил, сиротами — тех, кому он был отцом.

Это были ветераны его армии, армии Самбры-и-Мёзы!

Когда они узнавали, что тот, кто был их генералом, содержится теперь под стражей как узник, они хотели было разбить двери тюрьмы и под его командованием снова идти в наступление. Ведь эта армия, революционная, сознавала то, чего не понимали армии деспотов: причина поражения не столько в мужестве и достоинствах вражеских генералов, сколько в неопытности собственных военачальников.

Шампионне отказался возглавить своих ветеранов как командир, но взял ружье, готовый сражаться как волонтёр.

К счастью, его защитник помешал ему в этом.

— Что подумает ваш друг Жубер, когда он узнает, что вы сделали? — сказал он. — Ведь он подал в отставку потому, что у вас отобрали шпагу. Если вы допустите, чтобы вас убили без суда, станут говорить, будто вы искали смерти потому, что были виновны.

Такой довод убедил Шампионне.

Спустя несколько дней отступление французов, когда они должны были покинуть Турин, вынудило генерала Моро, сменившего Шерера на посту главнокомандующего Итальянской армией, отправить Шампионне в Гренобль.

Это была почти его родина.

По странной игре случая, спутниками Шампионне оказались генерал Макк, — тот самый, кто отдал ему в Казерте шпагу, которую главнокомандующий не пожелал принять, и папа Пий VI — революция послала его умирать в Баланс. Именно в Гренобле должен был состояться суд.

Перед трибуной Совета пятисот Мари Жозеф Шенье вскричал: «Вы привлекли к военному суду Шампионне несомненно для того, чтобы заставить его публично покаяться, что он сбросил последний трон Италии!»

Первым, кого военный суд вызвал как свидетеля, был Вильнёв, адъютант Шампионне.

Он твердым шагом подошел к председателю трибунала и, отвесив почтительный поклон подсудимому, сказал:

— Почему вы не призовете вместе со мною всех товарищей его побед? Их свидетельские показания будут так же единодушны, как и их возмущение. Вспомните слова прославленного историка: «Несправедливая власть может причинить зло честному человеку, но ей не дано его обесчестить».

Пока длился процесс Шампионне, наступил день 30 прериаля, когда из состава Директории были изгнаны Трейяр, Ларевельер-Лепо и Мерлен; их места заняли Гойе, Роже Дюко и генерал Мулен.

Камбасерес получил портфель министра юстиции, Франсуа де Нёвшато — министра внутренних дел, Бернадот был назначен военным министром.

Придя к власти, Бернадот тотчас же дал приказ прекратить, как постыдный и антинациональный, процесс Шампионне, его товарища по оружию в армии Самбры-и-Мёзы, и написал ему следующее письмо:

«Мой дорогой друг,

исполнительная Директория декретом 17 числа сего месяца назначает Вас главнокомандующим Альпийской армией. Тридцать тысяч человек с нетерпением ждут возможности снова пойти в наступление под Вашим командованием. Две недели Вы содержались под арестом. 30 прериаля Вы освобождены. Общественное мнение обвиняет сегодня ваших притеснителей; итак, Ваше дело становится делом общенациональным — можно ли желать более счастливого исхода?

Иные в ошибках Революции видят повод обвинять Республику; для таких людей, как Вы, несправедливость — причина еще большей любви к отечеству. Вас хотели наказать за то, что Вы опрокидывали троны; Вы отомстите, сбрасывая троны, которые еще будут грозить форме нашего правления.

Итак, в путь, сударь! Покройте новыми лаврами следы Ваших оков. Сотрите, нет, лучше сохраните эти почетные знаки: небесполезно во имя свободы непрестанно иметь перед глазами следы деспотизма.

Обнимаю Вас, потому что люблю.

Бернадот».

Шампионне принял командование Альпийской армией. Но злая фортуна Франции успела взять верх над удачей бастарда. Жубер, посвятивший своей молодой жене драгоценные две недели, которые он должен был отдать своей армии, проиграл сражение при Нови и дал убить себя.

Менее удачливый, чем его друг, Шампионне, проиграв сражение при Фоссано, не сумел, как Жубер, пасть на поле боя, тяжело заболел и умер, восклицая:

— Счастливец Жубер!

Свой последний вздох знаменитый генерал испустил в Антибе. Его прах покоится в Квадратном форте. В ящиках его письменного стола не нашли даже ста франков, и его штаб оплатил расходы по похоронам.

CXXV. АРМИЯ СВЯТОЙ ВЕРЫ

Шестнадцатого марта, в тот самый час, когда Шампионне, опираясь на руку Сальвато, вышел из дворца, чтобы покинуть Неаполь, кардинал Руффо, приехав в небольшую общину Борджа, встретил там депутацию от города Катандзаро, только что туда прибывшую.

Она состояла из председателя rota (суда) дона Винченцо Петроли, кавалера дона Антонио Перричиоли, адвоката Саверио Ладари, дона Антонио Греко и дона Алессандро Нава.

Саверио Ладари, как адвокат, взял слово и, вопреки обычаям своего звания, просто и ясно изложил кардиналу следующие факты.

Хотя роялисты уничтожили, обратили в бегство или арестовали почти всех, кто подозревался в принадлежности к партии республиканцев, в городе Катандзаро, охваченном отчаянием, торжествует ужасающая анархия, не прекращаются убийства, грабежи и кровавая месть.

Поэтому от имени всех честных людей в Катандзаро кардинала умоляли как можно скорее прийти на помощь несчастному городу.

Положение действительно должно было быть очень серьезным, если роялисты просили помощи против людей своей же партии.

Правда, некоторые члены депутации, посланной от Катандзаро к кардиналу, принимали участие в демократических комитетах, и среди них председатель rota Винченцо Петроли, который, будучи членом временного правительства, был одним из тех, кто назначил награду за голову кардинала и голову советника ди Фъоре.

Кардинал, казалось, ничего обо всем этом не знал: ему было важно, чтобы перед ним отворялись ворота городов, кем бы ни были те, кто их отворял. Поэтому, чтобы как можно скорее оказать городу помощь, он спросил, кто является в Катандзаро главным вожаком.

Ему ответили, что всем там заправляет некий дон Франческо Де Джильо.

Кардинал потребовал перо, чернила и, не сходя с лошади, написал, положа бумагу на колено:

«Дон Франческо Джилъо,

война, как Вы ее ведете, хороша против упорствующих якобинцев, которые вынуждают убивать себя и браться за оружие, но никак не против тех, кого приневолили угрозой или насилием принимать участие в бунтах, особенно если эти люди раскаялись и надеются вернуть милость короля; тем более такая война недопустима против мирных граждан.

Вследствие этого приказываю Вам, под Вашу личную ответственность, немедленно прекратить убийства, грабежи и всякого рода насильственные действия».

Этот приказ был тотчас же отправлен в Катандзаро под охраной отряда кавалерии.

После этого кардинал, сопровождаемый депутацией, возобновил прерванный ненадолго поход на Катандзаро.

Авангард, дойдя до реки Кораче, древнего Кротала, был вынужден из-за отсутствия мостов переправляться на повозках и вплавь. Тем временем кардинал, не забывший о своих увлечениях археологией, которой он занимался в Риме, отъехал в сторону от дороги, чтобы посетить развалины греческого храма.

Эти развалины, виднеющиеся и доныне (автор настоящей книги их посетил, следуя тем же путем, что и кардинал Руффо), представляют собой остатки храма Цереры, а в часе ходьбы от них находятся руины Амфиса, где скончался Кассиодор, первый консул и министр Теодориха, короля готов. Кассиодор прожил около ста лет и перешел в мир иной, уединившись в небольшом монастыре, возвышающемся над окружающей местностью; там же он написал свой последний труд «Трактат о душе».

Кардинал переправился через Кораче последним и остановился на отлогом морском берегу близ Катандзаро, на сверкающем взморье, усеянном богатыми виллами, где знатные семьи обычно проводили зимний сезон.

Так как на побережье Катандзаро не было никакого укрытия для размещения войск, а уже начались обычные в Калабрии упорные зимние дожди, кардинал решил отправить часть своих людей для осады Кротоне, где королевская стража продолжала нести гарнизонную службу вместе с республиканцами и где собрались все патриоты, бежавшие из провинции; там же высадились прибывшие на судне из Египта тридцать два артиллерийских офицера, полковник и хирург-француз.

Итак, кардинал отрядил от своей армии две тысячи солдат регулярных войск и роты капитанов Джузеппе Спадеа и Джованни Челиа. К этим ротам он присоединил третью, линейную, с двумя пушками и одной гаубицей. Вся экспедиция отправлялась под командованием подполковника Переса де Вера. В качестве парламентёра к ним присоединили капитана Дандано де Марчедуза. И наконец, их сопровождал бандит самого последнего разбора, но прекрасно знающий край, где он в течение двадцати лет занимался разбоем на большой дороге, а теперь был облечен высокими полномочиями проводника королевской армии.

Этот бандит, по прозвищу Панзанера, был известен более чем десятком убийств.

В день приезда кардинала на побережье Катандзаро Панзанера бросился к его ногам, умоляя о милости — исповедать его.

Кардинал понял, что человек, который является на исповедь с ружьем за спиной и патронташем, а за поясом у которого заткнуты нож и пистолет, не обычный кающийся.

Он спешился, отошел в сторону от дороги и расположился у подножия дерева.

Бандит стал на колени и, выражая жестами глубокое раскаяние, развернул перед кардиналом целый список своих злодеяний.

Но у Руффо не было выбора: этот человек мог быть ему полезен. Он удовлетворился уверениями бандита, не пытаясь разобраться, насколько искренне его раскаяние, и дал ему отпущение грехов. Кардинал был вынужден поступить так, чтобы воспользоваться для блага короля топографическими познаниями, которые дон Алонзо Панзанера приобрел, действуя во вред обществу.

Случай не замедлил представиться, и, как мы сказали, Панзанера был назначен проводником экспедиционной колонны.

Колонна двинулась, а кардинал задержался, чтобы перестроить оставшуюся армию и сплотить силы реакции.

К концу третьего дня он в свою очередь тронулся в путь. Но так как ему предстояло совершить три перехода, следуя берегом моря и минуя населенные места, он поручил своему провиантмейстеру дону Гаэтано Перуччиоли нагрузить несколько повозок хлебом, сухарями, ветчиной, сыром и мукой и только после этого двинуться к Кротоне.

К концу третьего дня они прибыли к берегам реки Троккья, вздувшейся от дождей и таяния снегов.

Во время переправы, проходившей с огромными трудностями, колонна пришла в полный беспорядок, провиантмейстер со своими людьми и провизией бесследно исчез.

Как видим, Гаэтано Перуччиоли сумел воспользоваться случаем не хуже Алонзо Панзанеры.

В первые же сутки, едва успев приступить к своим обязанностям, он поспешил заложить прочный фундамент своего благосостояния. [34]

Пропажа обнаружилась только ночью: когда армия остановилась, чтобы расположиться на бивак, исчезновение Перуччоли стало очевидным по полному отсутствию провианта.

Этой ночью все легли спать голодными.

На следующий день, к счастью, после двух льё пути наткнулись на амбар, полный превосходной муки, и на стада одичавших свиней, какие на каждом шагу встречаются в Калабрии. Эта двойная манна небесная в пустыне была весьма кстати, и она немедленно превратилась в суп со свиным салом. Кардинал ел его, как и другие, хотя была суббота, то есть день постный. Но, имея звание высокого сановника Церкви, монсиньор обладал всей полнотой духовной власти и дал освобождение от поста не только самому себе, но и распространил его на всю армию.

Итак, санфедисты теперь могли без всяких угрызений есть свой суп с салом и находить его превосходным. Кардинал разделял мнение армии.

Однако не меньше, чем исчезновение провиантмейстера Перуччоли удивило кардинала появление маркиза Такконе, назначенного приказом генерала Актона сопровождать армию санфедистов в качестве казначея и по сему случаю приехавшего присоединиться к ней.

Кардинал как раз находился в мучном амбаре, когда ему доложили о маркизе. Такконе прибыл в дурную минуту: кардинал не ел с полудня вчерашнего дня и пребывал не в лучшем расположении духа.

Он подумал, что нежданный посланец привез пятьсот тысяч дукатов, которых не смог доставить ему в Мессине, или, вернее, сделал вид, будто верит ему. На самом деле кардинал был слишком опытен, чтобы совершать подобные ошибки.

Он сидел у стола на скамье, которую ему нашли с большим трудом, и отдавал приказы.

— А, это вы, маркиз, — сказал он еще прежде чем тот затворил за собой дверь. — Я получил уведомление от его величества, что вы нашли пятьсот тысяч дукатов и привезете их мне.

— Я? — удивленно пробормотал Такконе. — Должно быть, его величество был введен в заблуждение.

— Ну, тогда что же вы намерены здесь делать? Ведь вы же не собираетесь поступать в волонтёры?

— Я прислан сюда генерал-капитаном Актоном, ваше преосвященство.

— В каком качестве?

— В качестве казначея армии. Кардинал расхохотался.

— Уж не думаете ли вы, — спросил он, — что я располагаю пятьюстами тысяч дукатов, чтобы дополнить ими ваш миллион?

— Я с горестью вижу, что ваше преосвященство подозревает меня в нечестности, — сказал Такконе.

— Вы ошибаетесь, маркиз. Мое преосвященство обвиняет вас в краже. И, до тех пор пока вы не представите мне доказательств противного, я буду настаивать на этом обвинении.

— Монсиньор, — заявил Такконе, доставая из кармана бумажник, — я буду иметь честь доказать вам, что эта сумма и многие другие были употреблены на различные нужды по приказанию генерал-капитана Актона.

И, приблизившись к кардиналу, он открыл свой бумажник.

Кардинал бросил на бумаги свой острый взгляд и, увидев там множество документов, которые показались ему не только чрезвычайно важными, но еще и в высшей степени любопытными, протянул руку, взял у маркиза бумажник и, подозвав часового, стоявшего у дверей, сказал ему:

— Позови двух своих товарищей, пусть возьмут этого господина за воротник, проводят его за четверть льё отсюда и оставят на большой дороге. Если же этот господин вздумает вернуться, стреляйте в него как в собаку, хотя собаку я уважаю больше, чем вора.

Затем, обратившись к маркизу, остолбеневшему от такого приема, он прибавил:

— Не беспокойтесь о ваших бумагах. Я сниму с них точную копию, тщательно пронумерую и отправлю королю. Итак, возвращайтесь в Палермо. Ваши бумаги прибудут туда вместе с вами.

И чтобы доказать маркизу, что он говорил серьезно, кардинал начал рассматривать бумаги еще раньше, чем тот вышел за дверь.

Завладев бумажником маркиза Такконе, кардинал мог поздравить себя с истинной находкой. Но так как сами мы этого бумажника не видели, то удовольствуемся тем, что сказал по сему поводу Доменико Саккинелли, историк прославленного porporato [35].

«Увидев эти документы, имевшие прямое отношение к секретным расходам, — пишет он, — кардинал мог убедиться, что злейшим врагом короля был Актон. Вот почему, увлекаемый своим усердием, он написал королю, пересылая ему все бумаги Такконе, с которых ради предосторожности снял копии:

«Государь, присутствие генерала Актона в Палермо ставит под угрозу безопасность Вашего величества и королевской семьи…»«

Саккинелли, у которого мы позаимствовали этот факт, после того как он был секретарем кардинала, стал его историком. Он смог схватить на лету только эту фразу, приведенную в кавычках; письмо кардинала к королю, написанное собственноручно, оставалось перед глазами Саккинелли всего лишь минуту, так как Руффо очень спешил отправить его Фердинанду.

Но, по крайней мере, об одном мы можем говорить с полным знанием дела: о том, что пятьсот тысяч дукатов так никогда и не отыскались.

Узнав об исчезновении провиантмейстера Перуччиоли, кардинал решил отложить переправу через реку, разлившуюся от дождей.

Пока будет собираться необходимый для экспедиции провиант, уровень воды понизится.

И действительно, 23 марта утром, когда реку уже возможно было перейти вброд и было собрано достаточное количество провианта, кардинал дал приказ возобновить поход, первый бросился на коне в реку и, хотя вода доходила ему до пояса, благополучно перебрался на другой берег.

Вся армия последовала за ним.

Трое, которых унесло течением, были спасены моряками из Пиццо.

В ту минуту, когда кардинал ступил на противоположный берег, к нему подъехал гонец, несшийся во весь опор и весь забрызганный грязью: он объявил, что накануне, 22 марта, город Кротоне был взят.

Эта новость была встречена криками «Да здравствует король! Да здравствует вера!»

Кардинал продолжал свой путь форсированным маршем и, пройдя через Кутро, достиг окрестностей Кротоне на второй день Пасхи, 25 марта.

Город во многих местах дымился: то были остатки пожаров.

Приближаясь, кардинал услышал ружейные выстрелы, крики и вопли и понял, что его присутствие там крайне необходимо.

Он пустил лошадь в галоп, но, едва въехав в ворота го-

рода, остановился ошеломленный: улицы были усеяны трупами; в разрушенных домах были выбиты окна и двери; некоторые из них догорали.

Остановим на минуту внимание на Кротоне, его разгром был одним из самых печальных эпизодов этой неискупимой войны.

Кротоне, в чьем имени двадцать пять минувших столетий изменили всего лишь одну букву, — это древний Кротон, соперник Сибариса. Он был столицей одной из республик Великой Греции в Бруттии. Чистотой нравов, мудростью общественных установлений Кротон был обязан Пифагору: он основал там школу и сделал город врагом Сибариса. Кротон был родиной многих прославленных атлетов, и среди прочих знаменитого Милона; подобно Мартену из Нора и Матье из Дрома, он прославил пусть не департамент, но свой родной город (его название стало прилагаться к имени атлета). Это тот самый Милон, который, обвязав голову веревкой, разорвал ее, напрягши виски. Это он обошел арену, неся на плечах быка, а затем убил его ударом кулака и съел в тот же день.

Из Кротона же родом был знаменитый врач Демокед, живший при дворе Поликрата Самосского, того неправдоподобно счастливого тирана, кто в чреве рыб находил перстни, брошенные им в море; в Кротоне родился и Алкме-он, ученик Аминты, написавший книгу о природе души и сочинение по медицине и первым вскрывавший свиней и обезьян, чтобы понять строение человеческого тела.

Кротон был опустошен Пирром, захвачен Ганнибалом и снова отвоеван римлянами, основавшими там свою колонию.

В ту пору, о какой мы ведем рассказ, Кротоне был всего лишь поселением, которое тем не менее сохранило за собой имя своего прародителя.

Там были небольшая гавань, замок у моря, остатки укреплений и стен — все это делало Кротоне хорошо защищенной крепостью.

Так как республиканцы были там в большинстве, королевский гарнизон, когда вспыхнула революция, вынужден был с ними примириться. Начальник гарнизона Фольяр был смещен и арестован как роялист, и на его место назначен капитан Дюкарн, до того содержавшийся в тюрьме по подозрению в якобинстве. В силу такой чехарды, довольно обычной в подобного рода обстоятельствах, смещенный со своего поста, Фольяр теперь сам заменил Дюкарна в темнице.

Кроме того, к этому гарнизону, на который нельзя было слишком полагаться, должны были присоединиться все патриоты, бежавшие от Руффо и Де Чезари; они объединились в Кротоне и сейчас находились в его стенах, так же как и тридцать два француза, прибывшие туда, как мы говорили, из Египта.

Эти тридцать два француза были главной защитой города, недаром пятнадцать из них сложили там свои головы.

Две тысячи, посланные кардиналом против Кротоне, двигались по дороге, обрастая как снежный ком. Все крестьяне в окрестностях Кротоне и Катандзаро, способные взять в руки ружье, вооружились и примкнули к походу роялистов. Сверх того, помимо армии санфедистов, близ Кротоне скопилось, заняв лучшие позиции, множество вооруженных людей из тех, кто по любому поводу собирается в шайки и в любое время выжидает момент, чтобы нанести удар; при этом они от нечего делать прерывали пути между городом и окружающими его поселениями.

Утром 21 марта, в страстной четверг, парламентёр капитан Дардано был направлен в Кротоне командиром роялистского похода. Кротонцы пустили его в крепость с завязанными глазами. Он показал свои верительные грамоты, подписанные кардиналом. Но, может быть, в них недоставало какой-нибудь формальности, потому что Дардано был схвачен, брошен в темницу, судим военным судом и приговорен к смерти как бандитствующий против республики. Быть может, слово «бандит» и не французское, но уж наверное неаполитанское, и да будет нам позволено им воспользоваться, тем более что в нашем повествовании оно потребуется еще не раз.

Санфедисты, видя, что парламентёр не возвращается и предложение сдаться, сделанное ими городу, остается без ответа, решили, не теряя ни минуты, освободить Дардано, если капитан еще жив, или отомстить, если он мертв. Поэтому они обратились к своему проводнику Панзанере, составили отряд, прихватили с собой для большей верности одного местного жителя и, ведомые ими, подошли ночью к стенам города, заняв выгодную позицию с северной стороны. Под покровом темноты они установили батарею в несколько пушек и, выставив лишь две линейные роты, укрыли всю массу волонтёров — три-четыре тысячи человек — в складках местности, не обращая внимания на дождь, ливший потоками, и стараясь уберечь только патроны и ружья.

Они оставались там всю ночь под страстную пятницу, и с рассветом командующий походом подполковник Перес послал несколько бомб и гранат в направлении крепости, словно бросая ей вызов.

При грохоте разрывающихся метательных снарядов и при виде двух линейных рот, стоявших без всякого прикрытия, кротонцы подумали, что кардинал — а они знали о его продвижении — подошел к стенам города с регулярной армией.

Было известно, что крепость слабо укреплена и не может долго оказывать сопротивление. Собрали военный совет, призвав французского подполковника; он открыто и ясно заявил, что, поскольку существует только два решения, он как иностранец присоединится к тому, какое примет большинство…

Эти два решения были: либо принять условия, предложенные кардиналом через своего парламентёра Дардано, и в этом случае в ту же минуту парламентёра освободить; либо предпринять энергичную вылазку и отогнать бандитов, немедленно занять посты на крепостных стенах и, оказывая отчаянное сопротивление врагу, ждать прихода французской армии, которая, как говорили, двигалась сейчас к Калабрии.

Именно последнее решение и было принято. Французский подполковник присоединился к нему, и все подготовились к вылазке — от успеха или неуспеха ее должно было зависеть спасение или гибель города.

Согласно этому решению в тот же день страстной пятницы в девять утра, под дробь барабана, с зажженным фитилем, республиканцы вышли из ворот города. Роялисты, со своей стороны, открыв неприятелю только узкий фронт и спрятав три четверти своих сил, дали им выполнить ложный маневр, так что республиканцы подумали, будто они окружили врага.

Но едва с обеих сторон начался артиллерийский огонь, как спрятавшиеся волонтёры, заранее составившие по советам Панзанеры план сражения, поднялись справа и слева, оставив в центре, чтобы сопротивляться республиканцам, две линейные роты и артиллерию; потом, пользуясь благоприятным рельефом местности, оба крыла двинулись беглым шагом, ударили во фланг противника, стреляя направо и налево, и это благодаря меткости стрелков имело сокрушительное действие.

Патриоты сразу же увидели, что попали в ловушку, но так как у них оставалось только два пути — погибнуть на месте и тем самым отдать город врагу или быстро отступить и уже под защитой городских стен постараться как-то возместить понесенный урон, они избрали второй. Был отдан приказ отходить. Теснимые со всех сторон, патриоты бежали в страшном беспорядке, бросив в спешке свою артиллерию; враг следовал за ними по пятам; Панзанера и десяток его людей достигли ворот города одновременно с бегущими и, непрестанно стреляя, помешали им поднять за собой мост; так как республиканцы не смогли закрыть ворота и санфедисты захватили их, патриотам пришлось покинуть город и укрыться в цитадели.

Распахнутые ворота остались без всякой защиты; наступавшие бросились туда, стреляя во все, что им встречалось, — в мужчин, женщин, детей, даже в животных, сея повсюду смятение; затем атака приняла более организованный характер, отряды объединились и двинулись на цитадель.

Нападающие стали захватывать дома, расположенные близ крепости; кротонцы встретили их огнем из всех окон.

Но, в то время как между регулярными частями и защитниками крепости шла перестрелка, две танейные роты вошли в город, установили там батарею и в свою очередь открыли огонь.

Случаю было угодно, чтобы снаряд срезал древко республиканского знамени и сбил трехцветный неаполитанский флаг, поднятый над крепостью. При виде этого солдаты старого королевского гарнизона, которых объединили с патриотами против их воли, решили, что это знамение свыше, повелевающее им снова стать в ряды роялистов; они тотчас обратили оружие против республиканцев и французов, спустили мост и распахнули ворота.

Две линейные роты немедленно вошли в цитадель, и французы — их осталось всего семнадцать — были заключены вместе с патриотами в темницу той же крепости, где они надеялись обрести убежище.

Парламентёр Дардано, осужденный на смерть, но еще невредимый, был освобожден.

С этой минуты Кротоне был предоставлен всем ужасам, который переживает город, взятый приступом, — иными словами, убийствам, грабежу, насилию и пожарам.

Кардинал приехал к тому времени, когда, упившись кровью, золотом, вином, похотью, его армия предоставила несчастному изнемогающему городу нечто вроде перемирия, вызванного усталостью.

CXXVI. НЕБОЛЬШИЕ ПОДАРКИ ПОДДЕРЖИВАЮТ ДРУЖБУ

В то время как лошадь кардинала Руффо со своим прославленным седоком вступила в город Кротоне и, по брюхо в крови, оглушенная шумом, подымалась на дыбы при виде рушащихся в пламени домов, король охотился, ловил рыбу и играл в реверси.

Нам неизвестно, какие выгоды принесло добровольное изгнание короля его карману и его игре; но мы знаем, что никогда сам святой Губерт, покровитель охотников, не был окружен утехами, подобными тем, среди которых Фердинанд забывал о потере своего королевства.

Честь, оказываемая королем президенту Кардилло, охотясь в его поместье Илличе, не давала спать многим его подданным, в том числе настоятельнице монастыря урсулинок в Кальтаниссетте.

Ее обители, расположенной на полпути между Палермо и Джирдженти, принадлежали огромные леса и равнины. Эти угодья, и без того полные дичи, благодаря заботам превосходной аббатисы населялись еще обильнее — ланями, оленями и дикими кабанами; и когда охота стала поистине достойной короля, аббатиса собственной персоной, вместе с четырьмя самыми хорошенькими монахинями отправилась в Палермо, испросила аудиенции у монарха и умоляла его королевское величество разрешить бедным затворницам, душами которых она руководила, насладиться зрелищем охоты. Охота, предлагаемая ею, рисовалась в чертах столь исключительных и заманчивых, что король никак не мог ей отказать: было решено, что на следующий день он отправится в путь вместе с аббатисой и четырьмя ее адъютантшами, проведет целый день в молитвах, готовясь к убийству ланей, оленей и косуль, подобно тому как Карл IX молитвами подготовился к убийству гугенотов и после этой подготовки перешел от созерцательного образа жизни к деятельному.

Итак, король пустился в дорогу. Курьер, посланный заранее, объявил оставшимся в святой общине, что просьба аббатисы принята благосклонно и его величество прибудет первым, а вскоре за ним последует весь двор.

Фердинанд предвкушал большое удовольствие как от самой предстоящей охоты, так и от того, что она будет происходить в столь необычных условиях. Но в ту минуту, когда он собирался подняться в карету, ему передали от имени королевы номер «Партенопейского монитора», где сообщалось о разоблачении заговора Беккеров и об аресте двух его главарей — отца и сына. Мы помним, что король питал к молодому Андреа дружеское расположение; когда же он прочел, что заговор, призванный избавить его от французов и якобинцев, не впутывая в это дело его королевскую особу, раскрыт, и одновременно узнал, что схвачены те двое, кто среди всеобщего равнодушия, насчет которого он отнюдь не обольщался, представили ему столь безусловное доказательство своей преданности, гнев его вспыхнул с удвоенной силой.

Одно утешение: успехи кардинала и Трубриджа оставляли ему надежду отомстить. Он отметил в своей записной книжке имя Луизы Молина Сан Феличе и поклялся себе, что, если он когда-нибудь снова взойдет на трон, «мать Отечества» дорого заплатит за этот титул, которым украсил ее «Партенопейский монитор».

К счастью, чувства Фердинанда, и особенно чувства тягостные, не отличались постоянством. Он вздохнул один раз о Симоне Беккере, другой — об Андреа, дал себе повторное обещание казнить Луизу Сан Феличе и тут же всецело предался прямо противоположным чувствам, что должны были вызвать в его душе четыре хорошенькие юные монахини и аббатиса, простирающая свое уважение к монаршему достоинству так далеко, что малейшие желания короля были для нее приказами, столь же священными, как если бы они исходили от самого Господа Бога и передавались ей через посредство ангелов.

Страсть короля к охоте была общеизвестна. Поэтому все в Палермо очень удивились, когда ночью прибыл курьер, известивший, что его королевское величество, несколько утомившись в дороге и нуждаясь в отдыхе, поручил передать, что охота не то чтобы отменяется, но выезд других охотников задерживается на двое суток. Этот контрприказ мог вызвать в Палермо тревогу, и гонцу было поручено передать, что врач святой общины, не имея оснований беспокоиться о здоровье короля, прописывает ему только ароматические ванны.

Когда курьер отправлялся в обратный путь, король как раз принимал свою первую ванну.

Летопись не сохранила никакого упоминания о том, была ли келья аббатисы, подобно комнате президента Кардилло, расположена против опочивальни короля и возымел ли Фердинанд в четыре часа утра желание посмотреть, к лицу ли аббатисе ночной чепец, как недавно пожелал взглянуть, что за вид будет у президента в ночном колпаке; летописцы ограничились тем, что сообщили: король оставался в монастыре целую неделю; пять дней сряду он охотился; трофеи были так же обильны, как в лесах Персано и Аспрони; король забавлялся от души, и у монахинь были все развлечения, какие только могло им доставить королевское присутствие.

Король дал торжественное обещание вернуться к ним, и только при этом условии святые голубки согласились отпустить Фердинанда из-под своих крыл.

На полпути из Кальтаниссетты в Палермо король встретил гонца кардинала. Гонец вез ему письмо; в нем описывались все подробности взятия Кротоне и страшные дела, совершенные там. Кардинал сожалел о допущенных жестокостях, оправдывая себя тем, что город был взят в его отсутствие и он не мог их предотвратить.

Он спрашивал короля, что ему делать с семнадцатью французами, которые были заключены в крепости вместе с калабрийскими патриотами.

Король вовсе не хотел медлить с выражением кардиналу своего удовлетворения. В Виллафрати был назначен привал и короля ждал обед.

Там его величество потребовал перо и чернила и собственноручно начертал нижеследующее послание.

Сожалея, что не можем привести письмо кардинала Руффо, мы зато с удовлетворением предлагаем вниманию читателей ответ короля; мы сами перевели его с оригинала и за достоверность ручаемся.

«Виллафрати, 5 апреля 1799 года.

Мой преосвященнейший,

я получил по дороге из Калътаниссетты в Палермо Ваше письмо от 26 марта, где Вы рассказываете мне о делах этого несчастного города Кротоне. Разграбление, которому он подвергся, сильно огорчило меня, хотя, говоря по правде и между нами, его жители вполне заслужили то, что с ними произошло, устроив против меня бунт. Вот почему я повторяю Вам, что не хочу оказывать ни малейшего милосердия тем, кто восстал против Бога и меня. Что касается французов, обнаруженных Вами в крепости, я сию же минуту отправляю приказ, чтобы их тотчас препроводили во Францию, так как их надо рассматривать как зачумленное племя и обезопасить себя от общения с ними, удалив их.

В свою очередь я тоже могу сообщить Вам новости: от коммодора Трубриджа пришло два письма: одно — из Прочиды, я получил его в прошлое воскресенье в Кальтаниссетте, где был на отдыхе, другое мне доставили позавчера. Так как рядом со мною не было никого, кто бы знал английский язык, я оба письма тотчас отослал в Палермо, чтобы леди Гамильтон мне их перевела. Как только они будут переведены, я тут оке перешлю Вам копии. Надеюсь, что вести, содержащиеся в них, и те, что я смогу собрать по приезде (я тотчас же Вам их сообщу), не принесут Вам огорчения, насколько мог разобрать эти письма Чирчеллос его ломаным английским. Трубридж просил, чтобы ему прислали судью, дабы судить и приговаривать к смерти бунтовщиков. Я написал Кардилло, чтобы он сам выбрал подходящего человека, так что если он исполнил мое приказание и в понедельник уже отправил судью, а тот благодаря Богу и попутному ветру прибыл и взялся за дело соответственно данной ему инструкции не церемониться с обвиняемыми, то, уверяю Вас, там подвешено уже немало casicavalli [36].

Со своей стороны, советую Вам, мой преосвященней-ший, действовать сообразно мыслям, мною здесь высказанным, и притом с неусыпным усердием. «Щедрые побои и скудная еда — вот лучшее воспитание», — гласит неаполитанская пословица.

Мы здесь в большой тревоге, ожидая вестей от наших милых русских. Если они прибудут скоро, я надеюсь, что мы быстро устроим тут славный пир и с помощью Господа Бога положим конец этой проклятой истории.

Я в отчаянии, что все еще идут дожди, ведь они помешают нашим действиям. Надеюсь, что слякоть не вредит Вашему здоровью. Наше, слава Богу, благополучно, а если бы и было плохо, добрые вести, что мы получаем от Вас, поправили бы его. Да хранит Вас Господь и да благословит впредь все Ваши начинания, как этого желает и молит недостойный раб Божий

любящий Вас Фердинанд Б.»

В письме его величества есть одна фраза, которую читатели, малознакомые с итальянским языком или, вернее, с неаполитанским наречием могут не понять. Мы имеем в виду игривое замечание короля: «Уверяю Вас, там подвешено уже немало casicavalli».

Всякий, кто прогуливался по улицам Неаполя, видел лавки торговцев сыром: в них с потолка свисают головки особого вида сыров, изготавливаемых только в Калабрии. Они имеют форму большой репы с головкой.

В середине твердой массы находится комочек сливочного масла, сохраняющего благодаря совершенному отсутствию воздуха свежесть в течение нескольких лет.

Эти сыры подвешивают за шейку.

Таким образом, говоря о подвешенных репках, король просто-напросто выражает надежду, что немало патриотов уже повешено.

Что касается приведенной королем пословицы «Щедрые побои и скудная еда — вот лучшее воспитание», то ее, я думаю, толковать не приходится. Нет такого народа, который не слышал бы от кого-нибудь из своих королей подобных пословиц и не устраивал бы революций, чтобы получить поменьше побоев и побольше еды.

Первое, о чем спросил король Фердинанд по приезде в Палермо, был перевод писем Трубриджа.

Этот перевод его уже ждал.

Ему оставалось только приложить его к письму кардиналу, написанному в Виллафрати, и тот же самый гонец мог их забрать.

«Лорду Нельсону.

3 апреля 1799 года.

Неаполитанские флаги реют на всех Понцианских островах. Ваша светлость никогда не присутствовали на подобном празднестве. Народ буквально безумствует от радости и с шумом и гамом требует своего возлюбленного монарха. Если бы знать состояла из людей чести или твердых правил, ничего не могло бы быть легче, чем заставить армию перейти на сторону короля. Сюда бы только тысячу храбрых английских солдат, и я обещаю Вам, что король будет восстановлен на троне в течение двух суток. Я прошу Вашу светлость особо рекомендовать королю капитана Къянки. Это славный и храбрый моряк, честный и верный подданный, желающий блага своей стране. Если бы весь королевский неаполитанский флот состоял из таких, как он, народ никогда бы не восстал.

У меня на борту есть разбойник по имени Франческо, бывший неаполитанский офицер. Ему принадлежит поместье на острове Искъя. Он командовал крепостью, когда мы ее брали. Народ разодрал в клочья его гнусный трехцветный мундир и вырвал пуговицы с изображением колпака Свободы. Оставшись без мундира, он имел дерзость снова надеть свою прежнюю форму неаполитанского офицера. Но, позволив ему оставить его мундир, я сорвал с него эполеты и кокарду и велел ему бросить все это за борт, после чего оказал ему особую честь, надев на него двойные оковы. Народ порубил на куски дерево Свободы и расколол в щепки древко венчавшего его знамени; так что от этого знамени не осталось ни крошечного кусочка, который я мог бы положить к ногам Его Величества. Но что касается дерева Свободы, тут мне больше повезло: я отправляю Вам два полена с именами тех, кто мне их дал.

Надеюсь, что Его Величество сожжет эти полена и погреется у огня.

Трубридж.

P.S. Только что я узнал, что Караччоло удостоился чести нести караульную службу как простой солдат и что вчера он стоял на часах у дверей дворца. Всех принуждают, хотят они того или нет, поступать на службу.

Как вы знаете, Караччоло получил от короля отставку».

Мы подчеркнули в постскриптуме Трубриджа то, что имеет отношение к Караччоло.

Как будет видно позднее, две эти фразы, если бы у Нельсона хватило благородства предъявить трибуналу письмо Трубриджа, могли бы оказать огромное влияние на судей, когда шел процесс адмирала.

Вот второе письмо Трубриджа; оно датировано следующим днем.

«4 апреля 1799 года.

Французские войска насчитывают несколько более двух тысяч человек.

Они распределяются следующим образом:

300 солдат в замке Сант 'Эльмо;

200 — в замке Кастель делл'Ово;

1400 — в Кастель Нуово;

100 — в Поццуоли;

30 — в Байе.

Бои в Салерно сопровождались большими потерями со стороны французов; ни один человек не вернулся невредимым. Раненых было 1500 человек.

Говорят также, что при штурме города Андрия в Абруцци было убито три тысячи французов.

Французы и неаполитанские патриоты ссорятся. Между ними царит большое недоверие. Часто случается, что во время встречи ночных дозоров, когда один кричит: «Кто идет?», а другой отвечает: «Республика», происходит обмен ружейными выстрелами.

Ваша милость видит, что отнюдь не благоразумно подвергать себя опасности, появляясь на улицах Неаполя.

Я только что получил известие, что на Искье священник по имени Алъбавена призывает народ к мятежу. Посылаю шестьдесят швейцарцев и триста верноподданных, чтобы схватить его. Надеюсь, что через сутки мне его уже доставят живым или мертвым. Умоляю Вашу милость попросить короля прислать честного судью обратным рейсом «Персея», иначе у меня не будет возможности продолжать действовать таким образом. Народ может в любую минуту вырвать негодяев из моих рук и растерзать их. Для успокоения народа надо как можно скорее повесить дюжину республиканцев».

Едва Трубридж отправил эти письма и проводил глазами посыльное судно, которое повезло почту в Палермо, как он увидел, что к его фрегату со стороны Салерно приближается баланселла.

Вести с суши поступали к нему ежечасно. Поэтому Трубридж, убедившись, что лодка шла именно к «Sea-Horse» [37], где он находился, спокойно ожидал ее приближения; лодка подошла, на полагающееся в таких случаях «Кто гребет?» был назван соответствующий пароль.

В баланселле было два человека; один из них поднялся на мостик, держа на голове высокую корзину. Оказавшись на палубе, он спросил, где его превосходительство коммодор Трубридж.

Трубридж выступил вперед. Он немного говорил по-итальянски, поэтому сам мог допросить человека с корзиной.

Тот даже не знал, что вез. Ему поручили передать коммодору одну вещь, что он и сделал, и взять у него расписку в доказательство того, что он и его товарищ исполнили поручение.

Перед тем как выдать расписку, Трубридж захотел узнать, что же ему прислали. Он разрезал веревки, обматывавшие корзину, и, в окружении двойного кольца офицеров и матросов, привлеченных любопытством, погрузил руку в корзину, но тотчас же отдернул прочь жестом отвращения.

Все рты раскрылись, чтобы спросить, что там такое; но дисциплина, царящая на борту английского судна, пересилила нетерпение.

— Открой эту корзину, — сказал Трубридж матросу, привезшему ее, в то же время вытирая пальцы батистовым носовым платком, как сделал это Гамлет, после того как держал в руке череп Йорика. Матрос повиновался, и первое, что заметили, была густая черная шевелюра.

Прикосновение к ней и вызвало дрожь отвращения, которого коммодор не мог в себе побороть.

Вслед за волосами показался лоб, потом глаза и наконец все лицо. Но моряк отнюдь не был так впечатлителен, как аристократ-капитан.

— Ну и ну! — сказал он, ухватив за волосы и вытаскивая из корзины отрубленную человеческую голову, заботливо упакованную и покоившуюся на ложе из отрубей. — Это же голова дона Карло Гранозио из Джиффони.

Вынимая голову из ее футляра, он выронил записку. Трубридж поднял послание. Оно действительно было адресовано ему и содержало следующие строки:

«Командиру английской базы.

Салерно, 24 апреля, утро.

Сударь, как верный слуга Его Величества моего короля Фердинанда — да хранит его Бог! — имею честь поднести

Вашему превосходительству голову дона Карло Гранозио из Джиффони, служившего непосредственно под началом гнусного комиссара Фердинандо Руджи. Упомянутый Гранозио был убит мною в местечке, называемом Пуджи, в районе Понтеканьяно, при бегстве.

Я прошу Ваше превосходительство принять эту голову и соблаговолить считать мой поступок доказательством моей преданности короне.

С уважением, коего вы достойны, верный слуга короля

Джузеппе Мануизио Вителла».

— Перо и бумагу! — потребовал Трубридж, закончив чтение. Ему принесли требуемое, и он написал по-итальянски:

«Я, нижеподписавшийся, подтверждаю, что, получив от г-на Джузеппе Мануизио Вителла через посыльного голову дона Карло Гранозио из Джиффони в хорошем состоянии, не премину при первом же удобном случае отослать эту голову в Палермо королю, который, без сомнения, сумеет оценить подобный подарок.

Трубридж.

26 апреля 1799 года, в четыре часа пополудни».[38]

Он завернул в расписку гинею и дал ее моряку; тот поспешил присоединиться к своему товарищу, должно быть менее торопясь разделить с ним гинею, чем рассказать о происшедшем.

Трубридж сделал знак одному из матросов взять голову за волосы, опустить ее в мешок и поместить в корзину в том же положении, в каком она была до того, как корзину открыли. Потом, когда все было проделано, он приказал:

— Отнесите это в мою каюту.

И с невозмутимостью, свойственной только англичанам, поведя плечами, что было присуще ему одному, сказал:

— Веселый товарищ! Жаль, что придется с ним расстаться!

И действительно, на следующий день представился случай отправить судно в Палермо, и ценный подарок дона Джузеппе Мануизио Вителла был отослан его величеству.

CXXVII. ЭТТОРЕ КАРАФА

Напомним, что коммодор Трубридж в письме к лорду Нельсону говорил, о двух крупных поражениях, которые понесли неаполитанские патриоты в союзе с французами, — одно под городом Андрия, другое под Салерно.

Эта весть, достоверная наполовину, была сообщением о последствиях плана, задуманного Мантонне, военным министром республики, в согласии с Шампионне, главнокомандующим французской армией.

Напомним, что после этого Шампионне был отозван, чтобы дать отчет в своих действиях. На его место был назначен Макдональд.

Но когда главнокомандующий покинул Неаполь, две колонны уже были в пути.

Поскольку каждая из них сопровождалась нашими главными персонажами, мы сейчас за ними последуем: за одной — в ее триумфальном марше, за другой — в ее поражениях.

Сильнейшая из этих двух колонн, состоявшая из шести тысяч французов и тысячи неаполитанцев, направлялась в Апулию. Дело шло о том, чтобы отвоевать житницу Неаполя, блокированную английским флотом и почти полностью подпавшую под власть сторонников монархии.

Шесть тысяч французов находились под командованием генерала Дюгема, совершавшего, как мы видели, чудеса храбрости в битве за Неаполь, а тысяча неаполитанцев — под началом одного из тех персонажей этой истории, с кем мы познакомили наших читателей на первых же страницах: Этторе Карафа, графа ди Руво.

Случилось так, что первый город на пути франко-неаполитанской колонны был Андрия, древнее владение его рода, и он, как старший, являлся его синьором.

Андрия была хорошо укреплена. Но Руво надеялся, что город, синьором которого он был, не станет противиться его слову. Поэтому он применил все средства, вел всякого рода переговоры, чтобы побудить жителей принять сторону республиканцев. Но все оказалось напрасно, и он ясно увидел, что будет вынужден применить против них последние аргументы королей, которые хотят остаться тиранами, и народов-рабов, которые хотят стать свободными, — иными словами, порох и огонь.

Однако, перед тем как овладеть Андрией, надо было занять Сан Севере

Сторонники Бурбонов, собравшиеся в Сан Северо, приняли имя объединенной армии Апулии и Абруцци. Этот человеческий сгусток, в котором можно было насчитать до двенадцати тысяч человек, состоял из трех различных частей, как и все армии санфедистов той поры, — тут были остатки королевской армии Макка, каторжники, которых король выпустил на свободу, покидая Неаполь [39], чтобы, смешавшись с брошенным им народом, они передали ему страшную, разлагающую силу преступления, и, наконец, немногие истинные приверженцы короны, возбуждавшие всех прочих фанатизмом своих убеждений.

Это войско, покинувшее Сан Северо, потому что город не предоставлял своим защитникам укрепленной позиции, заняло холм; такой выбор свидетельствовал о том, что у его командиров имелись кое-какие военные познания. То была возвышенность, засаженная лавровыми деревьями; она господствовала над широкой, уходящей вдаль равниной. Артиллерия санфедистов держала под прицелом все дороги, какими можно было пройти на равнину, где маневрировала прекрасная и многочисленная кавалерия.

Двадцать пятого февраля Дюгем оставил в Фодже Бруссье и Этторе Карафа, чтобы охранять тылы, а сам двинулся на Сан Северо.

Приблизившись к роялистам, Дюгем удовольствовался тем, что велел им передать следующее: «В Бовино я приказал расстрелять бунтовщиков и трех солдат, виновных в краже. То же будет и с вами. Или вы предпочитаете мир?»

Сторонники Бурбонов ответили: «А мы расстреляли республиканцев, горожан и священников-патриотов, которые требовали мира. Жестокость за жестокость — пусть будет война!»

Генерал Дюгем разделил свое войско на три отряда: один двинулся в сторону города, два других окружили холм, чтобы никто из санфедистов не мог скрыться.

Генерал Форе, командовавший одним из двух отрядов, прибыл первым. Под его началом было около пяти сотен человек: поровну пехотинцев и кавалеристов.

Увидев эти пять сотен и посчитав, что у них самих больше двенадцати тысяч, санфедисты ударили в набат в Сан Северо и выступили им навстречу на равнину.

Французский отряд, видя, как лавина людей спускается с холма, построился в каре и приготовился принять ее в штыки. Но сражение еще не началось, как вдруг послышалась оживленная ружейная пальба. Стреляли в самом Сан Северо, и было видно, как через ворота выбегают люди.

Это был Дюгем, который атаковал город, овладел им и появился со стороны, противоположной Форе.

Его появление изменило картину сражения, Санфедисты были вынуждены разделиться на два отряда. Но, к тому времени, когда они закончили перестраиваться и начали бой, появилась третья колонна и французы окончательно окружили бурбонцев.

Замкнутые в треугольнике огня, они попытались вернуться на свои прежние позиции, неблагоразумно ими покинутые; но барабаны забили атаку с трех сторон, и французы ускоренным шагом устремились на санфедистов.

Как только страшный штык начал делать свое дело среди этого войска, в беспорядке отступавшего к вершине холма, сражению пришел конец: оно превратилось в бойню.

Дюгем должен был отомстить за трехсот убитых патриотов и за дерзкий ответ, данный его парламентёру.

Трубы продолжали трубить, давая сигнал к истреблению. Резня длилась три часа. Три тысячи трупов остались на поле боя, и еще через три часа их было бы вдвое больше, если бы вдруг из ворот Сан Северо не вышла группа женщин в траурных одеждах; они держали за руки детей и стали молить французов о жалости, подобно тем римлянкам, что пришли умолять Кориолана.

Дюгем поклялся сжечь Сан Северо, но при виде этой великой скорби дочерей, сестер, матерей и жен он даровал городу пощаду.

Эта победа имела далеко идущие последствия и оказала большое влияние на последующие события. Все жители Гаргано, гор Табурно и Корвино послали французам депутации и заложников в знак своего повиновения.

Дюгем отправил в Неаполь знамена, захваченные у кавалерии санфедистов; что касается штандартов, то это были просто покрывала с алтарей.

После падения Сан Северо у сторонников Бурбонов остались только три важных укрепленных пункта — Андрия, Трани и Мольфетта.

Мы говорили, что республиканцы двинулись в поход, когда Шампионне был еще главнокомандующим французских войск в Неаполе; читатель этой книги осведомлен о том, что его отозвали, и знает, при каких обстоятельствах это произошло.

Через несколько дней после битвы под Сан Северо Макдональд, назначенный главнокомандующим вместо Шампионне, вызвал к себе Дюгема.

Бруссье заместил Дюгема и получил приказ двинуть войска на Андрию и Трани. Он присоединил к 17-й и 64-й полубригадам гренадеров 66-го и драгунов 16-го полков, шесть орудий легкой артиллерии, отряд, пришедший с Абруцци под началом командира бригады Берже, и неаполитанский легион Этторе Карафа, горевший желанием сражаться: в последних событиях он участия не принимал.

Андрия и Трани восстановили свои фортификации, причем к старым укреплениям, которые их защищали, добавились новые; все ворота были замурованы, за исключением одних; за каждыми воротами были прорыты широкие рвы, защищенные брустверами, на улицах возведены баррикады, в стенах домов пробиты бойницы, двери блиндированы.

Двадцать первого марта началось наступление на Андрию. На следующий день, с рассветом, город был окружен и драгуны под командованием командира бригады Леблана размещены так, чтобы прорвать связь между Андрией и Трани.

Колонна, составленная из двух батальонов 17-й полубригады и легиона Карафы, получила приказ атаковать ворота Камаццы, тогда как генерал Бруссье должен был взять штурмом ворота Трани, а адъютант генерала Дюгема Ордонно, вылечивший свою рану, которая была получена при осаде Неаполя, пробиться через ворота Барры.

Мы уже говорили, каков был Этторе Карафа, — прирожденный военный, генерал и солдат одновременно, скорее солдат, чем генерал, храбрый как лев; для него поле боя было родной стихией. Он не только принял командование, но и возглавил свою колонну; сжав в одной руке обнаженную шпагу, а в другой держа красно-желто-синее знамя, он подошел вплотную к стенам города под градом пуль, измерил высоту крепостной стены с помощью лестницы, поставил ее на такое место, откуда она достигла края стены, и с криком «Кто любит меня, за мною!» ринулся, как герой Гомера или Тассо, на штурм крепости.

Битва была ужасной. Этторе Карафа с клинком в зубах, сжимая одной рукой знамя, держась другой за стойку лестницы, поднимался со ступеньки на ступеньку; ядра и пули, сыпавшиеся вокруг, не могли остановить его.

Наконец он схватился за зубец стены, и ничто теперь не могло заставить его разжать руку.

Его шпага, вертясь, очертила большой круг, а внутри этого круга был виден он сам, впервые устанавливающий на стенах Андрии трехцветное знамя.

Пока Этторе Карафа, сопровождаемый несколькими смельчаками, подымался на стену и, несмотря на усилия врагов, численно превосходящих в десять раз его войско, удерживался там, снаряд разбил ворота Трани и через образовавшуюся брешь французы хлынули в город.

Но за воротами был ров; все они стали падать туда и в одну минуту заполнили его.

Тогда, помогая друг другу (раненые подставляли свои плечи здоровым), солдаты Бруссье, с той французской яростью, которой ничто не в силах противостоять, преодолели ров и растеклись по улицам под градом пуль, сыпавшихся на них из всех домов и убивших за несколько минут более дюжины офицеров и более сотни солдат, достигли главной площади, где и укрепились.

Этторе Карафа со своей колонной соединился с ними. С него ручьем струилась кровь — своя и чужая.

Люди колонны Ордонно, не сумевшие войти в город через ворота Барры (они были замурованы), слыша в городе стрельбу, решили, что Бруссье или Карафа нашли в стене проход и им воспользовались. Они быстро обогнули городскую стену, обнаружили пролом в воротах Трани и вошли в город.

На площади, где после только что описанного кровопролитного боя соединились три французские и одна неаполитанская колонны, проявилась та неистовая ярость, которая воодушевляла жителей Андрии. Мы сейчас приведем один лишь пример.

Двенадцать человек, забаррикадировавшихся в доме, осаждал целый батальон.

Им трижды предлагали сдаться, и трижды они отказывались.

Тогда велели подкатить пушку, чтобы обрушить на них дом. Все защитники были погребены под развалинами, и ни один не сдался.

Объяснение этому следующее.

На площади был установлен алтарь; на нем возвышалось огромное распятие, и накануне битвы в руке Христа нашли бумагу. Там было написано:

«Иисус сказал, что ни ядра, ни пули французов не могут причинить никакого вреда жителям Андрии, и обещал им сильное подкрепление».

И действительно, в тот же вечер в Андрию прибыл из Битонто полк в составе четырехсот человек, что подтвердило пророчество Иисуса. Полк присоединился к осажденным или, вернее, к тем, кому на следующий день предстояло ими стать.

Защита была отчаянной. Французы и неаполитанцы оставили у стен города тридцать офицеров, двести пятьдесят унтер-офицеров и солдат. Шесть тысяч человек было порублено саблей.

Этторе Карафа стал героем дня.

Вечером состоялся военный совет. Подобно Бруту, осуждающему своих сыновей, Карафа подал голос за полное уничтожение города и потребовал, чтобы Андрия, его родовое владение, была превращена в пепел, предана сожжению, искупительному и страшному.

Французские военачальники оспаривали это предложение: их ужасала подобная патриотическая одержимость. Но мнение Карафы взяло верх: город был осужден на сожжение, и та же рука, что приставила лестницу к стенам города, поднесла факел к порогам его домов.

Оставался Трани, отнюдь не устрашенный судьбой Андрии, удвоивший свою энергию и угрозы. Бруссье двинулся против Трани со своей небольшой армией, потерявшей более пятисот человек в двух сражениях под Сан Северо и Андрией.

Трани был укреплен лучше, чем Андрия: он считался оплотом мятежников и главным местом сбора войск восставших; город был обнесен стеной с бастионами, находился под защитой регулярного форта и оборонялся более чем восемью тысячами человек. Эти восемь тысяч, привычные к оружию, были моряки, корсары, ветераны неаполитанской армии.

В другую эпоху и во время войны, подчиняющейся законам стратегии, Трани, быть может, удостоился бы чести подвергнуться правильной осаде; но времени и людей не хватало, и пришлось заменить искусные военные комбинации отважной атакой. И все же тревога не оставляла Бруссье, и он напоминал дерзкому Карафе, что за крепкими стенами города находится восьмитысячный гарнизон под командованием опытных офицеров, не говоря уже о стоящей в гавани флотилии барок и канонерских лодок. Но на все возражения Этторе отвечал:

— С той минуты, когда там окажется лестница достаточно высокая, чтобы подняться на стены крепости, я возьму Трани так же, как взял Андрию.

Бруссье уступил, покоренный этой героической убежденностью. Он двинул армию, разбив ее на три колонны, тремя различными путями, чтобы взять город в кольцо. 1 апреля французские аванпосты приблизились к Трани на расстояние пистолетного выстрела. Настала ночь, и люди занялись установкой батарей, чтобы пробить в стене брешь.

Карафа потребовал не составлять общего плана сражения, а предоставить ему возможность действовать по вдохновению и располагать своих людей так, как он найдет это нужным.

Его желанию уступили.

На рассвете 2 апреля со стороны Бишелье заговорили пушки.

Этторе и его солдаты задолго до рассвета обошли стены города и, не обнаружив в них ни одного незащищенного места, собрались с другой стороны Трани у берега моря.

Там граф ди Руво остановился, дал приказ своему войску спрятаться, а сам, раздевшись, бросился в море, чтобы произвести разведку.

Главным наступлением, как мы уже сказали, руководил лично генерал Бруссье. Он продвинулся вперед с несколькими ротами гренадер, поддерживаемыми 64-й полубригадой, неся с собой фашины, чтобы заполнить рвы, и лестницы, чтобы взбираться на стены.

Осажденные разгадали план генерала и собрались всей массой на той стороне стены, откуда им угрожал Бруссье; как только он оказался на расстоянии ружейного выстрела, они встретили его ураганным огнем, который смешал ряды гренадеров и сразил их капитана.

Гренадеры, ошеломленные этим яростным отпором и смертью своего командира, на минуту заколебались.

Бруссье приказал продолжать наступление и, обнажив саблю, бросился вперед.

Но вдруг со стороны моря раздалась частая канонада, вселившая величайшую тревогу в сердца защитников города.

Один из них, надвое перебитый ядром, упал в ров с крепостной стены. Откуда взялись эти ядра, которые поражали осажденных в их собственной крепости?

Это Карафа сдержал свое слово.

Он успел, как мы уже сказали, добраться до берега, разделся и бросился в море, собираясь произвести разведку.

Недалеко от стены, среди скал, он обнаружил малый форт, которому ничто не угрожало со стороны неприятеля, поскольку он возвышался над морем; форт показался ему плохо охраняемым.

Карафа вернулся к своим товарищам и попросил себе двадцать добровольцев, хороших пловцов.

Их вызвалось сорок.

Этторе приказал им раздеться до нижнего белья, привязать к голове патронные сумки, взять в зубы сабли и, держа ружье в левой руке и гребя правой, по возможности незаметно подплыть к малому форту.

Совсем нагой, он плыл рядом с товарищами, указывая им путь, подбадривая и поддерживая их, когда тот или другой уставал.

Так они достигли подножия стены, обнаружили в ней старую расщелину, вошли в нее и, цепляясь за выступы камней, поднялись до верха бастиона, не замеченные часовыми, которые были заколоты, прежде чем успели испустить хотя бы один крик.

Этторе и его люди ворвались внутрь бастиона, перебили всех, кого там нашли, немедленно повернули пушки в сторону города и открыли огонь. [40]

Ядром одной из этих пушек разорвало пополам и сбросило с высоты городских стен бурбонского солдата, чья смерть и дала Бруссье основание подумать, что в городе произошло нечто необычайное.

Видя, что наступление идет с той стороны, где они расположили силы обороны, видя смерть как раз там, откуда они ожидали спасения, роялисты с громкими криками устремились туда, откуда шли новые атакующие, к которым присоединились их товарищи, оставшиеся на берегу. В свою очередь гренадеры, чувствуя, что оборона ослабела, возобновили наступление: достигнув стен, они установили лестницы и бросились на штурм. После пятнадцатиминутного сражения французы-победители оказались на крепостных стенах, а Этторе Карафа, обнаженный, как Ромул Давида, предводительствуя отрядом своих полунагих товарищей, с которых стекали потоки воды, бросился на штурм одной из улиц Трани, потому что овладеть крепостными стенами и бастионами еще не значило овладеть городом.

Действительно, в домах были пробиты бойницы.

Граф ди Руво на этот раз опять продемонстрировал новый способ нападения. Дома брали приступом, так же как крепостные стены. Вспарывали плоские крыши и через них проникали внутрь дома. Сражались сначала в воздухе, как призраки, которых Вергилий видел возвещавшими смерть Цезаря; потом, проходя комнату за комнатой, лестницу за лестницей, бились грудь с грудью, пуская в ход штык — оружие, самое распространенное у французов и самое страшное для врага.

После трех часов кровопролитной битвы нападающие выпустили из рук оружие: Трани был взят. Собрался военный совет. Бруссье склонялся к милосердию. Все еще обнаженный, покрытый пылью, с пятнами своей и чужой крови, с погнутой и зазубренной саблей в руке, Этторе Карафа, как второй Бренн, бросил на весы свое решение, и оно снова перетянуло. Его решение было: смерть и огонь. Все защитники города были заколоты, город разрушен и превращен в пепел.

Французские войска оставили Трани, когда дым еще стелился над развалинами. Граф ди Руво, как судия, несущий кару Божью, ушел вместе с ними и с ними же избороздил всю Апулию, оставляя за собой руины и опустошение. То же самое на другом конце Южной Италии делали тогда солдаты Руффо. Когда жители умоляли пощадить восставшие города, Карафа отвечал: «Пощадил ли я Андрию, мой собственный город?» Когда они просили оставить им жизнь, он показывал на свои свежие раны — из них еще текла кровь — и, вселяя ужас, вопрошал: «Щадил ли я собственную жизнь?»

Но в то самое время, когда в Неаполь пришла весть о тройной победе Дюгема, Бруссье и Карафы, узнали о поражении Скипани.

CXXVIII. СКИПАНИ

Мы говорили, что тогда же, когда Этторе Карафа был послан против Де Чезари, Скипани направили против кардинала.

Скипани был назначен на высокий пост командующего корпусом отнюдь не за воинские таланты (он рано поступил на военную службу, однако в сражениях никогда не участвовал), а благодаря его хорошо известному патриотизму и несомненному мужеству. Мы видели, как храбро действовал Скипани-заговорщик, которому угрожали сбиры Каролины. Однако доблесть гражданина, мужество патриота не самые главные качества на поле боя, и военный гений Дюмурье важнее несгибаемой честности Роланда.

Мантонне настойчиво советовал ему не затевать сражений, удовлетвориться охраной проходов через ущелья Базиликаты, подобно тому, как Леонид охранял Фермопилы, и тем самым остановить продвижение Руффо и санфедистов.

Скипани, полный воодушевления и надежды, прошел через Салерно и многие другие дружественные города, над которыми развевалось знамя Республики.

При виде этого знамени сердце Скипани билось от радости. Но однажды они подошли к селению Кастеллуччо, где на колокольне висел королевский флаг.

Белый цвет произвел на Скипани то же действие, какое красный цвет производит на быка.

Вместо того чтобы, не обращая внимания, пройти мимо и продолжать свой путь в Калабрию, вместо того чтобы отрезать санфедистам путь через ущелья, соединяющие Козенцу с Кастровиллари, как это ему рекомендовали столь настойчиво, Скипани дал волю гневу и пожелал наказать Кастеллуччо за дерзость.

К несчастью, Кастеллуччо, жалкое селение с населением всего лишь в несколько тысяч человек, защищалось двумя силами: явной и скрытой.

Силой первой было ее местоположение. Силой второй был ее капитан или, вернее, судебный пристав Шьярна. Он, один из тех людей, чья странная слава позднее сравнялась со славой Пронио, Маммоне, Фра Дьяволо, был в ту пору еще никому не известен.

Он занимал, как мы сказали, одну из низших должностей суда в Салерно. После того как произошла революция и была объявлена Республика, он с жаром принял новые принципы и попросил, чтобы его перевели в жандармерию.

Он, вероятно, думал, будто от судебного пристава до жандарма рукой подать и что ему для этого стоит сделать лишь один шаг.

Но на его просьбу ему не слишком осторожно ответили: «В рядах республиканцев нет места сбирам».

Быть может, и республиканцы полагали, что от судебного пристава до сбира тоже рукой подать.

Не сумев предложить свою саблю Мантонне, он предложил свой кинжал Фердинанду.

Король был менее щепетилен, чем Республика: он брал все, что шло ему в руки, ничем не брезгуя; по его мнению, он приобретал тем больше, чем меньше было терять этим его защитникам.

Итак, судьбе было угодно, чтобы Шьярпа оказался командиром небольшого отряда санфедистов, занявших Кастеллуччо.

Скипани мог без страха оставить Кастеллуччо позади себя: опасности, что контрреволюция, замкнувшаяся в одной деревне, выйдет за ее пределы, не существовало, коль скоро все окрестные селения были настроены патриотически.

Можно было обречь Кастеллуччо на голод и этим заставить ее сдаться. Было легко блокировать деревню, имевшую провизии только на три-четыре дня и враждовавшую с соседними деревнями.

Кроме того, во время блокады не составило бы труда перевезти артиллерию на холм, возвышающийся над деревней, и оттуда несколькими залпами принудить ее к сдаче.

К несчастью, жители Рокки и Альбанетты давали эти советы человеку, неспособному их понять.

Скипани был неким калабрийским Анрио: исполненный веры в себя, он думал, что сошел бы с пьедестала, на который его вознесла Республика, если бы следовал плану, исходящему не от него самого.

Он мог, кроме того, принять предложение жителей Кастеллуччо, заявивших о своей готовности присоединиться к Республике и поднять трехцветное знамя, только бы Скипани избавил их от позора, отказавшись от мысли пройти как победитель через их селение.

Наконец, можно было бы договориться с Шьярпа, покладистым человеком, предлагавшим присоединить свои войска к республиканским, лишь бы ему заплатили за это сумму, равную той, какую он терял, изменяя делу Бурбонов.

Но Скипани ответил: «Я пришел чтобы воевать, а не торговаться; я не купец, а солдат».

Зная характер Скипани, уже известный читателю, можно догадаться, что его план завладеть Кастеллуччо был вскоре приведен в исполнение.

Он приказал взобраться по тропинкам на холм, откуда вел путь в долину, где была расположена деревня.

Жители Кастеллуччо собрались в церкви, ожидая ответа на свои предложения.

Им принесли отказ Скипани.

В решениях, которые принимают люди, много значат местные обстоятельства.

Простые крестьяне, веря, что защита интересов Фердинанда действительно дело Божье, собрались в церкви для того, чтобы получить там наставление Господа.

Отказ Скипани жестоко оскорбил их веру в Бога и короля.

Среди смятения, последовавшего за полученным известием, Шьярпа взобрался на кафедру и попросил слова.

О его переговорах с республиканцами никто не знал: в глазах жителей Кастеллуччо Шьярпа оставался честным человеком.

Тишина воцарилась как по волшебству, и ему тотчас же дали слово.

Тогда он возвысил свой голос, и звук его разнесся под гулкими сводами церкви:

— Братья! Теперь перед вами только два пути: или бежать как трусы, или сражаться как герои. В первом случае я покину селение вместе с моими людьми и найду убежище в горах, а вас оставлю здесь защищать ваших жен и детей. Во втором случае я стану во главе войска и с помощью Бога, который нас слышит и видит, поведу вас к победе. Выбирайте!

В ответ на эту речь, столь простую и поэтому понятную тем, к кому он обращался, раздался единый крик:

— Война!

Кюре, стоя пред алтарем в своем священническом облачении, благословил оружие и всех, кто шел сражаться.

Шьярпа был единодушно провозглашен главнокомандующим, и ему предоставили заботу составить план сражения. Жители Кастеллуччо отдали свои жилища под его защиту и свои жизни в его распоряжение.

Наступила решающая минута. Республиканцы были всего лишь в сотне шагов от первых домов: они подошли к деревне задыхающиеся, изнеможенные, поскольку двигались ускоренным маршем, а дорога круто поднималась в гору. И здесь, прежде чем они успели опомниться, их осыпал град пуль, летящих изо всех окон, где затаился невидимый враг.

Однако если пыл защиты был велик, то и ярость атаки была ужасна. Республиканцы не склонялись перед огнем; они продолжали рваться вперед. Скипани с саблей наголо возглавлял наступление. И настал миг не борьбы — невозможно бороться с невидимым врагом, — а упорного намерения умереть. В конце концов, потеряв треть своего войска, Скипани все же был вынужден дать приказ к отступлению.

Но едва он со своими людьми отступил на десять шагов назад, как каждый дом, казалось, изверг из себя врагов, грозных, когда они были невидимы, и еще более устрашающих, когда они вышли на свет. Войско Скипани не спускалось с горы: оно просто скатилось на дно долины словно огромная человеческая лавина, толкаемая рукой смерти, оставляя на крутых склонах такое количество мертвых и раненых, что кровь, то тут, то там стекающая вниз тоненькими струйками, слилась в один ручей, как если бы она вытекала из одного источника.

Счастливы те, кто был убит наповал и упал бездыханным на поле боя! Им не пришлось претерпеть медленную и страшную смерть, какой женщины, в подобных обстоятельствах еще более жестокие, чем мужчины, предают раненых и пленных.

С ножом в руках и с развевающимися на ветру волосами, эти фурии метались по полю сражения, подобно колдуньям Лукана, и с хохотом и проклятиями увечили умирающих самым непристойным образом.

При виде этого небывалого зрелища Скипани содрогнулся, охваченный не столько ужасом, сколько яростью, но продолжал отступать со свой колонной, потерявшей более трети людей, остановившись только в Салерно.

Дорога кардиналу Руффо была открыта.

А тот продвигался вперед медленно, но верно и ни на шаг не отступал назад. Только 6 апреля на его долю выпало одно неприятное происшествие.

Без всякого повода, который помог бы предвидеть подобный случай, его лошадь вдруг взвилась на дыбы, стала бить воздух передними копытами и упала мертвой. Превосходный наездник, кардинал улучил мгновение и, спрыгнув на землю, избежал опасности быть раздавленным лошадью.

Не подав вида, что он придает случившемуся сколько-нибудь важное значение, Руффо велел подвести ему другого коня, вскочил в седло и продолжил свой путь.

В тот же день санфедисты прибыли в Кариати, где его преосвященство был принят епископом. Руффо сидел за столом со всем своим штабом, когда на улице послышался шум многочисленного вооруженного войска. Оно приближалось в беспорядке с громкими криками «Да здравствует король! Да здравствует вера!». Кардинал вышел на балкон и застыл в изумлении.

Привычный ко всякого рода неожиданностям, он ничего подобного предвидеть не мог.

Воинство почти в тысячу человек, имеющее полковника, капитана, лейтенантов и младших лейтенантов, одетое в желтое и красное и все припадающее на одну ногу, явилось присоединиться к армии святой веры.

Кардинал узнал каторжников. Одетые в желтое составляли колонну стрелков; то были приговоренные к разным срокам. Одетые в красное образовали колонну гренадеров и, следовательно, имели привилегию идти впереди — эти были осуждены пожизненно.

Не понимая, откуда взялось это грозное пополнение, кардинал приказал вызвать их командира. Тот вышел вперед. Это был человек лет сорока — сорока пяти по прозвищу Панедиграно, приговоренный пожизненно к каторжным работам за восемь или десять убийств и столько же краж.

Эти подробности были сообщены кардиналу самим каторжником, причем с невозмутимым спокойствием.

Кардинал осведомился, какому счастливому обстоятельству он обязан чести познакомиться с ним и его товарищами.

Панедиграно охотно объяснил, что лорд Стюарт, приехав вступить во владение городом Мессиной, счел неудобным, чтобы солдаты Великобритании жили под одной крышей с каторжниками.

Он отправил каторжников в порт, где они были погружены на судно; им предоставили возможность выбрать себе из своей среды начальников и высадили в Пиццо, через капитана фелуки приказав продолжать путь, пока они не прибудут к его преосвященству.

Как только кардинал примет их в свое войско, они поступят в его распоряжение.

Все это Панедиграно рассказал со всей почтительностью, на какую он только был способен.

Руффо был все еще озадачен этим странным подарком союзников-англичан, когда прибыл курьер с письмом короля.

Этот курьер высадился в заливе Санта Эуфемия и привез кардиналу весть, которую только что передал ему на словах Панедиграно. Только король, не желая обвинять своих добрых английских союзников, переложил вину на коменданта гарнизона Данеро: тот уже был козлом отпущения во многих других подобных же неблаговидных делах.

Хотя краска стыда не часто выступала на лице Фердинанда, на этот раз ему стало стыдно за необычный подарок то ли лорда Стюарта, то ли Данеро его главному наместнику — иными словами, его alter ego, поэтому король отправил кардиналу письмо, оригинал которого перед нами:

«Мой преосвященнейший! Как я был счастлив получить Ваше письмо от W-го, в котором сообщалось о дальнейших наших успехах и о победах нашего святого дела!

Однако эта радость, признаюсь, омрачена глупостями, которые делает Данеро, или, вернее, которые его заставляют делать те, кто его окружает. Среди множества прочих я Вам сообщу об одной.

Так как генерал Стюарт потребовал убрать каторжников из крепости, чтобы поместить туда свои войска, Данеро, вместо того чтобы последовать моему приказу отправить вышеупомянутых каторжников на побережье Гаэты, надумал перебросить их в Калабрию с единственным, вероятно, намерением — помешать Вам в Ваших действиях и злом, что они принесут, навредить Вашему доброму делу. Что подумают обо мне мои храбрые и верные калабрийцы, когда увидят, что в уплату за жертвы, приносимые ими делу короля, король присылает им это сборище негодяев, чтобы грабить их имущество и лишать покоя их семьи ?

Клянусь Вам, мой преосвященнейший, что за этот проступок злосчастный Данеро чуть было не потерял свое место, и я жду только возвращения лорда Стюарта в Палермо, чтобы высказать ему свое крайнее неудовольствие, хотя до сих пор мы с ним так хорошо ладили.

Из писем, пришедших с английским судном из Ливорно, мы узнали, что император порвал наконец с французами. С этим нас можно поздравить, хотя первые наши шаги были и не слишком удачны.

К счастью, есть твердая надежда, что король Прусский присоединится к коалиции в пользу правого дела.

Да благословит Господь Вас и все Ваши начинания, как просит этого недостойный раб Божий

любящий Вас

Фердинанд Б.»

Однако в постскриптуме король отступает от своего дурного мнения о каторжниках, обратив внимание на достоинства их командира:

«P.S. Не надо, однако, слишком презирать услуги, которые может оказать названный Панедиграно, командир войска, идущего на соединение с Вами. Данеро утверждает, что это старый вояка, служивший ревностно и умно в лагере Сан Джермано. Его настоящее имя — Никола Гуалтьери».

Опасения короля относительно благородных помощников, полученных кардиналом, были весьма обоснованными.

Так как большая часть из них были калабрийцы, они начали с того, что расплатились с некоторыми долгами личной мести. Но после второго убийства, о котором донесли кардиналу, он остановил войско, окружил каторжников корпусом кавалерии и отрядами баронских кампиери, велел вывести из строя двух убийц и расстрелять их на виду у всей армии. Этот пример возымел самое благотворное действие.

На другой день Панедиграно явился к кардиналу с заявлением, что, если бы его людям соизволили выдавать достаточное жалованье, он отвечал бы за них головою.

Кардинал нашел эту просьбу вполне справедливой. Он распорядился выдавать каждому по двадцать пять гранов — иными словами, по франку в день — начиная с того дня, когда он вступил в отряд, а также приказал вчерашним каторжникам выбрать себе начальников, пообещав, что жалованье в двадцать пять гранов будет им выплачиваться в течение всей кампании.

А так как арестантские куртки и желтые и красные колпаки накладывали слишком характерный отпечаток на этот привилегированный корпус, на патриотов Кариати наложили контрибуцию, чтобы одеть это воинство в единую форму, менее бросающуюся в глаза.

Но когда те, кто не был предупрежден, откуда этот корпус ведет свое происхождение, видели его шагающим в авангарде — иными словами, на самой опасной позиции, — они удивлялись, что все припадают то на правую, то на левую ногу.

Каждый хромал на ту ногу, к которой была прежде прикована цепь.

С этим удивительным авангардом кардинал продолжал свой поход на Неаполь: путь к нему был открыт поражением Скипани под Кастеллуччо.

Впрочем, если сравнить этот поход кардинала Руффо с походом, предпринятым Гарибальди шестьдесят лет спустя, и противопоставить прелату, представляющему божественное право, солдата человечества, представляющего право народное, это послужит великим уроком народам и королям.

Один, облаченный в пурпурную кардинальскую мантию, воюет именем Бога и короля и сеет повсюду убийства, грабежи и пожары, оставляя позади себя слезы, скорбь и смерть.

Другой, в простонародной блузе, в простой моряцкой куртке, идет по усыпанной цветами земле, среди радости и благословений, оставляя за собой свободные и счастливые народы.

У первого — такие союзники, как Панедиграно, Шьярпа, Фра Дьяволо, Маммоне, Пронио, — иными словами, каторжники и грабители с большой дороги.

У второго — такие помощники, как Тюкери, Дефлотт, Тюрр, Биксио, Телеки, Сиртори, Козенц, — иными словами, герои.

CXXIX. САНФЕДИСТЫ ПЕРЕД АЛЬТАМУРОЙ

Странная, нелегкая для историков и философов задача понять, почему Провидение заботится порою об успехе предприятий, явно враждебных воле Божьей.

Ведь Господь, одарив человека умом и предоставив ему свободу воли, несомненно поручил ему великую и святую миссию непрерывного совершенствования и просвещения, дабы он стремился к единственной цели, достижение которой позволяет народам считать себя великими, — к свободе и знанию.

Но эту свободу и эти знания народы должны покупать ценою возврата эпох рабства и периодов мракобесия, когда самые мужественные души, самые могучие умы, самые твердые сердца утрачивают надежду. Брут умирает, говоря: «Добродетель, ты всего лишь слово!» Папа Григорий VII велит высечь на своей гробнице: «Я любил справедливость и ненавидел неправедность. Вот почему я умираю в изгнании». Костюшко, падая, шепчет: «Finis Poloniae!» [41]

Итак, если только не предположить, что Провидение, возведя вновь Бурбонов на неаполитанский трон, имело в виду столь убедительно доказать их злонамеренность, деспотизм и бездарность, чтобы о третьей реставрации не могло быть и речи, то придется вопросить недоуменно, зачем оно равно охраняло кардинала Руффо в 1799 году и Гарибальди в 1860-м; каким образом могли совершаться одни и те же чудеса ради сохранения жизни двух человек, хотя существование одного логически исключало существование другого, потому что они действовали в диаметрально противоположных направлениях и деятельность одного была настолько же полезна обществу, насколько деятельность другого — вредна.

Как бы то ни было, вмешательство той высшей силы, которую мы зовем Провидением, в описываемые здесь события было совершенно очевидно. На протяжении трех месяцев кардинал Руффо был избранником Божьим, три месяца десница Господня поддерживала его.

Тайна!

Мы видели, как 6 апреля кардинал избежал опасности оказаться раздавленным под тяжестью собственной лошади, у которой случился апоплексический удар.

Десять дней спустя, то есть 16 апреля, его миновала, не менее чудесным образом, другая опасность.

После гибели первой лошади, на которой он начинал поход, кардинал сел на арабского скакуна, белого, без единой отметины.

Шестнадцатого утром, в ту минуту, когда его преосвященство собирался вдеть ногу в стремя, он заметил, что его конь слегка прихрамывает. Конюх осмотрел копыто лошади и вытащил из него маленький камешек.

Чтобы на этот день дать отдых арабскому коню, кардинал приказал вести его в поводу, а себе подать лошадь рыжей масти.

Тронулись в путь.

Часов около одиннадцати утра, когда армия проходила через лес Риторто Гранде возле Тарсиа, целый град пуль полетел в священника, ехавшего в первых рядах на белом коне. Конь был убит наповал, всадник остался жив.

Едва пронесся слух, что стреляли в кардинала, — а священника действительно приняли за него, — как армия санфедистов воспылала яростью, и тотчас же десятка два верховых бросились в лес преследовать убийц. Захватили двенадцать человек, из которых четверо были тяжело ранены.

Двоих расстреляли, остальных приговорили к пожизненному заточению в подземельях Мареттимо.

Через два дня, пройдя равнину, где когда-то возвышался древний Сибарис, а ныне простираются зараженные миазмами болота, армия санфедистов остановилась во владениях герцога де Кассано, там, где паслись стада его буйволов.

Прибыв туда, кардинал произвел смотр своему войску. Оно состояло из десяти батальонов, по пятьсот человек в каждом, все из армии Фердинанда. Они были вооружены только саблями и пехотными ружьями, из которых приблизительно треть была без штыков.

Кавалерия насчитывала тысячу двести верховых. Пятьсот человек из той же части из-за отсутствия лошадей шли пешком.

Кроме того, кардинал составил еще два полевых эскадрона из bargelli, то есть полицейских стражников, и кампиери. Эти эскадроны были экипированы, вооружены и одеты наилучшим образом.

Артиллерия была представлена одиннадцатью пушками разного калибра и двумя гаубицами. Войско нерегулярное, то есть являвшее собой просто людскую массу, насчитывало до десяти тысяч человек и подразделялись на сто рот, по сотне каждая. Они были вооружены по-калабрийски — ружьями, штыками, пистолетами, кинжалами, и каждый носил на себе огромный патронташ, полный патронов и пуль, называемый patroncina. Эти патронташи, больше двух ладоней в высоту, закрывали весь живот и представляли собой нечто вроде панциря.

Наконец, оставался последний корпус, носивший почетное название регулярного войска, потому что он действительно состоял из остатков старой армии. Но этот корпус не мог экипироваться из-за отсутствия денег и служил только для того, чтобы увеличить численность армии Руффо.

Словом, кардинал продвигался вперед во главе двадцати пяти тысяч человек, из которых двадцать тысяч составляли отлично организованное войско.

Но так как нельзя было требовать от подобных людей правильного построения, армия казалась в три раза многочисленнее, чем была, и, растянувшись на огромное пространство, она походила на авангард Ксеркса

По обе стороны этой армии, образуя как бы барьеры, ее ограждающие, катились две сотни повозок, груженные бочками с лучшими калабрийскими винами, которые помещики и фермеры спешили принести в дар кардиналу Вокруг повозок находились люди, в чьи обязанности входило разливать вино и раздавать его солдатам Каждые два часа барабанная дробь возвещала остановку солдаты отдыхали четверть часа и выпивали каждый по стакану вина В девять часов, в полдень и в пять армия располагалась на привал

На биваке останавливались обычно подле какого-нибудь из прекрасных источников, столь часто встречающихся в Калабрии, один из них, Бандузия, был воспет Горацием

Армия санфедистов, двигавшаяся, как мы видим, со всеми жизненными удобствами, располагала, кроме того, своими увеселениями

У нее была, например, музыка, если не хорошая и серьезная, то, по крайней мере, шумная и разнообразная волынки, флейты, скрипки, арфы, там собрались дикие бродячие музыканты — обычно они называют себя Zampognan [42] и приходят в Неаполь для участия в девятидневных празднествах Immacolata [43] и Natale [44] Эти музыканты могли бы составить отдельную армию и насчитывались сотнями, так что наступление казалось не только победным шествием, но и праздником плясали, устраивали пожары и грабежи, распевали песни Да, армия его преосвященства кардинала Руффо была поистине счастливая!

Так они без всяких препятствий, если не считать сопротивления Кротоне, достигли Матеры, главного города Базиликаты, это было днем 8 мая

Едва армия санфедистов составила свои ружья в пирамиды на главной площади Матеры, как раздался звук трубы и на одной из улиц, выходящих на площадь, появился небольшой отряд в сотню кавалеристов под предводительством командира в мундире полковника, сопровождаемый кулевриной тридцать третьего калибра, полевой пушкой, мортирой и двумя зарядными ящиками, полными зарядных картузов.

Эта артиллерия имела ту особенность, что ее обслуживали братья-капуцины и тот, под чьим началом она была, ехал впереди на осле, казалось гордившемся своим грузом, так же как лафонтеновский знаменитый «Осел, везущий мощи».

Командиром отряда был Де Чезари; повинуясь приказу кардинала, он прибыл, чтобы соединиться с его армией. Эта сотня кавалеристов — все, что осталось от его войска после поражения при Казамассиме. Двенадцать же артиллеристов в рясах и их начальник, взгромоздившийся на осла, который столь гордился своим седоком, были Фра Пачифико и его осел Джакобино; они вернулись в Пиццо не только здравыми и невредимыми, но еще разжиревшими и потучневшими за время пути.

Что касается двенадцати артиллеристов в рясах, то это были монахи; мы уже видели их храбро и искусно управлявшими своими пушками при осаде Мартины и Аккуавивы.

Что до мнимого герцога Саксонского — иными словами, Боккечиампе, — то он имел несчастье попасть в плен к французам при высадке войск, которую производил в Барлетте.

Кардинал сделал несколько шагов навстречу приближавшемуся войску; поняв, что это должен быть Де Чезари, он остановился и стал ждать. А тот, догадавшись, что перед ним кардинал, пустил лошадь в галоп и, не доехав двух шагов до его преосвященства, спрыгнул на землю и, отдав ему честь, попросил руку для поцелуя.

Кардиналу не для чего было больше сохранять за молодым авантюристом его мнимое имя, и он приветствовал его как Де Чезари и дал ему обещанный чин бригадного генерала, поручив организовать пятую и шестую дивизию.

Де Чезари, как ему приказал кардинал, прибыл, чтобы принять участие в осаде Альтамуры.

Город Альтамура возвышается как раз за Матерой, если идти к северу. Название его, как нетрудно понять, происходит от его высоких стен. Население Альтамуры в обычное время достигало двадцати четырех тысяч человек, сейчас же оно увеличилось благодаря множеству патриотов, бежавших из Базиликаты и Апулии и нашедших себе убежище в здешней крепости, считавшейся самым мощным укреплением Неаполитанской республики.

И действительно, полагая Альтамуру своим надежнейшим оплотом, правительство отправило туда два кавалерийских эскадрона под командованием генерала Мастранджело из Монтальбано, послав ему в помощники как комиссара Республики священника по имени Никола Паломба из Авильяно, одного из первых, кто вместе со своим братом принял сторону французов. Трудно охватить в рассказе все живописные подробности, что во множестве предоставляет повествователю история, и мы не сможем подробно показать, как Никола Паломба, подоткнув сутану, стреляет из ружья в лаццарони на Пиньясекка и с карабином в руке вступает на улицу Толедо во главе французских солдат. Но, показав в сражении пример мужества и патриотизма, он дал в суде образец разлада, обвиняя в лихоимстве одного из своих коллег — Массимо Ротондо. В этом выступлении увидели опасный пример, и, чтобы удовлетворить беспокойное честолюбие Никола Паломба, его послали в Альтамуру комиссаром Республики. Там он мог дать волю своим инквизиторским наклонностям (кажется, они являются уделом духовных лиц) и, вместо того чтобы проповедовать среди горожан согласие и братство, велел арестовать сорок роялистов, заключил их в монастырь святого Франциска и подверг суду в то самое время, когда кардинал, объединившись с Де Чезари, готовился начать осаду города.

Коль скоро Паломба, единый в трех лицах, сочетал в себе священника, республиканского комиссара и военачальника, под его командованием находилось семьсот человек из Авильяно; с помощью своего товарища он усилил оборону Альтамуры некоторым количеством артиллерийских орудий, и особенно мушкетонов, расположив защитников на стенах города и на церковной колокольне.

Шестого мая жители Альтамуры произвели разведку окрестностей; при этом они захватили двух военных инженеров — Винчи и Оливьери, изучавших подходы к городу.

Это была большая потеря для армии санфедистов.

Итак, утром 7 мая кардинал отправил в Альтамуру офицера по имени Рафаэлле Веккьони в ранге полномочного представителя, чтобы предложить Мастранджело и Паломбе выгодные условия сдачи города. Кардинал требовал, кроме того, отпустить двух инженеров, взятых накануне в плен.

Мастранджело и Паломба не дали никакого ответа или, вернее, дали ответ самый красноречивый: они задержали парламентёра.

Вечером 8 мая кардинал приказал Де Чезари выступить с остатком своей регулярной армии, присоединив часть войск нерегулярных, и обложить Альтамуру, настойчиво порекомендовав не предпринимать никаких действий до его приезда.

Все оставшиеся нерегулярные части и множество добровольцев, сбежавшихся с окрестных мест, видя, что Де Чезари двинулся во главе своей дивизии, испугались, как бы

Альтамуру не разграбили без них. Возможно, они сохранили слишком яркое воспоминание о разграблении Кротоне, чтобы допустить такую несправедливость. Во всяком случае, они самовольно снялись с лагеря и последовали за войском Де Чезари, так что Руффо остался с одной только охраной в две сотни человек и пикетом кавалерии.

Он жил в Матере во дворце герцога Сан Кандида.

Но на полпути в Альтамуру Де Чезари получил от кардинала приказ немедленно перебросить всю свою кавалерию на территорию Латерцы, чтобы схватить нескольких патриотов, посеявших там такую смуту среди населения, что роялисты были вынуждены покинуть город и искать убежища в окрестных селах и деревнях.

Де Чезари тотчас повиновался и передал командование людьми своему лейтенанту Винченцо Дуранте, который продолжал следовать прежним путем; потом, в условленный срок и в намеченном месте, то есть через два часа в таверне Канито, он устроил войскам привал.

Там к нему привели одного деревенского жителя; его приняли сначала за республиканского шпиона, но он оказался в итоге всего лишь беднягой, покинувшим свою ферму и в то же утро захваченным в плен республиканцами. Он рассказал лейтенанту Дуранте, что видел две сотни патриотов: одни верхом, а другие пешком, они держали путь на Матеру и остановились у небольшого холма вблизи большой дороги.

Лейтенант Дуранте подумал не без основания, что это ловушка, имеющая целью захватить врасплох его людей на марше и овладеть артиллерией, особенно мортирой, наводившей ужас на города, которым угрожала осада.

В отсутствие своего командира Дуранте колебался принять решение, но тут к нему подскакал верховой, посланный капитаном, командующим авангардом, и сообщил, что его отряд сражается с патриотами и просит помощи.

Тогда лейтенант Дуранте приказал своим людям ускорить шаг и вскоре столкнулся с республиканцами: избегая дорог, где их могла атаковать кавалерия калабрийцев, они шли самыми крутыми горными тропинками, чтобы в нужный момент обрушиться на арьергард санфедистов.

Последние в ту же минуту заняли позицию на вершине холма, и Фра Пачифико установил там свою батарею.

В это время капитан, командовавший кавалерией калабрийцев, бросил против патриотов цепь из сотни горцев, которые должны были атаковать альтамурцев с фронта, в то время как он со своей кавалерией отрезал бы им отступление в город.

Небольшое войско могло рассчитывать на успех, пока его план был неизвестен противнику, когда же все обнаружилось, оно стало отступать и вернулось в город.

Теперь армия санфедистов могла беспрепятственно продолжать свой путь.

К девяти часам вечера вернулся Де Чезари с кавалерией.

В это же время кардинал снова соединился со своей армией.

Между его преосвященством и главными военачальниками состоялся совет; в результате было решено немедленно атаковать Альтамуру.

На совете был установлен порядок завтрашнего движения войск; Де Чезари должен был выступить до рассвета.

Переход был совершен, и в девять утра Де Чезари уже находился на расстоянии пушечного выстрела от Альтамуры.

Часом позднее с остальной армией прибыл кардинал.

CXXX. ЗНАМЯ КОРОЛЕВЫ

Жители Альтамуры расположили свой лагерь за крепостными стенами, на вершинах холмов, окружавших город.

Руффо, чтобы ознакомиться с подходами к городу, который предстояло атаковать, решил проехать вокруг его стен. Белый конь и одеяние porporato делали кардинала хорошей мишенью.

Республиканцы узнали кардинала, и с этой минуты он стал мишенью для всех, у кого было ружье с дальним прицелом; пули дождем посыпались вокруг него.

Увидя это, Руффо остановился, поднес к глазам подзорную трубу и застыл, неподвижный и бесстрастный, среди огня.

Все, кто окружал кардинала, закричали, чтобы он отъехал, но Руффо отвечал им:

— Отъезжайте сами. Я был бы в отчаянии, если бы кого-нибудь из-за меня ранили.

— Но вы, монсиньор! Но вы! — кричали ему со всех сторон.

— О! Я — другое дело. Я заключил с пулями мирный договор. Действительно, в армии пронесся слух, что кардинал носит на себе талисман и пули не могут причинить ему вреда. Коль скоро подобной молве поверили, это усилило авторитет и популярность Руффо.

В результате разведки кардинала стало ясно, что дороги и даже все тропинки, ведущие к Альтамуре, находятся под прицелом артиллерии и, сверх того, повсюду построены баррикады.

Поэтому решили овладеть одной из высот, господствующей над Альтамурой; ее охраняли патриоты.

После кровопролитной битвы кавалерия Лечче, то есть сотня людей, которых привел с собой Де Чезари. захватила холм, где Фра Пачифико тотчас установил свою кулеврину, нацеленную на городские стены, и мортиру, нацеленную на внутренние строения города. Остальные две пушки были направлены на другие цели, но из-за их малого калибра они производили больше шума, чем вреда.

Началась канонада. Но, как ни сильна была атака, город был хорошо защищен. Альтамурцы поклялись скорее найти себе могилу под развалинами, но не сдаваться, и, казалось, были готовы сдержать свое слово. Дома рушились, разбитые и подожженные снарядами; но отцы и мужья словно забыли об опасности, угрожавшей их детям и женам, словно не слышали криков умирающих, которые взывали к ним о помощи; они оставались на своем посту, отбивая все атаки и обратив в бегство во время вылазки лучшие войска армии санфедистов, то есть калабрийцев.

Де Чезари бросился вперед со своей кавалерией и поддержал их отступление.

Только ночь прервала битву.

Альтамурцы почти до рассвета обсуждали средства защиты.

Неопытные в деле осады, они собрали лишь незначительное количество метательных снарядов. У них оставались еще ядра и картечь на один день боя, но пуль не было.

Защитники города просили жителей принести на площадь все, что было у них из свинца и плавких металлов. Одни обдирали свинец со своих окон, другие — с кровель. Несли олово, серебряную посуду. Кюре принес органные трубы из своей церкви.

В пылающих кузнечных горнах плавили свинец, олово и серебро, а литейщики отливали из сплава пули.

Ночь прошла за работой. К рассвету каждый защитник имел по сорок пуль.

Рассчитали, что метательных снарядов у артиллеристов хватит примерно на две трети дня.

В шесть утра возобновилась канонада и стрельба из ружей.

В полдень пришли объявить кардиналу, что у многих солдат из ран извлечены серебряные пули.

В три часа пополудни заметили, что альтамурцы используют вместо картечи монеты — медные, потом серебряные, потом золотые.

Метательных снарядов недоставало, и каждый приносил все, что было у него ценного из золота и серебра, предпочитая самому отдать последнее ради обороны города, чем оставить на разграбление санфедистам.

Но, восхищенный этой самоотверженностью, о чем свидетельствует его историк, кардинал рассчитал, что осажденные, истощив таким образом последние запасы, не смогут долго продержаться.

К четырем часам раздался оглушительный взрыв, как если бы стреляли из сотни ружей одновременно.

После этого огонь прекратился.

Кардинал усмотрел в этом хитрость и, судя по тому, что он видел, решил, что, если не дать республиканцам возможности бежать, они погребут себя, как поклялись, под развалинами собственного города; поэтому он сделал вид, что собирает войска в одно место с целью начать оттуда решительное нападение, и оставил свободными те ворота города, что назывались Неаполитанскими. И действительно, Никола Паломба и Мастранджело, воспользовавшись этой возможностью отступления, ушли из города первыми.

Время от времени Фра Пачифико стрелял из пушки, чтобы непрестанно держать жителей под угрозой опасности, которую те ожидали на следующий день.

Но город, окутанный печальной и таинственной тишиной, не отвечал на эти провокации. Все было там безмолвно и недвижно, как в городе мертвых.

К полуночи патруль стрелков осмелился приблизиться к городским воротам и, видя, что защиты там нет, возымел намерение поджечь их.

Каждый приступил к поискам горючих материалов. У ворот, пробитых насквозь пушечными ядрами, устроили костер и сожгли их дотла; никто и ничто со стороны города не мешало стрелкам.

Эту новость сообщили кардиналу, но он, боясь какой-нибудь ловушки, приказал не входить в Альтамуру и повелел только, чтобы не разрушить город окончательно, прекратить орудийный огонь.

В пятницу 10 мая, незадолго до рассвета, кардинал дал приказ армии выступить в боевом порядке и подойти к сожженным воротам. Но сквозь зиявший пролом не было видно никого. Улицы Альтамуры были пустынны и безмолвны, как улицы Помпеи. Тогда кардинал приказал бросить в город две бомбы и несколько гранат, ожидая, что после взрыва будет заметно какое-нибудь движение; но все было по-прежнему тихо, ничто нигде не шелохнулось. Наконец над безжизненной и мрачной пустыней взошло солнце, однако ничто не пробудилось в этой огромной могиле.

Кардинал отдал приказ трем полкам егерей войти через сожженные ворота, пересечь город с одного конца до другого и узнать, что там произошло.

Велико было его удивление, когда ему доложили, что в городе остались лишь те, кто был не в силах бежать: больные, старики, дети и девушки в монастырском пансионе.

Но вдруг все увидели человека, который возвращался из города; лицо его носило следы пережитого ужаса.

Это был капитан передовой роты, посланной кардиналом в город, — ему было приказано сделать все возможное, чтобы найти инженеров Винчи и Оливьери, так же как и парламентёра Веккьони.

Вот вести, которые он принес. Войдя в церковь святого Франциска, он обнаружил там следы свежей крови; капитан пошел по этим следам, и они привели его к склепу, полному роялистов, мертвых или умирающих от ран. То были сорок пленников, находившихся на подозрении и арестованных по приказанию Никола Паломба; все они, скованные по двое, были расстреляны в трапезной святого Франциска накануне вечером. Казнь свершилась в ту самую минуту, когда до слуха осаждающих донеслась оглушительная стрельба, за которой последовало глубокое молчание.

После этого мертвых и еще дышавших бросили всех вместе в склеп.

Это зрелище потрясло офицера, посланного в город кардиналом.

Узнав, что некоторые из несчастных еще живы, кардинал тотчас же отправился в церковь святого Франциска и приказал всех, мертвых и живых, извлечь из склепа, куда они были сброшены. Только троих, не получивших смертельных ранений, удалось выходить: они излечились совершенно. Пять или шесть других, еще дышавшие, умерли в тот же день, даже не приходя в сознание.

Трое оставшихся в живых были: отец магистр Ломастро, бывший провинциал доминиканцев, скончавшийся двадцать пять лет спустя от старости; Эммануэле де Марцио из Матеры, и парламентёр дон Рафаэлле Веккьони, служивший в военном секретариате и умерший между 1820 и 1821 годами.

Двое инженеров, Винчи и Оливьери, оказались в числе убитых.

Роялистские писатели сами признают, что разгром Альтамуры был делом ужасным.

Об этом же говорит и Винченцо Дуранте, лейтенант Де Чезари, написавший историю этой невероятной кампании 1799 года:

«Кто может без слез вспомнить скорбь и отчаяние этого несчастного города? Кто в силах описать этот нескончаемый трехдневный грабеж, который все не мог насытить жадность солдат!

Калабрия, Базиликата и Апулия обогатились трофеями Альтамуры.

Все было отнято у жителей, им оставили только горестное воспоминание об их мятеже».

В течение трех дней Альтамура исчерпала все те ужасы, которые междоусобная война, самая неумолимая из войн, приберегает для городов, взятых приступом. Оставшиеся там старики и дети были зарезаны, пансион для девушек осквернен. Либеральные писатели, и среди них Коллетта, напрасно ищут в недавних временах бедствий, подобных тому, какое испытала Альтамура; в поисках сравнений им следует обратиться к временам Сагунта и Карфагена.

Только страшный поступок, совершенный на глазах Руффо, заставил его дать приказ о прекращении резни.

В одном из домов нашли спрятавшегося там патриота и привели его к кардиналу, который, стоя на площади, в крови, среди мертвецов, в окружении сожженных и рушащихся домов, служил «Те Deum» перед наскоро сколоченным алтарем.

Этого патриота звали граф Фило.

В ту минуту, когда он бросился на колени, умоляя кардинала пощадить его жизнь, человек, назвавший себя родственником инженера Оливьери, найденного, как мы говорили, среди трупов, приблизился и выстрелил в него в упор. Граф Фило упал мертвый к ногам кардинала, и кровь его забрызгала пурпурное одеяние Руффо.

Это убийство, совершенное на глазах кардинала, побудило его дать приказ прекратить расправы. Он велел объявить сбор: все офицеры и священники получили приказание обойти город и остановить грабеж и убийства, длившиеся уже три дня.

Как только кардинал отдал этот приказ, показался верховой в мундире неаполитанского офицера, мчавшийся во весь опор. Он остановил коня перед кардиналом, соскочил на землю и почтительно подал Руффо письмо, написанное рукой королевы.

Кардинал узнал почерк, поднес письмо к губам, распечатал его и прочел следующее:

«Храбрые и благородные калабрийцы!

Мужество, доблесть и верность, которые вы проявили, защищая нашу святую католическую религию и вашего доброго короля и отца, данного вам самим Господом Богом, чтобы царствовать над вами, руководить вами и делать вас счастливыми, вызвало в нашей душе чувство столь большой благодарности и живейшего удовлетворения, что нам захотелось вышить для вас нашими собственными руками знамя, которое мы вам посылаем. [45]

Это знамя послужит ясным доказательством нашей искренней любви и признательности за вашу верность; но в то же время оно должно побуждать вас самым решительным образом продолжать действовать с неизменной храбростью и рвением до тех пор, пока не будут рассеяны и побеждены враги государства и нашей пресвятой религии, пока наконец вы, ваши семьи, отечество не смогут мирно наслаждаться плодами ваших трудов и мужества под покровительством вашего доброго короля и отца Фердинанда и всех нас; мы же никогда не перестанем находить возможности доказывать вам, что неизменно храним в сердце память о ваших славных подвигах.

Продолжайте же, храбрые калабрийцы, сражаться с присущей вам доблестью под этим знаменем, на котором мы собственноручно вышили крест и девиз — славный знак нашего искупления. Помните, благочестивые воины, что под защитой такого девиза вы не можете не прийти к победе. Да ведет он вас вперед! Без страха бросайтесь в битву и верьте, что враг будет побежден.

А мы тем временем с чувством глубокой благодарности будем молить Всевышнего, подателя всех благ, чтобы он смилостивился и помог нам в первую очередь в делах его чести, его славы и вашего и нашего спокойствия.

Полная признательности, неизменно

Ваша благодарная и добрая мать Мария Каролина. Палермо, 30 апреля».

После подписи королевы, на той же линии, стояли следующие имена:

«Мария Клементина,

Леопольдо Бурбон,

Мария Кристина,

Мария Амелия [46],

Мария Антония».

Пока кардинал читал письмо, посланец развернул знамя, которое было вышито королевой и молодыми принцессами и оказалось поистине великолепным.

Оно было из белого атласа; с одной стороны на нем был вышит герб неаполитанских Бурбонов с надписью: «Моим дорогим калабрийцам», с другой — крест со священным девизом лабарума императора Константина: «In hoc signo vinces!»

Шипионе Ламарра, привезший знамя, был рекомендован кардиналу письмом королевы как храбрый и превосходный офицер.

Руффо приказал трубить в трубы и бить в барабаны, собрал всю армию и среди трупов, рушащихся домов, дымящихся развалин громким голосом прочел калабрийцам присланное ему письмо, затем развернул королевское знамя, которое должно было вести их к новым грабежам, новым убийствам и новым пожарам, что крест, казалось, одобрял, а Господь Бог благословлял!

«Тайна!» — сказали мы; вновь повторяем: «Тайна!»

CXXXI. НАЧАЛО КОНЦА

Пока эти важные события совершались в Терра ди Бари, Неаполь стал свидетелем происшествий не менее важных.

Как выразился Фердинанд в постскриптуме к одному из своих писем, император Австрийский решил наконец сдвинуться с места.

Это движение оказалось гибельным для французской армии. Император ждал русских и был прав.

Суворов, еще воодушевленный своими победами над турками, пересек Германию и, пройдя ущельями гор Тироля, вошел в Верону, принял командование над объединенными армиями, получившими теперь название армии австрийско-русской, и овладел Брешией.

Французские войска, кроме того, были разбиты при Штоккахе в Германии и при Маньяно в Италии.

Макдональд, как мы сказали, занял пост Шампионне.

Но тот, кто сменяет, не всегда заменяет. Обладая высокими воинскими доблестями, Макдональд не располагал умением мягко и по-дружески обращаться с людьми — качеством, которое снискало Шампионне широкую популярность в Неаполе.

Однажды Макдональду сообщили, что на Старом рынке лаццарони подняли бунт.

Эти люди — потомки тех, что восстали с Мазаньелло, грабили и убивали под его началом, после этого они без стыда и совести прикончили или, во всяком случае, дали убить самого Мазаньелло, а потом протащили его труп по грязи и бросили голову в сточную канаву; потомки тех, что спустя недолгое время, в силу непостижимых и, тем не менее, характерных для южан противоречивых побуждений, собрали части его растерзанного тела, уложили на позолоченные носилки и предали земле с почестями, подобающими разве что святому; лаццарони, в 1799 году все те же, что и в 1647-м, собрались, разоружили национальную гвардию и с ружьями бросились к порту, чтобы поднять восстание среди моряков.

Макдональд в этих обстоятельствах последовал традициям Шампионне. Он послал за Микеле и обещал ему чин и жалованье командира легиона и мундир еще более блестящий, чем тот, что он носил, если ему удастся усмирить восстание.

Микеле вскочил на коня, въехал в толпу лаццарони и с присущим ему красноречием убедил их сложить оружие и разойтись по домам.

Усмиренные бунтовщики отправили к Макдональду депутатов просить прощения.

Макдональд сдержал обещание, данное Микеле, назначил его командиром легиона и подарил ему великолепный мундир, в котором тот немедленно выехал показаться народу.

Это было в тот самый день, когда в Неаполе узнали о поражении при Маньяно, об отступлении, последовавшем за ним, и о вызванной этим отступлением утрате линии обороны вдоль Минчо.

Макдональд получил приказ соединиться в Ломбардии с французской армией, отступившей перед австрийско-русской. К несчастью, он не мог выполнить этот приказ. Мы знаем, что перед отъездом Шампионне отправил французский корпус в Апулию, а неаполитанский — в Калабрию.

Нам известно также, чем закончились эти походы: Бруссье и Этторе Карафа стали победителями, Скипани был побежден.

Макдональд тотчас разослал приказ всем французским корпусам, расположенным вокруг Неаполя, сосредоточиться в Казерте.

По мере того как республиканцы отступали, санфедисты продвигались вперед и вокруг Неаполя стягивалось кольцо бурбонских войск. Фра Дьяволо был в Итри; Маммоне с двумя своими братьями — в Соре; Пронио — в Абруцци, Шьярпа — в Чиленто; наконец, Руффо и Де Чезари шли широким фронтом, занимая всю Калабрию, протягивая через Ионическое море руку русским и туркам и через Тирренское — англичанам.

Тем временем депутаты, посланные в Париж получить признание Партенопейской республики и заключить с Директорией оборонительный и наступательный союз, вернулись в Неаполь. Однако положение Франции было не столь уж блистательным, чтобы оборонять Неаполь, а положение Неаполя не было достаточно прочным, чтобы наступать на врагов Франции.

Вот почему французская Директория велела передать Неаполитанской республике то, что одно государство говорит другому в крайних обстоятельствах, несмотря на связывающие их договоры, а именно: «Каждый за себя». Все, что Директория могла сделать, — это уступить Неаполю гражданина Абриаля, человека сведущего в таких делах, для лучшей организации Республики.

В то время, когда Макдональд готовился тайно повиноваться полученному секретному приказу отступать и собирал своих солдат в Казерте под предлогом, что их слишком изнеживают неаполитанские развлечения, стало известно, что пятьсот роялистов и значительно превосходящий их числом английский корпус высадились у Кастелламмаре. Под защитой английского флота это войско завладело городом и малым фортом, его оплотом. Так как этой высадки не ожидали, то в форте находилось только тридцать французов. Они сдались с условием, что им позволят удалиться с воинскими почестями.

Город же был захвачен врасплох и не мог поставить своих условий, а потому оказался отданным на разграбление.

Когда о том, что случилось в Кастелламмаре, узнали крестьяне Леттере и Граньяно, жители окрестных гор, недалеко ушедшие от пастухов времен древних самнитов, они спустились с гор и в свою очередь принялись грабить город.

Все патриоты или те, кого объявили таковыми, были убиты; кровь породила жажду крови; даже гарнизон, несмотря на капитуляцию, был перерезан.

Эти события происходили накануне того дня, когда Макдональд должен был покинуть Неаполь с французской армией, но они изменили его намерения. Храбрый генерал не хотел, чтобы показалось, будто уйти из Неаполя его побудил страх. Он стал во главе своей армии и двинулся прямо на Кастелламмаре. Англичане тщетно пытались огнем со своих судов помешать движению колонны. Под этим огнем Макдональд взял обратно город и форт, оставил там гарнизон уже не из французов, а из неаполитанских патриотов и в тот же вечер, вернувшись в Неаполь, привез в дар национальной гвардии три знамени, семнадцать пушек и триста пленных.

На следующий день он объявил, что отправляется в лагерь под Казертой, где хочет заняться со своими войсками большими подготовительными маневрами; он обещал, что всегда будет готов вернуться защищать Неаполь, и просил присылать ему каждый вечер донесения о событиях дня.

Он давал понять, что для Республики наступила пора воспользоваться всей полнотой своей свободы, действовать собственными силами и завершить революцию, начатую в столь счастливый час. Итак, он оставил неаполитанцев, чтобы они, руководствуясь советами Абриаля, сами подавили восстание и создали правительство.

Вечером 6 мая, когда Макдональд был занят составлением письма к коммодору Трубриджу (генерал взывал к его человеколюбию и заклинал приложить все силы, дабы погасить гражданскую войну, вместо того чтобы ее разжигать), ему доложили о приходе бригадира Сальвато.

За два дня до того, при взятии Кастелламмаре, Сальвато проявил чудеса храбрости на глазах главнокомандующего. Пять неприятельских пушек из семнадцати были захвачены его бригадой. Одно из трех знамен взято им самим.

Мы уже знаем нрав Макдональда, более резкий и суровый, чем характер Шампионне; но Макдональд, сам храбрый до безрассудства, был справедливым и достойным ценителем отваги других.

При виде входящего Сальвато Макдональд протянул ему руку.

— Господин командир бригады, — сказал он, — я не успел ни на поле боя, ни после высказать вам всех тех похвал, что вы заслужили; но я сделал лучше: я потребовал для вас у Директории чин бригадного генерала, а пока поручаю вам командование дивизией генерала Матьё Мориса, которого серьезная рана удерживает сейчас от участия в сражениях.

Сальвато поклонился.

— Увы, генерал, — сказал он, — быть может, я дурно отплачу за вашу доброту, но в случае если, как говорят, вы будете отозваны в Центральную Италию…

Макдональд пристально посмотрел на молодого человека.

— Кто говорит об этом, сударь? — спросил он.

— Ну, полковник Межан, например, которого я ветретил, когда он запасался провиантом для замка Сант'Эльмо; он сказал мне, отнюдь не делая из этого тайны, что вы оставили его в крепости с пятью сотнями людей.

— Должно быть, у этого человека очень влиятельные покровители, если он так легко играет подобными тайнами, — ответил Макдональд, — особенно после того как ему запретили под страхом смерти говорить об этом кому бы то ни было.

— Простите, генерал: я не знал этого обстоятельства, а то, признаюсь, никогда не назвал бы имени Межана.

— Хорошо. Но вы собирались мне что-то сказать о том случае, если я буду отозван в Центральную Италию?

— Я собирался сказать, генерал, что я уроженец этой несчастной страны, которую вы покидаете; лишенная помощи французов, она будет нуждаться в помощи всех своих сыновей и особенно в их преданности. Не могли бы вы, генерал, покидая Неаполь, оставить мне командование Кастель делл'Ово или Кастель дель Кармине, подобно тому как вы поручили полковнику Межану командование замком Сант'Эльмо?

— Я поручил Межану командовать замком Сант'Эльмо по приказу Директории. В этом приказе точно указано количество людей, которых я должен там оставить, и названо имя человека, кому надлежит их поручить. Но, не имея подобных указаний относительно вас, я не могу лишить армию одного из ее лучших офицеров.

— Генерал, — ответил Сальвато таким же твердым тоном, каким говорил с ним Макдональд и к какому так мало приучил его Шампионне, обращавшийся с ним как с сыном, — генерал, ваши слова приводят меня в отчаяние, потому что, убежденный в необходимости остаться в этой стране и не в силах забыть, что я прежде неаполитанец, чем француз, и мой долг перед Неаполем выше, чем долг перед Францией, я буду вынужден подать в отставку, в случае если получу от вас формальный отказ оставить меня здесь.

— Простите, сударь, — промолвил Макдональд, — я понимаю ваше положение тем лучше, что, если вы неаполитанец, то я ирландец и, хотя рожден во Франции, где мои родители поселились с давних пор, если бы оказался в Дублине в тех же условиях, в каких вы находитесь в Неаполе, быть может, воспоминание об отчизне пробудилось бы и в моем сердце, заставив меня обратиться к вам с такою же просьбой, с какой вы сейчас обращаетесь ко мне.

— Значит, вы принимаете мою отставку, генерал?

— Нет, сударь; но я даю вам трехмесячный отпуск…

— О генерал! — вскричал Сальвато.

— Через три месяца для Неаполя все будет кончено…

— Как понимать это, генерал?

— Очень просто, — отвечал Макдональд с печальной улыбкой. — Я хочу сказать, что через три месяца король Фердинанд будет восстановлен на троне, а патриоты убиты, перевешаны или сосланы. В течение этих трех месяцев, сударь, посвятите себя защите вашей отчизны. Франция не будет иметь никакого отношения к тому, что вы будете делать, а если и сочтет, что это ее касается, то, вероятно, ей придется это только одобрить; и если за эти три месяца вас не убьют и не повесят, возвращайтесь, чтобы занять место среди нас, рядом со мною, если это возможно, и в том чине, какой вы занимаете в армии сейчас.

— Генерал, — сказал Сальвато, — вы даете мне больше, чем я смел надеяться.

— Потому что вы из тех людей, сударь, кого никогда нельзя вознаградить достаточно. Не можете ли вы рекомендовать мне кого-нибудь из ваших друзей, кто мог бы на время вашего отсутствия принять командование вашей бригадой?

— Генерал, признаюсь, что мне доставило бы большое удовольствие, если бы на мое место заступил мой друг Вильнёв, но…

Сальвато заколебался.

— Но? — повторил Макдональд.

— Но Вильнёв был адъютантом генерала Шампионне, и, может быть, эта должность сейчас послужит ему плохой рекомендацией.

— Для Директории, сударь, возможно; но для меня нет лучшей рекомендации, чем патриотизм и мужество. Вы сами доказательство тому, ведь если господин де Вильнёв был адъютантом генерала Шампионне, то и вы были его адъютантом, и в этом звании, мне помнится, вы храбро сражались при Чивита Кастеллана. Напишите сами своему другу Вильнёву, что я поспешил принять вашу рекомендацию и доверить ему временное исполнение обязанностей командира бригады.

И он жестом предложил молодому человеку воспользоваться столом, за которым писал, когда Сальвато вошел в комнату.

Молодой человек сел к столу и рукою, дрожавшей от охватившей его радости, написал Вильнёву несколько строк.

Затем он поставил свою подпись, запечатал конверт, написал адрес и уже собирался встать, когда Макдональд положил ему на плечо руку и удержал на месте.

— А теперь окажите мне услугу.

— Приказывайте, генерал.

— Вы неаполитанец, хотя, если послушать, как вы говорите по-французски или по-английски, можно подумать, что вы по рождению француз или англичанин, значит, вы должны говорить на родном языке по меньшей мере так же правильно, как на иностранных. Так что окажите мне любезность перевести на итальянский язык воззвание; я вам сейчас его продиктую.

Сальвато сделал знак, что готов повиноваться.

Макдональд выпрямился во весь свой высокий рост, оперся рукою на спинку кресла, в котором сидел молодой офицер, и стал диктовать:

«Неаполь, 6 мая 1799 года.

Каждый восставший город будет сожжен, и по его развалинам пройдут плугом».

Сальвато посмотрел на Макдональда.

— Продолжайте, сударь, — спокойно сказал тот. Сальвато кивнул в знак готовности. Макдональд продолжал:

«Кардиналы, архиепископы, епископы, аббаты, словом, все служители культа будут рассматриваться как виновники возмущений во всех провинциях и городах, где они находятся, и преданы смерти.

Каждый мятежник будет казнен.

Потеря жизни повлечет за собой конфискацию имущества».

— Ваши законы суровы, генерал, — улыбаясь, заметил Сальвато.

— Прежде всего, сударь, — отвечал Макдональд, — в отношении революций я придерживаюсь мнения Сен-Жюста, который сказал: «Тот, кто не роет глубоко, роет себе могилу», но, составляя эту декларацию, я преследую совсем другую цель — она от вас ускользает, молодой человек.

— Какую же? — спросил Сальвато.

— А ту, что Партенопейская республика, если она хочет продержаться, будет вынуждена прибегать к самым суровым мерам, хотя, может быть, даже это ее не спасет. Что ж, мне кажется, в случае реставрации будет неплохо, если те, кто станет прибегать к подобным жестокостям, смогут свалить их на меня. Будучи далеко от Неаполя, я, быть может, окажу ему последнюю услугу и спасу голову кому-нибудь из его сыновей, приняв на себя эту ответственность. Подайте мне перо, сударь, — сказал главнокомандующий.

Сальвато встал и передал перо генералу. Макдональд подписал стоя и, повернувшись к Сальвато, сказал:

— Итак, решено, через три месяца, если вас не убьют, не возьмут в плен и не повесят…

— Через три месяца, генерал.

— Сегодня же, когда господин де Вильнёв придет вас благодарить, он принесет вам бумагу на отпуск.

И он протянул Сальвато руку, которую тот с благодарностью пожал.

На другой день, 7 мая, Макдональд с французской армией покинул Казерту.

CXXXII. ПРАЗДНИК БРАТСТВА

В «Памятных записках для изучения истории последних революций в Неаполе» говорится так:

«Невозможно описать радость, охватившую патриотов после ухода французов. Поздравляя друг друга и обнимаясь, патриоты говорили, что только с этой счастливой минуты они стали действительно свободны и их любовь к отечеству, выражаясь в этих словах, дошла до высшей степени энтузиазма и неистовства».

И действительно, был момент, когда в Неаполе возобновились безумства 1792 — 1793 годов, безумства, к счастью, не кровавые, но такие, в которых, возвеличивая патриотизм, смешное уживалось с возвышенным. Граждане, имевшие несчастье носить имя Фердинанд, весьма распространенное в силу верноподданнического низкопоклонства, или же имя всякого другого короля, просили у республиканского правительства разрешения судебным порядком изменить свое имя, не желая иметь ничего общего с тираном. [47] В свет выходили тысячи памфлетов, разоблачавших альковные тайны двора Фердинанда и Каролины. То вдруг с речью к народу обращался Себето, маленький ручеек, который впадал в море у моста святой Магдалины и, подобно древнему Скамандру, брал слово, чтобы стать на сторону народа; то в глаза всем бросались слова, начертанные на стене церкви дель Кармине: «Esci fuori Lazzaro!» («Восстань, Лазарь, и изыди из гроба твоего»). Всем было понятно, что в существующих обстоятельствах имя Лазарь означало лаццароне и под этим словом разумели лаццароне Мазаньелло. Элеонора Пимен-тель в своем «Партенопейском мониторе» возбуждала пыл патриотов и клеймила Руффо как главаря разбойников и убийц, каковым вследствие рвения республиканского автора он и по сей день представляется потомству. Женщины, воодушевленные г-жой Пиментель, по-своему проявляли патриотизм, предпочитая любовь якобинцев любви знатных поклонников. Некоторые из них обращались к народу с речами и с балконов своих дворцов разъясняли ему его интересы и обязанности, тогда как Микеланджело Чикконе, друг Чирилло, продолжал переводить на неаполитанское наречие Евангелие — эту великую книгу, пронизанную духом демократизма, — соглашая с принципом свободы правила христианского вероучения. В то время как другие священники сражались против республиканских принципов в церквах и исповедальнях, прибегая к угрозам, чтобы запугать женщин, и к обещаниям, чтобы подкупить мужчин, отец Бенони, францисканский монах из Болоньи, воздвиг себе кафедру посреди Королевской площади, у подножия дерева Свободы, как раз там, где Фердинанд, устрашенный бурей, поклялся возвести храм святому Франциску Паоланскому, если Провидение когда-нибудь возвратит ему трон.

Там с распятием в руках Бенони сравнивал те высокие заповеди, с которыми Христос обращался к народам и царям, с правилами, что в течение веков цари диктовали народам, этим дремлющим львам, которые терпели это веками. Сейчас, когда они были разбужены и готовы взреветь и растерзать врага, он объяснял одному из этих народов-львов догмат триединства, совершенно неизвестный в ту эпоху и едва различимый сегодня: «Свобода, равенство и братство».

Кардинал-архиепископ Капече Дзурло, то ли из страха, то ли по убеждению, согласился с принципами священников-патриотов и приказал в молитвах вместо «Domine salvum fac regem» [48] читать «Domine salvum fac rempublicam» [49]. Он пошел еще дальше: объявил в энциклике, что враги нового правительства, каким бы то ни было образом действующие ему во вред, не получат отпущения грехов, за исключением in extremis. Он распространял отлучение от

Церкви даже на тех, кто, зная о существовании заговорщиков, заговоров или складов оружия, не доносил об этом.

В театрах, наконец, шли только те трагедии или драмы, в которых героями были Брут, Тимолеон, Гармодий, Кассий или Катон.

Четырнадцатого мая, во время одного из таких спектаклей, в Неаполь пришла весть о взятии и опустошении Альтамуры. Актер, исполнявший главную роль, вышел на сцену не только объявить эту новость, но и рассказать о страшных событиях, последовавших за падением республиканского города. Чувство невыразимого ужаса охватило присутствующих; зрители вскочили со своих мест, словно под действием электрического разряда, и все голоса слились в единый крик: «Смерть тиранам! Да здравствует свобода!»

В ту же минуту оркестр сам, без всяких приказов, грянул, как гром, неаполитанскую «Марсельезу» — это был «Гимн свободе» Винченцо Монти, текст которого Элеонора Пиментель читала вслух в салоне герцогини Фуско накануне того дня, когда был основан «Партенопейский монитор».

На этот раз опасность приподняла скрывавшую ее призрачную завесу и явила свое страшное лицо. Она не теряла больше времени на напрасные слова. Следовало действовать.

Сальвато, пользуясь предоставленной ему временной свободой, первый подал пример. С риском попасть в руки разбойников, он, снабженный полномочиями своего отца, отправился в графство Молизе и там с помощью как арендаторов, так и управляющих собрал сумму около двухсот тысяч франков, затем возвратился в Неаполь и составил полк калабрийских добровольцев, назвав его «Калабрий-ский легион». Это все были ярые поборники свободы, личные враги Руффо; каждый хотел отомстить за чью-нибудь смерть санфедистам или самому кардиналу, кровью смыть кровь. Слова, начертанные на их знамени, означали страшную клятву, которую они дали:

«ОТОМСТИТЬ, ПОБЕДИТЬ ИЛИ УМЕРЕТЬ!»

Герцог Роккаромана, воодушевленный этим примером (так, по крайней мере, думали), оставил наконец свой гарем на спуске Джиганте и попросил разрешения набрать кавалерийский полк. Разрешение ему дали.

Скипани собрал остатки своего армейского корпуса, разгромленного и рассеявшегося, разделил его на два легиона: первый поручил калабрийцу Спано, учитывая долгие

годы его службы в низших чинах в армии, а командование другим — генералу Вирцу, бывшему швейцарскому полковнику на службе короля Фердинанда. Вирц счел себя свободным от присяги королю ввиду его бегства и, вспомнив свое демократическое происхождение, вступил в ряды защитников Республики.

Абриаль, со своей стороны, добросовестно выполнял обязанности, возложенные на него Директорией.

Он предоставил законодательную власть двадцати пяти гражданам, исполнительную — пяти и составил министерство из четырех человек.

Тех, кто должен был войти в каждый из этих властных органов, он избрал сам.

В числе новых избранников, большинство которых поплатились жизнью за эту высокую честь, был один из наших старых знакомых — доктор Доменико Чирилло.

Когда ему объявили о том, что выбор посланца Директории пал на него, доктор ответил:

— Опасность велика, но честь еще выше. Я посвящаю Республике свои слабые таланты, свои силы, свою жизнь.

Мантонне тоже работал день и ночь, спеша реорганизовать армию. Через несколько дней она действительно была создана заново, готовая двинуться против кардинала, приближение которого ощущалось все острее с каждой минутой.

Но перед этим военный министр, обладавший великодушным сердцем, захотел устроить для города зрелище, которое одновременно ободрило бы его и воодушевило.

Он объявил о празднике Братства.

В назначенный день город проснулся от звона колоколов, грохота пушек и звуков барабанов, как это бывало в самые счастливые дни.

Вся пехота национальной гвардии получила приказ выстроиться вдоль улицы Толедо; вся конница национальной гвардии — расположиться в боевом порядке на Дворцовой площади; вся регулярная пехота — собраться на площади Кастелло.

Заметим мимоходом, что, может быть, в мире не найдется ни одной столицы, где национальная гвардия была бы так хорошо организована, как в Неаполе.

Вокруг дерева Свободы было оставлено большое пустое пространство; в десяти шагах от него сложили костер.

К одиннадцати утра, в один из последних чудесных майских дней, все окна Неаполя были расцвечены республиканскими флагами, а женщины, разукрасившие эти окна, размахивали платками и кричали: «Да здравствует Республика!» И вот в начале улицы Толедо показался огромный кортеж.

Впереди под предводительством генерала Мантонне шли все члены нового правительства, назначенные Абриалем.

Позади них двигалась артиллерия; следом несли три знамени, захваченные у роялистов — одно у англичан, два других у санфедистов, — затем около полутысячи портретов королевы и короля, собранных отовсюду и предназначенных к сожжению; шествие замыкали скованные по двое пленники из Кастелламмаре и соседних деревень.

За ними следовала толпа, полная ненависти и жажды мести. Раздавались вопли: «Смерть санфедистам!», «Смерть роялистам!» Эти люди с их кровожадными понятиями не могли себе представить, что узников вывели из тюрьмы не затем, чтобы перерезать им горло.

Кстати, таково же было и убеждение несчастных пленников; за исключением нескольких человек, казалось бросающих вызов своим будущим палачам, они шли, рыдая, с поникшими головами.

Мантонне произнес речь перед армией, чтобы напомнить о ее долге в дни нашествия врага.

Представитель от правительства обратился с речью к народу, призывая его уважать жизнь и собственность ближних.

Потом зажгли костер.

Тогда министр финансов приблизился к огню и бросил туда ворох банковских билетов, всего на сумму шесть миллионов франков; это были сбережения, которые, несмотря на нищету общества, правительство сумело накопить за два месяца.

После банковских билетов в огонь полетели портреты.

Они, от первого до последнего, были сожжены под крики «Да здравствует Республика!»

Но когда пришла очередь предать огню знамена, народ кинулся на тех, кто их нес, вырвал из рук, протащил по грязи и кончил тем, что разодрал их в мелкие клочья, которые солдаты нацепили на штыки.

Оставались пленные.

Им велели приблизиться к костру, собрали всех у дерева Свободы, окружили кольцом штыков, и в ту минуту, когда узникам оставалось ждать только смерти, когда народ, сверкая глазами, уже готов был схватиться за ножи, Мантонне воскликнул:

— Цепи долой!

Тотчас самые знатные дамы Неаполя — герцогиня де Пополи, герцогиня де Кассано, герцогиня Фуско, Эдеоноpa Пиментель — устремились к дереву Свободы; под крики «ура!», «браво!», среди всеобщего потрясения и слез они освободили от оков триста пленников, получивших помилование под крики «Пощады!» и тысячу раз повторенные восклицания «Да здравствует Республика!».

В ту же минуту в круг вступили другие дамы со стаканами и с бутылками в руках, и бывшие пленники, протянув к дереву Свободы освобожденные от цепей руки, выпили за здоровье и успех тех, кто сумел их победить и, что еще труднее, кто умел прощать.

Это торжество, как мы сказали, было названо праздником Братства.

Вечером Неаполь был великолепно иллюминирован.

Увы! Это был для столицы последний праздник: на следующий день начался отход французской армии, а затем наступили дни траура.

Последние часы этого великого дня были омрачены печальным событием.

К пяти вечера пришло известие, что герцог Роккаромана, получивший позволение набрать кавалерийский полк, перешел вместе с ним на сторону роялистов.

Часом позднее на ту же площадь Кастелло, где только что освободили пленных и где они сами пили за спасение Республики, явился его брат Николино Караччоло.

Он пришел опустив голову, с краской стыда ни лице. Дрожащим голосом он заявил неаполитанской Директории, что преступление брата столь велико в его собственных глазах, что, как в древние времена, вину должен искупить невиновный. Поэтому он явился спросить, куда ему отправиться в тюрьму, чтобы там отбыть наказание, какое вынесет военный трибунал, ибо только он один может смыть позор, который навлекла на их род измена брата.

Если же, напротив, Республика сохранила к нему доверие, он доказал бы, что он ее сын, а не его брат Роккаромана, и создал бы полк, чтобы сражаться против своего брата.

Единодушные рукоплескания встретили предложение молодого патриота. Все с воодушевлением подали голос за то, чтобы такое позволение было ему дано. Наконец правительство Директории единогласно решило, что преступление Роккаромана — личная вина изменника и она никак не должна отразиться на членах его семьи.

И действительно, Николино сдержал слово: он набрал на свои средства гусарский полк, с которым мог принять участие в последних битвах Республики как храбрый и верный патриот.

CXXXIII. ФРАНЧЕСКО КАРАЧЧОЛО

Имя Николино Караччоло, только что произнесенное нами, напоминает, что пора вернуться к одному из главных действующих лиц нашей истории, давно уже нами забытому, к адмиралу Франческо Караччоло.

Забытому? Нет. Мы не правы, употребив это выражение: никто из действующих лиц нашего долгого повествования нами не забыт. Все дело в том, что нам, как, впрочем, и читателю, не дано одновременно удерживать в поле зрения всех героев и все события, о которых следует рассказать. Наш кругозор вмещает одновременно лишь определенное число персонажей, так что одни, появляясь, должны по необходимости оттеснить других на задний план до той минуты, пока ход событий не выведет их снова на свет и не заставит в свою очередь заслонить собою тех, чье место они заняли, отодвинув их в полутень или в полную тьму.

Адмирал Франческо Караччоло очень хотел бы остаться в такой тьме или хотя бы в такой полутьме, но для человека его достоинств это было невозможно. Блокированный со стороны моря, в то время как реакция шаг за шагом приближалась к нему с суши, Неаполь, видевший, как на глазах короля Нельсон уничтожил флот, так дорого стоивший неаполитанскому народу, решил снова создать хотя бы слабую замену своей потерянной великолепной флотилии, оснастив несколько канонерских лодок, с помощью которых он мог помочь крепостным пушкам воспротивиться высадке врага.

Единственный в Неаполе морской офицер, обладавший неоспоримыми и никем не оспариваемыми достоинствами, столь важными в данных обстоятельствах, был Франческо Караччоло. Поэтому, как только республиканское правительство решило подготовить средства морской обороны, какими бы они ни были, оно остановило свой выбор на Караччоло не только для того, чтобы сделать его министром морского ведомства, но еще и затем, чтобы поручить ему как адмиралу командование теми несколькими судами, которые он как министр сможет спустить на воду.

Вначале Караччоло заколебался: перед ним встал выбор между спасением родины и личной безопасностью. Слишком велик был риск, которому он подвергся бы, приняв сторону Республики. К тому же личные чувства, знатное происхождение, среда, в которой он жил, влекли его скорее к роялистским принципам, чем к демократическим. Но Мантонне и его товарищи так настойчиво уговаривали Караччоло, что он уступил, признаваясь, что делает это неохотно и вопреки своим внутренним склонностям.

Однако мы знаем, как глубоко был оскорблен Франческо Караччоло предпочтением, отданным Нельсону при переезде королевской семьи на Сицилию. Присутствие на борту его судна наследного принца герцога Калабрийского казалось ему скорее случайностью, чем милостью, и зародившееся в глубине его сердца мстительное чувство, в котором он не признавался даже самому себе, скрывая его под именем любви к отчизне, побуждало к тому, чтобы заставить своих монархов раскаяться в выказанном ему пренебрежении.

Вот почему, перейдя на сторону Республики, он служил ей не только как честный, но еще и как талантливый человек, каким он и был в действительности. Он вооружил как можно лучше и с изумительной быстротою дюжину канонерских лодок и, присоединив к ним те, которые велел выстроить заново, и еще три судна, которые комендант порта Кастелламмаре спас от сожжения, составил небольшую флотилию из тридцати судов.

Адмирал выжидал только случая, чтобы наиболее выгодным образом схватиться с англичанами, но однажды утром он заметил, что вместо двенадцати-пятнадцати английских судов, еще накануне блокировавших Неаполитанский залив, там оставалось не больше трех — четырех: остальные ночью исчезли.

Теперь нам пора перенестись из Неаполя в Палермо: посмотрим, что там произошло со дня отправки королевского знамени.

Читатель помнит, что коммодор Трубридж, идя навстречу потребности населения видеть повешенными десять — двенадцать республиканцев, просил короля прислать обратным рейсом «Персея» судью и что, после того как король написал об этом президенту Кардилло, тот назвал ему советника Спецьяле как человека, на которого можно положиться.

Перед отъездом Спецьяле получил особую аудиенцию у короля и королевы; они дали ему свои указания, после чего он, как и просил Трубридж, прибыл на Искью обратным рейсом «Персея».

Прежде всего он присудил к смертной казни беднягу-портного, вся вина которого заключалась в том, что он снабжал республиканскими мундирами чиновников нового муниципалитета.

Впрочем, чтобы дать читателям понятие о том, кем был Спецьяле в нравственном отношении, лучше предоставить слово Трубриджу, как известно не питавшему нежных чувств к республиканцам.

Вот несколько писем коммодора Трубриджа; мы переводим их с оригинала, чтобы предложить вниманию читателей.

Как и те, что мы уже приводили, они адресованы адмиралу Нельсону.

«На борту корвета «Каллоден «, в виду острова Прочида.

13 апреля 1799 года.

Судья прибыл.

Должен сказать, что он произвел на меня впечатление самого злобного существа, какое я когда-либо видел. У него такой вид, словно он совершенно потерял рассудок. Он заявил, что ему указали (кто?) на шестьдесят провинившихся семей и что теперь ему совершенно необходим епископ, чтобы лишать сана священников, поскольку иначе он не может дать приказ их казнить. Я сказал ему: «А вы их вешайте, и, если найдете, что веревка недостаточно лишила их сана, тогда посмотрим «.

Трубридж».

Это требует объяснения. Мы даем его, сколь бы ужасно оно ни было и какие бы воспоминания ни пробудило.

Действительно, в Италии — не знаю, то же ли самое происходит во Франции и был ли Верже перед казнью лишен сана, — в Италии особа священнослужителя неприкосновенна и, пока епископ не отлучил его от Церкви, палач не может тронуть его, какое бы преступление он ни совершил.

Известно, что Трубридж пустил всю свою свору шпионов и сбиров, как он сам говорил, шестьдесят швейцарцев и триста верноподданных, по следу одного несчастного священника-патриота, которого звали Альбавена. При этом Трубридж сказал: «Я надеюсь, что до конца дня он будет здесь, живой или мертвый». Эти надежды оправдались: Альбавену доставили коммодору Трубриджу живым.

Он думал, что с этой минуты все будет очень просто: надо будет только передать священника в руки Спецьяле, который передаст его в руки палача, тот его повесит, и на этом дело кончится.

Еще на полдороге к виселице все было так, как предполагал Трубридж, но в момент самой казни оказалось, что на веревке имеется узел.

Палач, будучи католиком, знал то, чего не знал протестант Трубридж, и он заявил, что не может вешать священника, прежде чем тот будет лишен духовного сана.

Пока шло это маленькое препирательство, Трубридж, этого обстоятельства еще не знавший, написал Нельсону второе письмо, датированное 18 апреля:

«Любезный друг,

два дня тому назад ко мне явился судья с предложением вынести необходимые приговоры; правда, он дал мне понять, что такой порядок судопроизводства, быть может, не совсем правилен. Я мог заключить из его слов, что ему велено действовать незамедлительно и по моим указаниям. О-о!

Я сказал ему, что в отношении последнего он ошибается, потому что речь идет об итальянских подданных, а не об английских.[50]

Вообще же его манера судить весьма любопытна. Обвиняемые обычно при сем не присутствуют, так что вся процедура, как нетрудно понять, быстро заканчивается. Из всего этого, дорогой лорд, я уяснил одно: они хотят свалить на нас самую отвратительную часть дела. Но я на это не пойду. Вы будете у меня действовать по закону, господин судья, или я вас вышибу вон!

Трубридж».

Как видим, достойный англичанин, с удовлетворением приветствовавший голову дона Карло Гранозио словами: «Веселый товарищ! Жаль, что придется с ним расстаться!» — уже раздражен чрезмерным рвением Спецьяле. Дело

О лишении священника духовного сана, как мы сейчас увидим, изрядно его разозлило.

Седьмого мая Трубридж пишет Нельсону:

«Милорд, у меня был долгий разговор с нашим судьей; он сказал, что на будущей неделе закончит все свои операции и что отнюдь не в обычае его коллег, а следовательно, и не в его привычках отступать, не осудив. Он добавил, что после произнесения приговоров осужденным, он немедленно сядет на военное судно. Он мне также сказал, что, поскольку нет епископа, который лишал бы священнослужителей сана, их отправят на Сицилию, где лишать сана их будет сам король; оттуда же их снова препроводят к нам, чтобы здесь повесить. И знаете ли, где он рассчитывает совершать эти дела ? На английском корабле! Goddam! [51] Но это еще не все. Оказалось, что палач, не имея опыта, вешает плохо, при этом кричит не только сам казнимый, но кричат и помощники палача. Кого, вы думаете, он приходил у меня просить? Вешателя! Вешателя — у меня! Вы понимаете? О! На этот раз я отказался наотрез. Если нет палача ни на Прочиде, ни на Искье, пусть присылают из Палермо. Я вижу этих людей насквозь. Они будут убивать, а кровь пусть прольется на нас! Нельзя себе и представить, как этот человек ведет судебный процесс и как он допрашивает свидетелей! Почти никогда обвиняемые не предстают перед судом, чтобы выслушать свой приговор. Но наш судья находит это для себя выгодным, потому что большая часть осужденных — люди очень богатые.

Трубридж».

В самом деле, не кажется ли вам, что мы уже не в Неаполе, вообще не в Европе? Не кажется ли вам, что мы оказались в какой-нибудь маленькой бухте Новой Каледонии и присутствуем на совете антропофагов?

Но подождите.

Коммодор Трубридж напрасно надеялся вызвать в Нельсоне такое же отвращение к поведению, поступкам и действиям судьи Спецьяле. Английское судно, которое должно было перевезти трех несчастных священников — потому что речь шла уже не только об одном кюре Альбавене, которого следовало лишить сана, тут было уже целых три священника, — такое судно было предоставлено Нельсоном без особых затруднений.

А знаете ли вы, в чем состояла процедура лишения сана?

У этих троих содрали клещами кожу с тонзуры и срезали бритвой мясо с трех пальцев, которыми священники дают благословение; затем их, как обычно, отправили на английском корабле на один из островов, где они были повешены, и притом английским палачом, назначение которого было поручено Трубриджу [52].

Итак, все шло наилучшим образом, когда 6 мая, то есть накануне того дня, когда Трубридж написал Нельсону только что приведенное письмо, адмирал граф Сент-Винцент, крейсировавший в Гибралтарском проливе, был удивлен, увидев около пяти часов вечера, в дождливую и пасмурную погоду идущую из Бреста французскую эскадру, которая ловко ускользнула от лорда Кейта. Граф Сент-Винцент насчитал двадцать четыре судна.

Он тотчас написал Нельсону, сообщив эту странную новость, в достоверности которой у него, однако, не оставалось никаких сомнений. Один из его кораблей, «Хамелеон», возвращаясь с задания (он сопровождал суда из Ньюфаундленда, груженные солью, из Лиссабона и Сетубала на Понантские острова), оказался утром 5 мая в самой середине французской флотилии. Капитан Стайлз, командовавший «Хамелеоном», не обратил никакого внимания на эту флотилию, приняв ее за суда лорда Кейта, и его корабль несомненно был бы захвачен, если бы какой-то люгер не выстрелил по нему из пушки и не поднял трехцветный флаг.

Граф Сент-Винцент не мог связаться с лордом Кейтом из-за западного ветра, дувшего не переставая; тем не менее адмирал на всякий случай отправил ему навстречу быстроходное судно с приказом немедленно соединиться с его флотом; кроме того, он зафрахтовал в Гибралтаре небольшое судно и отправил его в Палермо с письмом.

Он полагал, что французская эскадра устремится прямо к Мальте, а оттуда, по всей вероятности, в Александрию. Поэтому он сразу же отправил «Хамелеон» в сторону этих двух пунктов и приказал капитану Стайлзу проявлять бдительность.

Граф Сент-Винцент не ошибся в своих предположениях: флот, замеченный с «Хамелеона» и увиденный самим адмиралом сквозь дождь и туман, был действительно французским; он шел под водительством знаменитого Брюи, которого не следует путать с Брюэсом, разорванным надвое ядром при Абукире.

Задача этого флота состояла в том, чтобы обмануть бдительность лорда Кейта, выйти из Бреста, войти в Средиземное море, плыть в Тулон и там ожидать дальнейших распоряжений Директории.

Эти приказы были чрезвычайной важности. Директория, устрашенная успехами австрийцев и русских в Италии, успехами, которые заставили отозвать Макдональда из Неаполя, громко требовала Бонапарта. Перед нами письмо, которое адмирал Брюи должен был получить в Тулоне и затем передать главнокомандующему французской армии в Египте.

«Генералу Бонапарту,

главнокомандующему Восточной армией.

Париж, 26 мая 1799 года.

Гражданин генерал,

необычайные усилия, проявленные Австрией и Россией, серьезный и почти угрожающий характер, который приняла сейчас война, требуют, чтобы Республика сосредоточила все свои силы.

Вследствие этого Директория дала приказ адмиралу Брюи употребить все средства, имеющиеся в его распоряжении, чтобы овладеть Средиземным морем, отправиться в Египет, принять там на борт французскую армию и переправить ее во Францию.

Ему поручено договориться с Вами о том, как погрузить войско на суда и доставить до места. Обдумайте, гражданин генерал, вопрос о том, можете ли Вы оставить в Египте часть наших сил, не подвергая их опасности.

Директория дает Вам право в этом случае поручить командование оставленным гарнизоном тому из офицеров, кого Вы сочтете наиболее достойным.

Директория снова с радостью увидит Вас во главе республиканских армий, которыми Вы так блистательно командовали до настоящего дня».

Ниже стояли подписи Трейяра, Ларевельер-Лепо и Барраса.

Пройдя Гибралтарский пролив, адмирал Брюи отправился за этим письмом в Тулон: именно там он должен был получить последние указания правительства.

Итак, граф Сент-Винцент не ошибся, когда он писал лорду Нельсону, что французский флот, вероятно, направится на Мальту и в Александрию.

Но Фердинанд, не имея стратегического таланта английского адмирала, спешно покинул свой замок в Фикудзе, куда посыльный привез ему копию письма графа Сент-Винцента лорду Нельсону, и в страхе бежал в Палермо, не сомневаясь, что Франция, занятая главным образом его персоной, послала этот флот, чтобы завладеть Сицилией.

Он призвал своего доброго друга маркиза Чирчелло и, сколь велико ни было его отвращение к перу и бумаге, написал следующее воззвание, которое обнаруживало его тревогу, вызванную дурным известием.

Мы, по обыкновению, приводим здесь точную копию этого послания, тем более любопытного, что, не выйдя за пределы Сицилии, оно осталось неизвестным французским и даже неаполитанским историкам.

Вот оно:

«Фердинанд, Божьей милостью король

Обеих Сицилии и Иерусалима, инфант Испанский, герцог Пармы, Пьяченцы и Кастро, наследный великий князь Тосканы.

Мои верные и возлюбленные подданные!

Французы, наши враги, враги святой религии — словом,

всякого добропорядочного правительства, теснимые со всех сторон, предпринимают последнее усилие.

Девятнадцать линейных кораблей и несколько фрегатов, последние остатки их былого морского могущества, вышли из Брестского порта и, воспользовавшись благоприятным ветром, вошли в Средиземное море.

Возможно, они хотят прорвать блокаду Мальты и льстят себя надеждой, что смогут безнаказанно достигнуть Египта, прежде чем грозные и всегда победоносные английские эскадры успеют их перехватить.

Напрасно! Их преследуют более тридцати британских судов, и это не считая турецкой и русской эскадр, которые сейчас идут через Адриатику. Всё обещает, что эти разбойники-французы вновь понесут наказание за попытку навредить нам, столь же дерзкую, сколь и безнадежную.

Может случиться, что, проходя мимо берегов Сицилии, они отважатся на какой-нибудь неожиданный выпад против нас или, вынуждаемые англичанами либо ветром, захотят силой захватить вход в какой-нибудь порт или рейд какого-нибудь острова. Предвидя эту возможность, я обращаюсь к вам, мои дорогие, мои возлюбленные подданные, мои храбрые и благочестивые сицилийцы! Вот вам случай доказать вашу преданность. Как вы это делали во времена нашествия варваров, будьте бдительны, наблюдайте за берегом моря и при появлении любого вражеского судна вооружайтесь, спешите туда, где замечена опасность, дабы воспротивиться вовремя любому нападению и всякой высадке, на которую может дерзнуть этот жестокий разрушитель, наш ненасытный враг. Подумайте, ведь французы еще более жадны до грабежей и во сто раз бесчеловечнее, чем варвары! Военные командиры, линейные войска и гражданское ополчение со своими начальниками поспешат вместе с вами на защиту нашей земли, и если враг осмелится высадиться, он еще раз испытает мужество храброго сицилийского народа. Докажите же, что вы достойны своих предков, и пусть французы найдут себе на этом острове могилу.

Если предки ваши так отважно бились за короля, пребывавшего вдали, то с каким же мужеством и пылом вы будете сражаться за своего короля, — что я говорю! — за своего отца, который находится среди вас и, возглавив ваше доблестное воинство, первый вступит в бой, чтобы защитить вашу нежную мать-монархиню и свое семейство, уповающее на вашу верность, нашу святую религию, что опирается только на вас, наши алтари, вашу собственность, ваших отцов, ваших матерей, ваших жен, ваших сыновей! Бросьте взгляд на мое несчастное королевство на континенте; вы увидите, какие злоупотребления там совершают французы, и воспламенитесь святой яростью; ибо сама религия, хотя она и злейшая противница кровопролития, приказывает вам взяться за оружие и оттеснить неприятеля, хищного и гнусного, который, не удовлетворившись тем, что опустошил большую часть Европы, осмелился посягнуть на священную особу наместника самого Иисуса Христа и увлек его, пленного, во Францию. Не бойтесь ничего: Бог укрепит ваши руки и даст вам победу. Это он нам уже доказал.

Французы разбиты австрийцами и русскими в Италии, в Швейцарии, на Рейне и даже нашими верными крестьянами из Абруцци, Апулии и Терра ди Лаворо.

Французов бьют те, кто их не боится; все прошлые их победы достигнуты за счет предательства и подлости. Итак, мужайтесь, мои храбрые сицилийцы! Я иду впереди вас, вы будете сражаться у меня на глазах, и я сам вознагражу достойных. Тогда мы сможем гордиться тем, что споспешествовали поражению врагов Бога, трона и общества.

Фердинанд Б.

Палермо, 15 мая 1799 года».

Таковы были события, приведшие к снятию блокады Неаполя и к исчезновению из залива английского флота, за исключением трех судов.

В постскриптуме письма Каролины к кардиналу Руффо, датированного 17 мая 1799 года, сообщается, что десять из этих судов уже находятся в виду Палермо.

«17 мая, после обеда.

P.S. К нам пришло известие, что из Неаполя и Капу а выведена вся французская армия и только пятьсот французов осталось в замке Сант 'Эльмо. Я в это нисколько не верю: наши враги слишком умны, чтобы оставить забытыми в нашем окружении пятьсот человек. Что они эвакуировали Капуа и Гаэту — в это я верю, что они занимают хорошие позиции — в это я также верю. Относительно замка делл 'Ово утверждают, что он охраняется тремя сотнями калабрийских студентов. Словом, вот Вам добрые вести, если еще учесть, что десять английских судов находятся уже в виду Палермо и можно надеяться, что этой ночью или завтра утром все они прибудут. Итак, самая грозная опасность миновала. Мне хотелось бы, чтобы мое письмо стало крылатым и как можно скорее принесло эти добрые вести Вашему преосвященству, снова уверив Вас в нашем постоянном высоком уважении и вечной благодарности, с которой я навсегда остаюсь Вашим истинным другом.

Каролина».

Может быть, читатель, думая, что я забыл о двух главных героях нашего повествования, спросит меня, что делали они в дни этих страшных событий? Они делали то, что в бурю делают птицы: они укрывались под сенью своей любви.

Сальвато был счастлив.

Луиза старалась быть счастливой.

К сожалению, Симоне и Андреа Беккеров не коснулась амнистия праздника Братства.

CXXXIV. МЯТЕЖНИК

Однажды утром Неаполь содрогнулся от грохота пушки.

Как мы уже говорили, на неаполитанском рейде осталось всего лишь три сторожевых судна. В их числе была и «Минерва», которой в прошлом командовал адмирал Ка-раччоло, а сейчас командовал немецкий капитан граф фон Турн.

До республиканского правительства дошли слухи о появлении в Средиземном море французского флота, и Элеонора Пиментель широко оповестила население через свою газету «Партенопейский монитор», что этот флот движется на помощь Неаполю.

Караччоло, в конце концов безоглядно принявший сторону Республики (как все честные и мужественные люди, он ничего не делал наполовину), решил воспользоваться уходом большинства английских кораблей и попробовать вернуть острова, которые Спецьяле уже успел уставить виселицами.

Он выбрал прекрасный майский день, когда море сияло спокойной гладью, вышел из Неаполя под прикрытием батарей, расположенных в фортах Байи и Милисколы, велел своему левому флангу атаковать английские суда, а сам напал на графа фон Турна, командовавшего, как было сказано, фрегатом «Минерва» — когда-то его, Караччоло, кораблем.

Именно это нападение на судно, носящее королевский флаг, и послужило впоследствии главным обвинением против Караччоло.

К несчастью, задул юго-западный ветер, противный для канонерских лодок и мелких судов Республики. Караччоло дважды пытался взять «Минерву» на абордаж, и оба раза она ловким маневром ускользала. Корабли его левого фланга — ими командовал бывший комендант Кастелламмаре, тот самый, что сохранил для Республики три судна и, хотя его тоже звали Де Симоне, он не имел никакого отношения к носившему это имя сбиру королевы, — корабли эти уже готовы были овладеть Прочидой, как вдруг ветер, поднявшийся во время сражения, перешел в бурю и маленькая флотилия была вынуждена повернуть назад и возвратиться в Неаполь.

Это сражение принесло величайший почет Караччоло и стало триумфом для его людей; оно происходило на глазах у неаполитанцев, которые высыпали из города и усеяли берега у Позиллипо, Поццуоли и Мизены; женщины, не посмевшие выйти за городские ворота, глядели с балконов своих домов. Битва длилась целых три часа, и Караччоло причинил англичанам немалый ущерб, сам потеряв лишь пятерых матросов убитыми, что было истинным чудом. Правда, надо сказать, что национальное самолюбие, а главное, статьи в «Партенопейском мониторе» непомерно раздули значение этой перестрелки, но людям просто необходимо было поверить в свою способность бороться с англичанами. Весть о мнимой победе республиканского флота дошла до Палермо и еще усилила ненависть королевы к Караччоло, дав ей оружие против него перед лицом короля, ведь отныне Караччоло стал мятежником, стрелявшим в знамя своего повелителя!

Так или иначе, республиканское правительство, довольное столь удачным испытанием своего новорожденного военного флота, вынесло благодарность Караччоло, выплатило по пятьдесят дукатов вдовам погибших в сражении моряков, распорядилось считать их сыновей приемными детьми Отечества и сохранить за ними жалованье отцов.

Мало того: на Национальной площади — бывшей площади Кастелло — был дан банкет, куда пригласили вместе с семьями всех причастных к экспедиции лиц. Среди зрителей провели сбор пожертвований и подписку на строительство новых судов, и на другой же день, едва получив первые взносы, принялись за дело.

Луиза не появлялась ни на одном из этих патриотических празднеств, ни на банкетах, ни на публичных собраниях. Она совсем перестала бывать в салоне герцогини

Фуско и заперлась в своем доме. Ей хотелось только одного: чтобы ее забыли. Угрызения совести терзали ее. Донос на Беккеров, с которым люди связывали ее имя, арест отца и сына, дамоклов меч, повисший над головою человека, погубившего себя, потому что он слишком сильно ее любил, — все это в минуты, когда она оставалась наедине со своими мыслями, было для нее неиссякаемым источником горя и слез.

Мы уже говорили, что республиканские власти в последнем отчаянном усилии поставили под ружье против санфедистов всех честных патриотов, способных носить оружие. Но уход французов нанес Республике страшный удар. Этторе Карафа, герой Андрии и Трани, в чьем распоряжении оставался теперь один лишь сформированный из неаполитанцев корпус, не в силах был устоять против окружавших его бесчисленных врагов и заперся в Пескаре, где его осадила армия Пронио.

Бывший бурбонский офицер Бассетти, назначенный командиром бригады, был разбит в сражении с Фра Дьяволо и Маммоне и вернулся в Неаполь тяжело раненным.

Скипани с новой кое-как сколоченной армией подвергся нападению жителей Кавы, Кастелламмаре и соседних селений, потерпел поражение и смог переформироваться лишь за селением Торре дель Греко.

Наконец, Мантонне, двинувшись было против кардинала Руффо, не смог добраться до него: теснимый со всех сторон враждебным населением, под угрозой быть отрезанным санфедистами, он поневоле отступил почти что до Терра ди Бари.

Все это стало известно Сальвато; ему поручили силами его Калабрийского легиона охранять Неаполь и поддерживать в городе спокойствие. На этот пост, обременительный, но зато позволяющий ему оберегать Луизу, ежедневно видеться с нею, ободрять ее и утешать, Сальвато назначили не по его желанию, но по причине его всем известной стойкости и мужества, а еще больше потому, что, как все знали, ему был беззаветно предан Микеле, народный вожак, который мог, служа Республике, многое для нее сделать либо причинить большой вред, вздумай он ей изменить. К счастью, Микеле был непоколебим: став республиканцем из благодарности, он оставался им по убеждению.

Чудо святого Януария происходит дважды в году (если не считать внеочередных чудес). Приближался официальный день чуда, и все гадали, останется ли святой верен своим республиканским симпатиям в момент, когда Республика, брошенная на произвол судьбы французами, подвергается столь жестокой угрозе со стороны санфедистов. Для святого Януария многое было поставлено на карту. Предав патриотов, как это сделал Роккаромана, он бы тем самым примирился с королем и в случае реставрации остался покровителем Неаполя; сохранив верность Республике, он должен был бы разделить ее судьбу: пасть или выстоять вместе с нею.

Все политические вопросы померкли перед этим главным — религиозным. Сальвато, отвечавший за спокойствие в городе, уверенный в своих калабрийцах, расставил их в боевом порядке, чтобы предотвратить возможность мятежа, но ничем не стеснять волю святого. Отважный до безрассудства и пылкий юный патриот, вероятно, не прочь был бы одним ударом покончить с реакционной партией, которая явно была как никогда деятельна и возбуждена.

Однажды вечером Микеле предупредил Сальвато, что, по словам Ассунты, узнавшей это от своих братьев и старого Бассо Томео, группа заговорщиков-монархистов назначила на следующий день переворот наподобие попытки, предпринятой Беккерами. Сальвато принял решение немедленно: он велел Микеле поставить под ружье всех его людей, направил пятьсот его лаццарони вместе с калабрийцами в аристократические кварталы, а остальным отрядам лаццарони и тысяче калабрийцев поручил охрану старого города и стал спокойно ждать развития событий.

Все было тихо. Но на заре, непонятно каким образом, тысяча домов оказалась отмечена красными крестами.

То были дома, предназначенные для грабежа.

На дверях трех-четырех сотен зданий над крестом стоял черный знак, похожий на точку над i.

То были дома, обреченные резне.

Угрозы эти, предвещавшие беспощадную войну, не произвели никакого впечатления на Сальвато, чья суровая доблесть лишь закалялась, сталкиваясь с препятствиями, и сокрушала их, не опасаясь, что может быть сокрушена сама.

Он обратился к Директории, и она по его предложению издала декрет, согласно которому все граждане, кроме лаццарони, способные носить оружие, призывались в национальную гвардию; это касалось и государственных служащих (за исключением вынужденных оставаться на своем посту членов Директории и четырех министров), ибо кому же, как не людям, причастным к управлению городом, следовало подать пример мужества и патриотизма, сражаясь в первых рядах.

Облеченный всею полнотой власти для подавления роялистского мятежа, Сальвато велел арестовать более трех тысяч подозрительных лиц, в том числе второго брата кардинала Руффо; триста главарей были препровождены в Кастель делл'Ово либо в Кастель Нуово, причем Сальвато приказал заминировать обе крепости и, если у Республики недостанет сил для их защиты, взорвать эти замки вместе с узниками; он распустил слух, будто намеревается прорыть под городом подземные ходы и набить их порохом, — словом, Сальвато хотел, чтобы роялисты поняли: если Руффо станет упорствовать в своем намерении отвоевать Неаполь для короля, ему предстоят не рыцарские сражения, а истребительная война; роялистов ждет та же судьба, что и республиканцев, — смерть.

Наконец, по настоянию Сальвато, чья пылкая душа, казалось, зажигала своим пламенем всех окружающих, вооружились патриотические общества; они назначили офицеров из своих рядов, а командиром выбрали храброго швейцарского полковника по имени Джузеппе Вирц. В прошлом этот человек служил Бурбонам, но на его слово можно было положиться.

Пока разворачивались все эти события, подошел день чуда. Легко понять, с каким нетерпением ждали этого дня приверженцы Бурбонов и с каким трепетом следили за его приближением малодушные люди из лагеря патриотов.

Надо ли говорить, что сердце бедной Луизы полнилось ужасной тревогой, ведь она жила лишь одним Сальвато и ради Сальвато, а он только чудом оставался жив среди вражеских кинжалов, которых уже однажды столь счастливо избежал; но на все страхи возлюбленной у него был один ответ:

— Успокойся, дорогая, в Неаполе осмотрительнее всего — быть храбрым. Хотя Луиза уже давно никуда не выходила, в день чуда она на рассвете была в церкви святой Клары и молилась перед оградой алтаря. Образованность не убила в ней неаполитанских суеверий: она истово веровала в святого Януария и в его чудо.

Но, молясь о свершении чуда, она, в сущности, молилась за Сальвато. Святой Януарий внял ее мольбе. Едва лишь члены Директории,

Законодательного корпуса и выборные чиновники, одетые в форменное платье, вошли в церковь, едва кавалерия и пехота национальной гвардии тесными рядами встали у дверей, как чудо свершилось. Святой Януарий положительно оставался верен своим убеждениям, он по-прежнему был якобинцем.

Луиза вернулась домой, благословляя святого Януария и более чем когда-либо веруя в его могущество.

CXXXV. ИЗ КОГО СОСТОЯЛА КАТОЛИЧЕСКАЯ АРМИЯ СВЯТОЙ ВЕРЫ

Как помнит читатель, мы оставили кардинала Руффо в Альтамуре. 24 мая, после двухнедельной передышки, он двинулся дальше, прошел через Гравину, Поджорсини, Спинаццолу, миновал Венозу, родину Горация, затем Мель-фи, Асколи и Бовине

Да будет дозволено пишущему эти строки задержаться на одном эпизоде, который связывает с историей Неаполя историю его собственной семьи.

Во время пребывания в Альтамуре кардинал получил письмо, помеченное городом Бриндизи, от ученого До-ломьё. Ученый находился под арестом в крепости этого города вместе с двумя генералами: Манкуром и Александром Дюма, моим отцом.

Вот как обстояло дело.

Генерал Дюма, вследствие ссоры с Бонапартом, испросил позволение вернуться во Францию и получил его.

И вот 9 марта 1799 года он отплыл из Александрии на зафрахтованном им небольшом судне, на котором предложил места на борту двум своим друзьям, генералу Манкуру и ученому Доломьё.

Судно называлось «Прекрасная мальтийка», поскольку капитан был мальтиец, и ходило под нейтральным флагом.

Имя капитана было Феликс.

Судно требовало ремонта. Договорились, что он будет произведен за счет нанимателей. Оценщики определили расходы в шестьдесят луидоров; капитан Феликс получил сто, заявил, что все починки произведены, и, приняв его слова на веру, путешественники вышли в море.

Но никакого ремонта сделано не было.

В сорока льё от Александрии «Прекрасная мальтийка» дала течь. К несчастью, возвратиться в порт было невозможно из-за противного ветра. Решили продолжить плавание под всеми парусами, однако, чем быстрее двигалось суденышко, тем больше оно оседало.

На третий день положение стало почти безнадежным.

Сбросили в море десять пушек, составлявших вооружение корабля, потом девять арабских коней, которых генерал Дюма вез с собой во Францию, отправили за борт груз кофе и наконец туда же кинули принадлежавшие пассажирам сундуки с вещами.

Но, несмотря на это, корабль все больше погружался в воду. Определили широту, и выяснилось, что судно находится у самого входа в Адриатическое море. Тогда решено было зайти в ближайший порт — им оказался Таранто.

Земля показалась на горизонте на десятый день. И весьма кстати — еще сутки, и корабль пошел бы ко дну.

С самого отплытия из Египта лишенные связи с внешним миром, пассажиры не знали, что Неаполь находится в состоянии войны с Францией.

Пристали к островку, приблизительно в одном льё от Таранто, и генерал Дюма послал капитана к коменданту города, велев объяснить ему, в каком бедственном положении находятся пассажиры, и просить у него помощи.

Капитан привез устный ответ тарантского коменданта: тот приглашал французов без всяких опасений высадиться на сушу.

После этого «Прекрасная мальтийка» снова вышла в море и через каких-нибудь полчаса уже входила в порт Таранто.

Пассажиры один за другим спустились на берег; их обыскали, собрали всех в одно помещение и тут, наконец, объявили им, что их задерживают как военнопленных.

На третий день главным узникам, то есть генералам Манкуру и Дюма вместе с Доломьё, выделили особую камеру.

И тут Доломьё от своего имени и от имени товарищей написал кардиналу Руффо: он выразил протест против подобного попрания международного права и заявил, что они стали жертвами предательства.

Кардинал ответил, что, не входя в обсуждение вопроса о том, имел ли право король Неаполя задержать французских генералов и их спутников в качестве военнопленных, он лишь ставит г-на Доломьё в известность, что продолжать путешествие по суше им невозможно, поскольку он, кардинал, не в состоянии обеспечить французам достаточно надежного эскорта, который помешал бы населению лежащей на их пути Калабрии, целиком взбунтовавшейся против французских войск, растерзать путешественников; отправить же их на родину морем он не имеет права без разрешения на то англичан, и единственное, что он может сделать, — это доложить о положении путников королю и королеве. Кардинал добавлял, что советует генералам Манкуру и Дюма переговорить с главнокомандующими Неаполитанской и Итальянской армий об обмене узников на полковника Боккечиампе, недавно взятого в плен французами, ибо король Неаполя больше дорожит синьором Боккечиампе, чем всеми другими пленными неаполитанскими генералами во Франции и Италии.

На основании этого письма были начаты переговоры, но вскоре выяснилось, что Боккечиампе, захваченный в бою, скончался от ран.

Известие об этом прекратило переговоры.

Через месяц генералы Манкур и Дюма были переведены в замок Бриндизи. Что касается Доломьё, то, когда Неаполь снова оказался под властью короля, его перевели в неаполитанскую тюрьму, где он подвергся самому суровому обращению.

Однажды он попросил тюремщика немного облегчить его положение, но тот отказал знаменитому ученому.

— Берегись, — сказал ему Доломьё. — Я чувствую, что при таком обращении не протяну и нескольких дней.

— А мне какое дело? — возразил тюремщик. — Я в ответе только за ваши кости.

После сражения при Маренго усилиями Бонапарта ученый был освобожден из плена; но во Францию он вернулся только для того, чтобы умереть.

На второе утро после прибытия в замок Бриндизи, когда генерал Дюма еще не встал с постели, в открытое окно его камеры влетел какой-то пакет и, проскочив между прутьями решетки, упал на пол.

Узник поднялся и подобрал пакет; он был перевязан бечевкой. Генерал разорвал бечевку и увидел, что в пакете содержатся два тома какой-то книги.

То был «Сельский лекарь» Тиссо.

Между первой и второй страницей первого тома вложена была записка, гласившая: «От калабрийских патриотов. Смотреть на слово „яд“«.

Генерал нашел указанное слово, оно было дважды подчеркнуто.

Он понял, что его жизни угрожает опасность. Дюма спрятал оба тома, боясь, как бы их не отобрали; он стал часто перечитывать указанный ему параграф, стараясь выучить наизусть средства против различных способов отравления, которые могли применить к нему.

В своих «Мемуарах» мы уже опубликовали рассказ о пленении генерала Дюма, написанный им самим. После девятикратных попыток отравления он был обменен на генерала Макка (того самого, которого мы видели в качестве действующего лица этой истории) и возвратился во Францию умирать от рака желудка.

Генералу Манкуру всыпали яд в табак; он впал в безумие и умер в темнице.

Хотя эпизод этот слабо связан с нашим повествованием, мы привели его здесь, ибо считаем, что он достоин фигурировать на третьем плане нарисованной нами картины.

Прибыв в Спинаццолу, кардинал Руффо получил донесение о том, что четыреста пятьдесят русских солдат под командованием капитана Белли высадились в Манфредонии.

У них было одиннадцать пушек.

Кардинал тут же отдал письменное распоряжение позаботиться о том, чтобы этот маленький отряд, представляющий, как ни был он слаб, великую союзную державу, ни в чем не нуждался и был принят с почестями, приличествующими солдатам великого императора.

Вечером 29 мая кардинал прибыл в Мельфи и остановился там, чтобы отпраздновать день святого Фердинанда и дать короткий отдых своей армии.

«Провидению было угодно, — как сообщает летописец его жизни (все, что бы ни случилось с кардиналом, происходило, разумеется, поводе Провидения), — чтобы, ради придания еще большего блеска празднеству, в Мельфи неожиданно явился капитан Ахмет. С острова Корфу его прислал Кади-бей с бумагами от командующего оттоманской флотилией, гласившими, что великий визир отдал приказ всеми имеющимися средствами оказывать помощь королю Обеих Сицилии, союзнику Блистательной Порты. Поэтому Кади-бей спрашивал, нет ли возможности высадить несколько тысяч солдат в Апулии, чтобы вместе с русским отрядом бросить их против неаполитанских патриотов».

Стараясь ради кардинала Руффо, Провидение переусердствовало. Правда, получив римско-католическое воспитание, Руффо был лишен предрассудков, но все же он не без некоторых колебаний решился отправить в общий поход крест Иисуса Христа и полумесяц Магомета, не считая английских еретиков и русских схизматиков!

Такого не бывало со времен Манфреда, а ведь известно, что у Манфреда дело обернулось довольно скверно.

Итак, кардинал ответил, что помощь против Неаполя была бы полезна в том случае, если бы непокорный город упорствовал в своем неповиновении, однако сухопутный переход по побережью Адриатики долог и неудобен, и дело чрезвычайно облегчится, если турки соблаговолят избрать морской путь и отправятся с острова Корфу прямо в Неаполитанский залив, — это вопрос всего нескольких дней, особенно в мае, месяце наиболее благоприятном для навигации в Средиземном море. Турецкая флотилия могла бы остановиться в Палермо и там обо всем договориться с адмиралом Нельсоном и королем Фердинандом.

Ответ был вручен послу, которого кардинал пригласил к себе на ужин. Но тут возникло препятствие — вернее, затруднение другого рода. Турецкие офицеры из свиты капитана Ахмета не пили или, по крайней мере, не должны были пить вина. Кардинал возымел было идею устранить эту трудность, предложив им водку, но турки уладили дело еще проще: заявили, что, поскольку они прибыли для того, чтобы защищать христиан, им можно пить вино, как и христианам.

Благодаря этому нарушению не заповедей, а советов пророка (ибо Магомет не запрещал, а лишь советовал не употреблять вина) ужин прошел весьма весело, причем сотрапезники могли пить во здравие как султана Селима, так и короля Фердинанда.

На заре 31 мая санфедистская армия выступила из Мельфи, перешла через Офанто и прибыла в Асколи, где его преосвященство принял капитана Белли, ирландца, командующего русским отрядом. Четыреста пятьдесят русских благополучно прибыли в Монтекальвелло и были незамедлительно препровождены в укрепленный лагерь, который они прозвали фортом святого Павла.

Тут же был собран военный совет, решивший, что капитан Белли должен безотлагательно возвратиться в Монтекальвелло, а полковник Карбоне с тремя линейными батальонами и отрядом калабрийских стрелков выступит в авангарде русских войск. Для надзора за доставкой провианта был назначен особый комиссар по имени Апа, получивший самые строгие указания следить за тем, чтобы союзники короля Фердинанда ни в чем не терпели нужды.

Капитан Белли со своей стороны обещал (и выполнил обещание) оставить у моста в Бовино, куда 2 июня должен был прибыть кардинал, тридцать русских гренадеров, его почетных телохранителей.

Кардинал спешился у дворца герцога Бовино, где в качестве адъютанта Пронио его встретил барон дон Луис Ризеис.

Впервые кардинал получил достоверные сведения из Абруцци. Только теперь он узнал о троекратной победе, одержанной французами и неаполитанским гарнизоном при Сан Северо, Андрии и Трани, но узнал также и о поспешном их отступлении в Северную Италию по причине отзыва Макдональда. Роялистские главари, действовавшие в Абруцци, в провинциях Кьети и Терамо, просили распоряжений главного наместника.

Инструкции, переданные им через дона Луиса де Ризеиса, состояли в том, чтобы взять в тесное кольцо Пескару, где укрепился граф ди Руво. Всем остальным частям, не занятым блокадою, надлежало направиться к Неаполю, согласовывая свои передвижения с армией санфедистов.

Что же касается Терра ди Лаворо, она полностью оказалась во власти Маммоне, которому король писал, называя его «Дорогой генерал и друг мой», и Фра Дьяволо, которому королева послала перстень со своими инициалами и прядь своих волос!

CXXXVI. ВЫСОЧАЙШАЯ ПЕРЕПИСКА

По воззванию короля читатели могли судить о том, в какое смятение ввергла палермский двор весть о появлении в Средиземном море французского флота.

А теперь посвятим главу письмам королевы; прочитайте их своими глазами: они дополнят картину страха августейшей четы, а заодно дадут более ясное представление о том, как смотрела на события Каролина.

«17 мая.

Хочу поговорить с Вашим преосвященством о добрых и дурных известиях, нами полученных. Начну с печальной вести. Да будет Вам известно, что французский флот 25 апреля покинул Брест, прошел Гибралтарский пролив и 5 июня проник в Средиземное море, обманув бдительность английской флотилии, главнокомандующий которой вбил себе в голову, будто Директория задумала экспедицию в Ирландию, и, вообразив, что французы туда и направляются, нимало не обеспокоился их появлением. Так или иначе, французский флот миновал пролив в составе тридцати пяти кораблей, если считать наряду с линейными судами и все прочие. А между тем в надежде или уверенности, что две английские флотилии не могут упустить французов и Гибралтарский пролив, охраняемый адмиралами Бридпортом и Джервисом, закрыт для французского флота, лорд Нельсон разделил и подразделил свою эскадру таким образом, что оказался в Палермо с единственным английским линейным кораблем, да еще с одним португальским судном — иными словами, с двумя военными судами против двадцати двух или двадцати трех. Все это, как Вы понимаете, повергло нас в немалую тревогу, и мы отправили нарочных во все концы, чтобы собрать как можно больше кораблей в Палермо. Приходится полностью или частично снять блокаду Неаполя и Мальты, ибо Нельсону необходимо иметь здесь все силы, коими мы располагаем, дабы спасти нас от бомбардирования или нападения. Но прошло уже одиннадцать дней, однако ни одного французского паруса не видно, и я начинаю уповать на то, что республиканская эскадра направилась в Тулон, чтобы взять на борт десантные войска, и, следственно, у графа Сент-Винцента достанет времени соединиться с эскадрой лорда Нельсона, а две соединенные эскадры смогут не только оказать сопротивление французам, но и разбить их.

Сама я, поразмыслив, полагаю следующее: цель французской экспедиции в том, чтобы принудить нас снять осаду с Мальты, а оттуда двинуться в Египет, забрать Бонапарта и препроводить его в Италию. Как бы то ни было, это известие нас чрезвычайно встревожило.

Возможно также, что, заставив нас прекратить блокаду Неаполя, французский флот направится прямо на Константинополь, чтобы отвлечь силы русских и турок.

Следует учитывать и ту вероятность, что французскому флоту велено вынудить нас снять блокаду Неаполя, а потом забрать оттуда французские войска и, присоединив к ним несколько тысяч наших фанатиков, напасть на Сицилию. Но все эти операции требуют времени, так что у нас тоже будет время собрать эскадру Нельсона, которая соединится с флотилией графа Сент-Винцента, а тогда уж сможет сражаться против французов с равными силами. Остается единственное опасение, как бы флот, что стоит в Кадисе и после снятия блокады получит свободу передвижения, не явился сюда, увеличив таким образом численность наших врагов. Я лично думаю, что французы пойдут на все, чтобы достигнуть именно этого результата. Впрочем, через несколько дней мы будем знать, чего нам следует опасаться и на что надеяться. Во всяком случае, если нам посчастливится разбить эту эскадру, все будет кончено, потому что у французов нет другого флота, который они могли бы выставить против нас. Но кто может знать, что случится, если французский флот свалится нам на голову прежде, нежели Нельсон соединится с графом Сент-Винцентом?

Л теперь перехожу к добрым вестям. Через посредство английского фрегата, который 5-го числа сего месяца вышел из Ливорно, нам стало известно, что французская армия была почти наголову разбита при Лоди, где произошло весьма кровавое сражение, вследствие чего имперские войска беспрепятственно вошли в Милан; народ встретил их восторженными криками, а французского коменданта осыпал бранью и оскорблениями. Наши союзники заняли также Феррару и Болонью, и русские перебили всех, кто после отступления оскорблял ни в чем не повинного великого герцога и членов его семьи. 5-го утром, в самый день отплытия фрегата, имперская армия должна была войти во Флоренцию и восстановить на престоле великого герцога. Кроме того, одна австрийская колонна двинулась на Геную, а другая — на Пьемонт, в крепостях которых засели французы. После всех этих побед у наших союзников осталось еще сорок тысяч свежих войск под командованием генерала Страссольдо, они готовы к бою, и, надеюсь, их будет достаточно, чтобы в недалеком будущем принести Италии избавление.

Я велела составить сводку всех этих событий, и, как только она будет напечатана, я перешлю ее Вашему преосвященству, а пока посылаю две копии обращенного к сицилийцам воззвания короля; оно будет распространено в провинции, поскольку в данный момент нам нежелательно чрезмерно разжигать страсти в столице.

Есть ли надобность говорить Вам, что я с великим нетерпением жду вестей от Вашего преосвященства? Заверяю Вас: все, что Вы делаете, восхищает меня — и глубина Ваших мыслей, и мудрость высказываний. Однако должна сказать, что не могу полностью разделить Вашего мнения насчет того, будто нам следует не замечать, позабыть главарей наших бунтовщиков, в особенности же когда Вы, Ваше преосвященство, договариваетесь до того, что надобно подкупить их наградами. И не потому я не разделяю такого мнения, что обуреваема духом мщения — страсть эта неведома моему сердцу, — и если я говорю с Вами так, словно желаю мстить, то лишь из величайшего презрения к этим негодяям, коих я ни во что не ставлю и кои не заслуживают ни того, чтобы переманить их на нашу сторону, ни того, чтобы их покупать, а напротив, их надо отделить от всего остального общества, которое они развращают. Примеры милосердия, прощения, а в особенности вознаграждения не только не внушили бы нации, столь подлой и столь испорченной, как наша [53] (Примеч. автора.)], чувства признательности, благодарности, а, напротив, внушили бы ей сожаления, что не совершено было во сто крат более. С горечью говорю Вам, тут не может быть никаких колебаний: всех этих людей следует покарать смертью, в особенности же Молитерно, Роккаромана [Королева тогда еще не знала, что Роккаромана искупил измену, в которой она его обвиняла, другою изменою. (Примеч. автора.)], Караччоло, Фредеричи и им подобных.

Что до всех прочих, их следует выслать и взять с них обязательство никогда более не возвращаться, а также письменное согласие, в том случае если они все-таки когда-либо вернутся, подвергнуться пожизненному тюремному заключению, а имущество свое увидеть конфискованным. Эти люди не укрепят сил французов, ибо у них недостанет ни духу, ни энергии сражаться вместе с французскими войсками; они не смогут усугубить наши бедствия по той же причине своей трусости, а мы таким образом избавимся от зловредного и безнравственного племени, которое никогда чистосердечно не примет нашу сторону, и потеря нескольких тысяч подобных негодяев — это лишь благо для государства, кое от них очистится; очищение оке сие производите, основываясь не на доносах, а на фактах — таких, как оказание услуг врагам короля и отечества, заключение союзов с названными врагами; действуйте, говорю я, беспристрастно, невзвирая на положение в обществе и пол, не делая различия между благородным сословием и mezzo ceto, будь то даже женщины, не считаясь ни с родовитостью, ни с чем бы то ни было иным. В Америку их всех! В Америку или во Францию, если уж расходы чрезмерно велики.

А когда одни будут мертвы, а другие изгнаны — вот тогда мы сможем предать забвению совершенные ими гнусности. Но сперва, но сначала, но прежде всего я считаю необходимым проявить величайшую строгость, ибо предаться другому властителю есть не только вероломство, но и нарушение всех принципов религии и полное забвение долга. Посему я полагаю, что милосердие было бы роковой ошибкой, изменники сочли бы его нашей слабостью, а те люди, чья верность не поколебалась ни на миг, — несправедливостью. Следовательно, повторяю, ради будущего спокойствия и безопасности государства надо хорошенько очиститься от всего этого сброда, выдворение которого Францию не укрепит, зато, по крайней мере, обеспечит нам покой. И я настолько в этом убеждена, что предпочла бы даже оставить попытки перетянуть Неаполь на нашу сторону, а лучше дождаться, когда мы соберем достаточную армию, чтобы взять его штурмом, и тогда уж насильно и на указанных выше условиях произвести чистку — вновь и вновь повторяю это слово, потому что лишь оно ясно выражает мою мысль, — чистку, только одна она и может обеспечить нам спокойствие в будущем. Если сегодня Вы не располагаете необходимыми для подобных действий силами, я предпочитаю пока вовсе не возвращаться в мою столицу, чем вернуться, оставив в ней всю эту нечисть. Австро-русские армии приближаются к Неаполю. Лучше дождаться, когда прибудут русские, и вместе с ними отвоевать обратно наше королевство. Как бы то ни было, мое мнение таково, что нам должно принимать любую помощь, откуда бы она ни пришла. Но откуда бы ни явилась эта помощь, нам не следует, когда Неаполь будет взят, прощать тех людей, кои являются единственной причиной гибели королевства [54]… Да простит мне Ваше преосвященство столь настоятельные требования покарать преступников, но я желаю высказать Вам мои чувства и намерения, дабы в будущем Вы не могли сослаться на свое неведение. Впрочем, я надеюсь, что Ваше преосвященство знает, что надлежит делать и сделает это.

Да не заподозрит во мне Ваше преосвященство ни злого сердца, ни тиранического склада ума, ни мстительной души. Я готова благосклонно принять виновных и простить их; но я убеждена, что это означало бы гибель для королевства, тогда как суровость может оказаться для него спасением.

Прощайте. С великим нетерпением жду вестей от Вас и вестей добрых.

С искренней благодарностью и уважением остаюсь Вашим вечным и преданным другом.

Каролина».

Вести, которые ждала королева от кардинала, были и в самом деле хороши. Руффо продолжал продвигаться к Неаполю, соединился, как уже было сказано, с русскими и турками и не сомневался, что, какую бы оборону ни организовали патриоты, рано или поздно город будет взят.

Все настолько уверовали в это, что герцог Калабрийский решился наконец выступить на стороне кардинала. Сиятельные родители доверили сына руководству Нельсона, и принц свою первую кампанию против знамен Республики готовился вести под английским флагом.

По нижеследующему письму королевы читатель увидит, какие обстоятельства помешали юному принцу, к великому его сожалению, добиться той славы и симпатии народа, которых ожидали от этой экспедиции.

Второе письмо королевы кажется нам не менее любопытным, а главное, не менее ярко раскрывающим ее характер, нежели первое.

«14 июня 1799 года.

Письмо это, по всей вероятности, будет получено Вашим преосвященством в Неаполе, иначе говоря, уже после того, как Ваше преосвященство отвоюет наше королевство.

Злой рок по-прежнему против нас. Вчера по его воле английский флот, отплывший было в Неаполь, вынужден был вернуться в Палермо. Мы простились с этими кораблями в одиннадцать часов утра; они вышли из порта в самую ясную погоду, при самом благоприятном ветре, и к четырем часам пополудни мы потеряли их из виду. Если бы продержался попутный ветер, сегодня они наверняка были бы уже у Прочиды. К несчастью, между островами и Капри они встретили два судна, шедшие им на подкрепление. От них адмирал получил сообщение, что французский флот только что вышел из Тулона и приближается к южным берегам Италии. Созвали военный совет, и Нельсон заявил, что его первейший долг — оберегать Сицилию, а потому он вынужден освободить свои суда от предназначенных для высадки в Неаполе войск и артиллерии и немедленно двинуться навстречу врагу, чтобы с ним сразиться. Вследствие такого решения Нельсон сегодня к вечеру со всей поспешностью возвратился в Палермо, высадил войска и тут же снова вышел в море.

Судите сами, какое разочарование для нас! Никаких слов не хватает, чтобы описать это. Эскадра была столь прекрасна и внушительна, вместе с транспортными судами она производила столь сильное впечатление! Мой сын, взошедший на борт для первой своей военной экспедиции, был полон воодушевления. Словом, задержка эта чрезвычайно меня расстроила. В письмах с Прочиды, полученных мною 11-го и 12-го сего месяца, говорится, что бомба вот-вот взорвется. Нехватка продовольствия и воды должна ускорить капитуляцию. Оставляю все это на благоусмотрение Вашего преосвященства. Но, так же как и Вы, желаю, чтобы было как можно меньше резни и грабежей, поскольку уверена, что неаполитанцы не станут сопротивляться. Что же касается мятежных слоев населения, они лишены всякого мужества, один лишь народ им обладает, а он стоит за правое дело. Посему я полагаю, что Вы возьмете Неаполь без особых и даже без всяких трудов. Смущает меня только замок Сант 'Эльмо с его французами. На месте Вашего преосвященства я бы сделала коменданту форта следующее предложение, дав ему на размышление двадцать четыре часа: либо он сдается в тот же день и, снабженный охранным свидетельством или эскортом, удаляется из крепости, вместе с пятьюдесятью или даже сотней якобинцев, которых может увезти с собою, но оставив в целости и сохранности боевые припасы, пушки, укрепления, либо — в случае отказа — пусть не ждет пощады: и сам он, и его гарнизон будут уничтожены. Таким образом мы парализуем замок Сант 'Эльмо. А если комендант заупрямится — немедленно вперед, на приступ: пускай возьмутся за дело русские, турки и кое-кто из наших, тщательно подобранные! Выдайте им унцию золота перед атакой и обещайте вторую по возвращении. При таком посуле, не сомневаюсь, через полчаса замок Сант 'Эльмо будет нашим. Но тогда уж надобно сдержать слово по отношению ко всем — и к осаждающим, и к осажденным. Что касается депутатов и выборных лиц, то, как Вы понимаете, право их назначения будет принадлежать только королю, а седили будут упразднены — это самое меньшее, чего заслуживают изменники, свергнувшие своего монарха, прогнавшие наместника и без королевского дозволения взявшие на себя ответственность за государственные дела. Но в первую очередь, мне кажется, необходимо установить порядок, пресечь воровство, назначить в замок Сант 'Эльмо честного, преданного и отважного коменданта; сплотить свою армию, укрепить оборону порта и безотлагательно произвести точный учет морских сил, артиллерии и содержимого военных складов — словом, хоть немного наладить ход всей машины. И если бы удалось, пока не остыл первый пыл, увлечь народ в Папскую область, чтобы он освободил Рим и возвратил город его пастырю, а наша граница отодвинулась бы до гор, то рана, нанесенная нашей чести, была бы исцелена.

Будь столь тяжкая задача возложена на кого-нибудь иного, а не на Ваше преосвященство, я умирала бы от тревоги; однако же я, напротив, совершенно спокойна, ибо мне известна глубина и многосторонность Ваших дарований, с которыми могут сравниться только Ваше рвение и Ваша энергия.

Я получила письмо Вашего преосвященства от 4-го сего месяца, писанное в Бовино, а также письмо от 6-го, писанное в Ариано; кроме того, видела я и письмо Ваше, адресованное Актону, и отдала дань восхищения мудрым и проницательным суждениям, в них содержащимся; и хотя личные мои убеждения, покоящиеся на долгом и тяжком жизненном опыте, не вполне согласуются с мнением Вашего преосвященства, письма Ваши побудили меня к глубоким размышлениям, кои лишь усугубили мое восхищение Вами. Право, чем больше думаю я об этом, тем больше утверждаюсь в мысли, что управление Неаполем чревато будет бесконечными трудностями и потребует всех знаний, всех душевных сил и всей твердости. Хотя в недавнем прошлом неаполитанцы были, по видимости, народом послушным, все же нынешняя взаимная ненависть, личные страсти, страхи преступников, узревших себя разоблаченными, — все это сделает управление ужасающе трудным; но дарования Вашего преосвященства все преодолеют.

Позвольте же повторить, что я пламенно желаю видеть Неаполь взятым и все дела с замком Сант 'Эльмо и французским комендантом поконченными. Но помните: никаких договоров с нашими мятежными вассалами! Король в великой милости своей и доброте простит им или облегчит их участь; но вести переговоры с преступными бунтовщиками, кои находятся в агонии и могут ныне причинить нам не более зла, чем мышь, попавшая в ловушку, — нет, нет, ни за что на свете! Я согласилась бы, я готова была бы их простить, если бы того потребовало благо государства, но толковать на равных основаниях с этими трусливыми подлецами — никогда!

Таково мое скромное суждение, и я, по обыкновению, представляю его на суд Вашего светлого ума.

Впрочем, пусть не сомневается Ваше преосвященство в живейшей моей признательности за все, чем мы Вам обязаны, и если порою мнения наши расходятся по части снисхождения, которое Вы полагаете полезным, я же почитаю пагубным, то от этого не тускнеет вечная моя благодарность за великие заслуги Вашего преосвященства, и, по моему суждению, самой великой и самой трудной Вашей службой будет наведение порядка в Неаполе: она увенчает огромные труды Ваши, уже на три четверти исполненные и близящиеся к славному завершению.

Заключая мое письмо, прошу Ваше преосвященство не оставлять нас в неведении в сии тревожные и решительные часы; Вам должно быть понятно, с каким волнением ждем мы вестей от Вас.

Снова и снова заверяю Вас в глубокой и вечной благодарности Вашего признательного и преданного друга

Каролины».

Приведенные два письма следует дополнить внимательным изучением того послания короля от 1 мая, которое мы поместили в прологе к нашей книге. Из упомянутого письма читатели увидят, что августейшие супруги, столь редко сходившиеся во мнениях, все же проявляли полное единодушие по одному вопросу: о том, чтобы неукоснительно преследовать своею местью мятежников и ни под каким предлогом не давать им пощады.

С другой стороны, очевидно — и мы с удовлетворением отмечаем это вопреки утвердившимся представлениям историков, — что указания королевской четы насчет самых жестоких мер расправы с побежденными являются ответом на письма кардинала Руффо, в которых он советует проявить милосердие.

Поэтому мы просто еще раз покажем читателям распоряжение короля, адресованные кардиналу, относительно различных категорий преступников, а также перечисления тех мер наказания, которые по королевскому желанию должны к ним быть применены:

«К смерти:

всех, кто состоял во временном правительстве;

всех, кто состоял в исполнительной и законодательной комиссиях Неаполя;

всех членов военной комиссии и чинов созданной республиканцами полиции;

всех, кто состоял в патриотических муниципалитетах, или, короче говоря, всех, кто исполнял какие бы то ни было поручения Партенопейской республики или французов, в особенности тех, кто состоял в комиссии по расследованию казнокрадства, якобы совершенного мной и моим правительством;

всех офицеров, состоявших на моей службе и перешедших на службу к так называемой Республике или к французам; само собой разумеется, что тех из этих офицеров, которые взяты в то время, как они с оружием в руках сражались против моих войск либо войск моих союзников, надлежит расстрелять без суда в двадцать четыре часа, равно как и любых баронов, если они оказывали вооруженное сопротивление моему возвращению;

всех, кто создавал республиканские газеты или выпускал воззвания либо другие сочинения с целью подстрекнуть мой народ к мятежу и распространить в обществе идеи нового правительства, в особенности же некоего Винченцо Куоко.

Я также желаю, чтобы была арестована некая Луиза Молина Сан Феличе, раскрывшая противореволюционный заговор, составленный роялистами, во главе которых стояли отец и сын Беккеры.

Равным образом надобно арестовать всех городских синдиков и местных депутатов, которые лишили власти моего главного наместника Пиньятелли, оказывали сопротивление выполнению его приказов и принимали меры, противоречившие долгу верности мне, которую они должны были бы сохранять.

Когда все это будет исполнено, — продолжает его величество, — я намерен создать чрезвычайную комиссию, небольшую, но состоящую из отборных, верных людей, которые по всей строгости закона будут судить тех преступников, которых я сочту подлежащими военному суду.

Те, кого сочтут менее виновными, будут экономично выдворены за пределы моего королевства пожизненно, а их имущество будет конфисковано. По сему поводу должен Вам заметить, что Ваши замечания относительно выдворения нахожу в высшей степени разумными, но, если оставить в стороне известные неудобства такого решения, считаю все же, что избавиться от этих гадов куда лучше, нежели держать их у себя. Если бы у меня был остров, достаточно удаленный от моих владений на континенте, я не возражал бы и охотно одобрил бы Ваше предложение заменить им смерть ссылкой туда. Но близость моих островов к обоим королевствам делает возможным тайный сговор этих каналий с недовольными. Впрочем, основательные поражения, которые французы — хвала Создателю! — потерпели в последнее время и, надеюсь, еще потерпят в будущем, поставят высланных в такое положение, что им станет невозможно нам вредить. Вместе с тем необходимо хорошенько подумать о выборе места ссылки и способов ее безопасного осуществления: я сейчас как раз этим занят.

Как только я отвоюю Неаполь, оставляю за собой право издать дополнительные распоряжения: они могут быть вызваны событиями и сведениями, которые я получу. После этого, я намерен последовать своему долгу доброго христианина и любящего отца своего народа, полностью забыть прошлое и даровать всем полное прощение, которое могло бы обеспечить заблудшим забвение их былых ошибок, причиной которых, как я надеюсь, были страх и трусость, а не испорченность ума».

Мы остаемся в неведении, следует ли понимать эту фразу, завершающую проскрипционный список, достойный Суллы, Октавиана или Тиберия, как мрачную шутку, либо же — судя по тому, как некоторые коронованные особы понимают монаршью власть, — она написана всерьез.

Но уж что было совершенно серьезным, так это распоряжение об аресте бедной Сан Феличе, да еще в такую минуту, когда она менее всего могла того ожидать.

CXXXVII. РУССКАЯ МОНЕТА

Как мы уже говорили, Луиза старалась быть счастливой.

Увы, это было нелегко!

Любовь ее к Сальвато оставалась столь же пылкой, даже, может быть, стала горячей, ведь когда женщина, особенно с таким характером, как у Луизы, отдается своему избраннику, ее любовь от этого удваивается, вместо того чтобы уменьшиться.

Что же касается Сальвато, вся душа его была полна Луизой. Он не просто любил ее, он ее боготворил.

Но две мрачные тени ложились на жизнь бедной женщины.

Одна из них давала о себе знать лишь время от времени, отдаляла ее от Сальвато, заставляла забывать его ласки: то был другой человек, наполовину отец, наполовину супруг; Луиза регулярно получала от него письма, всегда приветливые; но скорее сердцем, чем разумом она угадывала в них признаки грусти, понятной ей одной.

Она отвечала ему совершенно дочерними письмами. Ей не надо было менять ни слова в выражении своих чувств к кавалеру Сан Феличе, это были все те же чувства покорной, любящей и почтительной дочери.

Но другую тень, мрачную тень несчастья Луиза ни на миг не могла отогнать. Перед ее внутренним взором стояла мучительная, неотвязная мысль, что она повинна в аресте обоих Беккеров, а в случае казни станет причиной гибели отца и сына.

И все-таки молодая пара сближалась с каждым днем и мало-помалу начала жить общей жизнью. Сальвато отдавал Луизе все свое время, свободное от воинских обязанностей.

Поддавшись на уговоры Микеле, синьора Сан Феличе простила Джованнине ее странный уход из дому, что, впрочем, представлялось ей менее серьезным проступком, чем было бы у нас, во Франции, если иметь в виду фамильярные отношения между итальянскими слугами и их хозяевами.

Среди столь грозных событий и в предчувствии надвигающегося еще более грозного будущего все умы были заняты делами общественными, частная жизнь мало их занимала, и потому люди не злословили о близости Сальвато и Луизы, а были лишь невольными ее свидетелями. К тому же, как ни тесны были отношения влюбленных, невозможно было увидеть в них ничего скандального, ведь дело происходило в стране, где нет слова, соответствующего нашему слову «любовница», — здесь оно звучит просто как «подруга».

Так что, если даже предположить, что Джованнина намеревалась своею нескромностью причинить хозяйке неприятность, она могла болтать сколько душе угодно, это не принесло бы никакого вреда.

Девушка сделалась мрачной и молчаливой, но перестала быть непочтительной.

Один Микеле сохранял обычную свою беспечную жизнерадостность, и время от времени по всему дому звенели бубенчики его острословия. Оказавшись в высоком звании полковника, которое ему и во сне не снилось, он то и дело подумывал о некоей веревочной петле, что невидимо для других покачивалась перед его глазами; но видение это не оказывало никакого воздействия на его душевное состояние, разве что усугубляло его веселость, и, хлопая в ладоши, он лихо восклицал: «Эх, двум смертям не бывать, а одной не миновать!» И только сам черт, державший другой конец веревки, что-то понимал в этом восклицании.

Однажды утром, направляясь от Ассунты к своей молочной сестре, то есть совершая почти ежедневную прогулку от Маринеллы к Мерджеллине, Микеле без всякой причины, с обычной бездумностью южанина замедлил шаг у дверей Беккайо, и ему показалось, что, заметив его, находившиеся там люди переменили тему разговора и обменялись знаками, недвусмысленно говорившими: «Берегитесь, тут Микеле!»

Микеле был слишком хитер, чтобы показать вид, будто что-либо заметил, но и слишком любопытен, чтобы не попытаться разузнать, что же от него скрывают. Он перекинулся с Беккайо несколькими словами, но тот разыгрывал из себя ярого республиканца, и из него не удалось ничего вытянуть; тогда Микеле вышел от Беккайо и заглянул к мяснику по имени Кристофоро, исконному врагу живодера уже по той причине, что он занимался сходным ремеслом.

Оказалось, что Кристофоро, который действительно был патриотом, уже с утра заметил странное возбуждение на Старом рынке. По его сведениям, причиной суеты были два каких-то человека, раздававшие кое-кому из тех, кто был известен приверженностью к Бурбонам, золотые и серебрянные монеты иноземного происхождения. В одном из раздатчиков мясник узнал некоего Кошиа, прежде служившего поваром у кардинала Руффо и потому связанного с торговцами Старого рынка.

— Ладно, — сказал Микеле. — А видел ты эти монеты, приятель?

— Видеть-то видел, да не признал.

— А не можешь ли раздобыть мне такую монету?

— Это проще простого.

— Ну, тогда я знаю кое-кого, кто нам растолкует, из какой страны она к нам попала.

И Микеле вытащил из кармана пригоршню серебра, чтобы возместить мяснику в неаполитанской монете стоимость иностранных монет, которые тот взялся добыть.

Десять минут спустя Кристофоро вернулся с серебряной монетой, похожей на пиастр, но поменьше. На лицевой стороне красовалось изображение женщины в профиль, с высокомерным лицом, почти открытой грудью и маленькой короной на голове; с обратной стороны изображен был двуглавый орел, держащий в одной лапе земной шар, в другой скипетр.

По краю монеты с обеих сторон вились надписи, сделанные незнакомыми буквами.

Несмотря на все старания, Микеле так и не смог прочитать эти надписи; к стыду своему, он вынужден был признаться, что не знает составляющих их букв.

Тогда он поручил Кристофоро разузнать все, что удастся, и, если выяснится что-нибудь интересное, прийти в Дом-под-пальмой и сообщить об этом.

Мясник, горевший любопытством не меньше, чем Микеле, сейчас же бросился на поиски, а юный лаццароне по улице Толедо и по мосту Кьяйа направился к Мерджеллине.

Проходя мимо дворца Ангри, Микеле на минутку остановился и справился, тут ли Сальвато; оказалось, что молодой человек вышел час тому назад.

Сальвато, как и предполагал Микеле, находился в Доме-под-пальмой, где подруга Луизы, герцогиня Фуско, предоставила в его распоряжение ту самую комнату, куда его перенесли раненым и где он провел столько сладостных и мучительных часов.

Он входил к герцогине Фуско, которая открыто и с почетом принимала всех выдающихся патриотов той эпохи, кланялся ей, если она находилась в гостиной, а затем направлялся в свою комнату, превращенную в рабочий кабинет.

Луиза, проскользнув из своего дома через дверь, сообщавшуюся с особняком Фуско, присоединялась к нему.

У Микеле не было причин прятаться, поэтому он просто позвонил у садовой калитки, и Джованнина отворила ему.

С тех пор как у Микеле зародились подозрения относительно истинных чувств девушки к его молочной сестре, он редко заводил разговоры с Джованниной. Вот и сейчас он лишь поздоровался с ней, притом довольно развязно. Не надо забывать, что Микеле был теперь полковником, а у Луизы чувствовал себя почти как дома; он не задал служанке никаких вопросов и, без церемоний открывая одну за другой все двери, прошел через пустые комнаты в ту, которая, как он знал, не была пуста.

По условному стуку влюбленные тотчас же узнали, кто пришел, и послышался нежный голос Луизы.

— Входи!

Микеле толкнул дверь. Луиза и Сальвато сидели рядом, голова молодой женщины лежала на плече возлюбленного, а он нежно обнимал ее за плечи.

Глаза Луизы были полны слез. Лицо Сальвато сияло гордой радостью. Микеле улыбнулся. Ему почудилось, будто он видит торжество молодого супруга, которому объявили, что он вскоре станет отцом.

Впрочем, какое бы чувство ни озаряло восторгом лицо одного и увлажняло глаза другой, это оставалось тайной любовников, ибо при виде Микеле Луиза приложила палец к губам.

Сальвато наклонился вперед и протянул юноше руку.

— Что нового? — спросил он.

— Ничего определенного, генерал, но в воздухе стоит шум.

— Что же это за шум?

— Шум серебряного дождя, который сыплется неведомо откуда.

— Серебряный дождь? Надеюсь, ты догадался стать под водосточную трубу?

— Нет. Но я подставил шапку, и вот одна из упавших в нее капель.

И он протянул Сальвато серебряную монету. Молодой человек взял ее и, едва взглянув, произнес:

— О, рубль Екатерины Второй.

Микеле ровно ничего не понял.

— Рубль? — повторил он. — А что это такое?

— Русский пиастр. Екатерина Вторая — это мать ныне царствующего императора Павла Первого.

— Царствующего где?

— В России.

— Вот тебе и на! Теперь уж и русские вмешиваются в наши дела. Правда, нам уже давно это обещали. Выходит, они пришли.

— Похоже на то, — отвечал Сальвато.

Он поднялся.

— Это дело серьезное, моя дорогая Луиза, — сказал он, — и я вынужден вас покинуть, надо, не теряя ни минуты, выяснить, откуда взялись эти распространяемые среди народа рубли

— Идите, — отвечала молодая женщина с той мягкой покорностью, что не оставляла ее со времени злополучного дела Беккеров

Она действительно чувствовала, что более не принадлежит себе, что, подобно античной Ифигении, она жертва в руках Рока и не в силах бороться против него, она словно бы пыталась умилостивить судьбу своим смирением

Сальвато пристегнул саблю, подошел к Луизе с той улыбкой, исполненной силы и душевной ясности, без которой лицо его становилось суровым и твердым, как мрамор, и так крепко обнял свою возлюбленную, что она, как ветвь ивы, согнулась в его объятиях.

— До встречи, любовь моя! — сказал он

— До встречи, — откликнулась молодая женщина — И когда?

— Как только смогу Ты же знаешь, мне нет жизни без тебя, особенно теперь, после этой чудесной вести!

Луиза прижалась к нему и спрятала голову на его груди, но Микеле видел, как она залилась румянцем

Увы! Весть, которую Сальвато в своей эгоистической гордости счел столь радостной, заключалась в том, что Луиза готовилась стать матерью!

CXXXVIII. ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ

Вот что произошло и вот каким образом русские монеты появились на площади Старого рынка в Неаполе.

Третьего июня кардинал прибыл в Ариано — город, расположенный так высоко в Апеннинах, что он снискал прозвание «балкона Апулии». К нему в то время не было другого пути, кроме проложенной еще древними римлянами дороги из Неаполя в Бриндизи, той самой, по которой совершил свое знаменитое путешествие Гораций вместе с Меценатом. Со стороны Неаполя начинается крутой подъем, почтовые кареты могут, вернее, могли преодолевать его лишь в воловьей упряжке; с другой стороны на эту дорогу можно попасть только через длинную узкую Бовинскую долину, своего рода калабрийские Фермопилы. По дну ущелья бешено несется поток Черваро, а по берегу вьется дорога, ведущая из Ариано к Бовинскому мосту. Склон горы весь состоит из скалистых камней, так что какая-нибудь сотня людей легко может задержать здесь продвижение целой армии. Скипани получил распоряжение остановиться именно в этом месте, и, послушайся он приказа, вместо того чтобы поддаться безумному желанию взять штурмом Кастеллуччо, победоносное продвижение кардинала, может быть, на том бы и кончилось.

Но, к своему величайшему удивлению, кардинал безо всяких помех прибыл в Ариано.

Там он нашел расположившиеся лагерем русские войска.

Когда на следующий же день Руффо посещал этот лагерь, к нему привели двух субъектов, задержанных, когда они проезжали мимо в кабриолете.

Они выдавали себя за торговцев зерном и будто бы направлялись в Апулию для закупки своего товара.

Кардинал уже собирался было их допросить, как вдруг заметил, что один из них не только не выказывает страха и смущения, а, напротив, улыбается. Всмотревшись внимательнее, кардинал узнал в мнимом торговце зерном бывшего своего повара Кошиа.

Тот, увидев, что опознан, по неаполитанскому обычаю поцеловал у кардинала руку. Руффо же, сообразив, что путники попали к нему не случайно, велел препроводить их в уединенный дом вне лагеря русских войск, где можно было спокойно поговорить.

— Вы из Неаполя? — спросил кардинал.

— Мы выехали оттуда вчера утром, — отвечал Кошиа.

— Значит, вы можете представить мне свежие известия?

— Да, монсиньор, для того мы и явились к вашему преосвященству. Действительно, эти люди были посланцами роялистского комитета. И буржуа, и патриотов одинаково волновал вопрос о том, прибыли или нет русские войска. Ведь соединение с ними в значительной мере обеспечило бы успех экспедиции санфедистов: опорой им послужила бы самая могущественная (имея ввиду численность ее народонаселения) империя.

Руффо полностью успокоил посланцев на этот счет. Он провел их через ряды московитов и заверил, что это лишь авангард следующей за ними армии.

Посланные, хоть и не столь неверующие, как святой Фома, могли поступить так же, как и он: увидеть и притронуться.

Особенно часто притрагивались они к мешку с русскими монетами, врученному им кардиналом для распространения среди добрых друзей на Старом рынке.

Читатели уже убедились что маэстро Кошиа на совесть выполнил поручение кардинала, поскольку один из этих рублей попал даже в руки самого Сальвато.

Сальвато тоже понял всю значительность этого факта и отправился его проверить.

Два часа спустя у него не оставалось ни малейших сомнений: русские соединились с войском Руффо, а с минуты на минуту то же самое сделают и турки.

К вечеру слухи об этом пошли уже по всему городу.

Во дворце Ангри Сальвато ожидали еще более тревожные вести. Этторе Карафа, герой Андрии и Трани, был окружен в Пескаре войсками Пронио и не мог прийти на помощь Неаполю, а ведь на него надеялись как на одного из самых отважных защитников города.

Бассетти, которого перед отплытием из Неаполя Макдональд назначил главнокомандующим регулярными войсками, был разбит отрядами Фра Дьяволо и Маммоне и вернулся в город раненым.

Скипани не выдержал атаки на берегах Сарно, бежал до самого Торре дель Греко и с сотней соратников укрепился в малом форте Гранателло.

Наконец, военный министр Мантонне — сам Мантонне, выступивший против Руффо и рассчитывавший на соединение с Этторе Карафой; Мантонне, лишенный помощи этого отважного военачальника, окруженный враждебным населением, которое было взбудоражено примером Кастеллуччо и вот-вот готово было возмутиться, — не смог войти в соприкосновение с армией кардинала и, не дойдя до Бари, вынужден был отступить.

Прочитав эти зловещие донесения, Сальвато на минуту задумался; но вдруг, казалось приняв решение, он стремительно выбежал на улицу, прыгнул в кабриолет и велел везти себя к Дому-под-пальмой.

Пренебрегая на сей раз осторожностью, он не стал проходить к Луизе через особняк герцогини Фуско, а направился прямо к маленькой садовой калитке, той самой, что, на его счастье, оказалась незапертой в ночь с 22 на 23 сентября, и позвонил.

На звонок вышла Джованнина и, увидев молодого человека, невольно вскрикнула от удивления: он никогда не пользовался этим входом.

Сальвато вовсе не озаботило ни ее удивление, ни ее восклицание.

— Дома ли твоя госпожа? — спросил он.

Она молчала, зачарованная его взглядом, и тогда он тихонько отстранил ее и шагнул на крыльцо, даже не почувствовав, что девушка схватила его за руку и страстно сжала в своей; впрочем, он мог приписать это страху перед неизвестностью, охватившему в эти часы самые стойкие души, и уж тем более естественному у Джованнины.

Луиза находилась в той же комнате, где ее оставил Сальвато. Заслышав его шаги не с той стороны, с какой она ожидала, молодая женщина в удивлении вскочила с кресла, бросилась отворять дверь и оказалась лицом к лицу с возлюбленным.

Сальвато молча взял ее за руки и несколько мгновений с невыразимо нежной и печальной улыбкой глядел ей в глаза.

— Все пропало! — сказал он. — Через неделю кардинал Руффо со своими людьми подойдет к стенам Неаполя, и тогда будет слишком поздно принимать решение. Значит, надо принимать его сию минуту.

Луиза, со своей стороны, с недоумением, но без всякого страха глядела на него.

— Говори, я слушаю, — промолвила она.

— При сложившихся обстоятельствах для нас есть три пути, — продолжал Сальвато.

— Какие?

— Первый — это сесть верхом, вместе с сотней моих храбрых калабрийцев сокрушить по дороге все препятствия и добраться до Капуа. Там все еще держится французский гарнизон. Я доверю тебя чести его коменданта, кто бы он ни был, и, в случае если Капуа капитулирует, он включит твое имя в договор о капитуляции, и ты будешь спасена, поскольку окажешься под защитой договора.

— А ты? Ты останешься в Капуа? — спросила Луиза.

— Нет, Луиза, я вернусь сюда, потому что мое место здесь. Но как только я исполню свой долг, тут же присоединюсь к тебе.

— А второй? — произнесла Луиза.

— Взять лодку старого Бассо Томео, который вместе с тремя своими сыновьями будет ждать тебя возле гробницы Сципиона, и, воспользовавшись снятием блокады, доплыть вдоль побережья от Террачины до Остии. А из Остии вверх по Тибру подняться в Рим.

— А ты поедешь со мною? — спросила Луиза.

— Это невозможно.

— А третий?

— Остаться здесь, как можно лучше организовать оборону и ждать дальнейших событий.

— Каких событий?

— Последствий взятия города приступом и мести трусливого, а потому и беспощадного короля.

— Значит, мы или спасемся, или вместе умрем?

— Вероятно.

— Тогда останемся.

— Это твое последнее слово, Луиза?

— Последнее, друг мой.

— Подумай до вечера. Вечером я приду.

— Приходи. Но вечером я скажу тебе то же самое, что говорю теперь: если ты остаешься, останемся оба.

Сальвато взглянул на часы.

— Уже три часа, — сказал он. — Нельзя терять ни минуты.

— Ты меня покидаешь?

— Я поднимусь в форт Сант'Эльмо.

— Но ведь фортом Сант'Эльмо тоже командует француз. Почему ты не отправишь меня под его покровительство?

— Потому что я видел его однажды, правда, мельком, и он показался мне негодяем.

— Негодяй иногда делает за деньги то, что благородные люди делают из самоотверженности.

Сальвато усмехнулся:

— Именно это я и попытаюсь устроить.

— Попытайся, друг мой; что бы ты ни предпринял, все будет хорошо, лишь бы ты остался со мною.

В последний раз поцеловав Луизу, Сальвато вышел на тропинку, тянувшуюся вдоль подножия горы, и исчез из виду за монастырем святого Мартина.

Полковник Межан, который с высоты крепости, словно хищная птица, обозревал город и его окрестности, увидел Сальвато и узнал его. Ему было известно, что молодой человек славится своей открытой и честной душой, полной противоположностью его собственной натуре. Быть может, полковник и ненавидел Сальвато, но не мог его не уважать.

Он поспешно прошел в свой кабинет и опустил занавеси: люди такого рода не любят яркого дневного света; затем он сел спиной к окну так, чтобы в полумраке нельзя было разглядеть выражение его бегающих и моргающих глаз.

Едва он успел принять эти предосторожности, как ему доложили, что его желает видеть бригадный генерал Сальвато Пальмиери.

— Просите, — сказал полковник Межан. Сальвато ввели в комнату и затворили за ним дверь.

CXXXIX. ГЛАВА, В КОТОРОЙ ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК ПРЕДЛАГАЕТ СОВЕРШИТЬ БЕСЧЕСТНЫЙ ПОСТУПОК, А ДРУГИЕ ЧЕСТНЫЕ ЛЮДИ ПО ГЛУПОСТИ ОТВЕРГАЮТ ЕГО

Разговор длился около часа.

Сальвато вышел из кабинета, опустив голову, взгляд его был мрачен.

Он спустился по склону, ведущему от монастыря святого Мартина к Инфраскате, нанял кабриолет, который попался ему на спуске Студи, и велел везти себя к королевскому дворцу, где заседала Директория.

Все двери отворились при виде его мундира, он прошел в зал заседаний. Члены Директории были в сборе и слушали доклад Мантонне о сложившемся положении.

А положение, как уже говорилось, было таково:

кардинал в Ариано — иными словами, в четырех переходах от Неаполя; Шьярпа в Ночере, то есть в двух переходах от Неаполя;

Фра Дьяволо в Сессе и в Теано, тоже в двух переходах от Неаполя;

сверх того, Республике угрожают неаполитанцы, сицилийцы, англичане, римляне, тосканцы, русские, португальцы, далматы, турки, албанцы.

Докладчик был мрачен, слушатели еще мрачнее.

Когда вошел Сальвато, все взоры устремились к нему. Он сделал Мантонне знак продолжать и стоя стал слушать его, не произнеся ни слова.

Когда Мантонне закончил, председатель повернулся к Сальвато:

— Вы хотите сообщить нам что-нибудь новое, генерал?

— Нет. Но я хочу внести предложение.

Все знали пылкую доблесть и непоколебимый патриотизм молодого человека; присутствующие обратились в слух.

— После всего, что рассказал вам сейчас храбрый генерал Мантонне, считаете ли вы, что у нас остается хоть какая-то надежда?

— Почти никакой.

— А все-таки? На что вы можете рассчитывать? Скажите. Все молчали.

— Следовательно, — продолжал Сальвато, — вам не на что надеяться и вы пытаетесь себя обмануть.

— А у вас, генерал, есть надежда?

— Да, если мы поступим точно так, как я скажу.

— Говорите.

— Все вы отважные и мужественные люди. Вы готовы умереть за отечество, ведь так?

— Так! — вскричали члены Директории, в едином порыве поднявшись со своих мест.

— Не сомневаюсь, — продолжал Сальвато с обычным своим спокойствием. — Но умереть еще не значит спасти отечество, а нам надо его спасти, ибо спасти отечество — значит спасти Республику; спасти же Республику — значит установить на этой многострадальной земле царство разума, прогресса, законности, просвещения, свободы — всего, что исчезнет на полвека, а может быть, и на целый век в случае возвращения короля Фердинанда.

Это рассуждение было настолько справедливо и неоспоримо, что слушатели хранили молчание. Сальвато продолжал:

— Когда Макдональда отозвали в Северную Италию, а французы оставили Неаполь, я видел, как вы радовались и поздравляли друг друга с тем, что, наконец-то, стали свободны. Всех ослепили национальное самолюбие и местный патриотизм; именно тогда вы сделали первый шаг навстречу порабощению.

Кровь бросилась в лицо членам Директории. Мантонне пробормотал:

— Чужак чужаком и останется! Сальвато пожал плечами.

— Я больше неаполитанец, чем вы, Мантонне, — возразил он. — Ведь ваш род происходит из Савойи и только полвека тому назад переселился в Неаполь; я же родом из Терра ди Молизе, там родились и там похоронены мои предки. Бог дает мне великое счастье умереть здесь, как и они!

— Слушайте, — раздался чей-то голос. — Сама мудрость глаголет устами этого юноши.

— Не знаю, кого вы называете чужаком, — продолжал Сальвато, — зато знаю, кого я называю моими братьями. Мои братья — это люди любой страны; они, как и я, хотят отстоять достоинство личности, добившись независимости нации. Пусть эти люди будут французы, русские, турки, татары — с той минуты, как они шагнут в окружающий меня мрак с факелом в руке и со словами о прогрессе и свободе на устах, они становятся моими братьями. А чужаки для меня — это те неаполитанцы, мои соотечественники, которые благословляют правление Фердинанда, маршируют под знаменем Руффо и хотят снова навязать нам деспотическую власть глупого короля и распутной королевы.

— Говори, Сальвато, говори! — снова послышался тот же голос.

— Ну так вот что я хочу вам сказать: вы умеете умирать, но не умеете побеждать.

Среди собравшихся прошло движение. Мантонне резко повернулся к Сальвато.

— Вы умеете умирать, — повторил тот, — но не умеете побеждать, и вот доказательство: Бассетти разбит, Скипа-ни разбит, да и вы сами, Мантонне, разбиты.

Мантонне опустил голову.

— А французы умеют умирать, но умеют и побеждать. В Кротоне их было тридцать два, из них пятнадцать убиты и одиннадцать ранены. В Чивита Кастеллана их было девять тысяч, а против них было сорок тысяч врагов, и они их разбили. Следовательно, повторяю, французы умеют не только умирать, но и побеждать.

На это никто не ответил ни слова.

— Без французов мы умрем — падем со славой, с блеском, как Брут и Кассий в сражении при Филиппах, но умрем в отчаянии, сомневаясь в справедливости Провидения, говоря себе: «Доблесть — это пустой звук!» Умрем с еще более страшной мыслью, что вместе с нами гибнет Республика. С французами мы победим — и Республика будет спасена!

— Значит, французы храбрее нас? — воскликнул Мантонне.

— Нет, генерал, никто не храбрее ни вас, ни меня, никто не храбрее Чирилло, который слушает меня сейчас и уже дважды одобрил мою речь; и, когда придет наш час, я надеюсь, мы докажем, что никто лучше нас не умеет смотреть в глаза смерти. Костюшко тоже был храбрецом, но падая, он произнес ужасные слова, справедливость которых доказана тремя разделами: «Finis Poloniae!» He сомневаюсь, что мы тоже, и в первую очередь вы, генерал, падем с историческими словами на устах, но, повторяю, если не ради нас самих, то, по крайней мере, ради наших детей, которым придется начинать всю борьбу сначала, лучше не пасть вовсе.

— Но где же эти французы? — спросил Чирилло.

— Я только что из замка Сант'Эльмо, я виделся с полковником Межаном.

— Вы знаете этого человека? — спросил Мантонне.

— Да. Это негодяй, — спокойно, как всегда, ответил Сальвато. — И потому с ним можно вести переговоры. Он готов продать мне тысячу французов.

— Но у него их всего пятьсот пятьдесят! — вскричал Мантонне.

— Ради Бога, дайте мне закончить, дорогой Мантонне, время дорого, и если бы я мог купить время, как могу купить людей, я бы это сделал. Межан продает мне тысячу французов.

— Мы потерпели страшное поражение, но все-таки можем собрать десять — пятнадцать тысяч человек, — сказал Мантонне. — А вы рассчитываете с тысячью французов сделать то, чего не можете сделать с пятнадцатью тысячами неаполитанцев?

— Я не рассчитываю сделать с тысячью французов то, чего не могу сделать с пятнадцатью тысячами неаполитанцев. Но с пятнадцатью тысячами неаполитанцев и с тысячью французов я добьюсь того, чего не сделаю и с тридцатью тысячами одних неаполитанцев!

— Вы клевещете на нас, Сальвато.

— Боже упаси! Но вот вам пример. Как вы думаете, если бы Макк располагал тысячью человек из старой армии, тысячью бывалых, дисциплинированных, привыкших к победам солдат, таких солдат, как у принца Евгения или у Суворова, — было бы столь поспешным наше бегство, столь позорным наш разгром? Ведь если не умом, то сердцем я сам был на стороне тех неаполитанцев, которые бежали и против которых я сражался! Видите ли, дорогой Мантонне, тысяча французов — это батальон, построенный в каре, а каре — это крепость, которую не может повредить ни артиллерия, ни кавалерия; тысяча французов — это непреодолимая для врага преграда, это стена, за которой храбрые, но непривычные к огню и к дисциплине солдаты могут соединиться и перестроить ряды. Дайте под мою команду двенадцать тысяч неаполитанцев и тысячу французов, и через неделю я приведу к вам кардинала Руффо со связанными руками и ногами.

— И что же, Сальвато? Совершенно необходимо, чтобы именно вы командовали этими двенадцатью тысячами неаполитанцев и этой тысячью французов?

— Берегитесь, Мантонне! Вот уже и ваше сердце уязвлено дурным чувством, похожим на зависть.

Под открытым и невозмутимым взглядом молодого человека Мантонне сжался, но тотчас, поднявшись со своего места, подошел к Сальвато и протянул ему руку.

— Простите, друг, человеку, еще не оправившемуся после недавнего поражения. Если дело будет поручено вам, хотите взять меня в помощники?

— Продолжайте же, Сальвато, — сказал Чирилло.

— Да, совершенно необходимо, чтобы командовал я, и сейчас я скажу почему: потому что уже шесть лет тысяча французов, на которых я рассчитываю опереться, тысяча французов, мой железный столп, видят, как я дерусь вместе с ними, потому что они знают: я не только адъютант, но и друг генерала Шампионне. Если бы мною руководило честолюбие, я последовал бы за Макдональдом в Северную Италию, туда, где идут великие сражения, где за три-четыре года становятся Дезе, Клебером, Бонапартом или Мюратом, а не уволился бы из армии, чтобы командовать бандой диких калабрийцев и безвестно погибнуть в какой-нибудь стычке с крестьянами, подчиняющимися приказам кардинала.

— А за какую цену комендант замка Сант'Эльмо продает вам этих солдат? — спросил председатель.

— Он продает их куда дешевле, чем они стоят, разумеется, но плачу я не им, а коменданту; за пятьсот тысяч франков.

— А где вы возьмете эти пятьсот тысяч? — снова спросил председатель.

— Погодите, — все так же невозмутимо возразил Сальвато. — Мне нужно не пятьсот тысяч франков, а миллион.

— Тем более. Где вы возьмете миллион, когда в казне у нас едва ли наберется десять тысяч дукатов?

— Дайте мне право распоряжаться жизнью и имуществом десятка богатых горожан, чьи имена я вам укажу, и завтра они сами принесут сюда этот миллион.

— Гражданин Сальвато! — вскричал председатель. — Вы предлагаете нам сделать то самое, за что мы корим наших врагов.

— Сальвато! — пробормотал Чирилло.

— Погодите же, — сказал молодой человек. — Я просил выслушать до конца, а меня каждую минуту перебивают.

— Это верно, мы не правы, — согласился Чирилло. — Продолжайте.

— Как всем известно, я владею в провинции Молизе собственностью в два миллиона — фермами, землями, домами. Эти два миллиона я передаю нации. Когда Неаполь будет спасен, кардинал Руффо обратится в бегство или окажется в наших руках, нация продаст мои земли и вернет по сто тысяч франков десяти гражданам, которые одолжат мне, а вернее — ей, эту сумму.

Шепот восхищения пробежал среди собравшихся. Ман-тонне бросился на шею молодому человеку.

— Я требую, чтобы меня назначили помощником под его командованием, — проговорил он. — Хочешь, я стану простым волонтёром?

— Но пока ты поведешь свои пятнадцать тысяч неаполитанцев и тысячу французов против Руффо, кто будет обеспечивать безопасность и спокойствие в городе? — спросил председатель.

— А, вы коснулись единственного уязвимого места, — отвечал Сальвато. — Придется пойти на жертву, принять страшное решение. Патриоты удалятся в форты и будут защищать их, тем самым защищая самих себя.

— Но город, как же город? — закричали в один голос с председателем все члены Директории.

— Придется решиться на восемь, может быть, на десять дней анархии!

— Десять дней поджогов, грабежей, убийств! — повторял председатель.

— Мы вернемся с победой и накажем виновных.

— Да разве это восстановит сожженные дома, возместит разграбленные богатства, воскресит мертвых?

— Через двадцать лет никто и не вспомнит, что было сожжено два десятка домов, разграблено двадцать состояний, пресечено двадцать жизней. Главное, чтобы восторжествовала Республика, потому что, если она не устоит, ее падение повлечет за собою тысячи несправедливостей, тысячи бедствий и смертей.

Члены Директории переглянулись.

— Пройди в соседнюю комнату, — обратился к Сальвато председатель. — Мы обсудим этот вопрос.

— Я подаю голос за тебя, Сальвато! — вскричал Чирилло.

— Я остаюсь, чтобы повлиять на решение, если это будет возможно, — сказал Мантонне.

— Граждане, — произнес Сальвато, направляясь к двери, — вспомните слова Сен-Жюста: «Когда дело касается революции, тот, кто не роет глубоко, роет себе могилу».

С тем он вышел и, как было велено, стал ждать в соседней комнате.

Через десять минут дверь отворилась, к молодому человеку подошел Мантонне и, взяв его под руку, повлек к выходу на улицу.

— Пойдем, — проговорил он.

— Куда? — спросил Сальвато.

— Туда, где умирают.

Предложение Сальвато было отвергнуто всеми, если не считать одного голоса. Это был голос Чирилло!

CXL. НЕАПОЛИТАНСКАЯ МАРСЕЛЬЕЗА

В тот же вечер в театре Сан Карло состоялось пышное светское собрание.

Давали оперу «Горации и Куриации», один из ста шедевров Чимарозы. Глядя на ярко освещенную залу, на элегантных женщин, разодетых, как на бал, на молодых людей, оставивших за дверью свое оружие и готовых снова взять его в руки при выходе, никто бы не подумал, что Ганнибал стоит у ворот Рима. ,

Между вторым и третьим актом вдруг взвился занавес и примадонна театра, выйдя на сцену в костюме гения Отечества, с черным знаменем в руках, объявила зрителям то, что нам уже известно, — что патриотам остается лишь один выбор: либо сделать невероятное усилие и разгромить кардинала Руффо у стен Неаполя, либо умереть с оружием в руках, защищая их.

Как ни страшна была эта весть, она не обескуражила собравшихся в зрительном зале. Каждое новое сообщение они встречали криками «Да здравствует свобода! Смерть тиранам!».

Когда же они узнали наконец об отступлении и возвращении в город Мантонне, в людях заговорил уже не только патриотизм — теперь их охватила ярость. Со всех сторон слышалось:

— Гимн свободе! Гимн свободе!

Артистка, только что прочитавшая зловещую сводку событий, поклонилась, показывая тем самым, что готова выполнить требование публики и спеть национальный гимн, но зрители вдруг заметили в одной из лож Элеонору Пиментель, сидящую между Монти — автором слов этого гимна — и Чимарозой — автором его музыки.

И тогда залу потряс единодушный крик:

— Пиментель! Пиментель!

Газета «Партенопеиский монитор», которую редактировала эта благородная женщина, сделала ее имя необычайно популярным.

Пиментель поклонилась, но не того желала публика: она хотела, чтобы Элеонора сама спела гимн.

Та на мгновение заколебалась, но ей пришлось уступить единодушным настояниям собравшихся.

Она вышла из ложи и появилась на сцене под бурные крики «ура!», «виват!», «браво!» и аплодисменты всего зала.

Элеоноре дали черное знамя.

Но она покачала головой:

— Это знамя мертвых. Бог милостив! Пока мы дышим, Республика и свобода не умерли. Дайте же мне знамя живых!

Ей принесли неаполитанское трехцветное знамя. Страстным движением она прижала его к сердцу.

— Пусть наш победоносный стяг станет знаменем свободы, — произнесла она, — или пусть будет нашим саваном!

В ответ разразилась такая бурная овация, что, казалось, рухнет театр, но дирижер сделал знак своей палочкой, и при первых же звуках оркестра внезапно воцарилась странная трепетная тишина; Элеонора Пиментель, подобная музе Отечества, глубоким, звучным голосом, великолепным контральто запела первую строфу гимна:

Народ, на коленях внимающий трону,

Отринь раболепство: тиран твой падет!

Пятой раздави золотую корону,

Чтоб вольно и гордо стремиться вперед![55]

Надо знать народ Неаполя, надо видеть проявление его неистового восторга, его энтузиазма, которому не хватает слов, так что он выражается в безумных жестах и нечленораздельных криках, чтобы представить себе, до какого кипения дошел зрительный зал к тому мигу, когда последняя строка партенопейской марсельезы слетела с уст певицы и смолкла последняя нота сопровождающего ее оркестра.

На сцену посыпались венки и букеты.

Элеонора подобрала два лавровых венка и возложила один на голову Монти, другой на голову Чимарозы.

И тогда, неизвестно кем брошенная, на груду цветов упала пальмовая ветвь.

Неистово хлопали четыре тысячи ладоней, две тысячи голосов твердили:

— Пальму Элеоноре! Пальму Элеоноре!

— В знак мученичества! — отвечала пророчица, поднимая ветвь и прижимая ее к груди скрещенными руками.

Зал обезумел. Зрители бросились на сцену. Мужчины преклоняли перед певицей колена, а когда к подъезду подали ее карету, восторженные патриоты выпрягли лошадей и, взявшись за оглобли, сами повезли ее домой в сопровождении оркестрантов, игравших под ее окнами до часу ночи.

Всю ночь напролет песня, сочиненная Монти, звучала на улицах Неаполя. Но великий энтузиазм, вспыхнувший в театре Сан Карло, едва не сокрушивший стены, уже на следующий день, разлившись по городу, заметно поостыл. Вчерашний пыл объяснялся атмосферой собрания, жарой, ярким светом, шумом, магнетическими токами толпы; он должен был неизбежно угаснуть, когда исчезла совокупность обстоятельств, вызвавших это лихорадочное возбуждение.

Сделавшись свидетелем того, как в беспорядке возвращаются — одни через Капуанские ворота, другие через ворота дель Кармине — последние защитники Неаполя, раненые, покрытые пылью беглецы, город почувствовал тревогу, которая вскоре сменилась мрачной подавленностью.

А тем временем кольцо вражеских войск все теснее смыкалось вокруг Неаполя, стремясь задушить его в огненном кольце.

Со всех сторон Республику теснили неумолимые противники, яростные враги:

с севера — Фра Дьявол о и Маммоне;

с востока — Пронио;

с юго-востока — Руффо, Де Чезари, Шьярпа;

с юга и с запада — оставшиеся суда британского флота, который с минуты на минуту мог стать сильнее чем когда-либо, подкрепленный четырьмя русскими, пятью португальскими и тремя турецкими линейными кораблями. Все тиранические режимы Европы, казалось, поднялись и подали друг другу руки, чтобы задушить голос свободы, так недолго звучавший в несчастном городе.

Но поспешим оговориться: патриоты оказались на высоте положения. 5 июня неаполитанская Директория со всеми церемониями, воскрешавшими античные времена, развернула красное знамя и объявила отечество в опасности. Она призвала всех граждан вооружиться для совместной защиты; насильно никого к этому не принуждали, но строгий приказ гласил, что по сигналу с фортов (три пушечных выстрела через равные промежутки) все горожане, не состоящие в национальной гвардии или в патриотических обществах, обязаны войти в свои дома, запереть двери и окна и не показываться на улицах вплоть до другого сигнала — одиночного пушечного выстрела. Всякий, кто, не являясь национальным гвардейцем и не состоя в патриотических обществах, окажется на улице с оружием в руках после первого сигнала, будет задержан и расстрелян как враг народа.

Четыре крепости Неаполя: замок дель Кармине, Кастель Нуово, Кастель делл'Ово и Сант'Эльмо — были снабжены довольствием на три месяца.

Первым, кто явился за оружием и патронами и пожелал выступить против врага, был полуслепой старик, знаменитый адвокат, в прошлом знаток неаполитанских древностей, служивший проводником императору Иосифу II во время его путешествия по Италии.

Старика сопровождали два племянника девятнадцати — двадцати лет.

Вручив оружие и патроны молодым людям, патриоты хотели было отказать в нем старику под предлогом почти полной его слепоты.

— Я подойду к врагу так близко, что буду в отчаянии, если его не увижу, — с достоинством отвечал старец.

Кроме политических вопросов, приходилось решать неотложные вопросы социальные: народ остался без хлеба, и Директория постановила оказывать населению помощь на дому — это было проявлением гуманности и в то же время мерой, весьма полезной с политической точки зрения.

Доменико Чирилло придумал создать кассу вспомоществования населению Неаполя и первым отдал все свои наличные деньги — более двух тысяч дукатов.

Его примеру последовали благороднейшие граждане Неаполя — Пагано, Конфорти, Баффи и двадцать других.

На каждой улице выбрали самого уважаемого жителя, самую почтенную женщину, нарекли их Отцом и Матерью бедняков — отныне эти люди были облечены миссией собирать деньги для нуждающихся.

Они посещали скромные жилища, спускались в жалкие харчевни, взбирались на чердаки и оставляли там хлеб и милостыню от имени отечества. Рабочие, владевшие каким-либо ремеслом, получали работу, больные — помощь и опеку. С наибольшим пылом и самоотверженностью отдались этой деятельности две дамы: герцогиня де Пополи и герцогиня де Кассано.

Доменико Чирилло отправился и к Луизе с просьбой взять на себя обязанности собирательницы пожертвований, но та ответила, что положение супруги библиотекаря принца Франческо не позволяет ей на виду у всех заниматься деятельностью, которой от нее требуют.

Ей довольно было того, что она стала невольной виновницей ареста Беккеров.

Однако же от своего имени и от имени Сальвато она передала герцогине Фуско, одной из сборщиц, три тысячи дукатов.

Но положение неаполитанцев было столь бедственным, что, несмотря на щедрость состоятельных граждан, казна Директории скоро вновь опустела.

Тогда Законодательная комиссия предложила всем лицам, состоящим на службе у Республики, независимо от занимаемого поста, жертвовать неимущим половину своего жалованья. Чирилло, уже отдавший все что имел, отказался от половины своего содержания члена Законодательной комиссии; так же поступили его коллеги. В каждый квартал Неаполя были направлены врачи, в том числе хирурги, обязанные бесплатно лечить всех, кто нуждался в их помощи.

Национальная гвардия отвечала за общественный порядок.

Перед уходом из города Макдональд распределил оружие и знамена. Главнокомандующим он назначил Бассет-ти, того самого, который был разбит отрядами Маммоне и Фра Дьяволо и вернулся в Неаполь раненым; его помощником — Дженнаро Серра, брата герцога де Кассано; генерал-адъютантом — Франческо Гримальди.

Комендантом города стал генерал Фредеричи; комендантом Кастель Нуово по-прежнему оставался кавалер Масса, но в Кастель делл'Ово на этот пост был назначен полковник Л'Аурора.

В каждом городском квартале было размещено по отряду национальной гвардии; через каждые тридцать шагов были расставлены часовые.

Седьмого июня генерал Вирц арестовал всех бывших офицеров королевской армии, находившихся в Неаполе и отказавшихся служить Республике.

Девятого в восемь часов вечера прозвучал сигнал тревоги — три пушечных выстрела. И немедленно, согласно приказу, все лица, не состоявшие в списках национальной гвардии и патриотических обществ, удалились в свои дома и заперли двери и окна.

Национальные гвардейцы и волонтёры, напротив, устремились на улицу Толедо и на городские площади.

Мантонне, снова занявший пост военного министра, вместе с Вирцем и едва оправившимся Бассетти, чья рана, к счастью, оказалась неопасной, произвел смотр войскам. Бассетти поблагодарил собравшихся за усердие и объявил им, что при создавшемся положении возможны только два исхода: победить или умереть. После этого он распустил войска, объявив, что сигнал тревоги был дан для того, чтобы проверить, на какое количество людей можно рассчитывать в минуту опасности.

Ночь прошла спокойно. На заре пушечный выстрел возвестил горожанам, что можно выйти на улицу, свободно передвигаться по городу и заниматься своими делами.

Одиннадцатого стало известно, что кардинал прибыл в Нолу — иными словами, что он находится не далее как в семи или восьми льё от Неаполя.

CXLI. СИМОНЕ БЕККЕР ПРОСИТ О МИЛОСТИ

В одной из темниц Кастель Нуово, окно которой, забранное тройной решеткой, было обращено к морю, на своих тюфяках лежали одетыми два человека — одному было лет пятьдесят пять — шестьдесят, другому лет двадцать пять — тридцать — и внимательнее обычного прислушивались к неторопливым однообразным напевам неаполитанских рыбаков, в то время как часовой, чьей задачей было помешать побегу узников, но отнюдь не рыбачьему пению, беспечно прохаживался вдоль крепостной стены по узкой полоске земли, не дававшей арагонским башням рухнуть в море.

Надо думать, что не красота мелодии привлекла столь пристальное внимание узников, даже если они были страстными любителями музыки: нет ничего столь далекого от поэзии, а в особенности столь чуждого гармонии, чем те ритмы, которыми неаполитанский народ пользуется для своих бесконечных импровизаций.

Очевидно, для узников представляли интерес не мелодия, а слова песни, потому что после первого же куплета тот, кто был помоложе, вскочил на постель, ухватился за прутья решетки, на руках подтянулся до окна и устремил пылающий взгляд в ночной сумрак, пытаясь разглядеть певца при слабом колеблющемся свете луны.

— Я узнал голос, — сказал молодой узник, вглядываясь и прислушиваясь. — Это Спронио, наш старший банковский клерк.

— Послушай его, Андреа, — с резким немецким акцентом проговорил старший. — Ты лучше меня понимаешь неаполитанский диалект.

— Тише, отец, — отозвался молодой человек. — Вот он останавливает лодку против нашего окна, будто бы для того, чтобы забросить сеть. Наверное, у него есть для нас какая-нибудь добрая весть.

Узники замолчали, а мнимый рыбак снова завел свою песню.

Наш перевод не сможет передать наивной простоты выражений, но, по крайней мере, передаст смысл.

Как и полагал младший из узников, человек, которого он назвал Спронио, принес им новости.

Вот каков был первый куплет песни — в нем содержался призыв к вниманию тех, кому она предназначалась:

Господь послал нам серафима,

Освобожденье наше в нем.

Его копье непобедимо!

Что враг пред ним? Лишь туча дыма.

Увидим, если доживем!

— Это о кардинале Руффо, — сказал молодой человек, до которого дошел слух об экспедиции, но судьба ее была узникам совершенно неизвестна.

— Слушай, Андреа, слушай, — шепнул отец. Песня продолжалась:

Когда ему сдался Кротоне, Над Альтамурой грянул гром, Вперед идет он непреклонно, И сгинет дьявол разъяренный! Увидим, если доживем!

— Слышишь, отец? — сказал молодой человек. — Кардинал взял Кротоне и Альтамуру!

Певец продолжал:

Вчера он вышел из Ночеры, Ночует в Ноле, а потом Во имя короля и веры Восставшим будет мстить без меры! Увидим, если доживем!

— Слышишь, отец, — радостно прошептал молодой человек. — Он в Ноле.

— Да, я понял, — отвечал старик. — Но от Нолы до Неаполя, пожалуй, так же далеко, как от Нолы до Палермо.

Как бы в ответ на выраженное стариком беспокойство, голос пропел:

Чтоб выполнить свои задачи,

К нам двинется он завтра днем.

В три дня он так или иначе

Неаполь все ж принудит к сдаче!

Увидим, если доживем![56]

Едва отзвучал последний куплет, как молодой человек отпустил решетку и спрыгнул на свою постель; в коридоре послышались шаги — все ближе и ближе к двери камеры.

При тусклом свете подвешенной к потолку лампы отец и сын успели только обменяться взглядом. Обыкновенно в такой час к ним в темницу никто не спускался, а, как известно, узников тревожит каждый непривычный звук.

Дверь камеры отворилась, и пленники увидели в коридоре дюжину вооруженных солдат. Властный голос произнес:

— Вставайте, одевайтесь и следуйте за нами.

— Половина дела уже сделана, — весело откликнулся молодой человек, — вам не придется долго ждать.

Старик поднялся молча. Странно: тот, кто прожил дольше, казалось, больше дорожил жизнью.

— Куда вы нас поведете? — спросил он слегка дрогнувшим голосом.

— В суд, — отвечал офицер.

— Гм! Если так, боюсь, как бы он не опоздал, — сказал Андреа.

— Кто? — спросил офицер, подумавший, что это замечание обращено к нему.

— О, — небрежно бросил молодой человек, — некто, кого вы не знаете, мы с отцом говорили о нем перед вашим приходом.

Суд, перед которым должны были предстать оба обвиняемых, сменил собою тот, что карал за преступления против королевского величества; этот новый суд карал за преступления против нации.

Возглавлял его знаменитый адвокат по имени Винченцо Лупо.

Суд состоял из четырех членов и председателя и заседал на сей раз в Кастель Нуово, чтобы не надо было препровождать обвиняемых в Викариа, рискуя вызвать какие-нибудь беспорядки в городе.

Узники поднялись на третий этаж и были введены в зал суда.

Все пять членов суда, общественный обвинитель и секретарь, а также судебные приставы уже сидели на своих местах.

Две скамьи, вернее, два табурета ждали обвиняемых.

Официально назначенные защитники расположились в креслах, поставленных справа и слева от этих табуретов.

То были два лучших столичных правоведа Марио Пага-но и Франческо Конфорти.

Обвиняемые отвесили правоведам самый почтительный поклон. Этим они признавали, что для их защиты избраны подлинные корифеи юстиции, хоть и придерживающиеся прямо противоположных политических убеждений.

— Граждане Симоне и Андреа Беккер! — обратился к обвиняемым председатель. — Вам дается полчаса для совещания с вашими защитниками.

Андреа поклонился.

— Господа, — сказал он, — примите мою благодарность за то, что вы не только предоставили нам с отцом возможность защиты, но и передали эту защиту в умелые руки. Однако я думаю, что дело не потребует выступления третьих лиц. Впрочем, это отнюдь не умаляет моей признательности господам, соблаговолившим обременить себя столь безнадежной задачей. А теперь вот что. В тюрьму за нами пришли в такой час, когда мы этого меньше всего ожидали, так что ни отец, ни я не успели выработать какого бы то ни было плана защиты. Поэтому я прошу вас вместо получаса для совещания с защитниками дать нам пять минут для разговора друг с другом. В столь серьезном деле нам необходимо посоветоваться.

— Хорошо, гражданин Беккер.

Двое защитников удалились; судьи начали переговариваться вполголоса, повернувшись друг к другу; секретарь и приставы вышли.

Отец и сын обменялись несколькими словами и, прежде чем истекли испрошенные пять минут, обратились к суду.

— Господин председатель, — сказал Андреа, — мы готовы.

Председатель зазвонил в колокольчик, призывая всех сесть на свои места, а секретарю и приставам — вернуться в зал.

К обвиняемым приблизились их защитники. Через несколько секунд был установлен прежний порядок.

Прежде чем опуститься на свой табурет, Симоне Беккер сказал:

— Господа, я уроженец Франкфурта и плохо, с трудом говорю по-итальянски. Поэтому я буду молчать; но мой сын родился в Неаполе, и он будет защищать нас обоих; дела наши одинаковы, так что и судить нас надо одновременно. Нас объединяет одно и то же преступление, если считать, что преступно любить своего короля, и поэтому мы не должны быть разделены и в наказании. Говори, Андреа: что бы ты ни сказал, будет хорошо сказано, что бы ты ни сделал, будет хорошо сделано.

И старик сел на свое место.

Тогда поднялся его сын и заговорил с удивительной простотою.

— Моего отца зовут Якоб Симон, а меня — Иоганн Ан-дреас Беккер; ему пятьдесят девять лет, мне двадцать семь; мы живем в доме номер тридцать два по улице Медина; мы банкиры его величества Фердинанда. Я с детства приучен почитать короля и уважать его власть, и теперь, когда эта власть свергнута, а король отбыл, у меня, как и у моего отца, только одно желание — восстановить королевскую власть и вернуть короля. С этой целью мы устроили заговор, то есть мы хотели ниспровегнуть Республику. Мы прекрасно знали, что рискуем головой, но верили, что таков наш долг. На нас донесли, нас арестовали и отправили в тюрьму. Сегодня вечером нас извлекли из темницы и привели сюда, чтобы допросить. Но допрос не нужен. Я сказал правду.

Ошеломленные судьи, председатель, общественный обвинитель, секретарь, судебные приставы и адвокаты молча слушали молодого человека, а старик с неизъяснимой гордостью смотрел на него и кивал, подтверждая каждое его слово.

— Но, несчастный, — произнес Марио Пагано, — вы делаете всякую защиту невозможной.

— Вы оказали бы мне своей защитой большую честь, господин Пагано, но я не хочу, чтобы меня защищали. Если Республике нужны примеры самоотверженности, то королевской власти нужны примеры верности. Сейчас столкнулись два разных принципа — божественное право и право народное; может быть, им предстоит бороться еще целые столетия, надо, чтобы у них были свои герои и свои мученики.

— Однако же не может быть, что вам нечего сказать в свое оправдание, гражданин Беккер, — настаивал Марио.

— Нечего, сударь, совершенно нечего. Я виновен в полном смысле слова, и у меня нет иных оправданий, кроме одного: король Фердинанд всегда был добр к моему отцу, и мы, отец и я, сохраним преданность ему до самой смерти.

— До самой смерти, — повторил старый Симоне Беккер, все так же кивая и жестами одобряя слова сына.

— Значит, гражданин Андреа, — сказал судья, — вы явились сюда не только в уверенности, что будете осуждены, но и желая быть осужденным?

— Я шел к вам, гражданин председатель, как человек, знающий, что, идя к вам, он делает первый шаг к эшафоту.

— Иными словами, вы пришли с убеждением, что душа й совесть наши повелевают нам присудить вас к смерти?

— Если бы наш заговор удался, мы присудили бы к смерти вас.

— Значит, вы собирались перебить патриотов?

— По меньшей мере, пятьдесят из них должны были погибнуть.

— Но вы не одни совершили бы это злодейство?

— Все роялисты Неаполя, а их больше, нежели вы думаете, присоединились бы к нам.

— Разумеется, бесполезно спрашивать у вас имена этих верных слуг королевской власти?

— Вы нашли предателей, которые выдали нас; найдите предателей, которые выдадут всех остальных. А мы принесли в жертву наши жизни.

— Мы это сделали, — подтвердил старик.

— Тогда нам остается только вынести решение, — проговорил председатель.

— Прошу прощения, — вмешался Марио Пагано, — вам еще надобно выслушать меня.

Андреа с удивлением обернулся к знаменитому правоведу.

— Как же вы станете защищать человека, который не желает защиты и требует заслуженной им меры наказания? — спросил председатель.

— Я не стану защищать обвиняемого, я выступлю против меры наказания.

И Пагано с блестящим красноречием начал доказывать, что должна быть разница между кодексом абсолютной монархии и законодательством свободного народа. Он сказал, что пушки и эшафот — это последние доводы тиранов, тогда как высшая справедливость освобожденных народов не в насилии, а в убеждении; рабы грубой силы, говорил он, испытывают вечную вражду к господам, а те, кого убедили разумными доводами, из врагов становятся приверженцами. Он ссылался то на Филанджери, то на Беккариа, двух недавно угасших светочей мысли, употребивших всю мощь своего гения для борьбы против смертной казни, этой варварской и бессмысленной, по их убеждению, меры. Он напомнил, что Робеспьер, вскормленный книгами этих двух итальянских юристов, ученик женевского философа, требовал у Законодательного собрания отмены смертной казни. Взывая к сердцам судей, Пагано торжественно вопросил: разве была бы Французская революция менее великой, стань она не столь кровавой в случае, если бы предложение Робеспьера было принято? Разве не оставил бы Робеспьер по себе более светлую память, уничтожив смертную казнь, вместо того чтобы ее применять? Оратор нарисовал яркую картину четырехмесячного существования Партенопейской республики, чистой и не запятнанной кровопролитием, тогда как реакция шла в наступление против Республики, усеивая свой путь трупами. Стоило ли ждать последнего часа свободы, чтобы обесчестить свой алтарь человеческой жертвой? Наконец, Пагано использовал все примеры, взятые из мировой истории, в которых могли черпать вдохновение могучее слово и широкая образованность, и завершил свою речь братским призывом — раскрыл объятия Андреа Беккеру, прося обменяться с ним поцелуем мира.

Андреа прижал к сердцу адвоката и сказал:

— Сударь, вы неверно меня поняли, если хоть на минуту могли подумать, будто отец мой и я затеяли свой заговор против определенных личностей. Нет, мы выступили за разделяемый нами принцип. Мы верили, что лишь королевская власть, и только она может составить блаженство народов, подобно тому как вы верите, что их счастье в республике; когда-нибудь между этими принципами начнется великая тяжба, и наши души, следя за нею с небес, рассудят, кто прав; и тогда, надеюсь, все мы забудем, что я еврей, а вы христианин, вы республиканец, а я роялист.

Затем он обратился к отцу и, обняв его за плечи, воскликнул:

— Пойдем, отец, не будем мешать этим господам вести обсуждение, — и, шагнув к своей страже, удалился из зала суда, не дав времени Франческо Конфорти что-нибудь добавить к речи его собрата Марио Пагано.

Долго обсуждать было нечего: преступление было налицо, и виновные, как все слышали, не пытались его отрицать.

Через пять минут обвиняемых вызвали в зал суда: их приговорили к смертной казни.

Когда прозвучали роковые слова, на лице старика проступила легкая бледность, но молодой человек улыбнулся судьям и вежливо им поклонился.

— Вы отказались от защиты, — сказал председатель, — и нам как судьям бесполезно спрашивать, не хотите ли вы что-либо добавить в свое оправдание; но как люди, как граждане, как соотечественники, которым было невыносимо тяжело вынести вам такой ужасный приговор, мы спрашиваем: нет ли у вас какого-нибудь последнего желания или поручения?

— Мой отец хочет просить вас о милости, господа, о милости, которую, как мне кажется, вы можете ему оказать, не роняя вашей чести.

— Мы слушаем вас, гражданин Беккер, — сказал председатель суда.

— Сударь, — начал старик, — банкирский дом Беккер и компания существует более полутора веков, он переместился из Франкфурта в Неаполь по своей доброй воле. Начиная с пятого мая тысяча шестьсот пятьдесят второго года, со дня основания банка моим прапрадедом Фридрихом Беккером, у нас никогда не было недоразумений со вкладчиками или задержки платежей; но вот уже два месяца, как мы под арестом и дело ведется без нас.

Председатель суда жестом показал, что он слушает с самым благосклонным вниманием, и правда, не только он, но и другие члены суда во все глаза глядели на старика. Только Андреа, очевидно знавший, о чем хочет просить отец, опустил глаза и рассеянно похлопывал себя тросточкой по ноге.

Старик продолжал:

— Прошу вот о какой милости.

— Слушаем, слушаем, — вставил председатель, которому не терпелось узнать, о чем речь.

— В случае если вы намерены казнить нас завтра, мы с сыном просим отложить казнь на послезавтра и дать нам день, чтобы провести учет и составить баланс. Если мы произведем эту работу сами, то, я уверен, несмотря на пережитые нами трудные времена, несмотря на денежные услуги, оказанные королю, и расходы, связанные с делом защиты его власти, мы сможем оставить банкирскому дому Беккеров, по меньшей мере, четыре миллиона активов, а так как дом этот закроется по независимым от нас причинам, он произведет почетную ликвидацию. Кроме того, вы понимаете, конечно, господин председатель, что в таком заведении, как наше, в банке с оборотом сто миллионов в год, как бы мы ни доверяли нашим служащим, всегда имеются некоторые секреты, известные только хозяевам. Например, у нас есть более чем на пятьсот тысяч франков анонимных вкладов, доверенных нашей чести и не внесенных в наши регистры: их владельцы не имеют даже расписок. Вы понимаете, какому риску подвергнется наша репутация, если вы откажетесь исполнить нашу просьбу; вот почему, господин председатель, я надеюсь, что вы соблаговолите завтра под надежной охраной препроводить нас в банк, предоставите нам целый день для ликвидации дел и велите расстрелять нас послезавтра.

Старик произнес эту речь с такой простотой и величием, что не только председатель почувствовал волнение, но и весь трибунал был глубоко растроган. Конфорти схватил его руку и пожал ее в порыве, оказавшемся сильнее всех политических разногласий, а Марио Пагано смахнул слезу.

Председатель увидел, что нет надобности совещаться с судом; переглянувшись с присутствующими, он с поклоном ответил старику:

— Будет так, как вы желаете, гражданин Беккер. Мы сожалеем, что не можем сделать для вас большего.

— И не надо! — отозвался Симоне. — Ведь мы ничего больше у вас и не просим.

И, поклонившись трибуналу, словно кружку друзей, которых покидает, старик взял под руку сына, занял место между солдатами и направился вниз по лестнице к своей камере.

Песнь мнимого рыбака умолкла. Андреа Беккер поднялся на цыпочках к окну.

Море было не только тихим, но и пустынным.

CXLII. ЛИКВИДАЦИЯ

На другой день в семь часов утра в камеру к осужденным вошел тюремный привратник. Молодой человек еще спал, но старик сидел с карандашом в руке и, держа на коленях бумагу, покрывал ее какими-то цифрами.

Стража уже ожидала узников, чтобы отвести их на улицу Медина.

Старик бросил взгляд на спящего.

— Вставай, Андреа, пора, — сказал он. — Ты всегда был лентяем, сынок, пора бы тебе исправиться!

— Да, — отозвался Андреа, открывая глаза и кивком приветствуя отца. — Только боюсь, что Господь не даст мне для этого времени.

— Когда ты был маленький, — грустно продолжал старик, — твоя мать, бывало, разбудит тебя, окликнет раза два-три, а ты все не можешь решиться вылезти из постели. Приходилось иногда мне самому силой поднимать тебя по утрам.

— Обещаю вам, отец, — сказал молодой человек, вставая со своего ложа и начиная одеваться, — что если я проснусь послезавтра, то встану в одну минуту.

Старик тоже поднялся на ноги и произнес со вздохом:

— Бедная твоя мать! Правильно она сделала, что умерла! Андреа, не ответив, подошел к отцу и нежно обнял его. Старый Симоне взглянул на сына.

— Такой молодой!.. — прошептал он. — Ну что же поделаешь…

Через десять минут оба узника были одеты. Андреа постучал в дверь камеры; вошел тюремщик.

— А, вы уж готовы? — сказал он. — Пойдемте, стража ждет.

Симоне и Андреа Беккеры вышли из камеры, их окружило человек двенадцать охраны, которым велено было препроводить их в принадлежащий семье Беккеров банкирский дом, расположенный, как уже говорилось, на улице Медина.

От ворот Кастель Нуово туда было рукой подать; лишь несколько любопытных взглядов остановилось на арестованных, и через минуту отец и сын были уже на месте.

Только что пробило восемь часов утра, двери банка были еще на запоре, служащие обыкновенно появлялись не раньше девяти.

Командовавший эскортом сержант позвонил. Дверь отворил лакей старшего Беккера. Завидев хозяина, он вскрикнул и едва не бросился ему на шею. То был старый слуга, немец, подростком последовавший за банкиром в Неаполь из Франкфурта.

— Ах, дорогой мой господин, вы ли это? Я все свои старые глаза проплакал, пока вас не было, неужели им выпало счастье увидеть вас снова?

— Да, славный мой Фриц, да, это я. Все ли у нас в порядке?

— А почему бы без вас не быть такому же порядку, как и при вас? Слава Богу, каждый знает свои обязанности. Ровно в девять все служащие на местах и работают на совесть. Только одному мне, к сожалению, нечего делать, да и то я каждое утро чищу щеткой ваше платье, дважды в неделю пересчитываю белье, каждое воскресенье завожу стенные часы и, как могу, успокаиваю вашего пса Цезаря: с самого вашего отъезда он почти не ест и все время воет.

— Войдем в дом, отец, — сказал Андреа. — Эти господа проявляют нетерпение, да и народ вокруг собирается.

— Войдем, — откликнулся старый Беккер.

У дверей поставили часового, двух других поместили в прихожей, а остальных — в коридоре. Впрочем, как принято в подобного рода домах, окна первого этажа были зарешечены, так что, вернувшись к себе, узники словно бы сменили одну тюрьму на другую.

Андреа Беккер направился к кассе и, поскольку кассир еще не пришел, отпер дверь своим дубликатом ключа, а Симоне Беккер занял обычное место в своем кабинете, пустовавшем со дня его ареста.

У обеих дверей поставили часовых.

Опускаясь в кресло, в котором он просидел целых тридцать пять лет, старый Беккер вздохнул с удовлетворением.

Потом он сказал:

— Фриц, открой створку внутреннего оконца.

Слуга повиновался и отворил ставень в оконце, проделанном в стене между кабинетом и кассой; через это оконце отец и сын могли, не сходя с места, разговаривать между собой и даже видеть друг друга.

Не успел старый Беккер устроиться в кресле поудобнее, как к нему бросилась, влача за собой оборванную цепь, крупная испанская ищейка и с радостным лаем прыгнула к нему на грудь, как будто собиралась его задушить.

Бедное животное почуяло хозяина и, как и Фриц, явилось приветствовать его.

Банкиры начали просматривать корреспонденцию. Все деловые письма были распечатаны главным клерком; все письма с пометкой «лично» отложены в сторону.

Только теперь Беккеры увидели эти письма, поскольку всякое общение с узниками в тюрьме было запрещено.

Большие стенные часы времен Людовика XIV, украшавшие кабинет старшего банкира, пробили девять, и сейчас же, с обычной точностью, появился кассир.

Как и лакей, это был немец; он носил фамилию Клагман.

Не поняв, почему у входных дверей стоит часовой, а в коридоре толпятся солдаты, он начал было их расспрашивать, но те не отвечали, повинуясь полученным указаниям.

Но, поскольку им велено было пропускать в дом и выпускать из дома всех служащих банка, Клагман беспрепятственно проник в кассу.

Каково же было его удивление, когда он застал на обычном месте, в кресле, молодого хозяина и через оконце в перегородке увидел старого Беккера в его кабинете!

Если не считать часовых у дверей, в передней и в коридорах, ничего не изменилось.

Андреа сердечно отвечал на радостные приветствия кассира, сохраняя, впрочем, дистанцию, подобающую в отношениях между хозяином и служащим, а тот поспешил горячо приветствовать старого Симоне.

— Где главный счетовод? — спросил у Клагмана Андреа.

Кассир вытащил из кармана часы.

— Сейчас девять часов пять минут, сударь. Держу пари, что господин Шперлинг в эту минуту поворачивает с улицы Святого Варфоломея. Ваша честь знает, что он всегда приходит между пятью и семью минутами десятого.

И верно, не успел кассир произнести эти слова, как в прихожей послышался голос главного счетовода, тоже пытавшегося выяснить у солдат, что случилось.

— Шперлинг! Шперлинг! — крикнул Андреа, призывая вновь прибывшего. — Идите сюда, друг мой, нам нельзя терять время.

Шперлинг вошел в комнату кассы: голос раздавался оттуда.

— Идите к моему отцу, дорогой Шперлинг, — сказал Андреа.

Все более удивляясь, но не смея задавать вопросы, Шперлинг прошел в кабинет главы банкирского дома. В помещении кассы Клагман стоя ждал распоряжений.

— Дорогой Шперлинг, — обратился Симоне Беккер к главному счетоводу, — я думаю, нет необходимости спрашивать, в порядке ли наши бумаги?

— Они в порядке, дорогой хозяин, — отвечал Шперлинг.

— Значит, вы можете сообщить мне, каково положение дел в нашем банке?

— Вчера в четыре часа я подвел итоги.

— И каковы же они?

— Свободный остаток средств в один миллион сто семьдесят пять тысяч дукатов.

— Слышишь, Андреа? — повернулся Симоне к сыну.

— Слышу, отец: миллион сто семьдесят пять тысяч дукатов. Согласуется ли эта цифра с наличностью в кассе, Клагман?

— Да, господин Андреа, мы вчера проверяли.

— И сегодня проверим снова, если ты не возражаешь, дружок.

— Сию минуту, сударь.

И пока Шперлинг в ожидании проверки кассы тихо переговаривался с Симоне Беккером, Клагман отпер железный шкаф с тройным замком со сложными шифрами и номерами и вытащил портфель, тоже запиравшийся на ключ.

Клагман открыл портфель и положил его перед молодым банкиром.

— Какая сумма содержится в портфеле? — спросил Андреа.

— Шестьсот тридцать пять тысяч четыреста двенадцать дукатов в векселях на Лондон, Вену и Франкфурт.

Андреа проверил и нашел счет правильным.

— Отец, — сказал он, — у меня имеются шестьсот тридцать пять тысяч четыреста двенадцать дукатов в векселях.

Затем он обратился к Клагману:

— А сколько в кассе?

— Четыреста двадцать пять тысяч шестьсот четыре дуката, господин Андреа.

— Слышишь, отец?

— Отлично слышу, сынок. Но у меня перед глазами общий баланс. Вклады кредиторов составляют один миллион четыреста пятьдесят пять тысяч шестьсот двенадцать дукатов, а задолженность дебиторов достигает одного миллиона шестисот пятидесяти тысяч дукатов и вместе с вкладами в другие банки, составляющими один миллион шестьдесят пять тысяч восемьдесят семь дукатов, дает нам актив в два миллиона семьсот пятнадцать тысяч восемьдесят семь дукатов. А теперь погляди, каков наш дебет. Пока вы с Клагманом проверяете, я тоже буду проверять вместе со Шперлингом.

Но тут часы начали отбивать одиннадцать ударов; дверь кабинета отворилась, на пороге показался Фриц и с привычной точностью объявил, что господам кушать подано.

— Ты голоден, Андреа? — спросил старый Беккер.

— Не очень, — отвечал тот, — но ведь все равно рано или поздно придется поесть. Поедим сейчас.

Он встал с кресла, встретился в коридоре с отцом, и оба, в сопровождении двух часовых, направились в столовую.

Между девятью и девятью с четвертью все служащие, кроме Спронио, явились в банк.

Они не осмелились войти в помещение кассы или в кабинет, чтобы засвидетельствовать почтение узникам, но ждали их, стоя в дверях своих комнат либо возле столовой.

Уже стало известно, на каких условиях Беккеров отпустили в банк, и на всех лицах была печаль. Двое-трое старых служащих отвернулись, чтобы скрыть слезы.

Задержавшись на минуту перед толпой подчиненных, отец и сын вошли в столовую.

Часовые остались стоять у дверей, но внутри столовой — им было приказано не спускать глаз с арестованных.

Стол был накрыт как обычно; Фриц стоял за стулом старого Симоне.

— Когда мы покончим со счетами, надо не позабыть обо всех старых слугах, — заметил Симоне.

— Не беспокойся, отец, — сказал Андреа. — По счастью, мы достаточно богаты, чтобы не экономить на них, выражая свою благодарность.

Завтрак был недолгим и прошел в молчании. Под конец, по старому немецкому обычаю, Андреа захотел поднять бокал за здоровье отца.

— Фриц, — обратился он к слуге, — спустись в погреб и принеси полбутылку императорского токая тысяча семьсот восемьдесят второго года, то есть самого старого и самого лучшего. Я хочу провозгласить здравицу.

Симоне взглянул на сына.

Фриц повиновался, не ожидая дальнейших объяснений, и вскоре вернулся с полбутылкой заказанного вина.

Андреа налил отцу и себе, потом потребовал еще один стакан и, наполнив его, подал Фрицу.

— Друг, — сказал он, — ведь ты живешь в нашем доме тридцать с лишним лет, значит, ты не слуга, а друг, — выпей с нами бокал королевского вина за здоровье твоего старого хозяина. Пусть, вопреки суду человеческому, Господь Бог дарует ему, за счет моих дней, долгие годы жизни в почете и уважении.

— Что ты говоришь, что ты делаешь, сын мой?! — вскричал старик.

— Исполняю свой сыновний долг, — с улыбкой отвечал Андреа. — Ведь услышал же Бог голос Авраама, молящего за Исаака, быть может, услышит он и голос Исаака, молящего за Авраама.

Дрожащей рукой Симоне поднял бокал, поднес к губам и опорожнил в три глотка.

Андреа твердой рукой взял свой и залпом выпил.

Фриц несколько раз пытался проглотить свое вино, но не мог — в горле у него стоял ком.

Андреа вылил остатки вина из бутылки в свой и отцовский бокалы и подал их часовым:

— И вы тоже выпейте, как сделал я, за здоровье того, кто вам всех дороже.

Солдаты выпили, пробормотав здравицу.

— Пойдем, Андреа, за дело, мой друг, — сказал старик. Затем он обратился к Фрицу:

— Наведи справки относительно Спронио, боюсь, не случилось ли с ним беды.

Арестованные вернулись в контору, и работа продолжалась.

— Мы выяснили, каков наш кредит, не так ли, отец? — спросил Андреа.

— Да, кредит достигает двух миллионов семисот пятнадцати тысяч восьмидесяти семи дукатов, — отвечал старик.

— Ну так вот, — продолжал Андреа, — наш дебет — это один миллион сто двадцать пять тысяч четыреста двенадцать дукатов различных долгов в Лондоне, Вене и Франкфурте.

— Хорошо, записываю.

— Двести семьдесят пять тысяч дукатов — супруге кавалера Сан Феличе. Когда молодой человек произнес это имя, сердце его больно сжалось. Услышав, как дрогнул голос сына, отец вздохнул.

— Записано, — откликнулся он.

— Двадцать семь тысяч дукатов его величеству Фердинанду, храни его Господь, остаток по переводным векселям займа Нельсона.

— Записано.

— Двадцать восемь тысяч двести дукатов без имени.

— Я знаю, кто это. Когда князь ди Тарсиа подвергся преследованиям со стороны фискального прокурора Ванни, он положил ко мне на хранение эту сумму. Он скоропостижно скончался и не успел сказать об этом взносе своей семье. Напиши записку его сыну, а Клагман сегодня же отнесет ему двадцать восемь тысяч двести дукатов.

На минуту воцарилось молчание, Андреа исполнял распоряжение отца.

Написав письмо, он передал его Клагману со словами:

— Отнеси это письмо князю ди Тарсиа, скажи ему, что он может в любое время обратиться в кассу, деньги будут ему выплачены по предъявлении письма.

— Еще что? — спросил Симоне.

— Это все, что мы должны, отец. Можете вывести общую сумму.

Симоне подсчитал. Оказалось, что банкирский дом Беккеров имеет задолженность в 1 455 612 дукатов, то есть 4 922 548 франков во французских деньгах.

На лице старика выразилось явное удовлетворение. После ареста банкира среди кредиторов началась паника, каждый спешил потребовать возврата своего вклада. Менее чем за два месяца было предъявлено счетов на тринадцать с лишним миллионов.

Но то, что сокрушило бы любой другой банкирский дом, не поколебало положения дома Беккеров.

— Дорогой Шперлинг, — обратился Симоне к главному счетоводу, — чтобы покрыть счета кредиторов, немедленно приготовьте переводные векселя на дебиторов нашего банка на такую же сумму. Эти переводные векселя вы передадите Андреа, а он их подпишет, поскольку имеет право подписи.

Главный счетовод вышел, чтобы исполнить приказ.

— Должен ли я отнести письмо князю ди Тарсиа немедленно? — спросил Клагман.

— Да, идите и возвращайтесь как можно скорее. А по дороге постарайтесь разузнать что-нибудь о Спронио.

Отец и сын остались одни: отец в своем кабинете, сын в кассе.

— Я думаю, отец, — сказал Андреа, — что хорошо было бы заготовить циркуляр, оповещающий о ликвидации нашего банка.

— Я как раз собирался сказать тебе это, мой мальчик. Набросай циркуляр. С него снимут столько копий, сколько потребуется, а еще лучше, его напечатают, так что тебе придется поставить свою подпись только один раз.

— Экономия времени. Вы правы, отец, у нас его осталось не так уж много.

И Андреа написал следующий циркуляр:

«Владельцы банкирского дома Симоне и Андреа Беккеры из Неаполя имеют честь предупредить всех лиц, с коими они состоят в деловых отношениях, в частности тех, кто мог бы предъявить им какие-нибудь долговые требования, что вследствие смертного приговора владельцам банка вышеназванный банк начнет ликвидацию дел с завтрашнего дня, 13 июня, то есть со дня их казни.

Срок ликвидации определен в один месяц.

Выплаты будут производиться безотлагательно.

Неаполь, 12 июня 1799 года».

Составив циркуляр, Андреа Беккер прочитал его отцу и спросил, не считает ли он нужным что-либо добавить или убавить.

— Остается только подписать, — хладнокровно отвечал отец.

И поскольку, как было уже сказано, Андреа Беккер имел право подписи, он подписал бумагу.

Симоне Беккер позвонил; в дверях кабинета показался клерк.

— Пройдите к моему сыну, — приказал Симоне, — возьмите у него циркуляр и отнесите в типографию. Это необходимо напечатать как можно скорее.

Двое осужденных снова остались наедине.

— Отец, — сказал Андреа, — наш актив составляет один миллион двести пятьдесят девять тысяч четыреста семьдесят пять дукатов. Что вы намереваетесь с ними делать? Будьте добры дать мне указания, я их выполню.

— Я думаю, друг мой, что прежде всего мы должны позаботиться о тех, кто добросовестно служил нам во времена нашего процветания и остался верен нам в несчастье. Ты ведь сказал, что мы достаточно богаты, чтобы не экономить на благодарности. Но как доказать, что это не пустые слова?

— Очень просто, отец: сохранив им пожизненное жалованье.

— Я бы хотел сделать больше, Андреа. У нас в подчинении восемнадцать человек, считая банковских служащих и домашних слуг; общая сумма их жалованья, от самого большого до самого малого, составляет десять тысяч. Десять тысяч дукатов — это рента от капитала в двести тысяч дукатов. За вычетом двухсот тысяч дукатов нам остается еще один миллион пятьдесят девять тысяч четыреста семь-десять пять дукатов, сумма довольно значительная. Так вот мое предложение: пусть после ликвидации, которая продолжится месяц, каждый из наших служащих или наших слуг получит не ренту, а капитал, из которого исчислялось его жалованье или содержание. Как ты на это смотришь?

— Отец, вы сама щедрость, а я только ее тень. Но вот что я хочу добавить: в наше время, когда происходит революция, никто не может отвечать за завтрашний день. Наш дом может быть разграблен или сожжен, как знать? У нас в кассе имеются наличными четыреста тысяч дукатов; выплатим сегодня же тем, кого оставляем после себя, те деньги, которые они могли бы получить по завещанию лишь после нашей смерти. Голоса этих людей благословят нас, вознесут молитву за нас, а в нашем положении это будет нам самой лучшей поддержкой перед лицом Господним.

— Да будет так. Приготовь для Клагмана ордер на выплату сегодняшним днем всем лицам, имеющим на это право, двухсот тысяч дукатов и двойного жалованья за тот месяц, что им еще осталось работать на нас.

— Ордер подписан, отец.

— А теперь вот что, дружок. Каждый из нас хранит в сердце воспоминания, тайные, но благоговейные. Эти воспоминания налагают на нас определенные обязательства. Ты моложе меня, у тебя их должно быть больше, ибо многие из моих воспоминаний уже угасли. Я возьму себе сто тысяч из того миллиона пятидесяти девяти тысяч четырехсот семидесяти пяти дукатов, которые нам остались, а тебе оставлю двести; каждый истратит эту сумму как считает нужным, не отчитываясь в ней.

— Спасибо, отец. Остается еще семьсот пятьдесят девять тысяч четыреста семьдесят пять дукатов.

— Если хочешь, оставим по сто тысяч дукатов каждому из трех благотворительных учреждений Неаполя: приюту для подкидышей, госпиталю для неизлечимо больных и приюту Неимущих.

— Решено, отец. Остается четыреста пятьдесят девять тысяч четыреста семьдесят пять дукатов.

— Их естественный наследник — наш родственник Моисей Беккер из Франкфурта.

— Но он богаче нас, отец, он постыдится принять такое наследство от родственников.

— А как же, по-твоему, распорядиться этой суммой?

— Не мне давать вам советы, отец, когда речь идет о философии и человечности. Скоро начнется сражение; прежде чем Неаполь будет взят, с обеих сторон окажутся убитые. Вы ненавидите врагов, отец?

— Я ни к кому не питаю ненависти, сын мой.

— Вот одно из спасительных воздействий близкой смерти, — вполголоса, как бы говоря с самим собой, произнес Андреа.

Потом он прибавил громко:

— А что, отец, если бы мы отставили эту сумму (за вычетом расходов, связанных с ликвидацией) вдовам и сиротам — жертвам гражданской войны, к какой бы партии они ни принадлежали?

Не ответив, старик поднялся со стула, прошел в комнату сына и со слезами обнял его.

— Кому же ты поручишь распределение этих денег?

— Вы можете назвать кого-нибудь, отец?

— Нет, мой мальчик. А ты?

— Я знаю одно святое создание: это супруга кавалера Сан Феличе.

— Та, что донесла на нас?

— Отец, я долго размышлял. Ночи напролет я взывал к своему сердцу и разуму, ища разгадку этой ужасной тайны. Отец, я убежден, что Луиза невиновна.

— Пусть так, — отвечал старый Симоне. — Если она невиновна, твой выбор достоин ее; если виновна, я присоединю свое прощение к твоему.

На сей раз сын бросился на шею отцу и прижал его к своему сердцу.

— Ну, вот мы и произвели ликвидацию, — сказал Симоне. — Это оказалось не так трудно, как я ожидал.

Через два часа распоряжения Симоне и Андреа Бекке-ров стали известны всему банкирскому дому; клерки и слуги получили капитал, из которого исчислялось их жалованье и содержание, а оба арестованных вернулись в тюрьму, чтобы выйти оттуда только на казнь среди хора похвал и благословений.

Что касается Спронио, наконец выяснилось, что с ним произошло: ночью к нему пришли, чтобы арестовать его, но он спасся, выскочив в окно, и, возможно, добрался до Нолы, где присоединился к кардиналу.

CXLIII. ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

На следующую ночь после возвращения Беккеров в тюрьму Сальвато сидел за столом в одном из покоев дворца Ангри, где он продолжал жить, и, подперев левой рукой голову, четким и уверенным почерком, так соответствующим его характеру, писал следующее письмо:

«Брату Джузеппе, монастырь Монтекассино.

12 июня 1799 года.

Возлюбленный отец мой!

Пробил час решительной битвы. Я получил от генерала Макдоналъда дозволение остаться в Неаполе, ибо полагал, что мой первейший долг как неаполитанца защищать свою родную страну. Я сделаю все, что смогу, ради ее спасения; если же не сумею ее спасти, сделаю все, чтобы умереть, и с последним моим вздохом два дорогих имени слетят с моих уст и станут крыльями, на которых душа моя вознесется к небу: Ваше имя, отец, и имя Луизы.

Я знаю, отец, как Вы меня любите, но ничего не прошу для себя: мой долг предначертан свыше, и я исполню его. Но если я умру, о возлюбленный отец мой, она останется одна и — кто знает? — может быть, окажется жертвой преследований со стороны короля как невольная причина гибели двух присужденных вчера к расстрелу людей, хотя она совершенно ни в чем не повинна!

Если мы победим, ей нечего страшиться мести, и письмо это останется свидетельством моей великой к Вам любви и безграничного доверия.

Если же, напротив, мы будем побеждены и я не в состоянии буду оказать ей помощь, Вы, отец, замените меня.

Тогда Вы покинете прекрасные высоты Вашей святой горы и окунетесь в гущу жизни. Вы облекли себя миссией оспаривать человека у смерти; Вы не отвлечетесь от этой цели, спасая ангела, чье имя я Вам назвал и чьи добродетели перечислил ранее.

В Неаполе самое могучее оружие — это деньги, поэтому во время поездки в Молизе я собрал пятнадцать тысяч дукатов, из которых несколько сот истратил, но все остальное хранится в железном ларце, зарытом в Позил-липо, близ руин Вергилиевой гробницы, у подножия его вечнозеленого лавра. Там Вы их найдете.

Мы окружены не только врагами (это было бы еще не столь страшно), но и предателями, что воистину ужасно. Народ так слеп и невежествен, так одурачен стараниями монахов и суевериями, что принимает за злейших врагов тех, кто хочет освободить его, и молится за всякого, кто прибавляет новые звенья к его оковам.

Ах, отец, отец! Человек, подобно Вам посвятивший себя спасению плоти людской, имеет великие заслуги перед Богом; но верьте мне, вящей будет заслуга того, кто посвятит себя просвещению умов, воспитанию заблудших душ.

Прощайте, отец мой. Жизнь народов в руках Господних; в Ваших руках больше чем моя жизнь — в них моя душа.

Ваш любящий и почтительный сын

Сальвато.

P.S. При том, что ныне творится, было бы излишне и даже опасно отвечать мне. Вашего посланца могут арестовать, Ваше письмо могут прочесть. Передайте подателю сего три бусины из Ваших четок, они будут означать для меня веру, которой Вам не хватает, надежду, которую я возлагаю на Вас, милосердие, которое источает Ваше сердце».

Закончив письмо, Сальвато обернулся и кликнул Микеле. Сейчас же дверь отворилась и тот показался на пороге.

— Нашел ты нужного нам человека? — спросил Сальвато.

— Снова нашел, хотите вы сказать, потому что это тот же самый человек, который уже трижды совершал путешествие в Рим и передавал генералу Шампионне послания от республиканского комитета и вести от вас.

— Значит, этот человек патриот?

— Да, и он сожалеет лишь о том, ваше превосходительство, — вмешался появившийся в дверях гонец, — что вы отсылаете его из Неаполя в час опасности.

— Поверь, идти туда, куда ты идешь, тоже значит служить Неаполю.

— Приказывайте. Я знаю, кто вы, и знаю вам цену.

— Вот письмо, ты отнесешь его в монастырь Монтекассино, спросишь брата Джузеппе и передашь ему это письмо. Но только из рук в руки, понятно?

— Должен ли я ждать ответа?

— Я ведь не знаю, кто будет хозяином Неаполя к твоему возвращению, так что ответом послужит для нас условный знак; этот знак скажет мне все. Микеле условился с тобой о вознаграждении?

— Да, — отвечал гонец. — Рукопожатие, когда я вернусь.

— Ну что ж, — сказал Сальвато. — Я вижу, что в Неаполе еще не перевелись настоящие люди. Иди, брат, и да ведет тебя Господь!

Гонец вышел.

— А теперь, Микеле, — молвил Сальвато, — подумаем о ней.

— Жду вас, командир, — ответил лаццароне.

Сальвато пристегнул саблю, засунул за пояс пару пистолетов, приказал слуге-калабрийцу ждать его в полночь на площади Мола, имея наготове двух верховых лошадей, и вместе с Микеле вышел на улицу Толедо. Затем он свернул на улицу Кьяйа и берегом моря прошел до самой Мерджеллины.

По мере того как он приближался к Дому-под-пальмой, до него все яснее доносилось нечто вроде странного псалмопения.

Под окном столовой он заметил высокую фигуру, которая жалась к стене, неподвижным силуэтом вырисовываясь на ее фоне.

Микеле первым узнал албанскую колдунью, каждый раз появлявшуюся перед Луизой в решительные минуты ее жизни.

Он придержал Сальвато за руку, подав ему знак прислушаться к пению колдуньи. Та уже заканчивала свою песню, но друзья успели расслышать следующие слова:

Северных ветров настали сроки, Ласточка на юг летит от нас. Вслед лети, голубка, в путь далекий! Ведь путем весны не в первый раз Птицам возвращаться! В добрый час!

— Войдите к Луизе, — шепнул Микеле Сальвато, — а я задержу Нанно, и если Луиза захочет с ней посоветоваться, кликните нас.

У Сальвато был ключ от садовой калитки; как мы уже говорили, все тайны, какие обычно окружают только что зародившуюся робкую любовь, к этому времени если не открылись полностью, все же несколько прояснились, хотя постигнуть их могли пока лишь близкие друзья.

Сальвато только притворил калитку, поднялся на крыльцо, толкнул дверь в столовую и увидел Луизу, стоящую у прикрытого жалюзи окна.

Ясно было, что она не пропустила ни одного стиха из баллады, пропетой колдуньей.

Заметив Сальвато, она подошла и с печальной улыбкой положила голову ему на плечо.

— Я еще издали видела, как шли вы с Микеле, — сказала она. — Я слушала эту женщину.

— Я тоже, — отвечал Сальвато. — Но расслышал только последнюю строфу ее песни.

— Она лишь повторяла предыдущие. А всего их было три, и все три предупреждают об опасности и советуют бежать.

— Прежде эта женщина тебя не обманывала?

— Никогда. Напротив, в первый же раз, как я увидела ее, она предсказала мне такое, что я тогда считала невозможным.

— А теперь это представляется тебе более правдоподобным?

— С тех пор как мы познакомились, друг мой, произошло столько непредвиденного, что теперь мне все кажется возможным.

— Хочешь, позовем эту колдунью? Если тебя она никогда не обманывала, то я могу похвалиться, что именно она наложила первую повязку на мою рану; эта рана могла быть смертельной, но я не умер.

— Одна я бы не решилась, но с тобой ничего не боюсь.

— А почему бы ты не решилась? — произнес вдруг кто-то за спиной у молодых людей, и они вздрогнули, узнав голос колдуньи. — Разве не пыталась я всегда, как добрый дух, отвратить от тебя несчастье? Разве, следуй ты моим советам, ты не была бы сейчас в Палермо, рядом с законным твоим покровителем, а не здесь, трепещущая, обвиненная в выдаче людей, которых завтра расстреляют? И наконец, даже сегодня, пока время еще не упущено, разве ты не можешь, если послушаешься меня, ускользнуть от предсказанной мною судьбы, к которой тебя столь роковым образом влечет? Я уже говорила тебе: Господь Бог

начертал судьбу смертных на их ладонях, дабы они могли, призвав на помощь всю силу воли, бороться против этой судьбы. Я не видела твоей руки с того дня, как предсказала тебе роковую и насильственную смерть. Так взгляни на нее ныне, ответь мне, не увеличилась ли вдвое, не прорезалась ли глубже та чуть заметная звездочка, что тогда пересекала надвое линию жизни на твоей ладони?

Сан Феличе глянула на свою ладонь и вскрикнула.

— Погляди сам, юноша, — продолжала колдунья, обращаясь к Сальвато, — и ты убедишься, что Провидение отметило ее знаком более ярким, чем клеймо от каленого железа, и моими устами оно дает ей последний совет.

Сальвато схватил Луизу в объятия, увлек ее к свету, насильно раскрыл ее сжатую в кулак руку и тоже не удержался от возгласа удивления: линию жизни на ладони молодой женщины рассекала пятиконечная звездочка величиной с чечевичное зерно, с легко различимыми расходящимися лучами.

— Нанно, — проговорил молодой человек, — я знаю, ты нам друг; когда я был еще свободен в своих действиях и мог покинуть Неаполь, я предлагал Луизе увезти ее в Ка-пуа, в Гаэту, даже в Рим. Но сегодня слишком поздно: моя жизнь связана с судьбою Неаполя.

— Потому я и пришла, — ответила колдунья. — Ибо то, чего уже не можешь сделать ты, еще могу сделать я.

— Не понимаю, — произнес Сальвато.

— А ведь это так просто. Я возьму Луизу с собой и уведу ее на север, туда, где нет опасности.

— А как ты ее уведешь?

Нанно откинула полу своего длинного плаща и показала сверток, который держала в руке.

— Здесь у меня полный костюм крестьянки из Маиды, — сказала она. — В албанской одежде никто не узнает супругу кавалера Сан Феличе, для всех она будет моей дочерью. Старую Нанно все знают, и ни республиканцы, ни санфедисты никого не заподозрят в дочери албанской колдуньи.

Сальвато взглянул на Луизу.

— Ты слышишь, милая? — спросил он.

Но тут подошел Микеле, до тех пор державшийся в тени у дверей, и упал перед Луизой на колени.

— Умоляю тебя, сестрица, прислушайся к словам Нанно. До сих пор все ее предсказания сбывались. Она предсказала мне, что из лаццароне я сделаюсь полковником, и вот, вопреки всякой вероятности, я им сделался. Осталась дурная часть предсказания, и, может статься, она тоже сбудется. Тебе она обещала, что красивый молодой человек

будет ранен под твоими окнами, — так оно и случилось; она говорила, что ты полюбишь его, — и ты его полюбила; она предсказала, что эта любовь погубит тебя, — и она тебя губит, потому что из любви к нему ты отказываешься бежать. Послушайся Нанно, Луиза! Ты не мужчина, бегство для тебя не позор. А мы должны остаться здесь и драться — мы и будем драться. Если мы оба выживем, то найдем тебя, если спасется один, к тебе придет один. Я прекрасно понимаю, что, если приду я, это не заменит тебе Сальвато, но это куда как сомнительно: ведь никакое предсказание не обрекает Сальвато на смерть, а я обречен. Когда только что колдунья велела тебе посмотреть на твою ладонь, бедная моя Луиза, я невольно взглянул на свою. Звезда по-прежнему видна на ней, и куда яснее, чем в день предсказания, восемь месяцев тому назад. Переодевайся же, милая сестрица, ты ведь знаешь, какой хорошенькой выглядела ты в платье Ассунты.

— Увы, — прошептала Луиза, — каким сладостным был тот вечер, когда я надела это платье! Боже мой, как далеко ушло от нас это время!

— Оно может вернуться, если ты захочешь, сестрица, надо лишь набраться мужества и расстаться с Сальвато.

— Никогда! Никогда! — шептала Луиза, обвив руками шею молодого человека. — Жить вместе с ним или вместе умереть!

— Конечно, вместе жить или вместе умереть было бы прекрасно, — настаивал Микеле, — но кто тебе сказал, что, оставаясь в городе, ты будешь жить вместе с ним или умрешь вместе с ним? В тебе говорит только твое желание и порожденная им надежда. Предположим, что ты не уедешь, разве ты останешься именно здесь?

— Нет, нет! — вскричал Сальвато. — Я увезу ее в Кастель Нуово. Знаю, замок Сант'Эльмо был бы надежнее, но после того, что произошло между мною и Межаном, я больше ему не доверяю.

— А что станете делать вы, препроводив ее в Кастель Нуово?

— Стану во главе моих калабрийцев и буду драться.

— Вот видите, господин Сальвато, вы не будете жить вместе с нею и можете умереть далеко от нее.

— Слышишь, Луиза, все может получиться именно так, как говорит Микеле.

— Ну и что же? Какое имеет значение, умрешь ты рядом со мной или далеко от меня? Ты ведь знаешь: если ты умрешь, умру и я.

— А имеешь ли ты право умирать теперь, когда умрешь не одна? — возразил Сальвато по-английски.

— О друг мой, друг мой! — шепнула Луиза, пряча голову у него на груди. В эту минуту, с улыбкой злого ангела на устах, вошла Джованнина.

— Письмо для госпожи от господина Андреа Беккера, — объявила она. Луиза задрожала, словно увидела перед собой призрак самого Андреа. Сальвато с удивлением взглянул на нее.

Микеле встал и повел глазами в сторону двери.

В дверях возникла фигура кассира Клагмана. Сан Феличе хорошо знала его: обычно именно он приносил ей проценты с денег, помещенных ею, вернее, кавалером, ее мужем, в банке Беккеров.

Сейчас он принес письма для Луизы, и не одно, а целых два.

Вероятно, их следовало прочесть одно за другим, ибо посланный протянул ей одно письмо и сделал знак, чтобы она читала его прежде, чем он отдаст второе.

В первом содержался печатный оттиск циркуляра, обращенного ко всем кредиторам банкирского дома Беккеров и составленный, как мы помним, в следующих выражениях:

«Владельцы банкирского дома Беккер из Неаполя имеют честь предупредить всех лиц, с коими они состоят в деловых отношениях, в частности тех, кто мог бы предъявить им какие-нибудь долговые требования, что вследствие смертного приговора владельцам банка, вышеназванный банк начнет ликвидацию дел с завтрашнего дня, 13 июня, то есть со дня их казни.

Срок ликвидации определен в один месяц.

Выплаты будут производиться безотлагательно.

Неаполь, 12 июня 1799 года.

Андреа Беккер».

По мере того как Луиза читала вслух это мрачное послание, голос все больше изменял ей, а при словах «вследствие смертного приговора владельцам банка» бумага выскользнула из ее дрожащей руки, и дыхание у нее перехватило.

Зарыдав, она бросилась на шею Сальвато; он крепко прижал ее к груди, а Микеле тем временем поднял бумагу и прочитал ее от первой до последней строки.

Затем воцарилось мучительное молчание.

Но Клагман прервал его.

— Сударыня, — сказал он, — прочитанная вами бумага — это циркуляр, адресованный всем; но я принес еще одно письмо от Андреа Беккера — оно адресовано лично вам и содержит его последнюю волю.

Сальвато разжал объятия, чтобы Луиза могла взять это завещание молодого Беккера. Она протянула руку, взяла письмо, потом нераспечатанным передала его Сальвато.

— Читай, — проговорила она.

Первым побуждением молодого человека было мягко отстранить ее руку, но Луиза настаивала:

— Разве вы не видите, друг мой, что я не в состоянии сама это прочитать?

Тогда Сальвато распечатал письмо и, все также обнимая Луизу, при свете стоявших на камине свечей прочел вслух следующие строки:

«Сударыня!

Если бы я знал какое-нибудь создание более чистое, чем Вы, я поручил бы ему святое дело, что оставляю Вам, прощаясь с жизнью.

Все наши долги выплачены, ликвидация произведена. В нашем банке остается сумма приблизительно в четыреста тысяч дукатов.

Эту сумму мы с отцом предназначаем для облегчения участи жертв гражданской войны, в которой погибаем и сами, — предназначаем независимо от того, какие принципы исповедовали эти люди, в чьих рядах они сражались.

Для мертвых мы не можем сделать ничего, кроме как, умирая, молиться за них. Но мы можем кое-что сделать для живых, по нашему разумению, тоже жертв, — для детей и вдов людей, так или иначе павших на войне; только в наш последний час увидели мы эту войну в истинном свете и с горечью называем ее братоубийственной.

Но чтобы распределить сумму в четыреста тысяч дукатов разумно, справедливо и беспристрастно, мы отдаем ее, сударыня, в Ваши благословенные руки: мы уверены, что Вы разделите ее между нуждающимися по чести и совести.

Это последнее доказательство доверия и почтения говорит Вам, сударыня, что мы нисходим в могилу убежденными в Вашей непричастности к преждевременной и кровавой нашей кончине и виним в ней лишь злой рок.

Надеюсь, что письмо это будет Вам передано сегодня вечером и нам дано будет утешение узнать перед смертью о принятии Вами миссии, имеющей целью призвать милосердие Небесное на ваш дом и благословение бедняков на нашу могилу!

Я умираю с теми же чувствами, с какими жил, по-прежнему называя себя Вашим, сударыня, почтительным поклонником.

Андреа Беккер».

Это письмо, в противоположность первому, казалось, придало Луизе сил. Пока Сальвато, пытаясь сладить со своим волнением, дрожащим голосом читал его, она радостно подняла голову, опущенную в ожидании проклятия, и торжествующая улыбка засияла на ее заплаканном лице.

Она приблизилась к столу, где находились чернила, перо и бумага, и написала следующие слова:

«Когда пришло Ваше письмо, я собиралась уехать, покинуть Неаполь; теперь я остаюсь, дабы исполнить возложенный на меня священный долг.

Вы верно судите обо мне. И говорю Вам, как скажу Господу нашему, перед которым Вы скоро предстанете, а вслед за Вами, быть может, и я, — повторяю Вам: я невиновна.

Прощайте!

Ваш друг в этом мире и в мире ином, где, надеюсь, мы свидимся.

Луиза».

Закончив этот ответ, Луиза передала листок Сальвато; тот с улыбкой взял его, склонившись перед ней, и, не читая, протянул его Клагману.

Посланный вышел в сопровождении Микеле.

— Значит, ты остаешься? — спросила Нанно.

— Остаюсь, — откликнулась Луиза, чье сердце безотчетно искало предлога не расставаться с возлюбленным и, может быть не отдавая себе отчета, ухватилось за тот, что предлагал осужденный.

Нанно подняла руку к небу и торжественно изрекла:

— Ты, любящий эту женщину как свою душу и больше жизни, будь свидетелем: я сделала все, что могла, для ее спасения. Будь свидетелем, что я открыла ей глаза на грозящую погибель, предлагала ей бежать и, вопреки долгу тех, кому дано видеть будущее, обещала ей помощь и опору. Как бы жесток ни был твой жребий, не проклинай старую Нанно, напротив, скажи, что она совершила все возможное для твоего спасения. Прощай. Ты видишь меня в последний раз.

И, скользнув во мрак, с которым смешалось ее темное одеяние, колдунья исчезла, прежде чем молодая пара успела ее задержать.

CXLIV. АВАНПОСТЫ

Луиза и Сальвато не успели еще обменяться ни словом, как вернулся Микеле.

— Будь спокойна, сестрица, — сказал он. — Скоро для Беккеров не останется никаких тайн, они узнают, кого им надо проклинать как доносчика. Хуже виселицы меня ничего ожидать не может; что ж, прежде чем меня повесят, я хоть исповедуюсь.

Молодые люди взглянули на Микеле с удивлением, но тот продолжал:

— Нельзя терять время на объяснения, ночь наступает, и вы знаете, что надо делать.

— Верно, — ответил Сальвато. — Ты готова, Луиза?

— Я приказывала подать карету к одиннадцати часам, должно быть, она у крыльца.

— Да, я ее видел, — сказал Микеле.

— Хорошо, Микеле. Вели перенести туда вещи, уложенные в сундук, они потребуются мне в Кастель Нуово. А я тем временем отдам кое-какие распоряжения Джованнине.

Она позвонила, но напрасно: девушка не появилась.

Луиза позвонила еще раз. Тщетно смотрела она на дверь, в которую должна была войти служанка, — дверь не отворялась.

Тогда Луиза поднялась и сама отправилась в комнату Джованнины, думая, что та заснула.

На столе горела свеча, рядом лежало запечатанное письмо на имя Луизы.

Узнав почерк Джованнины, молодая женщина вскрыла письмо.

Оно гласило:

«Синьора!

Если бы Вы уехали из Неаполя, я последовала бы за Вами куда угодно, полагая, что мои услуги Вам необходимы.

Но Вы остаетесь в Неаполе, окруженная людьми, которые Вас любят, и я Вам более не нужна.

Я не смею задерживаться дольше в этом доме перед лицом надвигающихся событий, и ничто, даже преданность, в которой Вы не нуждаетесь, не заставит меня запереться в крепости, где я не буду свободна в своих действиях. Поэтому я возвращаюсь к своим родителям.

Кстати, Вы были так добры, что утром выплатили мне мое жалованье, и при данных обстоятельствах я смотрю на это как на окончательный расчет.

Итак, синьора, я покидаю Вас, исполненная благодарности за проявленную Вами ко мне доброту и столь опечаленная нашим расставанием, что хочу избежать прощания, которое было бы для меня еще более горестным.

Ваша смиренная, покорная и преданная служанка

Джованнина».

Луиза содрогнулась, читая это послание. Вопреки заверениям в преданности и покорности, от строки до строки его пронизывала какая-то странная холодная ненависть. Ее, правда, не видел глаз, но различал ум и чувствовало сердце.

Молодая женщина спустилась в столовую, где ее ожидал Сальвато, и передала ему письмо.

Тот пожал плечами и пробормотал: «Змея!» Но тут вошел Микеле. Он не нашел у дверей карету и спрашивал, следует ли поискать другую.

Ясно было, что ждать возвращения кареты бесполезно: в ней уехала Джованнина.

Микеле оставалось только сбегать поскорее на улицу Пие ди Гротта, к стоянке наемных экипажей, и привезти карету оттуда.

— Позволь мне, мой милый, — сказала Луиза, — воспользоваться несколькими минутами, которые даровал нам случай, и навестить герцогиню Фуско, чтобы в последний раз предложить ей уехать вместе со мной в Кастель Нуово. Если она решит остаться здесь, я попрошу ее присмотреть за домом, ведь он будет брошен на произвол судьбы.

— Иди, дорогое дитя, — отвечал Сальвато, отечески целуя ее в лоб. Луиза пошла по коридору, отворила внутреннюю дверь в дом герцогини и очутилась в гостиной. Комната, как всегда, была полна людей: тут собрались все видные республиканские деятели.

Несмотря на близость опасности, наперекор всем превратностям, лица присутствующих были спокойны. Чувствовалось, что эти поборники прогресса, по глубокому убеждению вступившие на свой нелегкий путь, готовы следовать по нему до конца и, подобно древнеримским сенаторам, ожидать смерти, сидя в курульных креслах.

Появление Луизы, ее красота, как обычно, вызвали живой интерес и восхищение, все столпились вокруг нее. В этот роковой час каждый из них уже принял для себя решение и спрашивал другого, надеясь, что тот, быть может, придумал что-то лучше.

Герцогиня ожидала развития событий у себя дома. Она держала наготове платье простолюдинки, в котором собиралась бежать, в случае если опасность подступит вплотную. Жена фермера в одном из ее владений обещала ей убежище.

Луиза попросила герцогиню до отъезда присматривать за ее домом и сообщила, что Сальвато, не зная, сможет ли он оберегать ее в час предстоящей битвы, приготовил ей комнату в Кастель Нуово, где она окажется под охраной его друга — коменданта Масса.

Именно в Кастель Нуово собирались в случае крайней необходимости укрыться патриоты, ибо никто более не доверял гостеприимству Межана: как стало известно, он просил пятьсот тысяч франков за свое покровительство Неаполю и готов был уничтожить его за пятьсот пятьдесят.

Говорили даже, будто он вел переговоры с кардиналом Руффо, что, впрочем, не соответствовало действительности.

Луиза поискала взглядом Элеонору Пиментель, которою глубоко восхищалась, но за минуту до ее прихода та вышла из гостиной и отправилась в свою типографию.

Луизе поклонился Николино, красовавшийся в мундире гусарского полковника, которому на следующий день суждено было быть превращенным в клочья вражескими саблями.

Подошел и обнял ее Чирилло, член Законодательного собрания, объявившего свои заседания непрерывными; он пожелал молодой женщине не только счастья (при тогдашних обстоятельствах мало было пожелать счастья), но также безопасности и покоя и, положив ей руку на голову, благословил ее.

Визит Луизы был окончен. Она в последний раз поцеловала герцогиню Фуско, обе женщины почувствовали, что их сердца переполнены слезами.

— Ах, мы, наверное, больше не увидимся, — шепнула Луиза, смешивая свои слезы со слезами подруги.

Герцогиня подняла палец к небу, словно хотела сказать: «Там встречаются всегда».

Потом она проводила подругу до двери.

Они расстались, как и предчувствовала Луиза, навсегда.

Микеле уже раздобыл карету, и Сальвато ожидал возлюбленную. Молодые люди, понимавшие друг друга без слов, обнявшись, отправились сказать последнее прости своей «счастливой комнате», как они ее называли; потом они заперли двери и передали ключи Микеле. Сальвато и Луиза сели в экипаж. Микеле, невзирая на свою нарядную военную форму, взобрался на козлы, и карета покатилась к Кастель Нуово.

Вечер еще не наступил, но все двери и окна были уже на запоре, в городе веяло каким-то ужасом; неизвестные люди то и дело приближались к домам, задерживались на минуту, а потом с испугом убегали.

Заметив этих людей, Сальвато, обеспокоенный их поведением, опустил переднее стекло кареты, приказал Микеле схватить одного из вечерних бегунов и выяснить, чем они занимаются.

Когда подъезжали к дворцу Караманико, Микеле на ходу выскочил из экипажа и прыгнул прямо на плечи подозрительному человеку. Тот уже приготовился бросить в подвальную отдушину большую связку веревок.

— Кто ты такой? — спросил Микеле.

— Я facchino [57] в этом дворце.

— Что ты делаешь?

— Вы же видели: жилец со второго этажа велел мне купить двадцать пять саженей веревки и принести ему сегодня вечером. Я задержался, чтобы выпить на Старом рынке, а пришел сюда — гляжу, все заперто. Вот я и не стал будить сторожа, а просто бросил веревку в подвал через отдушину — завтра найдут!

Не усмотрев в этом рассказе ничего предосудительного, Микеле отпустил пленника, которого держал за шиворот, а тот, едва почувствовав свободу, мигом бросился бежать и исчез, свернув на улицу делла Паче.

Странное впечатление оставило это поспешное бегство.

На всем пути вдоль Кьяйи и спуску Джиганте, от дворца Караманико до Кастель Нуово, им встречались люди, делавшие то же самое, что и первый. Микеле еще дважды пытался изловить этих бродяг, облеченных какой-то непонятной миссией, но они были начеку и ускользали.

Наконец они прибыли в Кастель Нуово. Сальвато знал пароль, так что карету впустили во внутренний двор; она проехала под арагонской триумфальной аркой и остановилась у двери коменданта.

Комендант в это время совершал вечерний обход караульных на крепостной стене и вернулся минут через пятнадцать.

Вместе с Сальвато они проводили Луизу в приготовленную для нее комнату, которая примыкала к апартаментам самой г-жи Масса и была, по всей видимости, самой красивой и удобной.

Пробило полночь. Пора было расставаться. Луиза попрощалась с молочным братом, потом с Сальвато, и они вернулись к Молу в той же карете, что доставила их сюда.

У Мола стояли наготове кони для них; молодые люди вскочили в седла, проследовали по улице Пильеро, Нуова Марина, Маринелле и через мост Магдалины галопом помчались по дороге на Портичи.

Дорога была запружена республиканскими войсками, растянувшимися от моста Магдалины, первого внешнего поста, до Гранателло, поста, наиболее близкого к противнику; как уже говорилось, им командовал Скипани.

Все были начеку. Сальвато останавливал коня у каждого подразделения, соскакивал на землю, наводил справки, отдавал приказы.

Первую остановку он сделал у форта Вильена.

Этот малый форт возвышался на берегу моря, справа от дороги из Неаполя в Портичи, защищая подступы к мосту Магдалины.

Сальвато был встречен хором восклицаний. Форт Вильена обороняли сто пятьдесят калабрийцев под командованием священника по имени Тоскано.

Было очевидно, что именно на этот форт обрушатся все силы армии санфедистов, поэтому защита его была поручена отборным бойцам.

Тоскано показал Сальвато все приготовления к обороне. Если бы враг принудил его к этому, он намеревался взорвать пороховой погреб и погибнуть вместе со своими людьми.

Это решение не было неожиданностью для солдат: все были предупреждены, все согласились принести эту высшую жертву отечеству, и на знамени, развевавшемся над воротами форта, было начертано:

«Отомстить, победить или умереть!»

Сальвато обнял достойного священника, вскочил в седло под крики «Да здравствует Республика!» и продолжил свой путь.

В Портичи республиканцы высказали Сальвато серьезное беспокойство. Им здесь приходилось иметь дело с населением, которому выгодно было поддерживать королевскую власть. У Фердинанда имелся в Портичи дворец, где он проводил осень; герцог Калабрийский обычно почти все лето жил во дворце, расположенном по соседству с Фаворитой. Никому нельзя было доверять: республиканцы чувствовали, что они окружены предательством и ловушками. Почва уходила у них из-под ног, словно во время землетрясения.

Сальвато прибыл в Гранателло.

Оказалось, что Скипани с обычной своей беспечностью, а вернее, неосторожностью, спит. Приказав разбудить его, Сальвато потребовал сведений о противнике.

Скипани сообщил, что к утру ждет вражеской атаки и принял меры, чтобы достойно отразить ее.

Сальвато поинтересовался, нет ли у него более точных сведений от разведчиков, которых он должен был заслать во вражеский стан. Но республиканский генерал признался, что никаких разведчиков не посылал и что ему противно вести нечестную войну. Сальвато осведомился, охраняется ли дорога на Нолу, где находился кардинал и откуда по склонам Везувия его отряды могли просочиться в Пор-тичи и Резину, чтобы отрезать республиканцам путь к отступлению. Генерал ответил, что дело тех, кто в Портичи и Резине, — принимать предосторожности, а что касается его самого, то, если на его пути встретятся санфедисты, он пройдет через их ряды.

Такая манера вести войну и распоряжаться жизнью людей заставила опытного стратега, прошедшего школу Шампионне и Макдональда, лишь пожать плечами. Он понял, что с человеком, подобным генералу Скипани, пререкаться бесполезно и не остается ничего иного, как положиться на милость гения-спасителя народов.

А теперь посмотрим, чем занимался тем временем кардинал, военачальник куда более осмотрительный, чем Скипани.

CXLV. ДЕНЬ 13 ИЮНЯ

В полночь, в тот самый час, когда Сальвато выехал из Кастель Нуово, Руффо, сидя за столом в главном покое Нольского епископства вместе со своим секретарем Саккинелли и адъютантом маркизом Маласпиной, выслушивал донесения и отдавал приказы.

Курьеры следовали один за другим с быстротой, говорившей о том, что новоиспеченный генерал прилагает большие усилия, чтобы наладить надежную связь с войсками.

Он лично распечатывал все письма, откуда бы они ни приходили, и диктовал ответы то Саккинелли, то Маласпине. Сам он отвечал редко, и только на секретные послания, ибо нервный тик в правой руке мешал ему писать.

В тот момент кардинал ожидал своих гонцов; он уже получил от епископа Людовичи сообщение, что Панедиграно с тысячей каторжников ожидается в Боско 12-го утром.

В руке он держал послание от маркиза де Куртиса, извещавшего, что полковник Чуди, чтобы искупить свое поведение в Капуа, отбыл из Палермо с четырьмя сотнями гренадеров и тремя сотнями солдат, составляющих своего рода иностранный легион, и высадится в Сорренто, чтобы атаковать с суши форт Кастелламмаре, пока корабли «Sea-Horse» и «Минерва» будут атаковать его с моря.

Прочитав это донесение, кардинал поднялся с места и подошел к большой карте, развернутой на другом столе; упершись в стол рукою, он стоя начал диктовать Саккинелли следующие приказы:

«Полковнику Чуди прекратить атаку на форт Кастелламмаре, если она уже началась; немедленно объединиться с Шьярпа и Панедиграно и утром 13-го выступить против армии Скипани.

Чуди и Шьярпа атаковать противника с фронта, Панедиграно обойти его с флангов и двигаться вперед по краю лавы Везувия, с тем чтобы господствовать над дорогой, по которой Скипани будет отступать.

Более того, поскольку не исключена возможность, что республиканский генерал, зная о прибытии кардинала в Нолу, побоится оказаться отрезанным и захочет удалиться в Неаполь, нашим войскам следует усиленно теснить его перед собой.

В Фаворите республиканский генерал найдет кардинала Руффо, который тем временем обойдет Везувий. Таким образом, Скипани, окруженному со всех сторон, останется только умереть или сдаться».

С этого приказа кардинал велел снять три копии, подписал каждую и с тремя нарочными отправил адресатам.

Как только это было сделано, Руффо, замысливший одну из тех тысяч комбинаций, которые разрушают самые продуманные планы, велел позвать к себе Де Чезари.

Через пять минут молодой бригадный генерал, при полной амуниции, вошел в комнату: лихорадочная деятельность кардинала передавалась всем, кто его окружал.

— Браво, принц! — похвалил Руффо, который иногда в шутку именовал Де Чезари прежним титулом. — Вы готовы?

— Всегда готов, ваше преосвященство, — отчеканил молодой человек.

— Тогда возьмите четыре линейных батальона пехоты, четыре полевые пушки, десять рот калабрийских егерей и эскадрон кавалерии, растянитесь по северному склону Везувия — тому, что обращен к Мадонне делл'Арко, — и постарайтесь до зари войти в Резину. Жители вас ждут: я их предупредил, и они готовы восстать, выступив на нашей стороне.

Затем он повернулся к маркизу.

— Маласпина, — сказал кардинал, — передайте бригадному генералу приказ и подпишите его за меня.

В эту минуту вошел капеллан, приблизился к кардиналу и шепнул ему на ухо:

— Ваше преосвященство, капитан Шипионе Ламарра прибыл из Неаполя и ожидает ваших приказаний в соседнем помещении.

— А, наконец-то, — отозвался кардинал, облегченно вздохнув. — Я опасался, не произошло ли с ним какого-нибудь несчастья. Скажите ему, что я сию минуту буду, а пока составьте ему компанию.

Руффо снял с пальца перстень и приложил свою печать к приказам, посылаемым от его имени.

Шипионе Ламарра, чьего прибытия кардинал, по-видимому, ждал с явным нетерпением, был тот самый гонец, через которого королева прислала ему свою хоругвь и которого она рекомендовала кардиналу как мастера на все руки.

Ламарра только что возвратился из Неаполя, куда Руффо посылал его, чтобы сговориться с одним из главарей заговора Беккеров — Дженнаро Таузано.

Тот разыгрывал из себя патриота, значился чуть ли не первым в списках членов всех республиканских клубов, но делал все это с единственной целью — быть в курсе дебатов; о содержании их он доносил кардиналу, состоя с ним в постоянной переписке.

В его доме хранилась часть оружия, что должно было пойти в ход в день осуществления роялистского заговора.

В его распоряжении были лаццарони с Кьяйи, Пие ди Гротта, Поццуоли и соседних кварталов.

Понятно, что кардиналу не терпелось получить от него ответ.

Он вошел в кабинет, где его ожидал Ламарра, переодетый в платье национального гвардейца.

— Ну что? — спросил Руффо еще в дверях.

— Что ж, ваше преосвященство, все идет так, как мы задумали. Таузано по-прежнему слывет одним из самых преданных патриотов Неаполя, и никому не приходит в голову его подозревать.

— Сделал он то, что я приказывал?

— Да, ваше преосвященство, все исполнено.

— Значит, он распорядился забросить веревки в подвальные отдушины домов, где живут вожаки патриотов?

— Именно. И ему очень хочется знать, зачем это было нужно; но я и сам не знаю и не мог просветить его на этот счет. Так или иначе, распоряжение вашего преосвященства выполнено в точности.

— Вы в этом уверены?

— Я своими глазами видел лаццарони за работой.

— Не передал ли вам Таузано пакета для меня?

— Разумеется, ваше преосвященство: вот он, как видите, обернутый вощеным полотном.

— Подайте его сюда.

Кардинал перочинным ножичком разрезал скреплявшую пакет бечевку и вытащил из обертки большую хоругвь, где был изображен он сам, на коленях молящий святого Антония, который обеими руками протягивал ему связку веревок.

— Это то, что нам надо, — проговорил кардинал, очень довольный. — А теперь мне нужен человек, способный распространить в Неаполе слух о чуде.

С минуту он молча обдумывал, кому бы доверить это поручение.

И вдруг он хлопнул себя по лбу.

— Пусть ко мне пришлют Фра Пачифико, — распорядился он.

Позвали Фра Пачифико; тот вошел в кабинет, и они с кардиналом провели там полчаса, запершись.

Потом люди видели, как монах прошел в конюшню, забрал оттуда Джакобино, и они вместе пустились по дороге к Неаполю.

Кардинал же вернулся в гостиную, послал во все концы еще несколько распоряжений и, не раздеваясь, бросился на постель, велев разбудить себя чуть свет.

Разбудили его на заре. За ночь посреди лагеря санфедистов, за воротами Нолы, воздвигли алтарь. Кардинал в пурпурном одеянии отслужил мессу во славу святого Антония: он надеялся провозгласить его покровителем города вместо святого Януария, ведь тот дважды сотворил чудо в пользу французов, проявил себя якобинцем и был именем короля лишен титула главнокомандующего неаполитанскими войсками.

После разжалования святого Януария кардинал долго искал ему преемника и наконец остановился на святом Антонии Падуанском.

Почему не на святом Антонии Великом, который своей жизнью куда больше заслуживал этой чести, чем Антоний Падуанский? Вероятно, кардинал опасался, как бы легенда о его искушениях, ставшая известной всем благодаря гравюрам Калло, да вдобавок и его странный выбор товарища по отшельничеству не умалили в глазах неаполитанцев достоинств святого.

Так или иначе, он предпочел Антония Падуанского, жившего на тысячу лет позже своего знаменитого тезки, и в час сражения счел нужным доверить святое дело именно ему.

Окончив служить мессу, кардинал все в том же пурпурном одеянии сел на коня и поскакал во главе первого военного отряда.

Санфедистская армия делилась на три дивизии. Одна из них спустилась через Каподикино для нападения на Капуанские ворота.

Вторая обогнула подножие Везувия по северному склону.

Третья двинулась по южному его склону.

Тем временем Чуди, Шьярпа и Панедиграно уже атаковали или должны были атаковать Скипани с фронта.

Тринадцатого июня около восьми часов утра с высоты замка Сант'Эльмо часовые увидели, как, поднимая облако пыли, приближается армия санфедистов.

Сейчас же три пушечных выстрела из Кастель Нуово возвестили тревогу и улицы Неаполя мгновенно опустели, словно улицы Фив, и онемели, будто улицы Помпеи.

Наступил торжественный час, ужасный и вселяющий трепет, когда встает вопрос о существовании отдельного человека, и еще более грозный и возвышенный, когда речь идет о жизни и смерти целого города.

Без сомнения, заранее отданный приказ гласил, что эти три выстрела послужат двойным сигналом, ибо едва замерли последние их отзвуки, как двое узников Кастель Нуово, приговоренных позавчера к смерти, услышали в коридоре, примыкавшем к их камере, шаги и лязг оружия.

Не говоря ни слова, они бросились в объятия друг к другу, потому что поняли: это пришли за ними и настал их последний час.

Когда отворилась дверь, они стояли обнявшись, спокойные и улыбающиеся.

— Готовы ли вы, граждане? — спросил офицер, командующий конвоем, которому велено было оказывать приговоренным всяческое уважение.

Андреа ясным голосом проговорил «да»; Симоне утвердительно кивнул.

— Тогда следуйте за нами, — приказал офицер.

Узники окинули свою камеру последним взглядом, в котором светились сожаление и нежность, — обычным взглядом уводимых на казнь; человек испытывает властную потребность оставить по себе хоть какую-нибудь память, поэтому Андреа взял гвоздь и нацарапал на стене над изголовьем постелей свое имя и имя отца.

Потом он пошел вслед за солдатами, уже окружившими старика.

Во дворе их ожидала какая-то женщина, одетая во все черное.

Твердым шагом двинулась она навстречу узникам. Андреа вскрикнул и задрожал всем телом.

— Синьора Сан Феличе! — вскричал он. Луиза опустилась на колени.

— Зачем вы преклоняете колена, сударыня? Вам не следует ни у кого просить прощения! — сказал Андреа. — Нам все известно: истинный виновник сам себя выдал. Но будьте справедливы ко мне — вы получили письмо от меня еще прежде, чем я получил письмо от Микеле.

Луиза зарыдала.

— Братец… — пробормотала она.

— Спасибо! — продолжал Андреа. — Отец, благословите вашу дочь.

Старик приблизился к Луизе и положил ей руку на голову.

— Бог благослови тебя, дитя мое, как я тебя благословляю. Пусть минет твой лоб даже тень несчастья!

Луиза уронила голову на руки и разразилась отчаянными рыданиями. Молодой Беккер поднес к губам один из ее длинных светлых локонов и жадно его поцеловал.

— Граждане! — промолвил офицер.

— Да, да, идем, сударь! — ответил Андреа.

При звуке удаляющихся шагов Луиза подняла голову и, все еще стоя на коленях, протянула вперед руки и следила взглядом за осужденными, пока они не скрылись за арагонской триумфальной аркой.

Если что-нибудь могло усугубить трагичность этого траурного шествия, то это была мертвая тишина на опустевших улицах, в обычное время самых людных в Неаполе.

Лишь изредка приоткрывалась дверь, приотворялось окно, откуда боязливо высовывалась голова, по большей части женская, но тотчас дверь или окно поспешно захлопывались: горожане видели среди группы вооруженных людей двух безоружных и догадывались, что их ведут на смерть.

Так прошли они через весь Неаполь и вступили на площадь Старого рынка, постоянное место казней.

— Пришли, — прошептал Андреа. Старый Беккер огляделся вокруг.

— Кажется, да, — сказал он тихо. Однако отряд миновал рынок.

— Куда же они нас ведут? — спросил Симоне по-немецки.

— Должно быть, ищут более удобного места, — на том же языке отвечал молодой человек — Им нужна стена, а здесь одни только жилые дома.

Когда вышли на маленькую площадь у церкви дель Кармине, Андреа тронул отца за локоть и указал ему глазами на глухую стену напротив дома священника.

В наши дни у этой стены возвышается большое распятие.

— Да, — произнес Симоне.

Действительно, офицер, руководивший отрядом, направился в ту сторону.

Осужденные ускорили шаг и, выйдя из рядов, встали у стены.

— Кто умрет первым? — спросил офицер.

— Я! — вскричал старик.

— Сударь, — заговорил Андреа, — вы получили распоряжение расстрелять нас одного вслед за другим?

— Нет, гражданин, — ответил офицер, — я не получал на этот счет никаких инструкций

— В таком случае, если вам все равно, мы просим вас о милости, расстреляйте нас одновременно.

— Да, да, — послышалось пять или шесть голосов из конвоя. — Это мы можем для них сделать

— Вы понимаете, гражданин, — сказал офицер, облеченный столь тягостной миссией, — я сделаю все, что могу, чтобы облегчить ваши последние минуты.

— Они согласны! — радостно воскликнул старый Беккер

— Да, отец, — откликнулся Андреа, обнимая старика за плечи. — Не будем же задерживать этих господ, проявивших к нам такую доброту.

— Нет ли у вас какой-нибудь последней просьбы или распоряжения? — спросил офицер.

— Никаких, — ответили осужденные

— Ну, тогда приступим, раз уж так надо, — пробормотал офицер. — Но, клянусь кровью Христовой, нас заставляют делать грязную работу!

Тем временем осужденные прислонились к стене, причем Андреа все так же держал руку на отцовском плече.

— Удобно ли мы встали, господа7 — спросил молодой Беккер.

Офицер кивнул утвердительно. Потом он повернулся к своим людям.

— Ружья заряжены?

— Так точно.

— Тогда становись! Действуйте побыстрее и старайтесь причинить им поменьше страданий, — это единственная услуга, которую мы можем им оказать.

— Спасибо, сударь, — сказал Андреа.

Дальнейшее произошло с молниеносной быстротой.

Одна за другой раздались команды: «Ружья наизготовку! — Целься! — Огонь!»

И прогремел залп.

Все было кончено!

Патриоты Неаполя, увлеченные примером парижских республиканцев, совершили одно из тех кровавых деяний, на которые лихорадка гражданской войны обрекает самые благородные натуры и самое святое дело. Под тем предлогом, что надо отнять у горожан всякую надежду на прощение, а у бойцов — малейший шанс на спасение, они позаботились, чтобы струя крови пролегла между ними и милосердием короля; то была ненужная жестокость: ее даже нельзя оправдать необходимостью.

Правда, то были единственные жертвы. Но их достало, чтобы запятнать кровью доселе безупречные одежды Республики.

CXLVI. ДЕНЬ 13 ИЮНЯ (Продолжение)

В тот самый миг, когда пали, сжимая друг друга в объятиях, отец и сын Беккеры, сраженные одним и тем же залпом, Бассетти принимал командование над войсками в Каподикино, Мантонне — над войсками в Каподимонте, а Вирц — над войсками близ моста Магдалины.

Улицы были пусты, зато на всех стенах фортов, на всех балконах домов толпились зрители, пытаясь кто невооруженным взглядом, кто в подзорную трубу разглядеть то, что вот-вот должно было произойти на обширном поле сражения, простиравшемся от Гранателло до Каподимонте.

Между Торре дель Аннунциата и мостом Магдалины по морю растянулась вся маленькая флотилия адмирала Караччоло, держа под прицелом два вражеских судна: «Минерву», где распоряжался граф Турн, и «Sea-Horse», под командованием капитана Болла — того самого, кого мы видели вместе с Нельсоном на пресловутом званом вечере, когда каждая придворная дама сочиняла по стиху, а все строки, соединенные вместе, составили акростих «Каролина».

Послышались первые ружейные выстрелы, и со стороны малого форта Гранателло появились первые облачка дыма.

То ли Чуди и Шьярпа не получили приказа кардинала, то ли замешкались с его исполнением, но только Панедиграно со своим отрядом из тысячи каторжников оказался на месте условленной встречи один; все же он смело двинулся к форту. Правда, увидев этот отряд, оба фрегата поддержали его, открыв огонь по Гранателло.

Сальвато вызвал пятьсот добровольцев и ринулся в штыки на этот разбойничий сброд; он врезался в гущу, рассеял их, перебил сотню человек и отступил за стены форта, имея всего лишь несколько раненых, под градом снарядов с обоих кораблей.

Когда кардинал прибыл в Сомму, ему доложили о провале операции.

Более удачливым оказался Де Чезари. Он точно следовал указаниям Руффо, но, узнав, что замок Портичи плохо охраняется, а окрестное население стоит за кардинала, пошел приступом на Портичи и овладел замком. Этот пункт был важнее, чем Резина, поскольку он надежнее закрывал дорогу.

Де Чезари послал к кардиналу доложить о своем успехе и просил новых указаний.

Руффо приказал ему укрепиться как можно надежнее и отрезать Скипани путь к отступлению; на подмогу он послал тысячный отряд.

Именно этого и опасался Сальвато. С высоты форта Гранателло он заметил значительное количество солдат, которые приближались к Портичи, обогнув подножие Везувия; он слышал беглый ружейный огонь; затем, после короткой схватки, пальба прекратилась.

Ясно было, что дорога на Неаполь перерезана, поэтому молодой генерал настоятельно потребовал от Скипани, не теряя ни минуты, прорваться сквозь вражеские ряды и ускоренным маршем двинуться обратно к Неаполю; его полугора-двухтысячный отряд должен был по пути преодолеть любые преграды и под прикрытием форта Вильена стать на защиту подступов к мосту Магдалины.

Но Скипани, плохо осведомленный об обстановке, заупрямился: он ожидал противника со стороны Сорренто.

Громкая канонада со стороны моста Магдалины возвестила о том, что кардинал начал наступление на город именно оттуда.

Если бы Неаполь продержался хоть двое суток, если бы республиканцы сделали большое усилие, они могли бы извлечь выгоду из позиции кардинала: желая отрезать Скипани, он сам оказался бы меж двух огней.

Но для этого требовалось, чтобы какой-нибудь мужественный, умный и волевой человек, невзирая на все препятствия, отправился в Неаполь и оказал давление на республиканских вожаков.

Положение было затруднительное. Сальвато мог бы сказать, как Данте: «Если я останусь, кто же пойдет? Если я пойду, кто останется?»

И он решил пойти, посоветовав Скипани не покидать укрепленную позицию до получения решительного приказа из Неаполя.

В сопровождении верного Микеле, заверившего молодого генерала, что он, Микеле, здесь не нужен, зато может оказаться весьма полезным на неаполитанских улицах, Сальвато прыгнул в лодку, направился прямо к флотилии Караччоло, открыл адмиралу свой план, который тот одобрил, и, проплыв под дождем ядер и гранат сквозь линию военных судов, велел грести к Кастель Нуово и высадился у Мола.

Нельзя было терять ни минуты. Друзья обнялись. Микеле пустился во весь дух к Старому рынку, а Сальвато поспешил в Кастель Нуово, где заседал совет Директории.

Связанный долгом, он поднялся прямо в зал заседания и изложил членам Директории свои соображения. Его план снискал всеобщее одобрение.

Но все знали, какая упрямая голова у Скипани, знали, что он признает только приказы Вирца или Бассетти, его непосредственных начальников. Поэтому Сальвато был направлен к Вирцу, сражавшемуся у моста Магдалины.

Молодой человек перед уходом забежал к Луизе и застал ее почти умирающей, но появление возлюбленного согрело ее, как солнечный луч, и вернуло к жизни. Сальвато обещал Луизе еще раз повидаться с нею перед возвращением на поле битвы и, вскочив на свежего коня, пустил его галопом по набережной к мосту Магдалины.

Там шло сражение. Противников разделяла узкая речушка Себето. Две сотни людей, засевших в громадном здании Гранили, стреляли из всех окон.

Кардинал, легко различимый в своем пурпурном плаще, сидя верхом на коне, под шквальным огнем отдавал команды, как бы показывая своим людям, что он неуязвим для пуль, свистевших у него над головой, и для гранат, взрывавшихся под копытами его лошади.

И, гордые тем, что они умирают на глазах такого вождя, уже различая внутренним взором райские врата, широко растворяющиеся перед их душами, санфедисты, атаки которых отражались, снова и снова шли на приступ.

В стане патриотов нетрудно было найти генерала Вирца.

Верхом, как и кардинал, он объезжал свои войска, вдохновляя их на оборону, так же как кардинал вдохновлял своих сторонников к наступлению.

Заметив его издали, Сальвато пришпорил коня и поскакал к нему. Молодой генерал, казалось, так привык к свисту пуль, что обращал на них не более внимания, чем на свист ветра.

Сплоченные ряды республиканцев расступились перед ним: еще не узнав его в лицо, люди сразу распознавали в нем офицера высокого ранга.

Генералы встретились под огнем.

Сальвато объяснил Вирцу цель своего прибытия; он держал приказ наготове и тут же дал Вирцу прочесть его. Тот выразил одобрение, нужна была только подпись.

Сальвато спешился, передал повод одному из своих ка-лабрийцев, которого узнал в толпе, и направился в ближайший дом, служивший лазаретом, за пером и чернилами.

Вернувшись, он протянул Вирцу смоченное чернилами перо.

Тот положил бумагу на луку седла и уже приготовился подписать ее.

Но в это мгновение, воспользовавшись передышкой, капитан из войска санфедистов выхватил у стоявшего рядом калабрийца ружье и выстрелил в республиканского генерала.

Сальвато услыхал глухой стук, потом вздох. Вирц начал клониться на сторону и вдруг упал на руки посланца.

Кругом закричали:

— Генерал убит! Генерал убит!

— Ранен! Только ранен! — закричал в ответ Сальвато. — И мы отмстим за него!

Он вскочил на коня, принадлежавшего Вирцу, и призвал:

— В атаку на этот сброд! Вы увидите, он рассеется как пыль на ветру! И, не оглядываясь, не заботясь о том, следуют ли за ним, Сальвато устремился на мост Магдалины в сопровождении каких-нибудь трех-четырех всадников.

Залп из двух десятков ружей встретил его, свалил двоих из его людей и перебил ногу его лошади, рухнувшей на землю.

Сальвато тоже упал, но с обычным хладнокровием успел расставить ноги, чтобы их не придавило крупом коня, и схватился обеими руками за седельные кобуры. К счастью, в них были вложены пистолеты.

На него ринулись санфедисты. Двумя выстрелами он сразил двоих, затем, отшвырнув ненужные больше пистолеты, взял в руку саблю, которую до тех пор держал в зубах, и ранил третьего.

В ту же минуту послышался нарастающий оглушительный топот, земля задрожала под конскими копытами: это Николино, узнав об угрожающей Сальвато опасности, во главе своих гусаров ринулся в атаку, чтобы поддержать друга или освободить его.

Гусары неслись по всей ширине моста. Чудом избежав вражеских штыков и сабель, Сальвато едва не погиб под копытами коней патриотов.

Схватившие было его санфедисты разбежались, и, чтобы не оказаться растоптанным своими, он вынужден был перепрыгнуть через парапет моста.

Мост очистили, врага оттеснили; моральный урон, нанесенный ранением Вирца, был отчасти возмещен достигнутым преимуществом над противником. Сальвато перешел Себето вброд и оказался среди республиканцев.

Вирца перенесли в лазарет, и молодой генерал бросился туда: если у Вирца еще достанет сил подписать бумагу, он подпишет. Пока в груди главнокомандующего теплится жизнь, его приказы должны исполняться.

Вирц не умер, он был без сознания.

Сальвато переписал заново приказ, выпавший вместе с пером из слабеющей руки генерала, отправился искать свою лошадь, нашел ее и, дав приказ обороняться до последнего человека, помчался во весь опор в Каподикино, к Бассетти.

Менее чем через четверть часа он уже был там.

Бассетти держал оборону в менее опасном месте, далеко от кардинала, так что Сальвато мог отвести его в сторону, чтобы тот подписал приказ для Скипани в двух экземплярах, на случай если один не достигнет адресата.

Он рассказал генералу, что произошло у моста Магдалины, и расстался с ним только после того, как получил с него клятву защищать Каподикино до последнего и поддержать операцию, назначенную на следующий день.

Чтобы вернуться в Кастель Нуово, Сальвато надо было проехать через весь город.

На улице Фориа дорогу ему преградила огромная толпа. Причиной сборища оказался монах, восседавший верхом на осле и державший большую хоругвь.

На хоругви был изображен кардинал Руффо на коленях перед святым Антонием Падуанским, протягивавшим ему связку веревок.

Рослый монах, возвышаясь над толпой, растолковывал со своего седла смысл изображения: это святой Антоний явился кардиналу во сне и, показывая веревки, открыл ему, что в ночь с 13 на 14 июня, то есть на следующую ночь, заговорщики-патриоты намереваются перевешать всех лаццарони, оставив в живых только детей, чтобы вырастить их безбожниками, и что с этой целью Директория раздала якобинцам веревки.

По счастью, на 14 июня приходится праздник Антония Падуанского, а святой не желает, чтобы его день был омрачен убийствами, и он вымолил у Бога дозволение — как показывает развевающаяся в воздухе хоругвь — предупредить об опасности кардинала, который в свою очередь предупредит верных сторонников Бурбонов.

Монах призывал лаццарони обыскать дома, где живут патриоты, и всех, у кого будут найдены веревки, повесить.

Продвигаясь от Старого рынка к Бурбонскому дворцу, монах целых два часа, через каждые сто шагов останавливаясь, твердил свои призывы под угрожающие крики и вопли пятисот с лишним лаццарони. Читатель, наверное, узнал в этом монахе Фра Пачифико, вернувшегося в бедные кварталы Неаполя, где он тотчас вновь обрел былую популярность, да еще в возросшей мере. Но Сальвато не понял значения речей капуцина и хотел уже проехать мимо, как вдруг увидел, что по улице Сан Джованни а Карбонара шествует группа оборванцев, неся на штыке обмотанную веревкой человеческую голову.

Нес ее человек лет сорока пяти, отвратительный на вид. Он был весь испачкан кровью, капавшей на него с отрубленной головы; его безобразное лицо, рыжая, как у Иуды, борода, жесткие волосы, прилипшие к вискам под кровавой капелью, казались еще уродливее от широкого шрама, наискось пересекавшего щеку и вытекший левый глаз.

Позади него теснились другие, неся отрубленные руки и ноги, вопя во всю глотку: «Да здравствует король!», «Да здравствует вера!»

Осведомившись, что означает эта зловещая процессия, Сальвато услышал в ответ, что лаццарони, подстрекаемые Фра Пачифико, стали рыться в погребе у одного мясника, нашли там веревки и с криками: «Вот петли, приготовленные, чтобы нас повесить!» в несколько приемов перерезали несчастному горло, а потом растерзали его тело. Изуродованное туловище, разорванное на двадцать частей, повесили на крючья в лавке, а отрубленные члены и увенчанную веревкой голову понесли в город.

Мясника звали Кристофоро, это был тот самый человек, что принес Микеле русскую монету.

Его убийцу Сальвато не узнал в лицо, но узнал по прозвищу: то был тот самый Беккайо, который напал на него шестым по приказанию Паскуале Де Симоне в ночь с 22 на 23 сентября и которому он рассек глаз ударом сабли.

Получив такое разъяснение от какого-то обывателя, осмелившегося выглянуть на шум из-за двери своего дома, Сальвато почувствовал, что не в силах сдерживаться долее. С саблей наголо он ринулся на банду каннибалов.

Первым побуждением лаццарони было бежать, но, сообразив, что их целая сотня, а Сальвато один, они устыдились своего страха и с угрозами двинулись на молодого офицера. Несколько умелых сабельных ударов отогнали самых дерзких, и Сальвато выпутался бы из беды, если бы крики раненых, в особенности же вопли Беккайо, не привлекли внимания толпы, что следовала за Фра Пачифико, обыскивая по пути указанные им дома.

Человек тридцать отделились от общей массы и поспешили на помощь банде Беккайо.

И тут люди стали свидетелями удивительного зрелища: один человек защищался против шестидесяти, по счастью плохо вооруженных, и крутился на коне в их гуще, словно конь был крылатым. Много раз перед ним открывалось свободное пространство, он мог бы бежать по улице Орти-челло, либо через Гротта делла Марра, либо по переулку Руффи; но он, казалось, не желал покидать столь явно невыгодную для него позицию, пока не настигнет и не покарает мерзкого вожака этой банды убийц. Однако Беккайо, находившийся в толпе, а потому более свободный в движениях, все время увертывался от него, ускользая, словно угорь. Вдруг Сальвато вспомнил, что в кобурах у него есть пистолеты. Он перехватил саблю левой рукой, правой вытащил пистолет из кобуры и взвел курок. К несчастью, чтобы лучше прицелиться, ему пришлось придержать коня. Сальвато нажал на курок, но тут его конь вдруг упал под седоком: это один из лаццарони перерезал благородному животному сухожилия.

Пистолетная пуля прошла мимо цели.

На сей раз Сальвато не успел ни подняться на ноги, ни вытащить другой пистолет: на него обрушился десяток лаццарони, ему угрожали полсотни ножей. Но какой-то человек бросился в самую гущу свалки, крича:

— Живьем! Живьем!

Беккайо, заметив, сколь яростно преследует его Сальвато, понял, что узнан, и сам узнал молодого человека. Он достаточно здраво оценил отвагу Сальвато и понимал, что смерть в бою того не страшит.

Не такой гибели жаждал он для своего преследователя.

— Почему живьем? — отозвалось сразу двадцать голосов.

— Потому что это француз, потому что это адъютант генерала Шампионне, потому, наконец, что это он полоснул меня саблей по лицу!

И Беккайо указал на страшную свою отметину.

— Ладно! А что ты хочешь с ним сделать?

— Хочу отомстить! — заорал Беккайо. — Хочу сжечь его на медленном огне, хочу изрубить его как котлету! Хочу его зажарить! Хочу его повесить!

Но пока он выплевывал в лицо Сальвато все эти угрозы, тот, не удостаивая разбойника ответом, сверхчеловеческим усилием отбросил висевших на нем пять-шесть оборванцев, распрямил плечи, завертел саблей и обрушил на живодера удар с плеча, достойный Роланда. Сальвато расколол бы Беккайо голову, как орех, если бы тот не успел подставить под саблю ствол своего ружья с насаженной на штык головой несчастного мясника.

Если Сальвато и обладал Роландовой мощью, то сабля его, к сожалению, не отличалась закалкой Дюрандаля: наткнувшись на ружейный ствол, она разлетелась на куски, как стеклянная. Но при этом она отхватила три пальца на руке Беккайо, державшей ружье.

Тот завопил от боли, а еще больше от злобы.

— Ничего, — прохрипел он, — это левая рука; мне довольно и одной правой, чтобы тебя повесить!

Сальвато связали веревками, найденными у мясника, и затащили в один из домов, в подвале которого только что нашли веревки. Его обитатели были выброшены толпою в окна вместе с мебелью.

Часы на башне Викариа пробили четыре.

CXLVII. ДЕНЬ 13 ИЮНЯ (Окончание)

В этот самый час священник Антонио Тоскано сдержал слово, данное им молодому генералу.

Поскольку в тот знаменательный для истории Неаполя день каждая минута несла с собою самоотверженность, героизм или жестокость, я вынужден покинуть Сальвато в критическую минуту и рассказать, что происходило на поле битвы.

После ранения генерала Вирца командование перешло к его помощнику Гримальди. То был испытанный храбрец, человек геркулесовой силы. Санфедисты, отброшенные за мост неудержимым натиском горцев, перед которым немыслимо было устоять, несколько раз схватывались с республиканцами врукопашную. И тогда можно было видеть великана Гримальди, который сделал себе палицу из подобранного на земле ружья и мерно молотил ею, словно цепом, каждым ударом укладывая по человеку.

Вдруг появился тот полуслепой старик, который требовал дать ему ружье, обещая так близко подойти к неприятелю, что невозможно будет его не разглядеть, — вдруг, повторяем, появился Луиджи Серио, поддерживаемый двумя своими племянниками, хотя вернее было бы сказать, что он сам тащил их за собою к берегу Себето. Там они оставили старика одного. Он оказался всего шагах в двадцати от санфедистов. В течение получаса можно было видеть, как он заряжает, а затем разряжает свое ружье с хладнокровием и методичностью бывалого солдата или, вернее, со стоическим отчаянием гражданина, не желающего пережить свободу своей страны. Наконец он упал, и тело его затерялось, вернее, было забыто среди множества трупов, громоздившихся по отлогим берегам реки.

Кардинал понял, что ему не удастся пробиться на мост до тех пор, пока двойной орудийный огонь — с форта Вильена и с кораблей флотилии Караччоло — косит его людей с флангов.

Надо было сначала овладеть фортом, а потом расстрелять из пушек форта флотилию.

Мы уже говорили, что форт защищали сотни полторы-две калабрийцев под началом священника Антонио Тоскано.

Кардинал передал всех калабрийцев, сражавшихся на его стороне, в распоряжение полковника Рапини, который и сам был уроженцем Калабрии, и приказал ему взять форт любой ценой.

Он нарочно послал одних калабрийцев против других, потому что знал: между земляками завяжется борьба не на жизнь, а на смерть, ибо нет ничего страшнее и ожесточеннее, чем братоубийственные войны.

В единоборстве между чужаками случается, что противники остаются в живых, но Этеокл и Полиник погибли оба.

Увидев над воротами трехцветное знамя и прочитав по низу его надпись: «Отомстить, победить или умереть!» — калабрийцы, обезумев от ярости, ринулись на маленький форт с топорами и лестницами в руках.

Нескольким удалось пробиться к воротам, на которые обрушились удары топоров; другие добрались до подножия стен и попытались установить лестницы; но форт Вильена, будто ковчег Завета, казалось, поражал смертью всякого, кто осмеливался прикоснуться к нему.

Трижды шли осаждающие на приступ и трижды откатывались, оставляя под стенами груды трупов.

Полковник Рапини, раненный двумя пулями, запросил помощи.

Кардинал послал ему сотню русских солдат и две артиллерийские батареи. Установили пушки, и через два часа в стене форта образовалась широкая брешь.

Тогда к коменданту форта отправили парламентёра с предложением сдаться при условии, что гарнизону будет сохранена жизнь.

— Прочитай, что написано на воротах форта, — отвечал старый священник, — «Отомстить, победить или умереть!» Если мы не можем победить, мы отомстим за себя и умрем.

Получив такой ответ, русские и калабрийцы снова ринулись на приступ.

Прихоть императора, каприз безумца Павла I послали людей, родившихся на берегах Невы, Волги и Дона, на побережье Средиземного моря, умирать за венценосцев, которых они не знали даже по имени!

Атака была дважды отбита, и путь к бреши усеяли мертвые тела.

На третий раз атаку возглавили калабрийцы. Разрядив в защитников крепости свои ружья, они побросали их по пути и с ножами в руках кинулись через брешь во двор форта. За ними последовали русские, коля штыками направо и налево.

Завязалась молчаливая смертельная битва, битва врукопашную, когда гибель возникает из тесных, словно братских объятий.

Тем временем в пробитую брешь вливались все новые потоки наступающих, осажденные же падали один за другим, и замены павшим не было. Из двухсот их осталось едва шестьдесят человек, которых окружали более чем четыре сотни врагов. Смерти они не страшились, но были в отчаянии, сознавая, что умирают не отомстив.

И тут поднялся старый священник, весь израненный, и отчетливо, так, что было слышно всем, произнес:

— Тверды ли вы, братья, в своем решении?

— Да! Да! Да! — откликнулся дружный хор голосов.

В тот же миг Антонио Тоскано скользнул в подземелье, где хранился порох, приблизил к одной из бочек дуло пистолета, припрятанного на крайний случай, и выстрелил.

Раздался ужасный взрыв, и победители вместе с побежденными, осаждающие вместе с осажденными, взлетели на воздух.

Неаполь содрогнулся как от землетрясения; облако пыли затмило солнце, и, словно у подножия Везувия разверзся новый кратер, на землю по громадной окружности посыпались камни, балки и человеческие останки.

Все живое в форте было уничтожено; лишь один-единственный человек был подхвачен потоком воздуха и, не получив ни царапины, упал в море. Он поплыл в сторону Неаполя, добрался до Кастель Нуово и рассказал там о гибели товарищей и самопожертвовании священника.

Этого последнего из калабрийских спартанцев звали Фабиани.

Весть о героической гибели гарнизона во мгновение ока распространилась по городу и вызвала всеобщее воодушевление.

Но и кардинал тоже понял, какую пользу может он извлечь из этого события.

Теперь, когда умолкли пушки форта Вильена, уже ничто не мешало ему подступить к самому морю и из орудий крупного калибра разнести в щепки маленькую флотилию Караччоло.

У русских были пушки шестнадцатого калибра. Они установили батарею прямо на обломках форта, построили себе из этих обломков брустверы и часов около пяти пополудни начали обстрел флотилии.

Каждого из русских ядер было достаточно, чтобы потопить одну, а то и две лодки, так что Караччоло вынужден был отойти в открытое море.

Кардинал получил возможность продвинуть свои отряды к самому берегу, оставшемуся беззащитным после падения форта Вильена, и, таким образом, оба поля сражений этого дня остались за санфедистами; они разбили лагерь на развалинах форта и расположили аванпосты по другую сторону моста Магдалины.

Бассетти, как уже говорилось, оборонял Каподикино. Казалось, он честно сражался за Республику, которую впоследствии предал. Внезапно он услышал за своей спиной крики: «Да здравствует вера!», «Да здравствует король!» Это кричали Фра Пачифико и лаццарони из лагеря санфедистов: воспользовавшись тем, что улицы Неаполя остались без защитников, банды оборванцев овладели ими.

Одновременно Бассетти сообщили о ранении и смерти генерала Вирца. И тогда он испугался, что останется один на выдвинутой далеко вперед позиции, откуда может быть отрезан путь к отступлению. Он скрестил штыки с противником и проложил себе путь через кишевшие толпами лаццарони улицы до Кастель Нуово.

Мантонне с семью-восемью сотнями людей тщетно ждал вражеской атаки на высотах Каподимонте; но когда он увидел взрыв форта, увидел, что флотилия Караччоло вынуждена отойти от берега, когда он узнал о смерти Вирца и отступлении Бассетти, то и сам отдал приказ отступать через Вомеро к замку Сант'Эльмо; однако тут комендант крепости полковник Межан отказался его принять. Поэтому Мантонне со своим отрядом патриотов расположился в монастыре святого Мартина, у подножия Сант'Эльмо; монастырь был не так надежно укреплен, но занимал не менее выгодную позицию.

Отсюда можно было наблюдать за улицами Неаполя, оставленными во власти лаццарони, и видеть, как на мосту Магдалины и по всему берегу моря, от форта Вильена до Портичи, сражаются патриоты.

Доведенные до крайности слухами о мнимом заговоре республиканцев, будто бы собравшихся перевешать всех лаццарони, если бы святой Антоний, более надежный их защитник, нежели святой Януарий, не явился самолично и не открыл заговор кардиналу, лаццарони, подстрекаемые Фра Пачифико, пустились на такие жестокости, перед которыми бледнело все, что они творили прежде.

Некоторые из этих бесчинств видел Сальвато на пути, который ему пришлось проделать от моста, где он был схвачен, и до места, где ему предстояло ожидать казни, обещанной Беккайо.

Бешено скакавший конь влачил привязанное к его хвосту тело патриота, оставляя широкую полосу крови на мостовой и на поворотах улиц и vicoli [58], ударяя о стены домов труп человека, для которого казнь длилась и после смерти.

Наперерез им ковылял, спотыкаясь, другой патриот, с выколотыми глазами, с отрезанным носом и ушами. Он был раздет догола, а улюлюкающая банда подталкивала его саблями и штыками.

Еще одного несчастного, с отпиленными ступнями, заставляли бежать на культяпках, как на костылях, при каждом падении поднимая его ударом бича.

Наконец, у двери одного особняка пылал костер, в него бросали живых или умирающих женщин и детей, а людоеды, среди которых был уже трижды упомянутый нами кюре Ринальди, пожирали полусырые куски их плоти [Чтобы читатель не подумал, что мы просто смакуем ужасы, процитируем различные источники, из которых почерпнуты эти подробности.

«Среди прочего, — говорит Бартоломео Нардини в „Памятных записках для изучения истории неаполитанских революций“, представляющих собою свидетельство очевидца, — кардинал велел смастерить множество веревочных петель и подбросить их в дома, чтобы придать этой лжи видимость правдоподобия. Молодые горожане, которых принудили записаться в национальную гвардию, успели убежать, одни — перерядившись в женское платье, другие — в одежду лаццарони, и прятались в самых бедных домах, думая, что там им грозит наименьшая опасность. Но те, кому удалось неузнанными пробраться через толпу, не находили хозяев, согласных их принять. Люди слишком хорошо знали, что дома, где будут найдены беглецы, обречены на пожар и разграбление. Брат запирал дверь перед братом, жена — перед мужем, родители — перед детьми Нашелся в Неаполе такой изверг-отец, который, чтобы доказать свою приверженность роялистской партии, собственноручно предал в руки черни сына, которого никто не преследовал, — иными словами, соорудил себе броню из крови своего чада. Несчастные беглецы, не найдя никого, кто согласился бы предоставить им убежище, прятались в городской клоаке, где встречали других несчастных, вынужденных скрываться там, как и они; по ночам голод выгонял их оттуда на поиски пищи. Лаццарони поджидали их в засаде, хватали и предавали мучительной смерти, а потом отрубали у искалеченных трупов головы и относили их к кардиналу Руффо».

А теперь послушайте еще:

«Во время осады замков и города, — рассказывает историк Куоко, тот самый, кого король в письме к кардиналу Руффо безоговорочно приговорил к смерти, — неаполитанский народ творил даже по отношению к женщинам такие варварства, которые приводят в содрогание и кажутся необъяснимыми. На городских площадях сложили костры, в них бросали живых или умирающих людей, а потом пожирали их поджаренную плоть».

Заметьте, что это рассказывает не кто иной, как Винченцо Куоко, автор «Исторического очерка революционных событий в Неаполе», — иными словами, один из самых выдающихся неаполитанских юристов. Несмотря на распоряжение Фердинанда, ему удалось избежать и зверств черни и последовавшей затем судебной расправы. Шесть лет он провел в изгнании, вернулся на родину вместе с королем Жозефом; в пору правления Мюрата был министром и впал в безумие от страха, когда после падения Мюрата принц Леопольдо потребовал, чтобы он представил свой «Исторический очерк»!

Другой автор, уже анонимный, озаглавивший свою книгу «Опасности, которые мне довелось пережить», рассказывает, как он, переодетый женщиной, укрылся в одном доме, где ему соблаговолили оказать гостеприимство, и там познакомился с кюре Ринальди, а тот, не умея писать, под пыткой заставил его сочинить памятку для короля Фердинанда, в которой испрашивал у его величества милости для себя — назначения управителем Капуа, причем в доказательство неоспоримых прав на этот пост перечислял свои заслуги: он, якобы, раз пять-шесть пожирал якобинцев, в частности однажды пожрал руку младенца, вырванного из чрева убитой матери.

Можно было бы составить особую книгу из простых рассказов о страданиях, которым подвергали патриотов, муках, делающих честь воображению неаполитанских лаццарони и не числящихся ни в арсенале инквизиции, ни в реестрах пыток, применяемых краснокожими индейцами. (Примеч. автора.)].

Костер был сложен из мебели, вышвырнутой из окон дома. Хотя обломки забили всю улицу, первый этаж оказался менее опустошенным, чем верхние, в столовой сохранилось десятка два стульев и стенные часы, которые с бесстрастностью, присущей механизмам, продолжали отмечать время.

Сальвато безотчетно взглянул на часы: они показывали четверть пятого. Лаццарони втащили его в столовую и бросили на стол. Решив не говорить палачам ни слова, то ли из презрения к ним, то ли потому, что считал слова бесполезными, он повернулся на бок и сделал вид, будто заснул.

И тогда эти люди, искушенные в пытках, стали пререкаться между собой, какой смертью должен умереть Сальвато.

Беккайо с его удивительным инстинктом мести настаивал на скорой и позорной смерти.

Сгореть на медленном огне, быть заживо подвешенным, разрезанным на куски — Сальвато мог бы вынести все это без единой жалобы и стона.

То было бы убийство, а в глазах этого лаццароне убийство не унижало, не обесчещивало, не принижало жертву.

Беккайо хотел иного. К тому же, изуродованный и искалеченный рукою Сальвато, он заявил, что пленник принадлежит ему. Это его добро, его собственность, его вещь. Значит, он может предать его такой смерти, какую пожелает.

И он пожелал, чтобы Сальвато повесили.

Смерть на виселице смешна: тут нет кровопролития (а ведь оно облагораживает!), глаза вылезают из орбит, язык распухает и вываливается изо рта, висельник качается, делая забавные жесты. Именно такой смертью, в десять раз худшей, чем прочие виды казни, был обречен погибнуть Сальвато.

Молодой человек слышал весь спор и вынужден был признать, что Беккайо, будь он сам Сатана, царь богоотступников, и проникни он в душу пленника, не мог бы лучше угадать, что в ней творилось.

Итак, было решено, что Сальвато повесят.

Над столом, где лежал пленник, в потолок было ввинчено кольцо для люстры.

Правда, люстра была разбита.

Однако для намерений Беккайо люстры не требовалось, достаточно было и кольца.

Он взял в правую руку веревку и, хотя левая была искалечена, все же сумел завязать петлю.

Затем он взобрался на стол, потом, как на табурет, стал на тело Сальвато, который остался столь же бесчувствен к давлению его мерзкой ноги, как если бы уже был мертвецом. Наконец он продернул веревку в кольцо.

Но вдруг Беккайо замер: ему явно пришла в голову новая мысль.

Он оставил петлю висеть в кольце, а свободный конец веревки бросил на пол.

— Братцы, — проговорил он, — я прошу у вас четверть часа, всего четверть часа! Обещайте, что сохраните ему жизнь на этот срок, а уж я обещаю устроить этому якобинцу такую смерть, что вы останетесь довольны.

Все стали приставать к Беккайо, любопытствуя, что именно он имеет в виду и о какой смерти говорит, но тот упрямо отказался отвечать на вопросы, бросился вон из особняка и поспешил в сторону деи Соспири делл'Абиссо.

CXLVIII. ЧТО СОБИРАЛСЯ ДЕЛАТЬ БЕККАЙО НА ВИА ДЕИ СОСПИРИ ДЕЛЛ'АБИССО

Виа деи Соспири делл'Абиссо, что значит «улица Вздохов-из-Бездны», выходила одним концом на набережную улицы Нуова, а другим на Старый рынок, где обыкновенно происходили казни.

Она называлась так потому, что, вступая на эту улицу, осужденные в первый раз видели эшафот, и редко бывало, чтобы при этом зрелище не вырвался у них горький вздох из самой глубины души.

В одном из домов на этой улице, с такой низкой дверью, что, казалось, ни одно человеческое существо не может войти в него с высоко поднятой головой (и действительно, туда по двум ведущим вниз ступеням входили согнувшись, как в пещеру), беседовали, сидя за столом, за фьяской вина со склонов Везувия, двое мужчин.

Один из них нам неизвестен, зато другой — наш старый знакомый Бассо Томео, рыбак из Мерджеллины, отец Ассунты и трех молодцов, которые тянули сеть в день чудесного улова рыбы, ставший последним днем для братьев делла Торре.

Читатель помнит, какие страхи преследовали его в Мер-джеллине и почему он переселился в Маринеллу, на другой конец города.

Вытянув в очередной раз свою сеть, вернее сеть своего отца, младший его сын Джованни заметил на углу набережной улицы Нуова и улицы Вздохов-из-Бездны, в окне, пробитом на уровне земли, потому что в квартиру надо было спускаться по двум ступенькам (на языке современных строителей это называется «полуподвалом»), — Джованни, говорим мы, заметил в окне красивую молодую девушку и влюбился в нее.

Судя по ее имени, ей самим Богом назначено было выйти за рыбака.

Ее звали Мариной.

Джованни, переехавший в этот квартал с другого конца города, не знал того, что было известно каждому от моста Магдалины до улицы Пильеро, а именно: кому принадлежал дом с низким входом и кто была девушка, этот прекрасный прибрежный цветок, распустившийся у морских вод.

Он навел справки и узнал, что хозяин дома — маэстро Донато, неаполитанский палач.

Южные народы, в том числе неаполитанцы, не испытывают к человеку, приводящему в исполнение смертные приговоры, такого отвращения, какое он обычно внушает людям Севера, но все же не утаим от нашего читателя, что это открытие было неприятно Джованни.

Первым его побуждением было отказаться от прекрасной Марины. Молодая парочка еще только обменивалась взглядами и вздохами, так что разрыв не представлял особых затруднений: стоило лишь Джованни больше не бродить перед ее окном, а если и случилось бы случайно пройти, глядеть в другую сторону.

Восемь дней он не ходил на заветный угол, на девятый не выдержал.

Однако, проходя мимо ее дома, он повернул голову в сторону моря.

К несчастью, отвернулся он слишком поздно, и окошко, где обычно стояла прекрасная Марина, попало в поле его зрения.

Он мельком увидел девушку, и ему даже почудилось, будто ее личико окутано облачком грусти.

Грусть уродует вульгарные физиономии, но на лица красивые оказывает прямо противоположное действие.

Марина от грусти еще больше похорошела.

Джованни вдруг остановился. Он почувствовал, что забыл что-то в этом доме. Трудно было сказать, что именно, но эта вещь показалась ему крайне необходимой; понуждаемый какой-то высшей силой, он обернулся, а так как при этом ему пришлось пренебречь мерами предосторожности, что столь мало помогли ему несколько минут назад, он оказался лицом к лицу с той, на которую дал себе слово никогда больше не глядеть.

На сей раз взгляды молодых людей встретились, и на стремительном и красноречивом языке глаз они сказали друг другу все, что могли бы сказать на словах.

Но, как ни интересна нам эта любовная история, в наши намерения не входит прослеживать все ее превратности. Нашим читателям довольно узнать, что Марина была столь же добродетельна, как и хороша, и что любовь Джованни, возраставшая с каждым днем, побудила его открыться отцу и заявить ему, изо всех сил взывая к его чувствительности, что нет для него счастья в этом мире, если он не получит руки прекрасной Марины.

К великому удивлению юноши, старый Бассо Томео не усмотрел непреодолимых препятствий к этому браку. Мерджеллинский рыбак был философом, и по тем же соображениям, по которым он отказал Микеле в руке своей дочери, готов был предложить Марине своего сына.

Все знали, что у Микеле нет ни гроша за душой, тогда как маэстро Донато, при его ремесле, необычном правда, зато прибыльном, имел, должно быть, туго набитую мошну.

И старый рыбак согласился переговорить с маэстро Донато.

Он отправился с нему и изложил причину своего визита.

Хоть Марина и была прелестна, а общественные предрассудки у южан не столь закоренелы, как у северян, и в Неаполе не столь непреодолимы, как в Париже, все же дочь палача — это такой товар, который нелегко сбыть с рук; поэтому маэстро Донато благосклонно выслушал предложение старого рыбака.

Однако тот с откровенностью, делавшей ему честь, признался, что его ремесло может прокормить мужчину, но приносит недостаточно для того, чтобы содержать семью, а посему он, Бассо Томео, не в состоянии дать за своим сыном ни единого дуката.

Следовательно, приданое молодоженам должен был выделить сам маэстро Донато. Это не представляло для него затруднений, тем более что наступило время революции, а, уж как водится, революций не бывает без казней, и маэстро Донато, получавший шестьсот дукатов (то есть две тысячи четыреста франков) годового жалованья, да сверх того по десять дукатов (то есть по сорок франков) за каждую казнь, надеялся за несколько месяцев составить себе значительное состояние.

В надежде на столь прибыльную работу он пообещал за Мариной триста дукатов приданого.

Но, намереваясь почерпнуть эту сумму не из накопленных уже средств, а из будущих заработков, он пожелал отложить свадьбу на четыре месяца. Сам черт порукой, что он совершит за это время восемь казней: по две в месяц.

А это значит, что он заработает, самое малое, триста двадцать дукатов, так что у него еще останется двадцать дукатов излишка!

К великому для маэстро Донато разочарованию, революция в Неаполе, как мы видели, отличалась человечностью, так что, вопреки его расчетам, ему еще ни разу не пришлось никого повесить, и он кусал себе локти от досады, что согласился выдать дочку за Джованни, а главное, взялся обеспечить существование молодой пары.

Вот почему сидел он за столом с Бассо Томео, ибо мы не намерены скрывать долее от читателя, что незнакомец, сидящий напротив рыбака и наливающий ему в стакан вино из фьяски, ухватив ее за узкое и хрупкое горлышко, и есть маэстро Донато, неаполитанский палач.

— Это не для меня! Вы улавливаете, о чем я толкую, дружище Томео? Я хочу сказать, что когда здесь установили республику и я стал спрашивать у понимающих людей, что такое республика, мне сказали, будто это такое политическое положение, когда одна половина граждан перерезает глотку другой. Ну, я тут, само собой, и подумал: «Значит, я заработаю не триста, а тысячу, десять тысяч дукатов, целое состояние!»

Конечно, как же было думать иначе? Меня уверяли, что во Франции был один гражданин по имени Марат, так он в каждом выпуске своей газеты требовал триста тысяч голов! Правда, всех ему не отдали, но кое-что он получил.

А у нас что? За пять месяцев революции ни одного Марата; все какие-то Чирилло, Пагано, Карло Лауберги, Мантонне — этих-то сколько угодно, сплошные чертовы филантропы, орущие на балконах: «Не троньте личность! Уважайте собственность!»

— И не говорите, приятель! — отвечал Бассо Томео, пожимая плечами. — Где такое видано? Зато глядите, до чего они докатились, господа патриоты! Не принесло им это счастья.

— Поверите ли, до чего дошло? Когда я увидел, что вешают на Прочиде и Искье, я было запротестовал: ведь вешать-то должен я, где бы это ни происходило! И знаете, что мне ответили?

— Нет, не знаю.

— Что якобы на островах вешают не по велению республики, а по приказу короля, что это король прислал из Палермо судью, чтобы судить, а англичане доставили палача, чтобы вешать. Английский палач! Хотел бы я поглядеть, как он управляется с делом!

— Да, это несправедливо, кум Донато.

— Так вот, мне оставалась последняя надежда. В темницах Кастель Нуово содержали двух заговорщиков, уж эти-то не могли от меня уплыть: они во всеуслышание признались в своем преступлении, даже похвалялись им!

— Беккеры?

— Они самые… Позавчера их присудили к смерти. Я говорю себе: «Ладно, как-никак это двадцать дукатов, да и тряпье их вдобавок». Ведь они люди богатые, и я посчитал, что хоть они и евреи, их платье кое-чего стоит. Куда там! Знаете, что с ними сделали?

— Их расстреляли, я сам видел.

— Расстреляли! Да разве в Неаполе когда-нибудь расстреливали? И все ради того, чтобы бедному человеку не досталось двадцати дукатов! Ох, поверьте, кум, правительство, которое расстреливает, а не вешает, долго не продержится. Видите, как теперь наши лаццарони ловко отделывают ваших патриотов!

— Моих патриотов, кум? Никогда они моими не были. Я даже не знал, что такое «патриот». Спросил у Фра Пачифико, а он говорит — это, дескать, все равно что якобинец. Тогда я спрашиваю, что такое якобинец, а он в ответ: это все равно что патриот, такой, стало быть, человек, который повинен во всех преступлениях, человек, Богом проклятый. Ну, а что теперь будет с нашими бедными детками?

— Чего вы хотите, папаша Томео? Не могу же я ради них из себя все жилы вытянуть! Пусть подождут. Ведь и мне приходится ждать! Может быть, король вернется — и все изменится, я буду вешать, и может (тут маэстро Донато состроил гримасу, долженствовавшую изобразить улыбку), мне придется повесить даже вашего зятя Микеле.

— Микеле мне, слава Богу, не зять! Он-то хотел стать им, да я отказал.

— Да, отказали, когда он был беден. А с тех пор как разбогател, он и сам о женитьбе и не заикается.

— Верно. Вот бандит! Ну, раз так, в день, когда вы его повесите, я буду держать веревку, а если потребуется, нам помогут три мои сына, от всей души они будут тянуть ее вместе со мной.

В то самое время, когда Бассо Томео столь любезно обещал маэстро Донато помощь свою и своих сыновей, дверь подвала, служившего жилищем палачу, отворилась и перед двумя приятелями явился Беккайо, продолжая трясти окровавленной рукой.

Беккайо был хорошо знаком маэстро Донато, они были соседями. Поэтому тот позвал свою дочь Марину и велел принести еще один стакан.

Девушка, красивая и грациозная, как видение, вошла в комнату. Можно было лишь удивляться, каким образом вырос в этой гнусной клоаке такой прекрасный цветок.

— Благодарю, благодарю, — сказал Беккайо. — Сейчас не время пить, даже за здоровье короля. Сейчас, маэстро Донато, требуется повесить мятежника.

— Повесить мятежника? — откликнулся маэстро Донато. — Это мне подходит.

— Притом настоящего мятежника, маэстро, вы сможете этим похвалиться; если сомневаетесь, справьтесь у Паскуале Де Симоне. Нам с ним когда еще поручили казнить этого молодца, а мы, как дураки, его упустили.

— Вот оно что! — заметил маэстро Донато. — А он тебя не упустил? Надо думать, это он наградил тебя славным сабельным ударом, от которого у тебя шрам на лице?

— И отрубил мне руку, — подхватил Беккайо, показывая искалеченную и окровавленную кисть.

— Ох, сосед! — вскричал маэстро Донато. — Давайте-ка я перевяжу, мы ведь, знаете, отчасти и хирурги.

— Нет, клянусь кровью Христовой! Нет! — отвечал Беккайо. — Когда он будет мертв — пожалуй, но пока он жив, пусть течет моя кровь, пусть течет! Ну, маэстро, пошли, вас ждут.

— Меня ждут? Хорошо сказано. Но кто мне заплатит?

— Я.

— Вы так говорите, потому что он жив, но что вы скажете, когда он будет повешен?

— Моя лавка отсюда в двух шагах; мы там остановимся, и я отсчитаю тебе десять дукатов.

— Гм! — произнес маэстро Донато. — Десять дукатов за законную казнь, а незаконная стоит все двадцать, да и то боюсь, что с моей стороны это будет неосторожно.

— Пойдем, я дам тебе двадцать, да только решайся поскорее, потому что, если ты не хочешь его вешать, я повешу его сам и приберегу свои денежки.

Маэстро Донато подумал, что и в самом деле повесить человека не так уж трудно, раз столько людей сами лезут в петлю, и, боясь упустить заработок, сказал:

— Ладно, не хочу отказывать в услуге соседу.

И он направился к стене, чтобы снять с гвоздя смотанную в кольцо веревку.

— Куда вы, кум? — осведомился Беккайо.

— Вы же видите, хочу захватить свой инструмент.

— Веревку? Мы уже ею запаслись.

— Но ваша специально не подготовлена. Чем веревка больше послужила, тем она лучше скользит, а значит, тем легче клиенту.

— Шутишь ты, что ли? — закричал Беккайо. — Да разве я хочу ему легкой смерти! Новую веревку, черт побери, только новую!

— А ведь правда, — сказал маэстро Донато со зловещей ухмылкой. — Платите-то вы, значит, вам и музыку заказывать. До скорой встречи, папаша Томео!

— До скорой встречи, — отозвался старый рыбак. — И не унывайте, кум! Сдается мне, что кончились ваши неудачи.

А про себя пробормотал:

«Законно, незаконно, какая разница! Те же двадцать дукатов в счет приданого».

Приятели вышли на улицу Вздохов-из-Бездны и двинулись в сторону лавки Беккайо.

Тот направился прямо к прилавку, вытащил из выдвижного ящика двадцать дукатов и протянул их было маэстро Донато, но вдруг передумал:

— Вот десять дукатов, маэстро, остальные после казни.

— Чьей казни? — спросила, выходя из задней комнаты, жена Беккайо.

— Если тебя спросят, скажешь, что ни о какой казни ты и не слышала или что все забыла, — отвечал тот.

Только теперь заметив, в каком состоянии рука мужа, женщина вскрикнула:

— Боже милостивый! Что это с тобой такое?

— Ничего.

— Как так ничего? Трех пальцев не хватает, это, по-твоему, ничего?!

— Ладно, — сказал Беккайо. — Подул бы ветерок, давно бы уже все высохло. Пошли, маэстро.

И он вышел из лавки; палач следовал за ним.

Так они пришли на улицу Лавинайо; Беккайо показывал дорогу и шагал так скоро, что маэстро Донато едва за ним поспевал.

Все оставалось в том же положении, как и до ухода Беккайо. Пленник лежал на столе, ни малейшим движением не отвечая на оскорбления и пинки со стороны лаццарони, и, казалось, пребывал в полной неподвижности.

Впрочем, требовалось столько же силы духа, чтобы молча выносить оскорбления, как и физической силы, чтобы переносить побои и даже ранения, которые ему наносили, пытаясь сломить упрямца. Ничего у них не получалось.

Появление двух убийц — живодера и палача — было встречено победными кликами и приветствиями. «И boia! Il boia!» [59] — слышалось со всех сторон.

Как ни тверд был Сальвато, но при этих возгласах он содрогнулся, ибо начал понимать, в чем истинная причина столь длительной отсрочки: Беккайо не только жаждал его уничтожить, но и хотел, чтобы он принял смерть от презренной руки.

Все же молодой человек сообразил, что, попав в опытные руки, он умрет более скорой и не такой мучительной смертью.

Он снова опустил приподнятые было веки и впал в прежнее безразличие (впрочем, никто не заметил, что он на миг из него выходил).

Беккайо подошел к пленнику и указал на него маэстро Донато.

— Вот этот человек, — проговорил он.

Маэстро Донато огляделся в поисках подходящего для устройства временной виселицы места, но Беккайо указал ему на кольцо и веревку.

— Мы тебе все приготовили. Не торопись, времени у тебя сколько угодно. Маэстро Донато взобрался на стол; но, испытывая большее, чем его приятель, почтение к бедному двуногому животному, что тщится уподобиться самому Господу Богу и именуется человеком, палач не осмелился наступить на тело жертвы, как это прежде сделал Беккайо.

Он стал на стул, чтобы проверить, крепко ли сидит кольцо и хорошо ли скользит петля.

Кольцо сидело прочно, но петля не скользила.

Маэстро Донато пожал плечами, насмешливо пробормотал что-то по адресу тех, кто берется не за свое дело, и наладил заново плохо завязанный узел.

Тем временем Беккайо отчаянно ругал пленника, все такого же неподвижного и молчаливого, словно он был уже мертв.

Часы пробили семь.

— А теперь считай минуты, — обратился живодер к Сальвато, — потому что считать часы тебе уже не придется.

Ночь еще не наступила, но на узких улицах и в высоких домах Неаполя сумерки начинаются еще до захода солнца.

В столовой, где готовилось зрелище, из которого присутствующие не хотели упустить ни малейшей подробности, становилось плохо видно.

Послышались голоса:

— Факелы! Факелы!

Теперь редко случалось, чтобы в компании из пяти-шести лаццарони у кого-нибудь не нашлось факела. Ведь кардинал Руффо требовал поджогов во имя святого Антония, и, действительно, именно пожары вызывали в городе наибольшее смятение.

Сейчас в столовой собралось с полсотни лаццарони, поэтому уже через минуту запылало семь-восемь факелов; их чадное пламя вытеснило печальный вечерний полусвет, и в красноватых отблесках, среди резких теней, падавших на стены, фигуры всех этих убийц и грабителей выглядели еще более зловещими.

Тем временем скользящая петля была изготовлена, и веревка уже ждала осужденного.

Палач стал рядом с ним на колено и, то ли из жалости, то ли угадывая его состояние, сказал:

— Известно ли вам, что вы можете потребовать священника и никто не вправе вам отказать?

В этих словах впервые, с тех пор как Сальвато попал в руки лаццарони, ему померещилась искра сочувствия, и тут вдруг испарилась его решимость до конца хранить молчание.

— Спасибо, друг, — отозвался он кротким голосом, улыбнувшись палачу. — Я солдат, а значит, всегда готов умереть; я честный человек, а значит, всегда готов предстать пред ликом Божьим.

— Сколько вам нужно времени для последней молитвы? Слово Донато, вы его получите, или я не стану вас вешать.

— Пока я лежал на этом столе, у меня было достаточно времени, чтобы прочитать молитву, — отвечал Сальвато. — Поэтому, друг мой, если вы торопитесь, не стану вас задерживать.

Маэстро Донато не привык к подобной учтивости со стороны тех, с кем ему приходилось иметь дело. И хоть был он палачом, а возможно, именно по этой причине, он почувствовал, что глубоко тронут.

С минуту он чесал у себя за ухом.

— Я знаю, — сказал он наконец, — что существует предубеждение против тех, кто занимается нашим ремеслом, и некоторые деликатные люди не хотят, чтобы мы к ним прикасались. Может быть, вы развяжете галстук и отвернете воротник рубашки сами? Или вы предпочитаете, чтобы я оказал вам эту последнюю услугу?

— У меня нет предубеждений, — отвечал Сальвато, — и я не только не вижу разницы между вами и любым другим человеком, но даже ценю то, что вы для меня делаете. Если бы я не был связан, я пожал бы вам перед смертью руку.

— Клянусь кровью Христовой, вы ее пожмете! — воскликнул маэстро Донато, принимаясь развязывать веревки, стягивавшие кисти Сальвато. — И я сохраню об этом славное воспоминание до конца моих дней.

— Вот как ты отрабатываешь свои деньги! — зарычал Беккайо, приходя в ярость от того, что Сальвато готов был столь же невозмутимо умереть от руки палача, как от руки первого встречного. — Раз так, ты мне больше не нужен.

И, столкнув маэстро Донато со стола, заменявшего помост, он взобрался на его место.

— Развязывать галстук, отворачивать воротник! Зачем все это, скажите на милость? Нет уж, приятель, мы не станем разводить такие церемонии. Священник тебе не требуется? Тем лучше, скорее управимся.

И, схватив узел веревки, он за волосы приподнял голову Сальвато и надел петлю ему на шею.

Сальвато впал в прежнюю невозмутимость. Но если бы кто-нибудь мог увидеть погруженное в тень лицо пленника, он заметил бы, по приоткрытым глазам и по слегка напряженной шее, что внимание молодого человека привлек какой-то шум за окном, шум, которого не расслышали окружающие, увлеченные своим злодейством.

Действительно, внезапно в комнату вбежали несколько лаццарони, которые оставались во дворе, с воплями: «Тревога! Тревога!» — и в тот же миг грянул ружейный залп, от которого вдребезги разлетелись стекла, а Беккайо с ужасным проклятием повалился на пленника.

Невероятное смятение последовало за этим первым залпом; пять или шесть человек упали замертво или были ранены, у Беккайо оказалось раздроблено бедро.

Вдруг в открытое окно ворвались вооруженные люди во главе с Микеле, кричавшего во всю глотку, перекрывая общий шум:

— Мы не опоздали, генерал? Если вы еще живы, откликнитесь, но если мертвы, то, клянусь Мадонной дель Кармине, ни один человек не выйдет отсюда живым!

— Успокойся, мой славный Микеле, — отвечал Сальвато самым будничным голосом, в котором нельзя было заметить ни малейшего волнения, — я жив и невредим.

CXLIX. НОЧЬ С 13 НА 14 ИЮНЯ

В самом деле, упав на пленника, Беккайо прикрыл его собою от пуль, которые во тьме ночного сражения могли с равным успехом поразить друга и недруга, жертву и убийцу.

Кроме того, к чести Донато, следует отметить, что достойный маэстро, полностью обманув возложенные на него надежды, в мгновение ока стащил Сальвато с помоста и укрыл его под столом. В следующий миг он с профессиональной ловкостью развязал веревки на запястьях пленника и на всякий случай сунул ему в правую руку нож.

Сальвато отскочил назад, прислонился к стене и приготовился дорого продать свою жизнь, если битва затянется и его освободителям не будет благоприятствовать удача.

Стоя у стены, с пылающим взором, держа наготове нож и весь собравшись, как готовый к прыжку тигр, он успокоительными словами ответил на призыв Микеле.

Но опасения его были напрасны. Нельзя было сомневаться ни минуты, на чьей стороне победа. Лаццарони загасили или побросали факелы и со всех ног кинулись прочь; через пять минут в комнате оставались только мертвые, раненые, молодой офицер, маэстро Донато, Микеле со своим верным помощником Пальюкеллой и три-четыре десятка вооруженных людей, которых обоим лаццарони-патриотам с огромным трудом удалось собрать, когда Микеле узнал о том, что Сальвато попал в руки Беккайо, и понял, какая опасность грозит его командиру.

К счастью, слыша со всех сторон крики отчаяния, Беккайо возомнил себя полновластным хозяином города и не подумал поставить часовых; таким образом, Микеле смог беспрепятственно приблизиться к дому, где, по его сведениям, находился пленник

Придя туда, он взобрался на груду сломанной мебели и через окно первого этажа разглядел Беккайо, набрасывавшего петлю на шею Сальвато.

С полным основанием заключив, что нельзя терять время, он прицелился в живодера и выстрелил, крича:

— На помощь генералу Сальвато!

И тут же он первым бросился в дом; остальные последовали за ним, стреляя на ходу, кто из ружья, кто из пистолета.

Очутившись в столовой, Микеле первым делом велел подобрать с полу еще горевший факел, брошенный санфедистом, вскочил на стол и, потрясая факелом, осветил все помещение.

Оглядывая поле сражения, он тотчас заметил Беккайо, хрипевшего у него под ногами, разглядел два-три неподвижных трупа, четыре или пять окровавленных раненых, цеплявшихся за стены, чтобы подняться на ноги, и Сальвато, готового сражаться, в правой руке сжимавшего нож, а левой заботливо прикрывавшего какого-то человека, в котором Микеле не сразу — и к великому своему изумлению — распознал маэстро Донато

Как ни сообразителен был Микеле, он не мог уяснить себе значение этого зрелища. Почему Сальвато, которого он пять минут тому назад видел с петлей на шее и со связанными руками, оказался свободен, да еще с ножом в руке? И почему он защищал палача, что мог явиться сюда лишь с одной целью: чтобы его повесить?

Сальвато бросился в объятия Микеле и в двух словах рассказал ему, в чем дело.

Получилось, будто Микеле отплатил за тот случай на площади Пинье, когда его хотели расстрелять, а Сальвато его спас; теперь Микеле спас Сальвато, которого собирались повесить.

— Ну и ну! — воскликнул Микеле, когда сам маэстро Донато поведал, как был приглашен на это торжество и для чего его позвали. — Пусть не говорят, кум, что тебя понапрасну потревожили. Но только, вместо того чтобы повесить честного человека и храброго офицера, ты повесишь презренного убийцу, гнусного бандита.

— Полковник Микеле, — отвечал маэстро Донато, — я не отказываю вам, как не отказал Беккайо, и должен сказать, что обслужу его с меньшими угрызениями совести, чем если бы мне пришлось повесить этого храброго офицера. Но я прежде всего человек порядочный, и, поскольку получил от Беккайо десять дукатов за то, чтобы повесить этого молодого человека, мне кажется, я не имею права оставить их у себя, раз я должен буду заняться им самим. Так будьте свидетелями, раз уж вы все собрались здесь, что я вернул соседу его денежки, до того, как предпринять что-либо против него.

И, вынув из кармана десять дукатов, он разложил в ряд на столе, где лежал Беккайо, монеты.

— А теперь, — обратился он к Сальвато, — я готов повиноваться распоряжениям вашей милости.

Взяв веревку и ожидая лишь знака, чтобы начать работу, палач приготовился набросить петлю на шею Беккайо, как прежде собирался надеть ее на Сальвато.

Сальвато спокойно оглядел всех — и друзей и недругов.

— Верно ли, — спросил он, — что я имею право отдавать здесь приказания и что эти приказания будут выполнены?

— В вашем присутствии, генерал, никому другому и в голову не придет командовать, — отвечал Микеле, — а раз вы командуете, кто же посмеет вас ослушаться?

— Хорошо, — сказал Сальвато. — В таком случае ты со своими людьми будешь сопровождать меня в Кастель Нуово; я получил весьма важное распоряжение, и его надо передать Скипани, так что мне необходимо как можно скорее прибыть туда целым и невредимым. Тем временем вы, маэстро Донато…

— Пощады! — пробормотал Беккайо. — Пощады! Я раскаиваюсь.

Но Сальвато, не слушая, продолжал:

— … Тем временем вы, маэстро Донато, велите перенести этого человека к нему домой и проследите, чтобы ему была оказана необходимая помощь как раненому. Может быть, это научит его понимать, что есть люди, которые сражаются и поражают врага в честном бою, а есть другие, которые убивают и вешают. Но так как их мерзкие действия противны святой воле Господней, то убивают они только наполовину, а вешать им не удается вовсе.

И, вытащив из кармана гербовую бумагу, он протянул ее палачу:

— Держите, маэстро Донато, вот вам банковский вексель на сто дукатов в возмещение тех двадцати, что вы теряете.

Маэстро Донато принял сто дукатов с меланхолическим видом, придававшим его физиономии не столько чувствительное, сколько комическое выражение.

— Вы обещали мне не деньги, а нечто другое, ваше превосходительство, если у вас будут свободны руки.

— Верно, — сказал Сальвато, — я обещал тебе свою руку, а поскольку честный человек всегда держит слово, — вот она.

Маэстро Донато с благодарностью схватил руку молодого офицера и пылко ее поцеловал.

Сальвато на миг задержал свою руку в ладони Донато, не выказывая ни малейшего отвращения. Потом он распорядился:

— Поторопись, Микеле, нельзя терять ни минуты; перезарядим ружья — и скорее в Кастель Нуово!

Через несколько мгновений Сальвато вместе с Микеле, а за ними свободолюбивые лаццарони, помогавшие выручать пленника, двинулись по улице Трибунали, через Порт'Альба и Меркателло вышли на улицу Толедо, по ней дошли до улицы Санта Анна деи Ломбарди, оттуда по улицам Монтеоливето и Медина достигли, наконец, ворот Кастель Нуово.

Сальвато узнали и впустили в крепость. Как выяснилось, весть о случившемся уже достигла слуха засевших в замке патриотов и комендант Масса только что распорядился отправить ему на помощь отряд в сто человек.

Сальвато подумал о Луизе: если ей рассказали, что его схватили, она, должно быть, в страшной тревоге; но долг был прежде всего, и он поручил Микеле отправиться к своей молочной сестре и успокоить ее, а сам остался в крепости, чтобы обсудить с членами Директории, каким образом передать Скипани приказ его командующего.

Сальвато поднялся прямо в зал заседаний. При виде его

крик радости вырвался из всех уст. Все знали, что он схвачен, знали, что в подобных случаях лаццарони скоры на расправу, и считали его уже или расстрелянным, или заколотым, или повешенным. Молодого человека спешили поздравить, но он оборвал эти приветствия:

— Граждане, нельзя медлить ни минуты. Вот два экземпляра приказа Бассетти; ознакомьтесь с ним и позаботьтесь, чтобы было исполнено все, что касается вас. Я же, если не возражаете, займусь поиском людей, которые отвезут приказ генералу Скипани.

Ясность мысли Сальвато и решительная манера, в которой он излагал суть дела, допускали либо согласие, либо отказ. При данных обстоятельствах оставалось лишь согласиться с ним. Члены Директории и не стали возражать: оставили себе копию приказа на случай, если он будет перехвачен противником, а оригинал вручили Сальвато.

Тот поспешно распрощался, быстро сбежал вниз по лестнице и, уверенный, что застанет Микеле у Луизы, вошел в комнату, где, как он знал, его ждали с самым пылким нетерпением.

И верно: Луиза встретила его на пороге. При виде возлюбленного она протяжно воскликнула «Сальвато!» и в следующий миг очутилась в объятиях того, кого так страстно ждала; глаза ее закрылись, она вся трепетала и в изнеможении могла только тихо повторять: «Сальвато! Сальвато!» Имя это, по-итальянски означающее «спасенный», звучало в ее устах с особенной нежностью, словно бы удвоившейся в соответствии с его двойным смыслом, так что в сердце молодого человека зазвенели самые сокровенные струны.

Подняв Луизу на руки, он внес ее в комнату, где, как он и предполагал, его ждал Микеле.

Когда Луиза немного пришла в себя, а сердце Сальвато начало успокаиваться, разум его сумел наконец снова ухватить внезапно прерванную цепь мыслей.

— Ты поблагодарила как следует нашего дорогого Микеле, Луиза? — спросил он. — Ведь это ему мы обязаны счастьем нашей встречи. Если бы не он, ты сейчас обнимала бы не живого человека, который любит тебя, живет твоей жизнью, трепещет под твоими поцелуями, а остывший труп, бесчувственный и недвижимый, не способный разделить драгоценное пламя, что, угаснув, не возжигается вновь!

— Нет, — отвечала удивленная Луиза. — Он мне ничего не говорил, гадкий мальчишка! Он только сказал, что ты попал в руки к санфедистам, но выпутался из беды благодаря своему хладнокровию и мужеству.

— Так узнай же, — продолжал Сальвато, — что твой молочный брат ужасный лгун! Я, как дурак, позволил себя захватить, меня бы вздернули как собаку, если бы… Но погоди, пусть в наказание он сам все расскажет.

— Генерал, — возразил Микеле, — сейчас, мне кажется, самое неотложное дело — это отправить депешу генералу Скипани; должно быть, она важная, раз вы подвергались такой опасности, чтобы ее добыть. Внизу есть лодка, готовая отплыть по первому вашему приказанию.

— Ты уверен в людях, которые ее поведут?

— Насколько вообще один человек может быть уверен в других. Но среди матросов будет переодетый Пальюкел-ла, а ему я доверяю как самому себе. Я отправлю лодку и депешу, а вы уж тем временем расскажете сестрице, как я спас вам жизнь, — у вас это получится гораздо лучше, чем у меня.

И, легонько подтолкнув Луизу к молодому человеку, Микеле затворил за собою дверь и сбежал вниз по лестнице, напевая популярную в Неаполе песенку «Пожелания», начинающуюся такими словами:

Хотел бы я стать водоносом-мальчонкой, Согнувшимся низко над ношей своей, К дворцу твоему я ходил бы и звонко Кричал: «Есть вода! Не найдете свежей!» Сказала бы ты, посмотрев плутовато: «Ведерко воды мне подай, водонос!» Ответил бы я: «Как терзаешь меня ты! Не воду, а слезы любви я принес!»

CL. НОЧЬ С 13 НА 14 ИЮНЯ (Продолжение)

Темная ночь с 13 на 14 июня опустилась на усеянный мертвыми телами берег, на обагренные кровью улицы.

Кардиналу Руффо удался его замысел: басней о веревках и о явлении святого Антония он сумел разжечь гражданскую войну в самом сердце Неаполя.

На мосту Магдалины, на побережье Портичи и Резины огонь прекратился, но на городских улицах все еще шла перестрелка.

Патриоты, которых начали убивать в их собственных домах, не захотели сложа руки ждать смерти.

Каждый вооружился, вышел на улицу и присоединился к первому же встречному отряду; на любом углу можно было натолкнуться на дозор патриотов и банду лаццарони, которые обменивались ружейными выстрелами.

Эти выстрелы, отдававшиеся эхом в Кастель Нуово, пробуждали угрызения совести в груди Сальвато; внутренний голос шептал ему, что у него есть дела поважнее, чем объясняться в любви своей подруге, когда город отдан во власть разнузданной и безжалостной черни.

К тому же на душе у него лежала тяжким грузом мысль, что он целых два часа был игрушкой в руках трех десятков лаццарони и до сих пор не смыл этого оскорбления.

Но вот вернулся Микеле. Его появление послужило для Сальвато предлогом, чтобы выйти из комнаты Луизы.

Микеле явился доложить, что сам видел, как лодка с Палькжеллой за рулем вышла в море.

— А теперь скажи, знаешь ли ты, где расположился биваком Николино со своими гусарами? — спросил Сальвато.

— У Иммаколателлы, — отвечал Микеле.

— Где твои люди?

— Внизу. Я велел накормить их и напоить. Я неверно поступил?

— Напротив, они вполне заслужили свой обед. Но скажи, захотят ли они снова пойти с тобой?

— Я думаю, они захотят спуститься со мною в ад или подняться на луну, но при условии, что вы скажете им ободряющее словечко.

— Ну, за этим дело не станет. Пойдем!

Молодые люди вошли в нижнюю залу, где пили и ели лаццарони.

При виде своего начальника и Сальвато они дружно закричали:

— Да здравствует Микеле! Да здравствует генерал Сальвато!

— Друзья мои, — обратился к ним Сальвато. — Если собрать вас вместе всех до единого, сколько вас получится?

— Человек шестьсот-семьсот, не меньше.

— А где находятся ваши товарищи?

— Ну-у, откуда мы знаем… — ответили двое из лаццарони, кривя губы.

— Так, значит, невозможно собрать всех ваших товарищей?

— Не то, что невозможно, но трудно.

— А если за каждого человека, которого вы приведете к месту сбора, я дам по два карлино, дело покажется вам все таким же сложным?

— Нет, это бы сильно помогло!

— Ну, так вот вам для начала по два дуката на душу: это значит, каждому за десять товарищей. Вы получили деньги вперед за триста человек.

— В час добрый! Вот это разговор! За ваше здоровье, генерал!

На минуту настала тишина: каждый осушал свой стакан. Затем они разом воскликнули:

— Приказывайте, генерал!

— Слушай меня внимательно, Микеле, и проследи, чтобы все было сделано в точности так, как я скажу.

— Будьте покойны, генерал, я не упущу ни слова.

— Пусть каждый из твоих людей, — начал Сальвато, — соберет как можно больше товарищей и возглавит составленный из них отряд. Место общего сбора — улица Пендино. Когда вы все соберетесь, пересчитайте присутствующих; если вас окажется четыреста, разделитесь на четыре отряда, если окажется шестьсот, разделитесь на шесть отрядов. На неаполитанских улицах сто человек могут сопротивляться кому угодно, а если это люди решительные, то и победить кого угодно. Когда часы на Кастель Капуано пробьют одиннадцать, выступайте, идите по улице Толедо и сокрушайте все, что встретится по пути; дайте знать, где вы находитесь, ружейными выстрелами. Как вы считаете, это не слишком трудная задача?

— Нет, это очень просто. Можно идти?

— Погодите. Нужны трое добровольцев. Три человека выступили из рядов.

— Вам троим дается одно и то же поручение.

— Зачем же три человека там, где довольно одного?

— Затем, что двое из троих могут быть схвачены или убиты.

— Верно, — согласились лаццарони: твердая и лаконичная речь молодого человека прибавила им смелости.

— Вы трое должны любым способом, по каким угодно дорогам пробраться в монастырь святого Мартина. Там сейчас находятся шесть или семь сотен патриотов, тех самых, кого Межан не пустил в замок Сант'Эльмо. Скажите им, пусть дожидаются одиннадцати часов.

— Мы им это скажем.

— Как только они услышат ваши ружейные выстрелы, пусть спустятся в город — сопротивления они не встретят, бандиты скопились в других кварталах — и займут все переулки, по которым теснимые нашими товарищами санфедисты будут пытаться бежать в верхнюю часть Неаполя. На улице Толедо они окажутся меж двух огней. Остальное — моя забота.

— Если так, стало быть, нам не о чем беспокоиться.

— Ты хорошо меня понял, Микеле?

— Еще бы!

— А вы все поняли меня?

— Прекрасно поняли.

— Тогда за дело!

Ворота отворили, опустили подъемный мост. Три добровольца направились вверх по улице Мола, чтобы пробраться к монастырю святого Мартина, остальные разбились на две группы: одна из них исчезла в глубине улицы Медина, другая — на улице Порто.

Сальвато в одиночку двинулся по дороге к Иммаколателле.

Микеле был прав: Николино со своими гусарами разбил лагерь между Иммаколателлой и малым портом, там, где в наши дни находится таможня.

Лагерь охраняли конные дозоры, выставленные со стороны улиц Пильеро, Нуова и Оливареса.

Часовые узнали Сальвато и пропустили его к Николино.

Николино лежал, растянувшись на мостовой, подложив под голову седло; рядом стоял кувшин и стакан с водой.

Таковы были ложе и ужин того самого сибарита, кто год тому назад не мог заснуть, если в постель к нему попадал смятый розовый лепесток, и у кого гончая ела с серебряного блюда.

Сальвато разбудил его; тот спросонья довольно сердито осведомился, в чем дело.

Молодой генерал назвал себя.

— Ах, любезный друг, — сказал Николино, — только вам я могу простить, что вы оторвали меня от такого упоительного сновидения. Вообразите, мне снилось, будто я прекрасный пастух Парис и только что отдал яблоко, будто я пью нектар и вкушаю амброзию в обществе богини Венеры, а она похожа как две капли воды на маркизу Сан Клементе. Если вы что-нибудь знаете о ней, расскажите поскорее.

— Я ничего не знаю. Откуда мне знать что-нибудь о маркизе?

— А почему бы и нет? Ведь было же у вас в кармане письмо от нее в тот день, когда вас пытались убить.

— Довольно шутить, друг мой, нам надо поговорить о серьезных делах.

— Я серьезен, как святой Януарий… Чего вам еще надо?

— Ничего. Найдется у вас для меня лошадь и сабля?

— Лошадь? Мой слуга должен сейчас находиться на берегу моря с моим конем и еще с одним запасным. Что до сабли, то среди моих людей имеется несколько раненых достаточно тяжело, чтобы не обидеться, если вы возьмете их оружие. А пистолеты, полностью заряженные, вы найдете в кобурах. Вы же знаете, что я ваш поставщик по части пистолетов. Если вы эти пустите в ход так же ловко, как прежние, я возражать не стану.

— Ну что ж, дружище, раз все улажено, я сяду верхом на одну из ваших лошадей, пристегну саблю одного из ваших людей, возьму половину ваших гусаров и двинусь вверх по улице Фориа, вы же тем временем подниметесь по площади Кастелло, а когда мы окажемся на обоих концах улицы Толедо и пробьет полночь, каждый начнет стрелять со своей стороны, и, бьюсь об заклад, дела у нас хватит.

— Я вас не совсем понимаю, но это неважно. Если замысел принадлежит вам, значит, он превосходен. А уж я буду рубиться от души. Итак, считайте, что мы условились.

Николино приказал привести обеих лошадей; Сальвато взял саблю одного из раненых; молодые люди вскочили в седла и, согласно уговору, разделив поровну отряд гусар, поскакали к улице Толедо: один по улице Фориа, другой по площади Кастелло.

CLI. НОЧЬ С 13 НА 14 ИЮНЯ (Окончание)

Пока друзья пытаются запереть лаццарони-санфедистов не только меж двух огней, но и, так сказать, меж двух клинков, мы, читатель, перейдем мост Магдалины и проникнем в небольшой домик, довольно живописный на вид, расположенный между мостом и Гранили. В наши дни его показывают любопытным как резиденцию Руффо в период осады (дом полностью сохранился); это была главная ставка кардинала.

Здесь он находился на расстоянии ружейного выстрела от республиканских аванпостов, однако под рукой у него — не только на мосту Магдалины, но и на площади Понте — была часть санфедистской армии. Его сторожевые отряды растянулись до улицы Габелла. Они состояли из калабрийцев, а калабрийцы были разъярены до крайности.

В ожесточенной битве этого дня, главным эпизодом которой был взрыв форта Вильена, калабрийцы не были разбиты, но и не могли считать себя победителями. Ими были те, кто героически принял смерть, а побежденными — те, кто четырежды безуспешно шел на приступ, кому понадобились русские и их пушки, чтобы пробить брешь в стене форта.

Поэтому, видя в пятидесяти шагах от себя форт дель Кармине, калабрийцы задумали овладеть им, не спрашиваясь у начальников. Этот замысел вызвал такое воодушевление, что турки, чей лагерь находился по соседству, стали требовать, чтобы и им тоже позволили участвовать в операции. Их предложение было принято, и роли распределили таким образом: калабрийцы должны захватить один за другим все дома, отделяющую улицу Габелла от улицы, примыкающей к замку дель Кармине. Последний дом на этой улице своими верхними этажами возвышался над крепостной стеной, так что защитники форта были оттуда видны как на ладони. Калабрийцы должны были расстреливать тех, кто приближался к стене, а турки тем временем, взяв в зубы свои кривые сабли, — вскарабкаться на стены по плечам друг друга.

Как только план был составлен, принялись за его осуществление. День был нелегким, и защитники крепости думали, что солдаты кардинала так же утомлены, как они сами; они надеялись, что ночь пройдет спокойно. Те, кто занимал ближайшие к крепости дома — иными словами, входил в состав республиканских аванпостов, — были зарезаны во сне, и уже через пятнадцать минут полсотни отборных калабрийских стрелков засели на третьем и четвертом этажах и на террасе дома напротив fiumicello [60], то есть едва ли не в тридцати шагах от стены форта дель Кармине.

Когда раздались первые крики, затрещали первые ворота, часовые подняли тревогу и патриоты бросились к бойницам, считая себя укрытыми каменными зубцами стен; но тут сверху загремели выстрелы, и на них обрушился свинцовый ураган.

Тем временем турки в несколько прыжков достигли основания стен и начали карабкаться наверх. Осажденные не могли остановить их, не обнаружив себя, а каждый обнаруженный человек был все равно что мертв.

Такая борьба не могла тянуться долго. Патриоты, оставшиеся на усеянной трупами крепостной площадке, бросились к задним воротам, выходившим на площадь Меркато, побежали по улице Кончерия, кинулись кто в сторону набережной, кто в сторону улицы Сан Джованни, и рассеялись по городу.

Заслышав страшную ружейную стрельбу калабрийцев, кардинал подумал, что это республиканцы пошли в наступление; он приказал бить сбор и всем находиться в боевой готовности, а также разослал скороходов, дабы выяснить, что означает весь этот шум. Но тут появились опьяненные успехом турки и калабрийцы и доложили, что они овладели фортом.

То была важная новость. Теперь кардинал мог не опасаться нападения со стороны Маринеллы или Старого рынка, ведь пушки форта господствовали над ними; как раз в это время возвратился Фра Пачифико, весь день ездивший со своей хоругвью по улицам и оставивший за собой город в огне. В награду за такие заслуги кардинал назначил монаха командующим артиллерией форта и отправил его туда с дюжиной капуцинов.

Не успел Руффо отдать этот приказ, как ему доложили, что захвачена лодка, отчалившая от Кастель Нуово и двигавшаяся, по-видимому, по направлению к Гранателло.

У того человека, кому, по-видимому, принадлежала лодка, был найден и изъят какой-то пакет.

Кардинал прошел в свои комнаты и велел ввести пленного. Но на первые же обращенные к нему слова тот ответил словами пароля, известного лишь членам семейства Руффо, их слугам и их приспешникам и служившего своего рода охранным знаком в крайних случаях: «La Malaga es siempre Malaga» [61].

По этому паролю был уже однажды опознан повар Кошиа, когда в русском лагере его привели к кардиналу.

Странно было уже то, что хозяин лодки, вместо того чтобы проплыть подальше от санфедистов, вне поля их зрения (это не представляло труда), приблизился к берегу, где его безусловно должны были заметить, и, наконец, вместо того чтобы направиться в сторону Гранателло, которого он мог бы достигнуть раньше своих преследователей, взял курс в открытое море, где шлюпка с шестью гребцами легко догнала его.

Что же касается письма, которое он вез, то проще простого было бы порвать его или выбросить в воду со свинцовой пулей, если бы человек этот действовал не в интересах кардинала.

Но он сохранил пакет и по первому требованию вручил его санфедистскому офицеру.

Этим офицером-санфедистом, как нарочно, оказался Шипионе Ламарра, тот самый, что привез кардиналу хоругвь королевы. Руффо вызвал его, и он подтвердил все сказанное задержанным хозяином лодки; впрочем, тому служил надежной охраной пароль, который он узнал от

сестры самого кардинала, княгини де Кампаньи, и сообщил своим спутникам, ибо на них он мог положиться: эти люди, подобно ему самому, прикидывались патриотами до той минуты, когда пришла пора сбросить маску.

Хозяин лодки доложил кардиналу, что полковник Микеле, пославший его в Гранателло, очевидно не вполне доверяя ему, посадил к нему в лодку человека, который был не кем иным, как его заместителем Пальюкеллой. Когда преследователи подошли вплотную к лодке, Пальюкелла, то ли по несчастливой случайности, то ли не желая быть захваченным в плен, упал за борт, а может быть, и нарочно бросился в море, и больше его никто не видел.

Кардинал не придал большого значения этой подробности и потребовал письмо.

Шипионе Ламарра передал ему пакет.

Кардинал его распечатал. В письме содержались следующие распоряжения:

«Генерал Бассетти генералу Скипани, в Гранателло.[62]

Ради будущего Республики мы должны одним решительным ударом, в одном сражении разбить банду разбойников, собравшихся на мосту Магдалины.

Посему приказываю: завтра, по сигналу, поданному тремя пушечными выстрелами с Кастелъ Нуово, Вам с Вашей армией выступить на Неаполь. По прибытии в Портичи атаковать позиции врага и пройти с рукопашным боем через любые препятствия. Патриоты из монастыря святого Мартина спустятся вниз одновременно с патриотами из замка дель Кармине, Кастель Нуово и Кастелъ делл 'Ово. Мы поведем атаку с трех сторон и с фронта; Вы обрушитесь на вражеские тылы и истребите их. Вся наша надежда на Вас.

Привет и братство.

Бассетти».

— Ну как? — спросил задержанный, видя, что кардинал вторично и еще внимательнее перечитывает письмо. — Малага всегда Малага, ваше преосвященство?

— Да, парень, — ответил кардинал, — и сейчас я тебе это докажу. Обратившись к маркизу Маласпина, он распорядился:

— Маркиз, велите выдать этому молодцу пятьдесят дукатов и накормить его хорошим ужином. Доставленные им сведения того стоят.

Маласпина выполнил приказ кардинала в той части, что касалась его лично, то есть выдал владельцу лодки деньги, что же касается ужина, он поручил его заботам Карло Куккаро, лакея его преосвященства.

Как только Маласпина вернулся, кардинал велел ему написать Де Чезари, находившемуся в Портичи, чтобы тот глаз не спускал с армии Скипани. Он приказал сохранить все вчерашние диспозиции и послал на подмогу Де Чезари две-три сотни калабрийцев и сотню русских солдат; одновременно он распорядился разместить тысячу человек на склонах Везувия, от Резины до Торре Аннунциата.

Эти люди должны были стрелять в солдат Скипани из-за деревьев, из-за нагромождений лавы и скалистых камней, которыми покрыт западный склон Везувия.

Получив депешу кардинала, Де Чезари со своей стороны отдал приказ командующему силами Портичи сделать вид, будто он отступает под натиском Скипани, и заманить его в город. А когда он окажется на длинной, в три льё, дороге, тянущейся из Фавориты в Неаполь, отрезать ему отступление с флангов; тем временем мятежники из Сорренто, Кастелламмаре и Кавы нападут на Скипани с тыла и разгромят его армию.

Все эти меры были приняты на тот случай, если депеша Бассетти была послана в двух экземплярах и Скипани, получив второй экземпляр, выполнит предписанный ему маневр.

Кардинал действовал не напрасно. Второй экземпляр депеши еще не был послан, но его должны были вскоре послать, и Скипани, на свое несчастье, предстояло получить его.

CLII. ДЕНЬ 14 ИЮНЯ

Пальюкелла не упал за борт: он бросился в море.

Заметив подозрительное поведение владельца лодки, он понял, что полковник Микеле доверился недостойному человеку, и, так как Пальюкелла плавал не хуже знаменитого Кола-рыбы, чей портрет украшает Рыбный рынок Неаполя, он прыгнул с борта головою вперед, поплыл под водой, вынырнул на секунду, чтобы глотнуть воздуха, и снова нырнул под воду; а потом, уверившись, что его уже нельзя увидеть, спокойно направился к Молу, с хладнокровием человека, три или четыре раза побеждавшего в заплыве от Неаполя до Прочиды.

Правда, на сей раз он плыл в одежде, что было не совсем удобно, и ему потребовалось немного больше времени, чтобы добраться до берега, только и всего. Целым и невредимым вылез Пальюкелла на Мол, отряхнулся и зашагал к Кастель Нуово.

Он пришел туда в час ночи, как раз в ту минуту, когда вернулся и Сальвато — на израненном коне, сам получивший несколько ножевых ран, к счастью неопасных; зато с разряженными пистолетами и погнутой саблей, не влезавшей в ножны. По всему было видно, что он не только получал удары, но и возвращал их с лихвой.

При виде Пальюкеллы, с которого ручьем лилась вода, Сальвато встревожился, а узнав о происшедшем, совершенно забыл о себе и начал лихорадочно соображать, как исправить положение; надо было срочно послать с приказом другого гонца.

Впрочем, Сальвато предвидел нечто подобное, ведь он, как мы помним, потребовал, чтобы приказ был составлен в двух экземплярах.

Он поднялся в зал заседаний Директории, которая, как уже говорилось, работала круглосуточно. Двое членов из пяти спали, но трое, чьих голосов было достаточно, чтобы принимать решения, постоянно бодрствовали.

Сальвато, казалось, был неподвластен усталости; он вошел в зал, ведя за собою Пальюкеллу. Одежда молодого генерала была буквально разодрана в клочья вражескими клинками и во многих местах запятнана кровью.

Он кратко доложил о создавшемся положении, рассказал, как они с Николино и Микеле подавили мятеж, усеяв мертвецами улицу Толедо, и прибавил, что теперь может поручиться за спокойствие в городе до утра.

Микеле ранен кинжалом в левую руку и отправился делать перевязку, но рана не опасна, так что можно рассчитывать на него и дальше.

Влияние, которым Микеле пользовался в среде неаполитанских лаццарони-патриотов, делало необходимым его присутствие, так что члены Директории с большим удовлетворением услышали, что утром он вновь приступит к своим обязанностям.

Затем пришла очередь Пальюкеллы, до сих пор скромно державшегося за спиною у Сальвато.

В двух словах он рассказал, в чем дело.

Члены Директории переглянулись.

Если уж Микеле, сам лаццароне, был предан моряками.

Санта Лючии, то на кого же могли положиться они, не пользовавшиеся ни авторитетом у этих людей, ни их дружбой?

— Нам нужен верный человек, который мог бы вплавь добраться отсюда до Гранателло, — сказал Сальвато.

— Почти восемь миль, — напомнил один из членов Директории.

— Это невозможно, — отозвался другой.

— Море спокойно, хотя погода пасмурная, — заметил Сальвато, подходя к окну. — Если вы никого не найдете, я сам попробую сделать это.

Пальюкелла выступил вперед.

— Прошу прощения, генерал, — сказал он. — Вы нужны здесь. Пойду я.

— Как это пойдешь ты? — засмеялся Сальвато. — Ведь ты только что вернулся!

— Тем более: я знаю дорогу.

Члены Директории снова переглянулись.

— Если ты чувствуешь себя в силах исполнить то, что предлагаешь, — сказал Сальвато, на сей раз без улыбки, — ты окажешь великую услугу отечеству.

— Я за себя отвечаю, — заявил Пальюкелла.

— Ну что ж, отдохни часок, и храни тебя Бог!

— Мне не нужно так долго отдыхать, — отвечал лаццароне. — Кроме того, часовой отдых может все испортить. Сегодня четырнадцатое июня, теперь самые короткие ночи в году, в три часа уже начнет светать — нельзя терять ни минуты. Дайте мне второе письмо, только пусть его зашьют в провощенную парусину, я повешу его на шею, как образок Богоматери. Перед уходом я выпью стаканчик водки, и, если мой покровитель святой Антоний не переметнулся окончательно к санфедистам, генерал Скипани получит ваше послание еще до четырех утра.

— Если уж он сказал, значит, сделает, — послышался голос Микеле, только что отворившего дверь и успевшего услышать обещание Пальюкеллы.

Появление приятеля еще больше подбодрило Пальюкеллу. Письмо зашили в кусок провощенной парусины.

Затем — поскольку было крайне важно, чтобы посланец отбыл никем не замеченный, — его выпустили через окно, обращенное к морю и пробитое над самой водой. Выйдя на берег, Пальюкелла сбросил с себя всю одежду, обвязал вокруг головы штаны и рубаху и погрузился в волны.

Он был прав: приходилось дорожить каждой минутой, ведь ему надо было ускользнуть от лодок кардинала и незаметно проплыть между английскими военным кораблями.

Но все прошло как нельзя лучше; однако, утомленный предыдущими часами, которые он провел в море, Пальюкелла уже в Портичи был вынужден выбраться на сушу. К счастью, солнце еще не взошло, так что он, держась настороже и готовый при малейших признаках опасности снова броситься в воду, сумел благополучно добраться до Гранателло.

Патриоты имели все основания рассчитывать на мужество Скипани; но они знали заранее, что ничего, кроме мужества, от него ожидать не приходится.

Генерал встретил гонца приветливо, велел его накормить и напоить, уложил спать в свою собственную постель и приступил к исполнению приказа Директории.

Пальюкелла подробно рассказал ему о неудаче первой экспедиции и о том, как кардинал захватил лодку; таким образом, Скипани мог понять, — к тому же и Пальюкелла особо настаивал на этом обстоятельстве, — что кардинал знает о задуманном походе на Неаполь и будет сопротивляться ему всеми средствами. Но люди, подобные Скипани, не верят в материальные препятствия, и, так же как прежде он говорил: «Я возьму Кастеллуччо», теперь заявил: «Я овладею Портичи».

В шесть утра его небольшая армия, насчитывавшая от тысячи четырехсот до тысячи пятисот человек, уже стояла под ружьем и была готова к выступлению. Генерал прошел по рядам патриотов, остановился посреди строя, поднялся на пригорок, откуда мог видеть всех своих солдат, и заговорил с грубоватым и властным красноречием, которое вполне соответствовало его геркулесовой силе и львиной отваге. Он напомнил патриотам об их детях, женах и друзьях, оставленных на позор и поношение, воззвал к отмщению, возлагая всю надежду на мужество и самоотверженность бойцов: только от них зависит конец всех зол и угнетения! Потом он огласил послание Директории, в частности прочел то место, где Бассетти, не зная о падении замка дель Кармине, сообщал Скипани о четырех вылазках, которые будут предприняты, чтобы поддержать его продвижение, и завершил свою речь, живо изобразив, как самые верные патриоты, надежда Республики, шествуют впереди его солдат по трупам врагов.

Едва Скипани произнес последние слова, как со стороны Кастель Нуово через равные промежутки времени грянули три пушечных выстрела и все увидели, что над Южной башней, единственной, которая находилась в поле зрения Скипани, трижды появился и рассеялся в воздухе легкий дымок.

То был сигнал. Его встретили криками: «Да здравствует Республика!», «Свобода или смерть!»

Пальюкелла, с ружьем в руке, одетый только в штаны и рубаху (впрочем, до того, как Микеле возвел его в ранг своего заместителя, то был обычный наряд лаццароне), занял место в рядах сотоварищей; барабаны забили, призывая к атаке, и патриоты ринулись на врага.

А он, как мы знаем, имел приказ пропустить Скипани на улицы Портачи. Но даже не будь такого приказа, яростный натиск республиканского генерала открыл бы ему дорогу в город, если бы дорогу эту преграждали только люди.

В таком повествовании, как наше, следует черпать сведения и у врага, тем более что он уж не заинтересован в том, чтобы восхвалять доблесть противников.

Вот что говорит о страшной атаке республиканцев Винченцо Дуранте, адъютант Де Чезари, в книге, рассказывающей о военной кампании этого корсиканского авантюриста:

«Отважный командир этого отряда отчаянных храбрецов шел впереди, грозный и яростный, бешено топча землю, подобно быку, наводящему ужас своим ревом».

Но, к несчастью, достоинства Скипани имели и свою оборотную сторону. Вместо того чтобы отправить на фланги разведчиков, которые, конечно, обнаружили бы сидящих в засаде стрелков Де Чезари, он пренебрег всякими предосторожностями, форсировал проходы на Торре дель Греко и Фавориту и углубился в длинную улицу Портичи, не обратив внимания, что двери и окна всех домов закрыты наглухо.

Маленькое, но растянутое в длину селение Портичи, по сути, состоит из одной улицы. Если идти со стороны Фавориты, эта улица через сотню шагов так резко поворачивает влево, что путнику кажется, будто он попал в тупик, упирающийся в церковь, которую он видит перед собой, и пройти дальше можно только через узкую щель между церковной стеной и тянущимися справа домами. И лишь дойдя до самой церкви, он обнаруживает настоящий проход слева.

Именно здесь, в этом мнимом тупике, Де Чезари поджидал генерала Скипани.

Две пушки преграждали улицу, по которой должны были подойти республиканцы, и простреливали ее во всю длину; левый ряд домов соединяла с церковью баррикада со множеством бойниц, представлявшая почти непреодолимую преграду уже сама по себе, даже без защитников.

Де Чезаре с двумя сотнями людей засел в церкви, канониры при поддержке трех сотен солдат защищали переулок, сто человек находились в засаде за баррикадой; наконец, почти тысяча санфедистов заняла дома по обе стороны улицы.

Когда Скипани, круша все на своем пути, оказался шагах в ста от этой засады, обе пушки выстрелили картечью, и по этому сигналу все пришло в движение; отворились двери церкви, через которые можно было увидеть алтарь, освещенный как при выставлении святых даров, а перед алтарем священника, держащего просфору; церковь, словно кратер вулкана, извергла смертельный огонь.

В тот же миг вспыхнули окна во всех домах, и республиканская армия, атакованная с фронта, с флангов и с тыла, оказалась в огненном пекле.

Оставалась единственная надежда — овладеть переулком, защищаемым двумя пушками. Трижды шел Скипани на приступ, подводя своих людей к самым жерлам орудий, и каждый раз пушки почти в упор расстреливали патриотов, укладывая их целыми рядами. На третий раз генерал отделил пятьсот человек из оставшихся у него восьми — девяти сотен, послал их в обход по берегу моря и приказал напасть на батарею с тыла, пока он будет атаковать ее с фронта.

Но, вместо того чтобы доверить это дело самым храбрым и преданным бойцам, Скипани, действуя с обычной своей неосмотрительностью, послал первых попавшихся людей. В представлении этого исключительного патриота все люди обладали таким же сердцем, как и его собственное. Посланные выполнили указанный им маневр, но, вместо того чтобы атаковать санфедистов, присоединились к ним, крича: «Да здравствует король!»

Эти крики Скипани принял за условный знак. Он двинулся на приступ в четвертый раз, но был встречен еще более сильным огнем, потому что в него стреляли теперь и пятьсот изменников. Маленький отряд патриотов, из которых уцелела едва ли десятая часть, осыпаемая со всех сторон ядрами и пулями, дрогнул и рассеялся как дым.

Скипани с трудом удалось собрать под своим началом какую-нибудь сотню республиканцев; потеряв всякую надежду прорваться, он повернул обратно к врагу и бросился вперед, словно раненый вепрь — на охотника.

То ли испугавшись, то ли из уважения к его доблести, преграждавшая отступление масса санфедистов расступилась перед ним; но он продвигался под двойным огнем.

Оставив на земле убитыми половину своих людей, преследуемый санфедистами, Скипани в сопровождении всего трех-четырех десятков патриотов добрался до Кастелламмаре. Он был дважды ранен — в руку и в бедро.

В Кастелламмаре он кинулся в глубь узкой улочки. Дверь одного из домов была открыта, и генерал вошел. По счастью, здесь жил патриот; он узнал его, укрыл у себя, перевязал ему раны и дал другую одежду.

В тот же день, не желая подвергнуть опасности великодушного гражданина, Скипани распрощался с ним и, как только стемнело, ушел в горы.

Там бродил он два или три дня, но был узнан, арестован и, вместе с двумя другими патриотами, Спано и Батистессой, препровожден на Прочиду.

Читатель помнит, что на Прочиде суд вершил Спецьяле, тот самый человек, что произвел на Трубриджа впечатление самого гнусного скота, какого ему когда-либо приходилось видеть.

На этом мы расстанемся со Скипани — ведь нам скоро придется проститься со столькими другими! — и поближе познакомимся со Спецьяле по одному из тех его свирепых деяний, которые лучше рисуют человека, чем самые подробные описания.

Спано был офицером; выдвинулся он еще при монархии; Республика сделала его генералом и послала против Де Чезари; он был захвачен врасплох отрядом санфедистов и взят в плен.

Батистесса занимал более скромное положение: он был отцом троих детей и слыл одним из самых достойных граждан Неаполя. Когда кардинал Руффо подошел к городу, Батистесса без всякого шума и хвастовства взял ружье и стал в ряды патриотов; он сражался со спокойным мужеством, свойственным по-настоящему храбрым людям.

В целом свете его некому было ни в чем упрекнуть.

Он откликнулся на призыв отечества, только и всего. Правда, бывают времена, когда человека за это обрекают на смерть.

Но какую смерть! Сейчас вы это увидите.

Не удивляйтесь, что пишущий эти строки, выходя за пределы романа и углубляясь в подлинную историю, возмущается и проклинает. Никогда, в самом страшном лихорадочном бреду не смог бы он выдумать того, что предстало его взору, когда он заглянул в описание роялистской бойни 1799 года.

Спецьяле приговорил всех трех узников к смерти.

К смерти на виселице, унизительной в глазах людей и потому особенной ужасной.

Но одно обстоятельство десятикратно усугубило ужас смерти Батистессы. Тела всех трех жертв двадцать четыре часа оставались на виселице, а затем были выставлены на Искье, в церкви Спирито Санто.

Но когда тело Батистессы положили на траурный помост, повешенный внезапно вздохнул, и священник с изумлением и испугом заметил, что тот все еще жив!

Грудь несчастного поднималась и опускалась, хриплое, но непрерывное дыхание свидетельствовало, что жизнь еще теплится в нем.

Мало-помалу он стал приходить в чувство и наконец совсем опомнился.

Все присутствовавшие решили, что этот человек, уже однажды претерпевший казнь, на том и покончил со смертью, целые сутки державшей его в своих объятиях; но никто, даже священник, чей долг, возможно, состоит в том, чтобы проявлять мужество, не решился ничего предпринять без приказа Спецьяле.

Вследствие этого на Прочиду был послан запрос.

Представьте себе волнение и тревогу несчастного, вышедшего из могилы: он снова увидел солнце, небо, окружающий мир, вновь обрел жизнь, дышит, вспоминает, говорит «Мои дети!» и думает, что все это, может быть, лишь загробные сны, которых опасался Гамлет.

Это воскресший Лазарь, он обнимает Марфу, благодарит Магдалину, славит Иисуса — и вдруг на голову ему снова падает надгробный камень.

Вот что почувствовал, по крайней мере должен был почувствовать, несчастный Батистесса, увидев, что посланный возвращается в сопровождении палача.

Палачу велено было извлечь Батистессу из церкви, которую ради мстительности короля лишили права предоставлять убежище, и убить его ударом ножа на паперти, чтобы он больше не мог воскреснуть. Судья не только распорядился об этой казни, он ее изобрел: казнь по его прихоти, казнь, не значащаяся в законе!

Приказ был исполнен буквально.

Так пусть же не говорят, что длань мертвых не столь могущественна, как рука живых, когда приходит час ниспровергнуть троны самодержцев, пославших на небо подобных мучеников!

XLIII. ДЕНЬ 14 ИЮНЯ (Продолжение)

Вернемся в Неаполь.

Беспорядок в городе был столь велик, что никто из беглецов, уцелевших в резне у замка дель Кармине, не догадался известить Директорию о том, что форт в руках санфедистов.

Комендант Кастель Нуово не знал о событиях, происшедших за ночь, и, как было условлено, в семь часов утра произвел три пушечных выстрела, предназначенных послужить сигналом для Скипани.

Мы уже видели, сколь плачевно окончилось его выступление.

Едва грянули условные выстрелы, как коменданты всех крепостей и другие высшие офицеры получили известие, что форт дель Кармине взят врагом и его пушки повернуты теперь не к мосту Магдалины, а к улице Нуова и площади Старого рынка, — иными словами, эти пушки угрожают городу, вместо того чтобы его защищать.

Тем не менее, решено было, что, как только из Портичи покажется Скипани со своей маленькой армией, надо будет любой ценой атаковать лагерь кардинала Руффо.

Сигнал к выходу патриотов из монастыря святого Мартина и из фортов должен был прозвучать из Кастель Нуово. И вот все высшие офицеры, среди которых и Сальвато, стоят с подзорными трубами в руках и не спускают глаз с Портичи.

Они видели, как из Гранателло вылетел вихрь пыли с языками пламени посредине, — то был Скипани, двинувшийся на Фавориту и Портичи.

Видно было, как патриоты углубились в описанную нами узкую улицу, потом загрохотала пушка, затем над домами взвилось облако дыма.

Целых два часа пушечные выстрелы следовали один за другим с интервалами, необходимыми для того, чтобы перезарядить орудия, и к небу поднимался все более густой дым. Потом гул затих и дым постепенно рассеялся. На открытых взору местах дороги стало заметно движение, обратное тому, что наблюдалось три часа назад.

Это Скипани с остатками своего отряда возвращался в Кастелламмаре.

Все было кончено.

Но Микеле и Сальвато упорно следили за какой-то черной точкой на поверхности моря, приближающейся к берегу, и шепотом переговаривались, указывая на нее друг другу.

Когда эта точка оказалась уже не более в полульё от них, им почудилось, будто из воды то и дело поднимается рука и делает какие-то знаки.

Оба давно угадали в черной точке голову Пальюкеллы, и обоим пришла одна и та же мысль: пловец взывает о помощи.

Поспешно сбежав вниз, они прыгнули в лодку, служившую для связи между Кастель Нуово и Кастель делл'Ово, схватили каждый по веслу и, гребя изо всех сил, стали огибать маяк.

Обогнув его, они огляделись, но ничего не увидели.

Однако через мгновение футах в двадцати пяти — тридцати от них из воды снова показалась человеческая голова. На сей раз сомнений не оставалось, то был Пальюкелла.

Лицо его было мертвенно-бледно, глаза вылезали из орбит, рот был открыт в немом крике. Ясно было, что пловец на пределе сил и вот-вот утонет.

— Берите второе весло, генерал, — крикнул Микеле, — я скорее доберусь до него вплавь!

И, скинув верхнюю одежду, лаццароне бросился в море. Одним рывком преодолел он под водой расстояние, отделявшее его от тонущего, вынырнул в метрах десяти от него, твердя:

— Держись!

Пальюкелла хотел ответить, но захлебнулся и ушел под воду.

Микеле тотчас же нырнул вслед и секунд десять-двенадцать не появлялся на поверхности.

Наконец вода забурлила и показалась его голова; он сделал усилие, чтобы всплыть окончательно, но тут же стал тонуть, успев лишь крикнуть:

— Сюда, генерал! На помощь! Спасите!

Два взмаха весел — и Сальвато был рядом, но только он протянул руку, пытаясь ухватить Микеле за волосы, как тот, увлекаемый, какой-то неведомой силой, снова стал уходить под воду.

Сальвато оставалось только ждать, и он ждал.

Но вот перед носом лодки опять забурлила вода, Сальвато, как мог дальше, перегнулся через борт лодки и схватил Микеле за ворот рубахи.

Коленями подтянув лодку поближе, Сальвато поддерживал голову лаццароне над водой до тех пор, пока у того не восстановилось дыхание

Вместе с дыханием вернулось и самообладание.

Микеле уцепился за борт, чуть не опрокинув лодку, но Сальвато, чтобы уравновесить ее, быстро передвинулся ближе к другому борту.

— Он меня держит, — бормотал Микеле, — он меня держит.

— Постарайся втянуть его в лодку, — отвечал Сальвато.

— Помогите мне, генерал, дайте руку. Но смотрите, держитесь противоположного борта.

Не поднимаясь с левой скамьи, Сальвато протянул руку вправо.

Микеле ухватился за нее.

И тогда, собравши всю свою необыкновенную силу, Сальвато потянул Микеле на себя.

Действительно, за того обеими руками держался Пальюкелла, парализуя каждое его движение.

— Клянусь телом Христовым! — воскликнул Микеле, с трудом переваливаясь через борт. — Еще немного, и я бы посрамил старуху Нанно с ее пророчеством, да еще по милости старого друга Пальюкеллы! Но, кажется, верно, что тот, кому суждено умереть на виселице, в воде не утонет. И все-таки благодарю вас, генерал. Мы, можно сказать, играем в спасение друг друга. Только что вы неплохо выиграли, так что теперь опять должок за мной! Да уж ладно, займемся-ка этим храбрецом.

Понятно, что говорил он о Пальюкелле. Тот был без сознания и в крови от двойной раны: пуля пробила ему бедро навылет, не затронув кость.

Сальвато решил, что лучше всего — как можно быстрее грести к Кастель Нуово и передать Пальюкеллу, обнаруживавшего несомненные признаки жизни, в руки врача.

Причалив к подножию крепостной стены, они увидели ожидавшего их человека. То был доктор Чирилло, который прошлой ночью просил убежища в Кастель Нуово.

Он с берега следил за всеми подробностями только что разыгравшейся драмы и, как deus ex machina [63], явился к развязке.

Теплые одеяла, растирание водкой с камфорой и вдувание воздуха в легкие скоро привели Пальюкеллу в чувство, так что он мог рассказать о чудовищной бойне, в которой чудом уцелел.

Только окончил он свой рассказ, убедивший патриотов, что им остается лишь защищаться до последней капли крови под укрытием фортов, только доктор Чирилло успел перевязать у Пальюкеллы рану на бедре — тот прежде и не почувствовал ее из-за холодной воды, а главное, ввиду грозившей ему смерти, — как прибежал вестник и сообщил, что Бассетти, атакованный в Каподикино отрядами Фра Дьявол о и Маммоне, вынужден был в беспорядке отступить и, яростно преследуемый врагами, вошел обратно в городские ворота.

По слухам, лаццарони-роялисты миновали улицу Студи и находились уже на площади Спирито Санто.

Сальвато схватился за ружье, Микеле тоже; в сопровождении двух или трех патриотов они вышли из Кастель Нуово и на площади Кастелло забрали с собою еще несколько человек. Микеле со своими лаццарони, стоявшими лагерем на улице Медина, бросился на Ломбардскую улицу, чтобы прорваться на улицу Толедо немного не доходя до Меркателло; Сальвато же повернул к Сан Карло и обогнул церковь святого Фердинанда, намереваясь соединиться с людьми Бассетти, которые, по слухам, бежали на улицу Толедо, крича об измене. Он отправил нарочных к патриотам, засевшим в монастыре святого Мартина, с приказом спуститься с горы и поддержать его своими силами, а затем поспешно двинулся на улицу Толедо, где действительно слышны были крики и царили смятение и замешательство.

Некоторое время отряд Сальвато продвигался против течения, врезаясь в поток обезумевших беглецов. Но, увидев красивого молодого человека с непокрытой головой, развевающимися кудрями, державшего в руке ружье, юношу, который ободрял их, говоря на понятном им языке, и призывал к сопротивлению, республиканцы устыдились охватившей их паники, остановились и решились оглянуться назад.

Санфедисты преграждали улицу внизу, там, где начинался подъем Студи; в первых рядах были видны Фра Дьяволо в своем нарядном и живописном одеянии и Гаэтано Маммоне в куртке и штанах, какие носят мельники, некогда белых и осыпанных мукой, а ныне красных и мокрых от крови.

При виде этих двух страшных народных вожаков, грозы Терра ди Лаворо, патриоты заколебались. Но, по счастью, в этот миг через Ломбардскую улицу прорвался отряд Микеле, а на улице Инфраската послышалась стрельба. Фра Дьяволо и Маммоне подумали, что слишком далеко ушли вперед от своих, и, вероятно плохо осведомленные о диспозиции войск кардинала и не зная о разгроме Скипани, приказали отступить.

Но две-три сотни людей они оставили в Бурбонском музее, где те прочно укрепились.

С этой превосходной позиции, которую не догадались занять патриоты, они господствовали над спуском Инфраскаты, над подъемом Студи, продолжающим улицу Толедо, и над площадью Пинье, через которую могли сноситься с кардиналом.

Впрочем, дойдя до imbrecciata [64] делла Санита, Фра Дьяволо и Гаэтано Маммоне остановились, заняли дома по обеим сторонам улицы и установили батарею вблизи улицы Калче.

Сальвато и Микеле были недостаточно уверены в своих людях, слишком утомленных двухдневным сражением, чтобы атаковать столь прочную позицию врага, как Бурбонский музей. Они остановились на площади Спирито Санто, забаррикадировали подъем Студи и маленькую улочку, ведущую к воротам дворца, а на улице Святой Марии Константинопольской выставили пост в сто человек.

Сальвато приказал овладеть монастырем того же имени, который стоял на возвышении и господствовал над зданием музея; но среди шести-семи сотен человек, которыми он командовал, не нашлось и полусотни вольнодумцев, кто осмелился бы совершить подобное кощунство, настолько укоренились в душах патриотов некоторые предрассудки.

Приближалась ночь. Республиканцы и санфедисты одинаково устали. Ни те ни другие не знали истинного положения дел, не ведали, какие изменения произошли после дневных сражений в обоих станах — осажденных и осаждающих. По молчаливому согласию обеих сторон огонь прекратился, бойцы улеглись на обагренные кровью каменные плиты среди трупов погибших и, не выпуская из рук ружья, полагаясь на бдительность часовых, попытались в мимолетном сне, дарованном живым, испробовать вечный сон смерти.

CLIV. НОЧЬ С 14 НА 15 ИЮНЯ

Сальвато не сомкнул глаз. Казалось, его стальное тело нашло средство обходиться без отдыха и сон ему не нужен. Он считал необходимым к утру точно знать, как обстоят дела, и пока все спали, кто как мог — один на охапке соломы, другой на заимствованном в соседнем доме тюфяке, — он шепнул несколько слов Микеле (среди них прозвучало имя Луизы) и зашагал вверх по улице Толедо, словно бы намереваясь посетить королевский дворец, ставший теперь Национальным дворцом, а потом по переулку Сан Сеполькро начал подниматься по крутому склону к картезианской обители святого Мартина.

Неаполитанская поговорка гласит, что самая прекрасная в мире панорама открывается из окна кельи настоятеля этой обители: балкон ее словно повис над городом и взор с него охватывает громадное пространство от Байского залива до селения Маддалони.

После восстания 1647 года, то есть после недолгой диктатуры Мазаньелло, живописцы, принимавшие участие в этой революции под именем «соратников смерти» и принесшие клятву истреблять испанцев, где бы они их ни встретили, — такие, как Сальваторе Роза, Аньелло Фальконе, Микко Спадаро (иными словами, самые выдающиеся таланты своего времени), укрылись от преследований в обители святого Мартина, имевшей право убежища. Но раз уж они там оказались, настоятель задумал извлечь из этого пользу. Он поручил художникам расписать церковь и помещения монастыря, а когда они спросили, какова будет плата за их труды, ответил:

— Жилье и пища.

Художники нашли такое вознаграждение недостаточным, и тогда аббат отворил ворота со словами:

— Поищите в другом месте, может быть, найдете что-нибудь получше. Искать в другом месте значило попасть в руки испанцев и очутиться на виселице. Они примирились с неизбежностью и покрыли стены шедеврами.

Но Сальвато взбирался на склон горы, где стоял монастырь, не для того чтобы полюбоваться их творениями (недаром блистательная кисть Рубенса представила нам Искусства бегущими прочь от мрачного Гения войны), а с целью осмотреть сверху те места, где накануне лилась кровь и где ей предстояло литься завтра.

Сальвато был приветливо встречен патриотами, пять-шесть сотен которых укрылись в монастыре святого Мартина после того, как Межан закрыл перед ними ворота замка Сант'Эльмо.

На сей раз не настоятель диктовал им законы поведения, а сами они были хозяевами и монастыря, и угодливо, со страхом подчинявшихся им монахов.

Патриоты поспешили проводить Сальвато в покои настоятеля; тот еще не ложился и сам подвел гостя к знаменитому окну, из которого, как утверждают неаполитанцы, виден не город, а самый рай.

Райский пейзаж теперь превратился в адский. Из окна превосходно было видно расположение санфедистских и республиканских войск.

Санфедисты продвинулись на улицу Нуова, то есть на самый берег, до улицы Франческа, где у них стояла батарея пушек крупного калибра, нацеленных на малый порт и торговый порт.

Это была крайняя точка их левого фланга.

Все помощники кардинала — Де Чезари, Дуранте, Ламарра — находились тут.

Другое, правое крыло, руководимое Фра Дьяволо и Маммоне, выставило, как уже говорилось, аванпосты у Бурбон-ского музея, на верхнем конце улицы Толедо.

Центральные позиции растянулись по улице Сан Джованни а Карбонара, площади Трибунали и улице Сан Пьетро ад Арам до самого замка дель Кармине.

Кардинал по-прежнему находился в доме у моста Магдалины.

Нетрудно было оценить число санфедистов, атаковавших Неаполь, — их было тридцать пять или сорок тысяч человек.

Это количество внешних врагов было тем опаснее, что приходилось опасаться почти такого же числа внутренних врагов Республики.

А ее защитники, соединив все силы, едва набирали пять-шесть тысяч человек.

Охватив взором эту обширную панораму, Сальвато понял, что вылазка не привела к изгнанию из города врагов и опасно сохранять на улице Толедо длинный клин республиканских войск, так как санфедисты, установив связь с внутренними врагами, могут отрезать патриотам путь к отступлению под защиту фортов. Решение пришло мгновенно. Он вызвал Мантонне, показал ему расположение войск, разъяснил, с полным знанием дела, какая им грозит опасность, и склонил его к согласию со своим мнением.

Затем оба спустились в город и велели доложить о себе членам Директории.

А в Директории шли дебаты. Все уже знали, что от Межана ждать нечего, поэтому был отправлен нарочный к полковнику Жирардону, командующему гарнизоном Капуа. Опираясь на договор, которым скреплялся наступательный и оборонительный военный союз между Французской и Партенопейской республиками, Директория просила подкрепления живой силой.

Полковник Жирардон ответил, что не имеет возможности послать своих солдат в Неаполь; он заявил, что, если патриоты хотят послушать его совета, пусть они предпримут вылазку со штыковым боем, поместив посреди бойцов стариков, женщин и детей, и соединятся с его войсками в Капуа, и тогда он клянется честью Французской республики, что проводит их до границы Франции.

То ли совет действительно был хорош, то ли любовь к Луизе взяла верх над патриотизмом Сальвато, только он, выслушав нарочного, согласился с Жирардоном и стал твердо настаивать на принятии его плана, который означал сдачу города врагу, но должен был спасти жизнь патриотам. Для убедительности он описал расположение обеих армий и сослался на мнение Мантонне, тоже признавшего, что отстоять Неаполь невозможно.

Мантонне согласился, что город обречен, но заявил, что неаполитанцы должны погибнуть вместе с Неаполем и сам он почтет за честь быть похороненным под развалинами города, раз не может защитить его.

Сальвато вторично взял слово, чтобы возразить Мантонне; все, что есть в городе великого, благородного и самоотверженного, заявил он, находится на стороне Республики, обезглавить патриотов — значит обезглавить революцию. Он сказал, что народ еще слеп и слишком невежествен, чтобы поддержать собственное свое дело, дело прогресса и свободы, и потому, если патриоты будут уничтожены, народ подпадет под еще большее иго деспотизма, впадет в еще большее мракобесие; если же патриоты — живые носители принципа свободы — окажутся лишь переселены из Неаполя, то они продолжат свою деятельность, пусть с меньшими результатами, но зато с упорством изгнанников и окруженные уважением к их несчастью. Разве не станет земля отечества, спросил Сальвато, бесплодной на полвека, а то и на целый век, если топор реакции обрушится на головы таких людей, как Пагано, Чирилло, Конфорти, Руво? Разве имеют право несколько граждан, жаждущих славы и репутации мучеников, лишить осиротевшее потомство самых великих его людей?

Мы уже видели, что в Неаполе ложная гордость многократно вводила в заблуждение не только отдельных лиц, приносивших в жертву самих себя, но и целые группы людей, готовых принести в жертву отечество. Так и на сей раз большинство высказалось за жертву.

— Ну что ж, — только и сказал Сальвато, — умрем!

— Умрем! — в один голос отозвались присутствующие, словно римский сенат при известии о приближении галлов или Ганнибала.

— Мы погибнем, — продолжал Сальвато, — но прежде нанесем как можно больший урон врагу. Ходят слухи, будто корабли французского флота прошли через Гибралтар, соединились в Тулоне и готовы прийти нам на помощь. Я в это не верю, но в конце концов это возможно. Значит, мы будем продолжать оборону, а для этого необходимо сосредоточить силы только в тех местах, которые поддаются защите.

— Вот в этом я согласен с моим коллегой Сальвато, — подхватил Мантонне. — Я считаю его более искусным военачальником, чем все мы, и целиком полагаюсь на него.

Члены Директории склонили головы в знак одобрения.

— В таком случае, — продолжал Сальвато, — предлагаю наметить такую линию обороны: на юге от Иммаколателлы, через торговый порт и таможню вдоль улицы Мола с аванпостами на улице Медина, затем по площади Кастел-ло, по улице Сан Карло, через Национальный дворец и по спуску Джиганте, по Пиццофальконе, вниз по улице Кьятамоне к Витториа, а оттуда по улице Санта Катерина и через Giardini [65] к монастырю святого Мартина. Опорными пунктами будут Кастель Нуово, Национальный дворец, Кастель делл'Ово и Сант'Эльмо. Таким образом, у защитников города будет куда укрыться в случае нужды. Так или иначе, если в наших рядах не окажется предателей, мы сможем продержаться неделю и даже больше. А кто знает, что произойдет за неделю! Может прийти французский флот. А благодаря решительной обороне — ведь она будет сплоченной, а значит, энергичной — мы. вероятно, добьемся выгодных условий.

План был разумным, и его приняли. Осуществить его поручили Сальвато, и он, успокоив Луизу, снова вышел из Кастель Нуово, чтобы распорядиться об отводе республиканских войск на намеченные позиции.

В это самое время по улице Качьоттоли торопливо спускался нарочный полковника Межана. Он прошел по улицам Монтемилето и Инфраската, мимо заднего фасада Бурбонского музея, по улице Карбонара и через Капуанские ворота и Ареначчу достиг моста Магдалины. Там он велел доложить о себе кардиналу как о посланце французского командования.

Было три часа ночи. Кардинал только час тому назад лег наконец в постель; но он был единственным начальником, представляющим власть короля, так что о любом важном деле докладывали ему лично.

Посланного ввели к кардиналу.

Тот лежал в постели одетый; рядом на столе, на расстоянии вытянутой руки, находились его пистолеты.

Посланный протянул кардиналу бумагу, которая на дипломатическом языке называется верительной грамотой.

— Значит, вы явились от имени коменданта замка Сант'Эльмо? — спросил кардинал, прочитав эту бумагу.

— Да, ваше преосвященство, — отозвался тот. — Вы, должно быть, заметили, что господин полковник Межан на протяжении всех боев, вплоть до сегодняшних у стен Неаполя, хранил самый строгий нейтралитет.

— Верно, сударь, — отвечал кардинал, — и должен вам сказать, что при враждебном отношении Франции к королю Неаполя этот нейтралитет весьма меня удивил.

— Комендант форта Сант'Эльмо, прежде чем принять чью-либо сторону, желал войти в сношение с вашим преосвященством.

— Со мной? А с какой целью?

— Комендант — человек без предрассудков и волен поступать по своему усмотрению: прежде чем действовать, он хочет обеспечить свои интересы.

— Вот как!

— Говорят, что раз в жизни каждому выпадает возможность разбогатеть; комендант рассудил, что как раз теперь ему представился такой случай.

— И он рассчитывает, что я ему помогу?

— Он думает, что вашему преосвященству выгоднее быть его другом, чем врагом, и предлагает вам дружбу.

— Свою дружбу?

— Да.

— И как же, даром? Без всяких условий?

— Как я уже сказал, он считает, что ему представился случай разбогатеть. Но пусть ваше преосвященство не беспокоится: он уверен, пятисот тысяч франков ему будет довольно.

— Действительно, — промолвил кардинал. — Весьма примечательная скромность. К сожалению, я сомневаюсь, что в казне санфедистской армии содержится хотя бы десятая доля этой суммы. Впрочем, мы можем в этом удостовериться.

Он дернул за сонетку.

Вошел его лакей.

Все окружение кардинала, как и он сам, спало вполглаза.

— Спроси у Саккинелли, сколько у нас наличных в кассе? Лакей с поклоном вышел.

Через минуту он вернулся и доложил:

— Десять тысяч двести пятьдесят дукатов!

— Вот видите, всего-навсего сорок одна тысяча франков, даже меньше, чем я вам говорил.

— Какой же вывод должен я сделать из слов вашего преосвященства?

— Тот вывод, сударь, — отвечал кардинал, приподнимаясь на локте и презрительно глядя на посланца, — что, будучи честным человеком, а это бесспорно, иначе в моем распоряжении уже давно была бы сумма в двадцать раз больше требуемой, — итак, как честный человек, я не могу вести переговоры с негодяем, подобным господину полковнику Межану. Но если бы у меня и была надобная ему сумма, я ответил бы то же самое. Я веду войну против французов и неаполитанцев при помощи пороха, железа и свинца, а не при помощи золота. Передайте этот ответ коменданту форта Сант'Эльмо вместе с выражением моего презрения.

И кардинал пальцем указал посланному на дверь.

— Не будите меня больше по пустякам, — приказал он и, опустившись на подушки, повернулся к стене.

Посланец вернулся в форт Сант'Эльмо и передал полковнику Межану ответ кардинала.

— Черт возьми, — проворчал тот. — Прямо как назло! Натолкнуться на честных людей сразу и у республиканцев и у санфедистов! Решительно, мне не везет.

CLI. ПАДЕНИЕ СВЯТОГО ЯНУАРИЯ — ТОРЖЕСТВО СВЯТОГО АНТОНИЯ

На рассвете следующего дня — иными словами, утром 15 июня, санфедисты заметили, что республиканские аванпосты сняты, и выслали вперед разведывательные отряды. Те сначала действовали робко, подозревая какую-то ловушку, но постепенно осмелели.

Действительно, за ночь Сальвато успел установить четыре артиллерийские батареи: одну — на углу дворца Кьята-моне, откуда простреливалась вся улица Кьятамоне, доступная также и для орудий Кастель делл'Ово; вторую — за воздвигнутым наспех укреплением между улицей Нардонез и церковью святого Фердинанда; третью — на улице Медина и четвертую — между портом Пикколо (сегодня таможней) и Иммаколателлой.

Так что едва санфедисты добрались до улицы Кончеционе, едва они появились в конце улицы Монтеоливето и достигли улицы Нуова, как сразу с трех сторон загремела канонада и они поняли, что жестоко ошиблись, вообразив, будто республиканцы уступили.

Санфедисты отошли туда, где им не грозили метательные снаряды, укрылись на поперечных улицах, куда не могли попасть ядра и картечь.

Все же город на три четверти был в их руках: они могли вволю грабить, поджигать, разрушать дома патриотов, убивать, душить, поджаривать и пожирать их владельцев.

Но странная неожиданность: ярость лаццарони прежде всего обратилась против святого Януария.

На Старом рынке, напротив лавки раненого Беккайо, собралось нечто вроде военного суда с участием самого живодера, чтобы судить святого.

Для начала толпа запрудила его церковь, несмотря на сопротивление каноников, которых сбили с ног и топтали башмаками.

Затем разнесли двери ризницы, где под замком хранился бюст покровителя Неаполя вместе с бюстами других святых, составляющих его свиту. Кто-то непочтительно схватил святого в охапку, вытащил из церкви и под вопли «Долой святого Януария!» водворил на каменную тумбу на углу улицы Сант'Элиджо.

С большим трудом удалось отговорить чернь от намерения забросать бюст святого камнями.

Но, пока толпа ломилась в церковь, явился человек, который благодаря своему весу в глазах простонародья и известности в бедных кварталах Неаполя имел большое влияние на лаццарони.

Этот был Фра Пачифико.

В бытность свою матросом Фра Пачифико несколько раз наблюдал на борту своего корабля военный суд. Он знал, как он проходит, и придал судилищу видимость порядка.

Послали в Викариа, добыли там пять судейских одеяний и две адвокатские мантии, и процесс начался.

Один адвокат выступал в роли общественного обвинителя, другой — в роли официального защитника.

Святого Януария допросили по всем правилам.

Потребовали от него назвать свое имя, фамилию, возраст, сословную принадлежность, рассказать, за какие заслуги удостоен он был столь высокого положения.

За святого отвечал его защитник, и, надо сказать, отвечал куда добросовестнее, чем это делают обычно адвокаты. Он высоко оценил героическую смерть святого, его отеческую любовь к Неаполю, его чудеса: не только превращение крови, но и то, что по его молитвам паралитики бросали свои костыли; упавшие с шестого этажа вставали на ноги целыми и невредимыми; застигнутые бурей суда благополучно возвращались в гавань; Везувий угасал от одного его присутствия при извержении; наконец, австрийцы были разбиты при Веллетри вследствие обета, данного Карлом III, пока он прятался в печи.

Но, к несчастью для святого Януария, его поведение, столь примерное в прошлом, сделалось непонятным и двусмысленным с того момента, как в город вошли французы. Чудо, сотворенное в час, заранее назначенный генералом Шампионне, и все другие чудеса, совершенные в пользу Республики, были серьезной провинностью со стороны святого, и тут ему трудно было оправдаться.

Он пытался возражать, что Шампионне прибегнул к запугиванию, в ризнице находились адъютант и двадцать пять гусаров, наконец, ему угрожали расправой, если чудо не свершится.

На это ему ответили, что святому, уже однажды претерпевшему мученичество, не следовало так легко поддаваться запугиванию.

Но Януарий с величайшим достоинством возразил, что опасался он не за себя, ибо положение блаженного делало его неуязвимым и укрывало от любых покушений, а за дражайших своих каноников, которые питали гораздо меньшую склонность к мученическому концу; что их страх перед пистолетом посланца французского генерала был столь велик, а молитвы их столь ревностны, что он, святой, не мог устоять; однако, если бы он увидел, что каноники расположены принять венец мучеников, никакая сила не заставила бы его совершить чудо, принуждать же их он не смел.

Само собой разумеется, все эти доводы были победоносно разбиты обвинителем, так что в конце концов его противник вынужден был умолкнуть.

После бурных дебатов приступили к голосованию, и святой Януарий был разжалован; более того, его присудили к потоплению в море.

Затем заседание продолжилось. Под дружные крики на место покровителя города выдвинули святого Антония, который, раскрыв «заговор веревок», отнял у Януария остаток его популярности. Итак, Антония возвели в ранг святого покровителя Неаполя.

В 1793 году Франция низложила самого Господа Бога; почему бы Неаполю в 1799 году не свергнуть святого Януария?

Его бюст обвязали веревкой вокруг шеи, проволокли по всем улицам, а затем потащили в ставку кардинала; тот утвердил вынесенный приговор, объявил святого Януария лишенным высокого чина верховного командующего войсками королевства и от имени короля наложил секвестр на его сокровища и все его имущество; его преемником кардинал признал святого Антония и даже — что доказывало причастность его преосвященства к свершившемуся перевороту — вручил толпе лаццарони огромную хоругвь с изображением святого Януария, которого преследует святой Антоний, вооружившийся розгами.

Убегающий же святой Януарий в одной руке держит связку веревок, в другой — трехцветное знамя Неаполя.

Тот, кто знаком с неаполитанскими лаццарони, может себе представить, какую радость доставил им подобный подарок: он был принят с ликующими воплями, и это еще больше распалило в толпе жажду убийства и грабежей.

Знаменосцем единодушно был избран Фра Пачифико, и он с хоругвью в руках занял место во главе процессии.

За ним двигалась другая хоругвь, с изображением Руффо, коленопреклоненного перед святым Антонием, который открывает кардиналу заговор веревок.

Эту хоругвь нес Бассо Томео в сопровождении своих трех сыновей в качестве телохранителей.

Затем следовал маэстро Донато; он тащил на веревке святого Януария, ибо подразумевалось, что с той минуты, как святому был вынесен приговор, он принадлежит палачу, словно простой смертный.

А сзади валила тысячная толпа, вооруженная чем попало, рыча, вопя, высаживая двери, выбрасывая в окна мебель, из которой тут же складывали и разжигали костры, и оставляя за собою кровавый след.

Вдруг распространился слух — то ли его пустили в насмешку, то ли тут снова проявилось суеверие черни, — будто у всех патриотов где-нибудь на теле имеется татуировка в виде дерева Свободы, и это послужило поводом к странным надругательствам. Каждого схваченного в городе или у него дома патриота лаццарони раздевали донага и гнали по улицам ударами бича, а устав от погони, убивали выстрелом в спину из ружья либо пистолета или стреляли жертве в ноги, чтобы продлить ее мучения.

Герцогиню де Пополи и герцогиню де Кассано, совершивших непростительный, с точки зрения лаццарони, проступок (ведь они собирали средства для патриотов-бедняков), выволокли из их дворцов; их платья, юбки — словом, всю одежду — обрезали ножницами от подола до пояса, а затем этих почтенных и целомудренных женщин, которых не могло унизить никакое оскорбление, погнали оголенными с улицы на улицу, с площади на площадь, с одного перекрестка на другой. После этого их отвели в Кастель Капуано и бросили в тюрьму Викариа.

Была еще одна женщина, как и они, заслужившая прозвание матери Отечества; то была подруга Луизы герцогиня Фуско. Кто-то произнес ее имя, — по преданию, один из тех, кому она оказывала помощь, — и лаццарони немедленно решили пойти за нею в ее дом и подвергнуть ее такому же наказанию. Но путь в Мерджеллину преграждали республиканские войска, стоявшие между площадью Витториа и замком Сант'Эльмо. Когда толпа докатилась до Джардини, не зная, что они охраняются, ее встретил дружный ружейный огонь, и она невольно подалась назад, оставив на земле дюжину убитых и раненых.

Однако неудача эта отнюдь не отвратила лаццарони от их затеи: скоро они появились на подъеме Сан Никола да Толентино. Но на улице Сан Карло алле Мортелле их встретил такой же огонь, и снова на землю начали падать убитые и раненые.

Наконец лаццарони поняли, что, не зная расположения республиканских войск, они угодили на какую-то оборонительную линию. Тогда они решили обогнуть высоты монастыря святого Мартина, где реяло республиканское знамя, дойти по улице Инфраската до улицы Святого Януария Антиньянского и по склону Вомеро спуститься к Кьяйе.

Тут они уже были как дома. Некоторые задержались, чтобы помолиться перед изображением мадонны Пие ди Гротта, но большинство продолжало путь через Мерджеллину к дому герцогини Фуско.

Когда они дошли до Львиного фонтана, вожак банды предложил для большей верности проникнуть в дом без лишнего шума. Но кто-то закричал, что здесь имеется женщина еще более преступная, нежели герцогиня Фуско: та, что подобрала раненого адъютанта генерала Шампионне, та, что выдала Беккеров и привела их к гибели.

И все тотчас вспомнили о Луизе Сан Феличе.

Послышались крики: «Смерть Сан Феличе!»

Не думая больше о предосторожностях, необходимых для захвата герцогини Фуско, лаццарони ринулись к Дому-под-пальмой, выломали садовые ворота и по ступеням террасы ворвались в особняк.

Как известно читателю, дом был пуст.

В первом порыве ярости оборванцы разбили оконные стекла, выбросили через окна мебель, но это не принесло им удовлетворения.

Вскоре опять послышались вопли: «Герцогиню Фуско!», «Герцогиню Фуско!», «Смерть матери Отечества!» Толпа ворвалась в коридор, соединявший оба дома, и хлынула из особняка Сан Феличе в покои герцогини.

Достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться, что если дом Сан Феличе покинут всеми обитателями уже несколько дней тому назад, то дом герцогини оставлен только сейчас.

На столе, сервированном прекрасным серебром, виднелись остатки обеда; в спальне хозяйки валялись на полу недавно сброшенные одежды: это свидетельствовало о том, что герцогиня бежала, переодевшись в чужое платье. Если бы лаццарони не развлекались грабежом и разгромом дома Луизы Сан Феличе, они наверняка успели бы схватить герцогиню Фуско, за которой им пришлось так далеко идти, напрасно подставив под пули добрых два десятка своих людей.

Их охватила дикая ярость. Они принялись стрелять из пистолетов по зеркалам, поджигать драпировки, рубить топорами мебель, как вдруг, в разгар этих занятий, из сада послышался крик, от которого они содрогнулись; дерзкий голос прокричал им в самые уши:

— Да здравствует Республика! Смерть тиранам!

Ответом был каннибальский рев: нашелся все же кто-то, на ком можно будет выместить свое разочарование!

Через окна и через двери толпа хлынула в сад.

Сад представлял собою удлиненный четырехугольник, засаженный прекрасными деревьями и окруженный стенами; в нем не было никакого строения, способного послужить убежищем, так что тот, кто столь неосторожно и столь дерзко выдал свое присутствие, не мог ускользнуть от погони.

Садовая калитка, выходившая на Позиллипо, была приотворена, может быть, через нее и скрылась герцогиня Фуско?

Такое предположение перешло в уверенность, когда у этой калитки, обращенной к холму, подобрали носовой платок с инициалами герцогини.

Она не могла далеко уйти, и лаццарони уже собирались обшарить окрестности, когда снова, непонятно откуда, послышался крик, еще более дерзкий, чем прежде: «Да здравствует Республика! Смерть тиранам!»

Разъяренные лаццарони обернулись. Деревья были недостаточно высоки и не так густо посажены, чтобы среди них мог спрятаться человек, да к тому же крик, казалось, доносился из дома, со второго этажа.

Часть грабителей побежала в дом и устремилась вверх по лестнице, остальные остались в саду и вопили:

— Бросьте его нам через окно!

Именно таково и было намерение достойных санфедистов, но напрасно они искали, заглядывали под кровати, в шкафы, в печные трубы — никакого патриота нигде не было.

Неожиданно над головами тех, кто остался в саду, в третий раз прозвучал тот же революционный призыв. Стало ясно, что кричавший прячется в ветвях великолепного дуба, закрывавшего своей тенью чуть ли не треть сада.

Все глаза обратились к дереву, напряженно всматриваясь в листву. Наконец на одной ветке лаццарони заметили взгромоздившегося на нее, как на жердочку клетки, попугая герцогини Фуско, ученика Николино и Веласко; в суматохе он вылетел в сад и с испугу не нашел ничего лучшего, как выкрикивать патриотический лозунг, которому научили его два республиканца.

Напрасно бедная птица обнаружила свое присутствие и свои политические убеждения: лучше бы попугаю скрыть и то и другое. Как только его обнаружили и признали в нем виновника суматохи, на него уставились дула санфедистских ружей; прогремел залп, и птица упала, пробитая тремя пулями.

Это немного утешило лаццарони в их неудаче: по крайней мере, они хоть с кем-то посчитались. Правда, птица не человек, но некоторые люди так походят на говорящих птиц!

Свершив эту казнь, они вспомнили о святом Януарии, которого Донато все еще волочил за собою на веревке, и, поскольку они находились в двух шагах от залива, несколько лаццарони прыгнули в лодку и вышли в открытое море, а там Донато, не один раз окунув святого в воду, под вопли и улюлюканье отпустил веревку, так что святой Януарий, решив, должно быть, что не время показывать чудеса, вместо того чтобы всплыть на поверхность, то ли от бессилия, то ли из презрения к небесному блаженству погрузился в бездну морскую и исчез в ней.

CLVI. ПОСЛАНЕЦ

С высоты крепостных башен Кастель Нуово Луиза Сан Феличе и Сальвато, на чью руку она опиралась, могли видеть все, что происходило в Доме-под-пальмой и в доме герцогини Фуско.

Луиза не понимала, откуда взялось это нашествие и какова его цель. Но читатель помнит, что герцогиня отказалась последовать за подругой в Кастель Нуово и сказала, что лучше останется дома, а если ей будет угрожать серьезная опасность, у нее имеется способ бежать.

Судя по движению, происходившему в Мерджеллине, опасность была серьезной, но Луиза надеялась, что герцогине удалось скрыться.

Она очень испугалась, когда внезапно услышала выстрелы, ведь ей в голову не приходило, что целились в попугая.

В это время какой-то человек, одетый как крестьянин из Абруцци, тронул Сальвато за плечо; тот обернулся и радостно вскрикнул.

Он узнал патриота, которого посылал к своему отцу.

— Видел ты его? — живо спросил Сальвато.

— Да, ваше превосходительство, — отвечал посланец.

— Что ты ему сказал?

— Ничего. Я передал ему ваше письмо.

— Что он сказал тебе?

— Ничего. Он передал мне вот эти три бусины из своих. четок.

— Хорошо. Что я могу сделать для тебя?

— Предоставить мне как можно больше возможностей служить Республике, а когда все рухнет, дать умереть за нее.

— Как тебя зовут?

— Мое скромное имя вам ничего не скажет. Я даже не неаполитанец, хотя и прожил десять лет в Абруцци; но я гражданин того пока еще безвестного Града, который станет когда-нибудь столицей всего человечества.

Сальвато поглядел на него с удивлением.

— По крайней мере, оставайся с нами, — сказал он.

— Таковы мое желание и мой долг, — был ответ. Сальвато протянул неизвестному руку; он понимал, что такому человеку нельзя предлагать иной награды.

Посланец вошел в форт, а Сальвато вернулся к Луизе.

— Вижу по твоему лицу, что есть добрые вести, возлюбленный мой Сальвато! — промолвила Луиза.

— Да, этот человек и вправду принес мне добрую весть.

— Этот человек?

— Взгляни на эти три бусины из четок.

— Вижу. И что же?

— Эти бусины говорят о том, что нас отныне стерегут преданное сердце и непреклонная воля и, какая бы нам ни грозила опасность, не следует отчаиваться.

— Кто же прислал этот талисман, кто столь счастлив, что внушает тебе такое доверие?

— Человек, одаривший меня любовью, равной той любви, что я питаю к тебе, — мой отец.

И Сальвато, имевший уже случай, как читатель, может быть, помнит, поговорить с Луизой о своей матери, впервые рассказал ей ужасное предание о своем рождении — то, что он рассказывал шести заговорщикам в вечер своего появления во дворце королевы Джованны.

Сальвато уже заканчивал свою повесть, когда внимание его привлекли маневры английского фрегата «Sea-Horse», которым, как было сказано выше, командовал капитан Болл. Фрегат этот, стоявший на якоре против военной гавани, описывал теперь широкий полукруг перед Кастель Нуово и Кастель делл'Ово, приближаясь к Мерджеллине, то есть как раз к тому месту, где лаццарони, спустившиеся с Вомеро, творили только что описанную расправу в Доме-под-пальмой и в особняке герцогини Фуско.

Когда молодой человек поглядел в подзорную трубу, ему показалось, будто англичане выгрузили четыре пушки крупного калибра и выставили батарею у Виллы — в месте, известном под названием Тюильри.

Через два часа в конце Кьяйи началась сильная канонада и ядра стали впиваться в стены Кастель делл'Ово.

Узнав, что лаццарони прошли через Вомеро к Мерджеллине, кардинал тем же путем послал им подкрепление, состоящее из русских и албанцев, а капитан Болл привез им пушки, которые можно было поднять вверх по улице Инфраската и спустить вниз по Вомеро.

Именно эта батарея и обстреливала Кастель делл'Ово.

Теперь, когда санфедисты захватили этот новый пункт, патриоты оказались окружены со всех сторон и легко было понять, что новая батарея, надежная опора санфедистов, может нанести Кастель делл'Ово величайший урон.

После пятого или шестого залпа Сальвато увидел, как от стены замка, словно от борта гигантского корабля, накрепко привязанного к берегу, отделилась шлюпка.

Ею управлял патриот; он заметил Сальвато на крепостной башне, по мундиру признал в нем одного из высших офицеров и показал ему издали письмо.

Сальвато велел отворить дверь потерны.

Через десять минут посланец стоял перед ним с письмом в руке.

Сальвато пробежал письмо и, поскольку оно имело важное значение для всех, проводил Луизу в ее комнату, спустился во двор, велел позвать коменданта Масса и находящихся в крепости офицеров и прочел им следующее:

«Мой дорогой Сальвато!

Я заметил, что Вы с таким же интересом, как и я, но не с такого удобного места следите за сценами, только что развернувшимися в Мерджеллине.

Не знаю, не мешает ли Вам Пиццофальконе, частью заслоняющий от Вас набережную Кьяйа, столь же отчетливо видеть то, что происходит в Тюильри; на всякий случай ставлю Вас об этом в известность.

Англичане выгрузили там четыре пушки, а русские артиллеристы установили батарею, которую охраняет батальон албанцев.

Слышите, как она чирикает?

Если она прощебечет так хотя бы сутки, то стоит лишь явиться новому Иисусу Навину с полудюжиной труб — и рухнут стены Кастелъ делл 'Ово.

Мне-то все равно, но женщины и дети, укрывшиеся в нем, принимают такую перспективу отнюдь не столь философски и каждый раз, как ядро ударяет в стену, разражаются воплями и стенаниями.

Вот вам картина довольно прискорбного положения, в каком мы пребываем. А вот что я беру на себя смелость Вам предложить, чтобы выйти из этого затруднения.

Лаццарони говорят, что, когда Господу Богу становится скучно там, наверху, он отворяет одно из небесных окон и глядит на Неаполь.

Так вот, мне почему-то кажется, что Господь скучает как раз сегодня, стало быть, он отворит одно из этих окон и поглядит на нас.

Попробуем сегодня вечером поразвлечь его представлением, которое должно быть ему весьма приятно (если я правильно представляю себе Господа Бога), — а именно, зрелищем того, как отряд порядочных людей дает трепку банде отпетых негодяев.

Что Вы на это скажете?

Со мною сотня гусаров, они жалуются, что у них затекли ноги; каждый сохранил по карабину и по две дюжины патронов, которые им не терпится пустить в ход.

Не откажите в любезности, передайте мое предложение Мантонне и патриотам из монастыря святого Mapтина. Если оно им подходит, пусть подадут нам сигнал ружейным залпом, и ровно в полночь мы с Вами соединимся и вместе отслужим мессу на площади Витториа.

Постараемся, чтобы эта месса была достойна кардинала!

Ваш искренний и преданный друг

Николино».

Последние слова письма заглушили аплодисменты.

Комендант Кастель Нуово захотел лично возглавить отряд, выделенный для ночной вылазки.

Однако Сальвато заметил ему, что его долг и общие интересы требуют, чтобы он оставался на своем посту и держал ворота открытыми для раненых на тот случай, если патриоты окажутся отброшенными назад.

Масса уступил настояниям Сальвато, которому в таком случае, бесспорно, выпадало на долю командование операцией.

— А теперь, — спросил молодой генерал, — нужен решительный человек, чтобы доставить копию этого письма генералу Мантонне?

— Я доставлю, — прозвучал чей-то голос.

И Сальвато увидел, что, раздвигая ряды, к нему пробирается тот самый генуэзский патриот, который отвозил письмо его отцу.

— Невозможно, — возразил он.

— Почему невозможно?

— Потому что не прошло и двух часов, как вы вернулись, вы, должно быть, на ногах не держитесь от усталости.

— Из этих двух часов час я проспал. Я отдохнул. Сальвато знал мужество и ум этого человека и потому не стал долее противиться. Он снял копию с письма Николино и передал генуэзцу, предупредив, что бумагу следует вручить Мантонне в собственные руки.

Посланец взял письмо и удалился.

Он пошел по переулку Страда Нуова, по улицам Монте ди Дио и Понте ди Кьяйа, наконец, по откосу Петрайо добрался до монастыря святого Мартина.

Находящихся там патриотов он застал в большой тревоге. Их неприятно поразила канонада, которую они слышали со стороны набережной Кьяйа. Узнав, что речь идет о попытке заставить эти пушки умолкнуть, все они, и первым Мантонне, согласились послать отряд в двести человек на помощь двум сотням калабрийцев, руководимым Сальвато, и двумстам гусарам из отряда Николино.

Не успели закончить чтение письма, как послышалась стрельба со стороны Джардини. Мантонне приказал немедленно выйти на помощь атакуемым. Но, прежде чем его люди добрались до подъема Сан Никола да Толентино, они увидели бегущих к главному штабу патриотов. Те рассказали, что батальон албанцев, неожиданно выскочив из переулка Васто, напал на малочисленный пост в Джардини и смел его превосходящими силами.

Албанцы никому не давали пощады, и лишь поспешное бегство спасло жизнь тем, кто принес эту весть.

Отряд возвратился в монастырь святого Мартина.

Положение было отчаянное, под угрозой оказался в особенности план, составленный на следующую ночь. Пути сообщения между обителью святого Мартина и Кастель делл'Ово были теперь перерезаны. Правда, оставалась надежда пробиться силой, но шум битвы насторожил бы тех, кого хотели застать врасплох.

Мантонне считал, что надо любой ценой и немедленно вернуть Джардини, но генуэзский патриот, относивший письмо, за которого Сальвато поручился как за человека редкого ума и истинного мужества, заявил, что берется к одиннадцати часам очистить всю улицу Толедо от лаццарони и обеспечить проход республиканцам. Мантонне потребовал, чтобы с ним поделились планом; генуэзец согласился, но при условии, что больше никто ничего не узнает. Переговорив с ним, Мантонне, казалось, заразился его уверенностью в успехе дела.

Итак, стали ждать ночи.

С последним ударом колокола, отзвонившего «Ave Maria», грянул залп со стороны обители святого Мартина, извещавший Николино и Сальвато, что к полуночи они должны быть готовы к выступлению.

В десять часов вечера генуэзец — с него все не сводили глаз, ибо от успеха его замысла зависел итог ночной экспедиции, которая, по словам Николино, должна была развлечь и обрадовать Господа Бога, — итак, в десять вечера генуэзец потребовал перо и бумагу и написал какое-то письмо.

Кончив писать, он снял сюртук, надел засаленную рваную куртку, заменил трехцветную кокарду красной, заложил между дулом и штыком своего ружья приготовленное письмо, вышел окольным путем на улицу Фориа и очутился на улице Толедо, миновав Бурбонский музей, так что казалось, будто он направлялся от моста Магдалины, с громадным трудом проложил себе дорогу через толпу и наконец остановился у главной ставки обоих главарей санфедистов.

Главарями, как помнит читатель, были Фра Дьяволо и Маммоне.

Они занимали нижний этаж дворца Стильяно. Маммоне сидел за столом, на котором, как обычно, лежал свежеспиленный верх человеческого черепа, взятый у мертвого, а быть может, у умирающего и еще хранивший остатки мозга.

Разбойник сидел одинокий и угрюмый: никто не захотел разделить трапезу этого тигра.

В соседней комнате ужинал Фра Дьяволо. Рядом с ним, одетая в мужское платье, сидела та самая прекрасная Франческа, у которой он убил жениха и которая уже через неделю пришла к убийце в горы.

Посланца провели к Фра Дьяволо.

Он протянул главарю бандитов свое ружье и предложил вытащить доставленную им депешу.

Она действительно была адресована Фра Дьяволо будто бы от имени кардинала Руффо.

В ней содержался приказ знаменитому вожаку разбойников немедленно собрать всех его людей на мосту Магдалины; по словам его преосвященства, речь шла о ночной вылазке, которую доверить можно лишь такому выдающемуся человеку, как Фра Дьяволо.

Что касается Маммоне, чей отряд уменьшился вдвое, ему следовало отвести людей за Бурбонский музей и укрепиться там, а утром занять прежний пост.

Приказ был подписан кардиналом, а в приписке значилось, что нельзя терять ни минуты. Фра Дьяволо встал и отправился посоветоваться с Маммоне. Посланец пошел следом.

Как уже говорилось, Маммоне ужинал.

То ли он почувствовал недоверие к вновь прибывшему, то ли просто пожелал оказать честь кардиналу, только он наполнил вином череп, служивший ему чашей, и предложил посланцу выпить за здоровье кардинала Руффо.

Тот принял череп из рук сорского мельника, воскликнул «Да здравствует кардинал Руффо!» и, не выказывая ни малейшего отвращения, опустошил чашу одним глотком.

— Ладно, — проговорил Маммоне, — возвращайся к его преосвященству и скажи, что мы повинуемся.

Посланец вытер рот рукавом, вскинул ружье на плечо и вышел.

Маммоне покачал головой.

— Что-то не нравится мне этот малый, — сказал он.

— Правда, — подхватил Фра Дьяволо, — и выговор у него странный.

— Давай вернем его, — сказал Маммоне.

Оба бросились к дверям. Посланец уже поворачивал за угол переулка Сан Томмазо, но был еще виден.

— Эй! Друг! — крикнул Маммоне. Тот обернулся.

— Вернись-ка на минуту, нам надо тебе кое-что сказать. Посланный вернулся с превосходно разыгранным безразличием.

— К услугам вашей милости. В чем дело? — спросил он, поставив ногу на первую ступень дворца.

— Дело в том, что я хотел тебя спросить, из какой ты провинции родом?

— Из Базиликаты.

— Врешь! — вмешался случайно находившийся рядом матрос. — Ты генуэзец, как и я, узнаю тебя по выговору.

Матрос еще не договорил, как Маммоне выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил в несчастного патриота. Тот упал замертво.

Пуля пробила ему сердце.

— Снимите череп у этого предателя, наполните его кровью и принесите ко мне, — приказал Маммоне.

— Но один череп уже лежит на столе у вашей милости, — отвечал лаццароне, которому, вероятно, не пришлось по сердцу такое приказание.

— Выбрось старый и принеси новый. Даю клятву с этой минуты не пить дважды из одного.

Так умер один из самых пламенных патриотов 1799 года. Умер, оставив по себе только воспоминание. Имя его осталось неизвестным, и поиски, предпринятые автором этих строк, оказались безуспешными.

CLVII. ПОСЛЕДНЕЕ СРАЖЕНИЕ

Увидев, что человек, которого он знал и чей план одобрил, не возвращается, Мантонне понял, что посланный или схвачен, или убит.

Он предвидел такую возможность и был готов заменить неудавшуюся хитрость другой.

Он приказал, чтобы в верхнем конце улицы Инфраската шесть барабанов били сигнал к атаке, причем с таким пылом и энергией, словно за ними движется двадцатитысячная армия.

К тому же он велел бить не неаполитанский, а французский сигнал. Конечно, Фра Дьяволо и Маммоне подумают, будто комендант форта Сант'Эльмо решился, наконец, на вылазку, и устремятся навстречу французам. Все произошло именно так, как предполагал Мантонне: при первых же раскатах барабана Фра Дьяволо и Маммоне схватились за оружие.

Этот барабанный бой, эти зловещие звуки подтверждали, казалось, приказ кардинала.

Несомненно, в ожидании этой предвиденной им вылазки он и призвал к себе Фра Дьяволо и велел Маммоне укрепиться позади Бурбонского музея, расположенного напротив спуска улицы Инфраската.

— Ну-ну! — пробормотал, качая головой, Фра Дьяволо. — Ты, кажется, немного поторопился, Маммоне, и кардинал мог бы с полным основанием сказать тебе: «Каин, что ты сделал с братом своим?»

— Прежде всего генуэзец не может быть и никогда не будет мне братом.

— Ну, а если солгал не этот посланец, а генуэзский матрос?

— Что ж, тогда я заполучу еще один череп.

— Чей?

— Череп генуэзца.

Переговариваясь таким образом, оба главаря призвали своих людей к оружию и, сняв войска с улицы Толедо, побежали вместе с ними к Бурбонскому музею.

Мантонне услышал шум, увидел факелы; подобные блуждающим огням, они двигались над морем голов от монастыря Монте Оливето к подъему Студи.

Он понял, что пришел его час, и ринулся вниз по улице Таверна Пента и переулку Колонне Кариати на улицу Толедо. С помощью двух сотен людей он занял на улице Толедо то самое место, которое десятью минутами раньше занимали аванпосты Фра Дьяволо и Маммоне.

Республиканцы, не теряя времени, двинулись в сторону Дворцовой площади, так как общий сбор был назначен в конце Санта Лючии, у подножия Пиццофальконе, напротив Кастель делл'Ово.

Кастель делл'Ово действительно оказался бы центром военных действий, если бы патриоты из отряда Мантонне спустились вниз через Джардини и по улице Понте ди Кьяйа. Но, как мы видели, захват Джардини противником все изменил.

Так что не успел отряд Мантонне дойти до улицы Толедо, как республиканский пост на площади Святого Фердинанда, приняв их в темноте за санфедистов, открыл по ним огонь.

Несколько человек ответили на выстрелы, и патриоты уже начали было перестрелку между собою; но тут Мантонне бросился вперед один с криком: «Да здравствует Республика!»

Заслышав этот возглас, с энтузиазмом подхваченный с обеих сторон, патриоты с баррикад и патриоты из монастыря святого Мартина кинулись в объятия друг к другу.

К счастью, невзирая на полсотни ружейных выстрелов, только один человек был убит и еще двое легко ранены.

Сорок защитников баррикад потребовали разрешения присоединиться к экспедиции, и под одобрительные крики были тотчас приняты в отряд Мантонне.

Патриоты молча спустились по улице Джиганте, прошли по Сайта Лючии; когда до замка Кастель делл'Ово осталось каких-нибудь пятьсот шагов, четверо с баррикад, знавшие пароль, выдвинулись вперед, чтобы не повторилось недоразумение, происшедшее с небольшим отрядом на площади Святого Фердинанда.

Предосторожность оказалась не лишней.

Вскоре к ним присоединились Сальвато с двумястами калабрийцев и Микеле с сотней лаццарони. Со стороны Кастель Нуово никого более не ожидалось, так что, если бы выросший отряд внезапно появился теперь близ Санта Лючии, он мог бы принести противнику серьезные неприятности.

Все это было объяснено патриотам в двух словах.

Пробило полночь. Все собрались на месте условленной встречи. Пересчитали ряды: в наличии оказалось семьсот человек, вооруженных до зубов и намеренных дорого продать свою жизнь. Тут же была принесена клятва отомстить врагам за убитого по ошибке патриота.

Республиканцы знали, что у санфедистов нет особого пароля и они опознают друг друга по возгласу «Да здравствует король!».

Первый санфедистский пост стоял у Санта Мария ин Портико.

Сюда еще не дошла весть о захвате албанцами Джардини, поэтому часовые не удивились (тем более что они слышали стрельбу со стороны улицы Толедо), когда к ним приблизился отряд, восклицавший: «Да здравствует король!»

Они подпустили к себе республиканцев почти вплотную и уже готовились побрататься с ними, как вдруг засверкали кинжалы и часовые пали жертвами своей доверчивости.

Только один успел выстрелить и крикнуть: «Тревога!»

Командир батареи, бывалый солдат, был осмотрительнее, чем неопытные санфедисты. Услышав выстрел и возглас часового, он мгновенно поднял своих людей; послышались крики «Стой!».

Патриоты поняли, что обнаружены, и, оставив всякие предосторожности, ринулись на батарею с криком «Да здравствует Республика!».

Пост состоял из калабрийцев и отборных солдат кардинала, так что битва была отчаянной. Николино, Мантонне и Сальвато творили чудеса, Микеле от них не отставал. Земля покрылась мертвыми телами. Бились два часа, захлебываясь в крови. Наконец республиканцы взяли верх и овладели батареей. Канониры были перебиты у собственных пушек, а пушки заклепаны.

Так оказалась достигнута главная цель трех вылазок, предпринятых республиканцами. До рассвета оставался еще целый час, и Сальвато предложил захватить врасплох албанский отряд, стоящий в Джардини и препятствующий связи между Кастель делл'Ово и монастырем святого Мартина.

Предложение было горячо одобрено.

Республиканцы разделились на два отряда.

Один под предводительством Сальвато и Микеле двинулся по улице Сан Паскуале и улице Санта Тереза а Кьяйа и, оставаясь необнаруженным, остановился на улице Рочелла за дворцом Васто.

Другой, возглавляемый Николино и Мантонне, поднялся вверх по улице Санта Катерина, но, замеченный на улице Кьяйа противником, был вынужден открыть огонь.

Заслышав первые выстрелы, республиканцы из отряда Сальвато и Микеле устремились через все ворота и сады дворца Васто к Джардини, вскарабкались на стены и оттуда обрушились на тылы албанцев.

Те, как истые горцы, сопротивлялись героически, но их противниками владело мужество отчаяния: в этом последнем сражении они поставили на карту свою жизнь.

Албанцы были истреблены поголовно.

И тогда победители, оставив в кровавой грязи своих и чужих мертвецов, опьяненные победой, обратили взоры к улице Толедо.

Маммоне и Фра Дьяволо, оправившись от первой неожиданности, поняли, что барабаны на улице Инфраската били ложную тревогу, чтобы прикрыть настоящую; они вернулись на прежние свои позиции на улице Толедо. С некоторой тревогой прислушивались они к шуму битвы в Джардини и немного успокоились лишь через полчаса, когда сражение затихло; но вдруг из лабиринта улочек, спускающихся от переулка Аффлитто к переулку Карита, вырвалась человеческая лавина; грозная, смертоносная и разрушительная, прокатилась она, оттесняя назад аванпосты, все сметая на своем пути, оставляя на каменных плитах след из мертвых тел в триста метров шириною, а затем хлынула в противоположные улицы.

Отряды патриотов соединились на площади Кастелло и на улице Медина. Три командира обнялись, ведь в таких крайних случаях люди, расставаясь, не ведают, увидятся ли когда-нибудь снова.

— Право, не знаю, — воскликнул Николино, вернувшийся в Кастель делл'Ово со своим отрядом из двухсот солдат, который уменьшился на пятую часть, — право, не знаю, отворил ли Господь Бог свое окно, но, если нет, он явно оплошал. Славное представилось бы ему зрелище! Он увидел бы людей, которые предпочитают умереть свободными, чем жить под властью тирании!

Сальвато отвел своих калабрийцев к Кастель Нуово. Комендант Масса не сомкнул там глаз всю ночь и тревожно прислушивался к стрельбе: сначала она удалялась, потом стала приближаться. Когда занялся день, он увидел, как с площади Кастелло и улицы Медина выбежали республиканцы, и велел отворить ворота замка, чтобы принять их в случае поражения.

Но республиканцы победили, и теперь, когда пути были вновь свободны, каждый, даже Мантонне, мог вернуться на прежние позиции.

Итак, широко раздвинутые челюсти ворот замка снова сомкнулись за спинами Сальвато с его калабрийцами и Микеле с отрядом лаццарони, уменьшившимся на целую четверть.

Николино был уже на пути к Кастель делл'Ово, Мантонне последовал за ним, чтобы вернуться на гору и войти в стены монастыря святого Мартина.

Республиканцы потеряли почти двести человек, но уничтожили более семисот противников. Санфедисты были чрезвычайно удивлены тем, что в час, когда они считали себя победителями, им был устроен такой ужасающий разгром.

CLVIII. СВОБОДНАЯ ТРАПЕЗА

Эта вылазка патриотов испугала кардинала, показав ему, на что способны люди, доведенные до отчаяния. Всю ночь до него доносились отголоски сражения, но он не понимал, в чем дело; на заре он узнал о страшной ночной резне. Руффо сейчас же вскочил в седло, чтобы лично удостовериться в том, к каким последствиям привели события минувшей ночи. В сопровождении Де Чезари, Маласпины, Ламарры и двухсот отборных всадников он выехал через ворота Святого Януария на улицу Фориа, пересек запруженную санфедистами площадь Пинье и по улице Студи выехал на улицу Толедо.

На площади Спирито Санто ему повстречался Фра Дьяволо вместе с Маммоне, и по мрачным физиономиям обоих вожаков кардинал сейчас же понял, что сведения о ночных потерях не преувеличены.

Убрать трупы и смыть кровь на мостовой еще не успели. На площади Карита лошадь кардинала заупрямилась, потому что не могла сделать ни шагу, не наступив на мертвое тело.

Кардинал спешился, вошел в монастырь Монте Оливето и оттуда послал на разведку Ламарру и Де Чезари, под страхом своей немилости запретив им что бы то ни было скрывать от него.

Затем он призвал Фра Дьяволо и Маммоне, стал расспрашивать их о ночных событиях. Но они знали только о том, что произошло на улице Толедо.

Плохая связь между различными подразделениями санфедистов помешала установлению прочных коммуникаций — таких, как в регулярной армии.

Оба вожака рассказали, что часов около трех ночи, когда этого меньше всего можно было ожидать, непонятно откуда на них налетела орда каких-то демонов. Захваченные врасплох, их люди не оказали сопротивления, и кардинал может сам убедиться, к чему это привело.

Республиканцы действительно исчезли как призраки, но словно бы в доказательство своего реального существования оставили поверженными на поле боя полторы сотни врагов.

Кардинал нахмурил брови.

Вскоре появились Де Чезари и Ламарра.

Они принесли невеселые вести.

Ламарра сообщил, что албанский батальон, принадлежавший к санфедистской коалиции, истреблен поголовно.

Де Чезари выяснил, что от поста, охранявшего батарею на Кьяйе, не осталось в живых и двадцати человек, что четыре пушки, доставленные «Sea-Horse», заклепаны, а русские канониры пали у своих орудий.

В довершение бед кардинал получил этой ночью через гонца, высадившегося в Салерно, письмо от королевы, датированное 14-м числом; она сообщала, что флот Нельсона, вышедший из Палермо, чтобы доставить наследника престола на Искью, вернулся обратно вместе с принцем, так как Нельсон получил известие, что французский флот вышел из Тулона.

Было мало вероятно, что он направлялся в Неаполь, но все же такая возможность существовала, и в этом случае все предприятие Руффо можно было считать провалившимся.

Наконец, могло повториться то, что уже произошло однажды: после Кротоне грабежи приняли неслыханный размах и три четверти санфедистов, решив, что они уже достаточно разбогатели, дезертировали вместе с оружием, снаряжением и добычей.

А теперь половина Неаполя была разграблена шайками лаццарони, и санфедистская армия вполне могла бы счесть, что другая половина не стоит тех опасностей, которым подвергался каждый, кто оставался в городе.

Кардинал не обманывался: его войско больше походило на стаю воронья, волков и стервятников, устремившихся на падаль, нежели на армию, сражающуюся за определенные принципы или идею.

Значит, прежде всего следовало приостановить грабежи лаццарони, хотя бы ради того, чтобы оставить хоть немного на долю людей, прошагавших сотню льё в надежде на богатую добычу.

Приняв решение, кардинал с той стремительностью в осуществлении своих замыслов, что составляла выдающуюся черту его дарований, велел принести перо, чернила и бумагу и тут же написал воззвание, в котором строго-настрого приказал прекратить грабеж и резню, а также заверял тех, кто сдаст оружие, что им не будет причинено никакого зла, ибо «Его Величество король намерен даровать им полную и безоговорочную амнистию».

Заметим, что это обещание нелегко согласовать с беспощадными повелениями корованной четы относительно мятежников, если только кардинал, пользуясь своей властью alter ego, не желал спасти как можно больше патриотов.

Дальнейшее доказало, что именно таково было его намерение.

Среди прочего Руффо добавлял, что, как только тот или иной замок или крепость вывесит белый флаг в знак предложенного перемирия, все военные действия будут прекращены, и ручался своею честью за жизнь офицеров, которые захотели бы явиться в качестве парламентёров.

Это воззвание было отпечатано в тот же день и расклеено по городу на всех площадях, углах и перекрестках; а поскольку патриоты из монастыря святого Мартина, не спускаясь в город, могли остаться в неведении о новых намерениях кардинала, он послал к ним Шипионе Ламар-ру с белым флагом впереди и в сопровождении трубача, чтобы объявить им о готовности санфедистов к миру.

Патриоты из монастыря святого Мартина, еще возбужденные после ночных успехов (ибо они не сомневались, что именно своей победой обязаны внезапному миролюбию кардинала), заявили, что полны решимости умереть с оружием в руках и слушать ничего не хотят до тех пор, пока Руффо и санфедисты не уберутся из города.

Но Сальвато, в котором пылкая отвага воина сочеталась с мудростью дипломата, и на этот раз не согласился с Мантонне, ответившим отказом по поручению товарищей. Сальвато явился в Законодательную комиссию с предложениями кардинала в руках и, обрисовав истинное положение вещей, без труда убедил представителей народа начать переговоры, ибо, завершись эти переговоры подписанием перемирия, они явились бы единственным средством спасти жизнь замешанным в мятеже патриотам. Затем, поскольку крепости подчинялись Законодательной комиссии, коменданту Кастель Нуово Массе и коменданту Кас-тель делл'Ово Л'Ауроре было заявлено, что, если они сами не вступят в переговоры с кардиналом, Законодательная комиссия сделает это от их имени.

Однако ничего подобного нельзя было заявить Мантонне: он находился не в форте, а в монастыре святого Мартина и подчинялся лишь самому себе.

Одновременно Законодательная комиссия предложила Массе снестись с комендантом замка Сант'Эльмо — не для того, чтобы он принял те же условия, что и неаполитанские форты (как французский офицер, он мог действовать независимо от них, по своему усмотрению), но чтобы он одобрил капитуляцию других крепостей и тоже подписал договор, ибо его подпись с полным основанием представлялась лишней гарантией выполнения договорных условий, ведь он был только враг, тогда как остальные были мятежники.

Итак, кардиналу ответили, что предложенное им перемирие принимается, а с отказом патриотов из монастыря святого Мартина считаться не следует.

Руффо просили указать день и час встречи руководителей обеих сторон для составления условий капитуляции.

Но в течение того же дня 19 июня произошло то, чего и следовало ожидать.

Калабрийцы, лаццарони, крестьяне, каторжники — весь кровавый сброд, что пошел за Шьярпа, Фра Дьяволо, Маммоне, Панедиграно и другими бандитами лишь для того, чтобы вволю грабить и убивать, увидев воззвание кардинала, полагавшее конец разбою и поджогам, решили не подчиняться приказу и продолжать резню и разорение.

Почувствовав, что оружие, при помощи которого он до сих пор побеждал, выпадает у него из рук, кардинал содрогнулся.

Он распорядился не принимать больше в тюрьмы пленных патриотов.

Как мог, он усилил русские, турецкие и швейцарские войска — единственную силу, на которую мог положиться.

И тогда народ, вернее, банды убийц, душителей и разбойников, палившие город огнем и заливавшие его кровью, убедившись, что дорога в тюрьму закрыта для их пленников, принялись вешать и расстреливать их без суда. Наименее свирепые отправляли захваченных патриотов в распоряжение королевского коменданта на Искью; но там их встречал Спецьяле, немедленно выносивший смертный приговор; он обходился даже без допроса, когда желал поскорее разделаться с пленными, и приказывал без всякого суда бросать их в море.

С высот монастыря святого Мартина, Кастель делл'Ово и Кастель Нуово патриоты с ужасом и гневом наблюдали за происходящим в городе, в порту и на море.

Возмущение, вероятно, побудило бы их снова взяться за оружие, но в это время полковник Межан, взбешенный тем, что ему не удались переговоры ни с Директорией, ни с кардиналом, сообщил республиканцам, что у него в замке Сант'Эльмо имеется пять-шесть заложников, которых он передаст им в случае, если резня не прекратится.

В числе заложников были кузен кавалера Мишеру, лейтенант королевских войск, и один из двух братьев кардинала.

Его преосвященству доложили о положении дел.

Если избиению не будет положен конец, за каждого убитого патриота с крепостных стен будет сброшен один из заложников.

Такое известие, разумеется, озлобило обе стороны и могло бы привести к истребительной войне. Не оставалось сомнений, что храбрые и доведенные до отчаяния люди без колебаний приведут свою угрозу в исполнение.

Кардинал понял, что нельзя терять ни минуты. Он созвал всех командиров своих войск и заклинал их поддерживать среди солдат самую суровую дисциплину, обещая за это высокие награды.

Он приказал составить патрули из одних только унтер-офицеров. Эти патрули прошли по всем городским улицам и угрозами, обещаниями, деньгами добились того, что пожары погасли, перестала литься кровь. Неаполь вздохнул с облегчением.

На это ушло целых два дня.

Двадцать первого июня, воспользовавшись перемирием и спокойствием в городе, достигнутыми ценою стольких усилий, патриоты из монастыря святого Мартина и обоих замков решили сделать то же, что делали обреченные на смерть древние римляне: устроить свободную трапезу.

Не хватало лишь цезаря, к кому можно было бы обратить роковые слова: «Morituri te salutant!» [66]

То было печальное празднество, полное суровой торжественности: каждый словно бы присутствовал на собственных похоронах; празднество наподобие последнего пиршества сенаторов Капуи, по окончании которого, среди увядших цветов, под замирающие звуки лиры пошла по кругу отравленная чаша и все восемьдесят сотрапезников вкусили из нее смерть.

Местом торжества избрали площадь перед Национальным дворцом (ныне площадь Плебисцита), в те времена далеко не столь просторную, как в наши дни.

Вдоль всего стола были расставлены высокие шесты, на которых развевались белые вымпелы с черной надписью:

«ЖИТЬ СВОБОДНЫМИ ИЛИ УМЕРЕТЬ!»

Над вымпелами, на половине высоты флагштока, были укреплены три знамени, свисающие концы которого задевали головы сотрапезников.

Первое, трехцветное, было знамя свободы.

Второе, красное, являло собою символ крови — пролитой и той, которой еще предстояло пролиться.

Третье, черное, было эмблемой траура, в который облечется отчизна, если свергнутая тирания снова воцарится в ней.

В центре площади, у подножия дерева Свободы, возвышался алтарь отечества.

Начали с траурной мессы в память мучеников, павших за свободу. Епископ делла Торре, член Законодательной комиссии, прочитал заупокойную молитву.

Затем все уселись за стол.

Трапеза была суровой и печальной, почти безмолвной.

Лишь три раза молчание прерывалось двойным тостом: «За свободу и смерть!» — возгласом в честь двух великих богинь, к которым взывают угнетенные народы.

Санфедисты могли видеть это величественное празднество со своих передовых позиций, но не понимали его трагического смысла.

Один лишь кардинал размышлял о том, на какие отчаянные усилия способны люди, с такой спокойной торжественностью готовящиеся к смерти. И то ли страх, то ли восхищение еще больше укрепляли его решимость заключить с ними мир.

CLIX. КАПИТУЛЯЦИЯ

Как уже было сказано, 19 июня условия капитуляции были изложены на бумаге.

Обсуждались они на следующий день, 20-го, среди охватившей город смуты и кровопролития, и порою казалось, что невозможно будет довести переговоры до благополучного конца.

К полудню 21-го смута была усмирена, а в четыре часа состоялась «свободная трапеза».

Наконец утром 22-го полковник Межан спустился из замка Сант'Эльмо с эскортом, составленным из роялистской кавалерии, и направился в Директорию для переговоров.

Сальвато с великой радостью наблюдал за всеми этими приготовлениями к миру. Разграбление дома Луизы, ползущие по городу слухи, будто она выдала Беккеров и привела их к гибели, внушали ему страшную тревогу за судьбу молодой женщины. Не зная страха, когда опасность угрожала ему самому, он становился робок и пуглив, как ребенок, когда дело касалось Луизы.

К тому же в его сердце зашевелилась теперь новая надежда. Любовь его к Луизе возрастала с каждым днем; обладание лишь усилило ее. Их связь приобрела теперь такую гласность, думал он, что Луизе немыслимо оставаться в Неаполе и ждать возвращения мужа. И вполне возможно, что она воспользуется выбором, предоставленным патриотам, — оставаться в Неаполе или бежать, — чтобы покинуть не только Неаполь, но и вообще Италию. Тогда уж она будет безраздельно и навсегда принадлежать ему, Сальвато, и ничто не сможет их разлучить.

Во время мирных переговоров, которые велись под его руководством, Сальвато, движимый этими помыслами, многократно разъяснял Луизе смысл пятого пункта капитуляции, согласно которому все упомянутые в документе лица имели право по своему желанию остаться в Неаполе либо отплыть морем в Тулон.

И каждый раз Луиза вздыхала, прижимала его к своей груди, но ничего не говорила.

Дело было в том, что Луиза, несмотря на свою великую любовь к Сальвато, еще ничего не решила и в страхе отворачивалась от будущего, отступая перед необходимостью причинить столь огромное горе или мужу, или любовнику.

Конечно, будь она свободна, для нее, как и для Сальвато, не существовало бы большего счастья, как последовать за другом сердца хоть на край света. Она без сожаления оставила бы друзей, Неаполь, даже тот домик, где протекло ее детство, такое спокойное, чистое и беззаботное. Но рядом с образом этого счастья росли во мраке призраки сердечных угрызений, и она не могла отогнать их.

Уехать значило обречь на страдания и одинокую старость того, кто был ей отцом.

Увы! Неодолимая страсть, именуемая любовью, эта душа вселенной, побуждающая людей совершать самые великие деяния и самые страшные преступления, с голь изобретательная по части оправданий, пока грех еще не совершен, может противопоставить угрызениям совести одни только стенания и слезы.

На все настояния Сальвато Луиза не хотела ответить «да» и не осмеливалась ответить «нет».

Как многие люди в несчастье, она в глубине души уповала на чудо, что будет ниспослано свыше и укажет ей выход из безнадежного положения.

Но время шло, и, как было сказано, 22 июня полковник Межан, охраняемый роялистской кавалерией, спустился из замка Сант'Эльмо, чтобы встретиться с членами Директории.

Полковник намеревался во время визита предложить свои услуги в качестве посредника в переговорах с кардиналом, поскольку Директория не надеялась отстоять желательные для патриотов условия.

Читатели помнят ответ Мантонне: «Мы не станем вести никаких переговоров до тех пор, пока последний санфедист не покинет пределов города».

Желая составить мнение о том, в какой степени форты Неаполя способны поддержать высокомерные слова Мантонне, Законодательная комиссия, которая заседала в Национальном дворце, вызвала коменданта Кастель Нуово.

Оронцо Масса, кого мы уже неоднократно упоминали, не останавливаясь подробнее на его особе, имеет в этой книге право на нечто большее, чем простое включение его имени в мартиролог отечества.

Масса происходил из знатной семьи. С юных лет он служил артиллерийским офицером и подал в отставку через четыре года после того, как королевское правительство вступило на путь деспотизма и кровопролития, начав с казней Эммануэле Де Део, Витальяни и Гальяни. После провозглашения Республики он пожелал служить ей как рядовой солдат.

Республика сделала его генералом.

Это был человек красноречивый, бесстрашный, с возвышенными чувствами.

От имени Законодательной комиссии к Массе обратился Чирилло.

— Оронцо Масса, — сказал он, — мы пригласили вас сюда, чтобы узнать, есть ли надежда на оборону замка и спасение города. Отвечайте откровенно, ничего не утаивая, ни хорошего, ни плохого.

— Вы просите отвечать со всей прямотой, — отозвался Масса. — Я так и сделаю. Город потерян. Никакие усилия, никакой человек, будь то сам Курций, не могут его спасти. Что касается Кастель Нуово, хозяева в нем пока еще мы, но по одной-единственной причине: против нас воюют неопытные солдаты, неумелые банды, руководимые священником. Море, гавань, порт в руках врага. Замок беззащитен против артиллерии. Куртина разрушена, и если бы я был не осажденным, а осаждающим, я взял бы замок за два часа.

— Значит, вы за мир?

— Да, если мы можем заключить его на условиях, согласных с нашей воинской и гражданской честью, в чем я, впрочем, сомневаюсь.

— А почему вы сомневаетесь в том, что мы можем заключить почетный мир? Разве вы не знаете предложенных Директорией условий?

— Знаю и потому сомневаюсь, что кардинал их примет. Враг, который кичится тем, что он прошел триумфальным маршем через всю страну вплоть до наших стен, враг, подстрекаемый низостью Фердинанда и ненавистью Каролины, не захочет даровать жизнь и свободу вождям Республики. Я считаю, что следует, по крайней мере, двадцати гражданам принести себя в жертву ради спасения всех. Поскольку таково мое решение, я прошу вписать меня или, вернее, разрешить мне поставить мое имя первым в списке.

Под ропот восхищения он подошел к столу председателя и твердой рукой начертал на чистом листе бумаги сверху:

«Оронцо Масса — к смерти».

Загремели аплодисменты, и законодатели в один голос вскричали:

— Все! Все! Все!

Комендант Кастель делл'Ово Л'Аурора тоже не видел возможности держать долее оборону и рассудил также, как его коллега Масса.

Оставался Мантонне; надо было склонить его к мнению других командующих: ослепленный храбростью, он всегда сдавался последним, когда следовало уступить доводам разума.

Решено было, что генерал Масса поднимется в монастырь святого Мартина и переговорит с патриотами, укрепившимися у подножия замка Сант'Эльмо; если ему удастся прийти к согласию с ними, он предупредит полковника Межана, что его присутствие в Директории необходимо.

Коменданту Кастель делл'Ово был выдан пропуск от имени кардинала. Комендант Масса убедил Мантонне в том, что самое верное решение — принять участие в переговорах и заключить мир на предложенных Директорией условиях и даже на худших; затем, как договаривались, он сообщил полковнику Межану, что его ждут, чтобы передать условия кардиналу.

Вот почему 22 июня комендант замка Сант'Эльмо покинул крепость и спустился в город.

Он направился прямо к занимаемому Руффо дому у моста Магдалины, не скрыв от Директории, что не питает особых надежд на принятие кардиналом подобных условий.

Кардинал поджидал парламентёра в обществе кавалера Мишеру, английского командующего Фута, командующего русским отрядом Белли и командующего оттоманскими силами Ахмета.

Межан был немедленно препровожден к его преосвященству и представил ему параграфы капитуляции — документ, уже подписанный генералом Массой и комендантом Л'Ауророй.

Кардинал взял бумагу, прочитал ее и вместе с кавалером Мишеру и главами английского, русского и турецкого войск вышел в соседнюю комнату, чтобы обсудить условия.

Через десять минут он вернулся, взял перо и без дальнейших разговоров поставил под именем Л'Ауроры свою подпись.

Затем он передал перо командующему Футу, тот в свою очередь командующему Белли, а последний — командующему Ахмету.

Единственное, чего потребовал кардинал, — пометить договор не подлинной датой его подписания, 22 июня, а четырьмя днями раньше, то есть 18-м.

Это требование, с которым сейчас же согласился полковник Межан, но которое показалось загадкой всем остальным, для нас вовсе не является загадочным, поскольку мы глубже знакомы с той эпохой и к тому же в 1860 году нам посчастливилось заполучить в свои руки переписку короля и королевы.

Кардинал хотел, чтобы дата подписания договора предшествовала дате получения им письма от королевы, где ему решительно возбранялось вести какие бы то ни было переговоры и заключать соглашения с мятежниками.

Он желал получить право сказать, будто письмо пришло, когда капитуляция уже была подписана.

А теперь, ввиду исторической важности этого документа, мы представляем нашему читателю подлинный текст договора о капитуляции, все его десять пунктов, ибо доныне он публиковался либо не полностью, либо в измененном виде.

Здесь речь идет об ужасной тяжбе, здесь кардинал Руффо, осужденный в первой инстанции пристрастным и плохо осведомленным судьей — Историей, вернее, одним историком, — апеллирует к потомству против Фердинанда, против Каролины и против Нельсона.

Вот дословный текст договора о капитуляции.

«Статья 1

Кастель Нуово и Кастель делл 'Ово будут переданы в распоряжение командующих войск его величества короля Обеих Сицилии и его союзников — короля Англии, императора Всероссийского и султана Оттоманской Порты — со всеми военными и съестными припасами, артиллерией и всеми видами снаряжения, хранящегося на складах, описи коих будут составлены полномочными комиссарами обеих сторон после подписания настоящей капитуляции.

Статья 2

Войска, составляющие гарнизоны крепостей, покинут их не раньше, чем суда, о которых речь пойдет ниже и которые предназначены для отправки в Тулон желающих того лиц, будут готовы поднять паруса.

Статья 3

Гарнизоны покинут крепости на почетных условиях, то есть с оружием и снаряжением, под барабанный бой, с запаленными фитилями, развернутыми знаменами и при двух орудиях каждый; оружие они сложат на берегу.

Статья 4

Безопасность личности и имущества, движимого и недвижимого, всех лиц, составляющих оба гарнизона, будет уважаема и гарантирована.

Статья 5

Все вышеназванные лица смогут выбрать, взойти ли им на борт парламентёрских судов, приготовленных для отправки в Тулон, или же остаться в Неаполе, где ни им, ни их семьям не будет нанесено никакого ущерба.

Статья 6

Условия настоящей капитуляции равным образом распространяются на лиц обоего пола, находящихся в стенах крепостей.

Статья 7

Преимуществами тех же условий будут пользоваться и все лица, сражавшиеся в рядах республиканских войск и взятые в плен войсками Его Величества короля Обеих Сицилии или его союзников в боях, имевших место до начала осады крепостей.

Статья 8

Господа архиепископ Салернский, Мишеру, Диллон и епископ Авеллинский, содержащиеся под стражей, будут переданы коменданту форта Сант 'Элъмо, где они останутся в качестве заложников до тех пор, пока изгнанные патриоты не прибудут в Тулон.

Статья 9

Исключая вышеназванных лиц, все заложники и пленные, состоящие на службе государя и содержащиеся в крепостях под стражей, будут отпущены на свободу сразу же после подписания настоящей капитуляции.

Статья 10

Статьи настоящей капитуляции не могут быть выполнены прежде, чем они будут полностью одобрены комендантом форта Сант 'Элъмо.

Совершено в Кастель Нуово, 18 июня 1799 года.

Подписали:

Масса, комендант Кастель Нуово.

Л'Аурора, комендант Кастель делл'Ово.

Кардинал Руффо, главный наместник Неаполитанского королевства.

Антонио, кавалер Мишеру, полномочный представитель Его Величества короля Обеих Сицилии при русских войсках.

Э.Дж. Фут, капитан военного флота Его Британского Величества.

Белли, командующий войсками Его Величества императора России.

Ахмет, командующий оттоманскими войсками».

Ниже подписей ответственных лиц, принимавших участие в заключении договора о капитуляции, можно было прочесть следующие строки:

«В силу совещания, предпринятого 3 мессидора военным советом в форте Сант 'Элъмо, где обсуждалось помеченное 1 мессидора письмо генерала Масса, коменданта Кастель

Нуово, комендант замка Сайт 'Эльмо одобрил условия вышеизложенной капитуляции.

Подписано:

Межан.

Форт Сант 'Эльмо,

3 мессидора VII года Французской республики (21 июня 1799 года)».

В день фактического подписания капитуляции, то есть 22 июня, кардинал Руффо, весьма довольный столь благополучным исходом событий, составил для короля подробный отчет обо всех предпринятых действиях и поручил капитану Футу, одному из лиц, подписавших документ, передать письмо его величеству в собственные руки.

Капитан Фут незамедлительно отбыл в Палермо на «Sea-Horse» — уже несколько дней как он сменил на посту командира этого корабля капитана Болла, которого отозвал к себе Нельсон.

На следующий день кардинал отдал распоряжение как можно скорее привести в полную готовность те суда, каким предстояло перевезти в Тулон неаполитанских патриотов.

В тот же день в письме к Этторе Карафе он предложил ему сдать командиру Пронио крепости Чивителлу и Пескару на тех же условиях, на каких сдались Кастель Нуово и Кастель делл'Ово.

Но, поскольку он опасался, что граф ди Руво не доверится его словам, а в письме заподозрит ловушку, кардинал обратился к патриотам с вопросом, нет ли у Этторе Карафы какого-нибудь друга в одном из неаполитанских замков, кому он полностью доверяет и кто возьмется доставить письмо и разъяснить графу истинное положение вещей.

Сделать это вызвался Николино Караччоло; он получил пакет из рук кардинала и отправился в путь.

В тот же день был отпечатан и расклеен по городу указ за подписью главного наместника.

В нем объявлялось, что война окончена, в государстве не существует более ни партий, ни фракций, ни друзей и врагов, ни республиканцев и санфедистов, а есть отныне только народ, состоящий из братьев и сограждан, равно подчиненных своему государю, сограждан, которых король желает видеть примиренными, равно любя их всех.

До этой минуты патриоты были настолько уверены в своей скорой гибели, что теперь даже те, кто не вполне доверял обещаниям Руффо, решили отправиться в изгнание, считая это благом по сравнению с той участью, к которой они себя готовили.

CLX. ИЗБРАННИКИ МЕСТИ

Среди хора голосов, радостных или печальных — в зависимости от того, кто в толпе изгнанников больше дорожил родиной, а кто жизнью, — в одном из покоев Кастель Нуово замерли в молчаливом горестном объятии двое молодых людей.

То были Луиза и Сальвато.

Луиза все еще не приняла никакого решения, но на следующий день, 24 июня, ей предстояло выбрать между супругом и возлюбленным: надо было либо остаться в Неаполе, либо уехать во Францию.

Она плакала, но за весь вечер не в силах была вымолвить ни слова. Сальвато, тоже безмолвный, долго стоял перед нею на коленях, наконец обнял ее, они сели рядом, и он прижал ее к сердцу.

Пробило полночь.

Луиза подняла омытые слезами лихорадочно блестевшие глаза и сосчитала один за другим все двенадцать ударов, потом, охватив рукою шею возлюбленного, прошептала:

— О нет, я никогда не смогу этого сделать…

— Чего не сможешь, любимая моя Луиза?

— Расстаться с тобой, мой Сальвато! Никогда. Никогда!

— О! — произнес молодой человек, вздохнув свободнее.

— Пусть будет со мной все что угодно Господу Богу, но мы или вместе останемся жить, или вместе умрем!

Она разрыдалась.

— Послушай, — сказал Сальвато. — Нам вовсе не обязательно задерживаться во Франции, я последую за тобой куда ты захочешь.

— А твое офицерское звание? Твое будущее?

— Жертва за жертву, любимая. Повторяю, если ты хочешь бежать на край света от воспоминаний, которые ты здесь оставляешь, я пойду с тобой на край света. Зная тебя, мой чистый ангел, я молю Бога, чтобы мое присутствие и вечная моя любовь помогли тебе все забыть.

— Но я не уеду тайком как женщина неблагодарная, не сбегу как неверная жена; я напишу ему, я все ему расскажу. Настанет день, когда его великое, прекрасное, возвышенное сердце меня простит и лишь в тот день, когда он отпустит мой грех, я прощу себе сама.

Сальвато разжал объятия, приблизился к столу, приготовил бумагу, перо и чернила, потом вернулся к Луизе и поцеловал ее в лоб.

— Оставляю тебя в одиночестве, святая грешница, — промолвил он. — Исповедуйся Богу нему. Та, кого Иисус Христос укрыл своим плащом, была достойна прощения не более, чем ты.

— Ты покидаешь меня! — воскликнула молодая женщина, почти испуганная тем, что ей предстоит остаться одной.

— Надо, чтобы слова твои во всей чистоте текли из твоей целомудренной души в его преданное сердце; мое присутствие замутит прозрачный кристалл. Мы встретимся через полчаса и никогда больше не станем разлучаться.

Луиза потянулась к нему, он запечатлел на ее лбу поцелуй и вышел.

Тогда она поднялась, прошла по комнате и села к столу.

Все движения ее были исполнены медлительности, какая овладевает нами в высшие моменты нашей жизни; ее неподвижный взор, казалось, пытался различить во мраке будущего то место, на которое обрушится удар, измерить, сколь глубоко вонзится меч страдания.

Грустная улыбка пробежала по ее губам, и, покачав головой, она прошептала:

— Бедный друг! Как тебе будет больно… — И добавила еще тише, почти неслышно: — Но не более, чем мне.

Она взяла перо, оперлась щекой на левую руку и стала писать.

«Возлюбленный отец мой! Милосердный друг!

Зачем Вы покинули меня, когда я хотела следовать за Вами ? Почему не вернулись, когда буря уносила Вас в море, а я кричала Вам с берега: «Вы не знаете, что я его люблю!»

Тогда еще было не поздно, я уехала бы с Вами, я была бы спасена!

Но Вы покинули меня, и я погибла.

Такова была воля рока.

Не хочу оправдываться, не хочу напоминать Вам слова, которые Вы, протянув руку к распятию, произнесли у смертного одра князя Караманико, когда он настаивал и я сама настаивала, чтобы я стала Вам супругой. Нет, для меня не существует оправданий, но я знаю Ваше сердце. Милосердие вовеки пребудет более великим, чем грех.

Преследуемая тем же роком, я пала во мнении людей и в отношении политическом и ныне покидаю Неаполь, разделяя судьбу несчастных изгнанников; среди них, о добрый мой судия, нет никого несчастнее меня; я еду во Францию.

Последние минуты перед моим изгнанием принадлежат Вам, так же как Вам будут принадлежать последние часы моей жизни. Оставляя родину, я думаю о Вас; о Вас я буду думать, покидая этот мир.

Объясните необъяснимую загадку: сердце мое не устояло, душа осталась чистой; Вы и поныне обладаете лучшей частью моего существа.

Слушайте, друг мой! Слушайте, отец!

Я бегу от Вас не столько из любви к человеку, за кем я следую, сколько оттого, что мне стыдно взглянуть Вам в глаза. За него я готова отдать свою земную жизнь, за Вас я отдала бы спасение в мире ином. Куда ни забросит меня судьба, Вы будете знать об этом. Если Вам потребуется моя преданность, позовите меня: я вернусь, чтобы упасть к Вашим ногам.

А теперь позвольте мне просить Вас за невинное создание, которое не только не знает, что обязано своей жизнью греху, но и вообще еще не знает, что живет. Оно может оказаться на земле в полном одиночестве. Его отец солдат, он может быть убит; его мать в отчаянии, она может умереть. Обещайте мне что, пока Вы живы, мое дитя не будет сиротой.

Я не увожу с собой ни одного дуката из денег, помещенных в банке Беккеров. Надо ли Вам говорить, что я совершенно невиновна в их смерти и перенесла бы любые пытки, но не вымолвила бы ни слова им во вред! Из этих денег, в случае моей смерти, отдайте сколько сочтете нужным ребенку, которого я Вам завещаю.

После того как я высказала все это, можете поверить, обожаемый отец мой, я сказала все, и больше говорить мне нечего. Душа моя переполнена, голова раскалывается. Я пишу Вам, а мне кажется, будто я вижу Вас снова, и я заново переживаю в сердце своем те восемнадцать лет, на протяжении которых Вы проявили ко мне такую доброту, я простираю к Вам руки как к Господу Богу, коему поклоняются, чьи заветы попирают, но все же стремятся к нему всей душой. О, зачем Вы не здесь, а за двести льё от меня! Я чувствую, что бросилась бы к Вам, припала бы к Вашему сердцу, и ничто не могло бы меня оторвать от него.

Но что бы ни творил Господь, он творит ко благу нашему. В глазах людей я теперь не только неблагодарная жена, но еще и мятежная подданная, и мне надо расплачиваться сразу и за то, что загублено Ваше счастье, и за то, что поставлена под сомнение Ваша верность королю. Мой отъезд послужит Вам оправданием, мое бегство Вас обелит, и Вам следует сказать: «Нечего удивляться, что, изменив мужу, она изменила и своему монарху «.

Прощайте, друг мой, прощайте, отец! Если Вам захочется представить себе мои страдания, вспомните, сколько выстрадали Вы сами. Вы испытываете лишь боль, и угрызения совести.

Прощайте, если Вы хотите меня забыть и я Вам не нужна!

Но если когда-либо я Вам понадоблюсь — до свидания!

Ваша преступная, но никогда не теряющая веры в Ваше милосердие дочь

Луиза».

Когда Луиза дописывала последнюю строку, вошел Сальвато. Заслышав его шаги, она обернулась и протянула ему письмо; но он заметил, что бумага залита слезами, и, поняв, как тяжело ей будет, если он станет читать, отвел ее руку. Она оценила эту деликатность.

— Спасибо, мой друг, — сказала она.

Затем она сложила письмо, запечатала и надписала адрес.

— А теперь подумаем, как переслать это письмо кавалеру Сан Феличе. Ведь вы понимаете, не правда ли, надо, чтобы он получил его.

— Очень просто, — отозвался Сальвато. — У коменданта Массы есть пропуск. Я одолжу у него этот пропуск и сам отнесу письмо к кардиналу с просьбой переправить его в Палермо, причем объясню, насколько важно, чтобы оно достигло цели.

Присутствие Сальвато было необходимо Луизе как воздух. Пока он был рядом, его голос отгонял осаждавшие ее призраки. Но, по ее же словам, крайне важно было, чтобы письмо дошло до кавалера.

Сальвато вскочил в седло. Помимо пропуска, Масса послал с ним человека, который нес перед ним белый флаг, так что Сальвато без всяких происшествий добрался до лагеря кардинала.

Руффо еще не ложился. Он велел просить Сальвато, едва узнал имя посетителя.

Кардиналу оно было известно, он знал, какие чудеса отваги совершал молодой человек во время осады Неаполя. Руффо сам был смелым человеком и уважал храбрецов.

Объяснив причину своего посещения, Сальвато добавил, что желал явиться лично не только заботясь о сохранности письма, но и ради того, чтобы познакомиться с необыкновенным человеком, свершившим дело восстановления монархии. Хотя сам он почитает реставрацию злом, все же не может не признать, что в роли победителя кардинал проявил умеренность и предложил великодушные условия мира.

Кардинал выслушал эти комплименты, по всей видимости ласкавшие его самолюбие, и взглянул на принесенное Сальвато письмо. Увидев адрес кавалера Сан Феличе, он невольно вздрогнул.

— Это письмо, случайно, не от жены кавалера? — спросил он.

— Да, от нее, ваше преосвященство.

Кардинал прошелся по комнате с озабоченным видом. И вдруг, остановившись перед Сальвато, он спросил:

— Эта дама вас интересует?

Сальвато не удержался от жеста изумления.

— О, я спрашиваю не из пустого любопытства, — снова заговорил кардинал, — и сейчас вы в этом убедитесь. К тому же я священник, и доверенная мне тайна будет сохранена так же свято, как на исповеди.

— Бесконечно, ваше преосвященство!

— В таком случае, господин Сальвато, позвольте мне в знак восхищения вашей доблестью шепнуть вам, что занимающая вас особа жестоко скомпрометирована и, если она находится в городе и ее безопасность не подпадает под условия договора о капитуляции фортов, надо немедленно препроводить ее в Кастель делл'Ово или в Кастель Нуово и найти средство пометить дату ее прибытия пятью или шестью днями ранее.

— А в противном случае, ваше преосвященство, следует ли ей чего-либо опасаться?

— Нет, моя подпись послужит ей, надеюсь, достаточной охраной. Но в любом случае примите все меры, чтобы она погрузилась на корабль в числе первых. Знайте, что весьма могущественная особа желает ее смерти.

Сальвато побледнел как полотно.

— Синьора Сан Феличе не покидала Кастель Нуово с самого начала осады. Следовательно, на нее распространяются условия договора, подписанного генералом Массой и вашим преосвященством, — произнес он глухо. — Но я все-таки весьма признателен вам, господин кардинал, за ваш совет и приму его к сведению.

Поклонившись, он хотел удалиться, но Руффо удержал его за плечо.

— Еще одно слово, — промолвил он.

— Слушаю, ваше преосвященство, — отвечал молодой человек.

Было ясно, что кардинал хочет что-то сказать, но колеблется: в его душе происходит борьба.

Наконец первоначальное побуждение взяло верх.

— В ваших рядах есть человек, который мне не друг, но я уважаю его за храбрость и ум. Я хотел бы спасти его.

— Этот человек приговорен к смерти? — спросил Сальвато.

— Как и супруга кавалера Сан Феличе, — отвечал кардинал.

Сальвато почувствовал, как на лбу его выступает холодный пот.

— И оба одной и той же персоной? — выговорил он.

— Одной и той же, — отозвался кардинал.

— И, по словам вашего преосвященства, это персона весьма могущественная?

— Разве я так сказал? Я оговорился, следовало сказать всемогущая.

— Я жду, ваше преосвященство, когда будет назван человек, кому вы оказываете честь своим уважением и кого берете под свое покровительство.

— Франческо Караччоло.

— И что я должен ему сказать?

— Скажите ему что хотите; но вам я говорю, что жизнь его под угрозой или, вернее, не будет в безопасности до тех пор, пока он не окажется за пределами королевства.

— Благодарю ваше преосвященство от его имени, — сказал Сальвато. — Все будет сделано согласно вашему желанию.

— Подобный секрет можно доверить только такому человеку, как вы, господин Сальвато. И притом лишь тогда, когда знаешь, что нет нужды просить этого человека о молчании, настолько ясно он понимает значение открывшейся ему тайны.

Сальвато поклонился.

— Имеются ли у вашего преосвященства еще какие-нибудь указания?

— Только одно.

— Какое же?

— Берегите себя, генерал. Самые храбрые мои люди, видевшие вас в сражении, говорят о вашей безрассудной отваге. Ваше письмо будет доставлено кавалеру Сан Фели-че, даю в том слово.

Сальвато понял, что аудиенция окончена. Он еще раз поклонился, вышел и поскакал обратно к Кастель Нуово, предшествуемый человеком с белым флагом и погруженный в глубокую задумчивость.

Но не доезжая крепости, он остановился у Мола, прыгнул в лодку и велел грести к военной гавани, где укрывался Караччоло со своей флотилией.

Моряки рассеялись кто куда, только несколько человек из тех, кто покидает свое судно лишь в последней крайности, оставались на борту.

Сальвато приблизился к канонерской лодке, на которой находился Караччоло во время сражения 13 июня.

На палубе было всего три человека, в том числе старшина, старый моряк, проделавший с адмиралом все кампании.

Сальвато окликнул его и расспросил.

Оказалось, что Караччоло, видя, что кардинал не вступает с ним в прямые переговоры, а с другой стороны, что условия капитуляции фортов его не коснулись, рано утром переоделся в крестьянское платье и высадился на берег, причем сказал, чтобы за него не беспокоились: до того времени, когда можно будет покинуть королевство, он найдет убежище у одного из своих арендаторов, в чьей преданности не сомневается.

Сальвато вернулся в Кастель Нуово, поднялся к Луизе и нашел ее сидящей за столом, с опущенной на руки головой и в той же позе, в какой он ее оставил.

CLXI. АНГЛИЙСКИЙ ФЛОТ

Читатель помнит, что неаполитанские изгнанники, те, кто счел ссылку более безопасной, нежели дальнейшее пребывание в городе, должны были погрузиться на суда, направляющиеся в Тулон, утром 24 июня.

Действительно, всю ночь с 23 на 24-е маленький флот из тартан, фелук, баланселл, груженных продовольствием, собирался в одном месте у набережной. Но ветер дул с запада, и суда не могли выйти в открытое море.

Едва лишь начало светать, беглецы высыпали на башни Кастель Нуово и стали ждать попутного ветра и сигнала к погрузке на суда. Родственники и друзья столпились на набережной и обменивались знаками с отъезжающими, махая носовыми платками.

Среди этих машущих рук, мелькающих платков можно было различить группу из трех неподвижных фигур; эти люди никому не делали знаков, хотя один из них явно высматривал кого-то в толпе на берегу.

То были Луиза, Сальвато и Микеле.

Сальвато и Луиза стояли плечом к плечу, казалось, они одни на целом свете, видят только друг друга и не имеют никакого отношения к этой кишащей на набережной толпе.

Микеле же искал двух женщин: свою мать и Ассунту. Через некоторое время он узнал старушку, но Ассунта не показывалась, то ли потому, что отец и братья помешали ей прийти на это последнее свидание, то ли горе ее было так сильно, что она боялась не вынести его, еще раз взглянув на Микеле; напрасно его острый взгляд вглядывался вдаль, осматривая все от первых домов на улице Пильеро до Иммаколателлы.

Но внезапно его внимание было отвлечено от столь притягательного для него предмета; как и все прочие, он стал смотреть в сторону открытого моря.

И в самом деле, из-за Капри, далеко на горизонте, показались многочисленные паруса. Подгоняемые попутным ветром, они приближались и росли на глазах.

Первая мысль несчастных беженцев была, что это идет на помощь Неаполю франко-испанский флот, и они уже начали жалеть, что поторопились подписать мирный договор. Однако никто не посмел заикнуться об его отмене; впрочем, может быть, такая мысль — ведь и в лучших умах зарождаются дурные мысли — мелькнула и угасла в чьей-нибудь голове, так и не будучи никому высказанной.

Но бесспорно, что с наибольшим беспокойством, с подзорной трубой в руках, следил с балкона своего дома за приближением неизвестных кораблей кардинал Руффо.

Дело в том, что этим утром он получил доставленные по суше два письма, от короля и от королевы; некоторые места из них мы приводим ниже.

Читатели могут сами убедиться, что письма эти не могли не повергнуть кардинала в величайшее смущение.

«Палермо, 20 июня 1799 года.

Мой преосвященнейший!

Ответьте мне на вопрос, который камнем лежит на моем сердце, хотя, откровенно говоря, я считаю, что этого быть не может. Здесь ходят слухи, будто Вы заключили мирный договор с замками и на его основании всем мятежникам — даже Караччоло, даже Мантонне — дозволяется целыми и невредимыми выехать из города и удалиться во Францию. Как Вы понимаете, я не верю ни одному слову из этих досужих вымыслов. Поскольку Господь Бог дарует нам освобождение, было бы безумием оставить жизнь этим взбесившимся гадам, в особенности Караччоло, коему знакомы все углы и закоулки на наших берегах. Ах, если бы я мог войти в Неаполь с двенадцатью тысячами обещанных мне русских солдат, которым этот разбойник Ту гут, наш заклятый враг, помешал пройти в Италию! Тогда я делал бы что хотел. По слава завершения всего дела выпадает на Вашу долю и на долю наших бравых крестьян, воевавших с помощью одного лишь Господа нашего и безграничного его милосердия.

Фердинанд Б.»

А вот письмо королевы. Как и послание короля, мы даем его в буквальном переводе, не меняя ни единого слова.

В этих строках распознаешь все то же лицемерие и то же упорство.

«Я пишу Вашему преосвященству не всякий день, хотя горячее желание моего сердца именно таково. Уважая многочисленные и тяжкие труды Ваши, я заверяю Вас в самой живой моей признательности за обещание милосердия и призывы к послушанию, на которые не захотели откликнуться мятежники, закоренелые в своем упрямстве; последнее весьма меня печалит ввиду тех бедствий, которые произойдут от сего неисправимого злонравия. Но для Вас это должно становиться с каждым днем все более убедительным доказательством, что, имея дело с подобными людьми, нельзя питать надежды на их раскаяние.

Одновременно с этим письмом прибудет, возможно, Нельсон со своей эскадрой. Он объявит республиканцам повеление сдаваться без всяких условий. Говорят, Караччоло ускользнет из наших рук. Это весьма бы меня огорчило, ибо подобный разбойник представлял бы ужасающую опасность для священной особы его величества. Посему я желала бы, чтобы предатель был лишен всякой возможности чинить зло.

Я хорошо понимаю, как тягостны должны быть для Вашего сердца все ужасы, о которых Вы рассказываете Его Величеству в письме от 17-го сего месяца; но, по моему разумению, мы сделали все, что могли, и проявляем, пожалуй, излишнее милосердие к бунтовщикам; вступая с ними в переговоры, мы только унизим себя без всякой пользы. Повторяю, можно начать переговоры с замком Сант 'Эльмо, находящимся в руках французов, но если остальные два замка немедленно не сдадутся по требованию Нельсона, причем не сдадутся безоговорочно, они будут взяты силою и виновные получат по заслугам.

Одной из первых и самых необходимых мер должно быть заключение кардинала-архиепископа в монастырь Монте-верджине или какой-нибудь другой, лишь бы он находился за пределами своего диоцеза. Вы понимаете, что он не может оставаться долее пастырем стада, кое лживыми побасенками тщился увлечь на гибельные тропы, ни продолжать совершать таинства, которыми он так злоупотребил. Словом, невозможно оставаться епископом Неаполитанским тому, кто вел столь недостойные речи и обратил свое служение во зло.

Пусть не забывает Ваше преосвященство, что имеется еще немало такого же рода епископов. Есть еще делла Торре, Натале из Вико Эквензе; есть и Россини, невзирая на его «Те Deum „, — он должен быть отлучен от места по причине своего пастырского послания, отпечатанного в Таранто; также и многие другие признанные мятежники не могут более стоять во главе своих церквей, как и те три епископа, которые лишили сана бедного священника, чье преступление состояло лишь в том, что он воскликнул: «Да здравствует король!“ Это подлые монахи и мерзкие церковники; ими возмущаются даже французы, и я настаиваю на наказании их, ибо религия оказывает влияние на общественное мнение, а какое же доверие могут питать народы к священникам, мнимым пастырям народным, если те восстают против короля?Посудите сами, сколь пагубным для народа было бы зрелище того, как предатели, бунтовщики и отступники продолжают пользоваться своими священными полномочиями.

Не говорю Вам того, что имеет касательство до Неаполя, ибо Неаполь еще не наш. Все, кто оттуда прибывает к нам, рассказывают о разных ужасах. Поистине мне это весьма тяжко. Но что тут поделаешь? Я пребываю в тревоге, каждую минуту ожидая вести о том, что Неаполь взят и порядок восстановлен. Когда это свершится, я сообщу Вам свои соображения, как всегда доверяя уму, талантам и знаниям Вашего преосвященства, — знаниям, таланту и уму, которые с течением времени все более меня восхищают, ибо лишь они позволили Вам предпринять и со славою исполнить неслыханное дело: без денег, без армии отвоевать утраченное нами королевство. Ныне Вашему преосвященству остается выполнить дело еще более славное, а именно перестроить королевство на основании истинного и прочного умиротворения; и, отдавая справедливость моему верному народу, с чувством благодарности к нему, я предоставляю преданному сердцу Вашего преосвященства взвесить все, что произошло за последние полгода, и решить, что следует делать: я полагаюсь на Вашу проницательность.

Супруги Гамильтон сопровождают лорда Нельсона в его плавании.

Вчера я виделась с сестрою Вашего преосвященства и братом Вашим Пене Антонио: он пребывает в совершенном здравии.

Можете не сомневаться, Ваше преосвященство, признательность моя к Вам столь велика, что простирается на всех Ваших близких.

С преисполненным благодарности сердцем, остаюсь Вашим истинным и вечным другом,

Каролина. 20 июня 1799 года».

Получив два эти письма, вслед за которыми появился английский флот, кардинал подумал, что ему предстоит столкновение с Нельсоном по вопросу о мирном договоре; патриоты же, увидев, что новый корабль, несущий героя Абукира, поднял флаг Великобритании, напротив, обрадовались, ибо они больше доверяли английскому адмиралу, чем Руффо, и предпочитали иметь дело с великой нацией, чем с шайкой бандитов.

Как только Нельсон выбросил красный вымпел, отметив это пушечным выстрелом, от его борта — то можно было различить с берега сквозь окутавший судно дым — отделился адмиральский ял. В нем сидели десять гребцов, два офицера и старшина; ял направился прямо к мосту Магдалины, так что у кардинала не оставалось сомнений, что офицеры едут именно к нему.

Действительно, ял пришвартовался у Маринеллы.

Заметив, что офицеры расспрашивают о чем-то бродивших по набережной лаццарони, и догадываясь, что они ищут его резиденцию, кардинал выслал навстречу своего секретаря Саккинелли, приглашая прибывших к себе.

Вскоре ему доложили о прибытии капитанов Болла и Трубриджа, и оба офицера вошли в кабинет с присущим англичанам чопорно-самонадеянным видом. Высокое положение кардинала Руффо в католической церковной иерархии ничуть не умерило их заносчивости, поскольку оба они были протестантами.

Пробило четыре часа пополудни.

Трубридж, как старший по чину, приблизился к кардиналу — тот в свою очередь сделал шаг ему навстречу — и передал Руффо толстый пакет, украшенный большой красной печатью с английским государственным гербом.[67]

Приняв заданный посланными тон, кардинал слегка поклонился, сломал красную печать и прочел следующее:

«На борту „Громоносного“ [68], в три часа пополудни,

Неаполитанский залив.

Ваше преосвященство, милорд Нельсон просил меня сообщить Вам, что он получил от капитана Фута, командира фрегата «Sea-Horse», копию договора о капитуляции, который Ваше преосвященство сочли уместным заключить с комендантами Ка-стель Сант 'Эльмо, Кастель Нуово и Кастель делл 'Ово, и что он совершенно не одобряет этот договор и полон решимости не оставаться нейтральным, имея те значительные силы, коими он имеет честь командовать. Вследствие вышеизложенного милорд направил к Вашему преосвященству капитанов Трубриджа и Болла, командующих кораблями Его Британского Величества «Каллоден „ и «Александр“. Эти капитаны полностью осведомлены относительно взглядов милорда Нельсона и будут иметь честь объяснить их Вашему преосвященству. Милорд надеется, что Ваше преосвященство разделит его мнение и завтра на рассвете можно будет действовать в согласии с Вами.

У обоих не может быть иной цели, как принудить общего врага к повиновению и отдать мятежных подданных на милость Его Сицилийского Величества.

Честь имею оставаться покорнейшим и преданнейшим слугой Вашего преосвященства.

У. Гамильтон,

чрезвычайный и полномочный посланник Его Британского Величества при Его Сицилийском Величестве».

Руффо был готов к возражениям, но все же никак не ожидал, что они могут быть выражены в такой безапелляционной и дерзкой форме.

Он перечел письмо, написанное по-французски, то есть на языке дипломатии; кроме всего прочего, оно было подписано именем сэра Уильяма со всеми титулами, дабы подчеркнуть, что тот высказывается не только от имени Нельсона, но и от имени Англии.

Когда кардинал, как уже было сказано, перечитал письмо, капитан Трубридж, слегка наклонив голову, спросил:

— Ваше преосвященство прочитали?

— Да, сударь, прочитал, — ответил кардинал, — но, признаюсь, не понял.

— Из письма сэра Уильяма вашему преосвященству должно быть ясно, что мы с капитаном Боллом полностью в курсе намерений милорда и можем ответить на все вопросы, какие вы нам соблаговолите задать.

— Я задам только один вопрос, сударь. Трубридж слегка поклонился.

— Лишен ли я звания главного наместника и назначен ли на мое место милорд Нельсон?

— Нам неизвестно, смещены ли ваше преосвященство с поста главного наместника и назначен ли на это место милорд Нельсон, но мы знаем, что милорд Нельсон получил распоряжения от их королевских величеств и имел честь сообщить о своих намерениях вашему преосвященству и что на случай, если возникнут какие-либо затруднения, он имеет под своим началом двенадцать линейных кораблей, которые окажут ему поддержку.

— Больше вам нечего сообщить мне, сударь, от имени милорда Нельсона?

— Напротив. Нам велено получить от вашего преосвященства решительный ответ на следующий вопрос: может ли милорд Нельсон рассчитывать на сотрудничество с вашим преосвященством в случае возобновления военных действий против мятежников?

— Прежде всего, господа, никаких мятежников больше не существует, поскольку мятежники покорились моей власти; а поскольку нет мятежников, нет смысла против них выступать.

— Милорд Нельсон предвидел эту тонкость. Я позволю себе от его имени поставить вопрос иначе: в случае если милорд Нельсон выступит против тех, с кем вы заключили договор, будет ли ваше преосвященство действовать заодно с ним?

— Ответ будет столь же ясен, как и вопрос, сударь. Ни я, ни мои люди не выступят против тех, с кем я заключил договор. Более того, я буду изо всех сил противиться нарушению подписанного мною договора о капитуляции.

Английские офицеры переглянулись. Было ясно, что именно такого ответа они и ожидали, затем и явились сюда. Кардинал почувствовал, что весь дрожит от гнева.

Но он подумал: дело принимает настолько серьезный оборот, что нельзя допускать ни малейших неясностей; значит, объяснение с Нельсоном необходимо.

— Предвидел ли милорд Нельсон такой случай, что я пожелаю иметь с ним беседу, а если да, уполномочены ли вы, господа, проводить меня на борт его судна?

— Милорд Нельсон ничего не сказал нам на этот счет, господин кардинал; но у нас есть основания думать, что визит вашего преосвященства для него всегда честь и удовольствие.

— Господа, ничего другого я и не ожидал от вашей учтивости. Если вам угодно, я готов хоть сейчас следовать за вами.

И он указал офицерам на выход.

— Это мы готовы следовать за вашим преосвященством. Угодно ли вам будет показать дорогу?

Кардинал быстрым шагом спустился по лестнице, ведущей во двор, и, выйдя прямо на берег, знаком подозвал лодку.

Как только она подошла достаточно близко, кардинал прыгнул в нее легко, словно юноша, и уселся на почетном месте между обоими офицерами.

Прозвучала команда: «Весла на воду!», десять пар весел опустились в воду, и лодка птицей понеслась по волнам.

CLXII. ЛЕСБИЙСКАЯ НЕМЕЗИДА

На кардинале была его пурпурная мантия.

Нельсон, с приставленной к единственному глазу подзорной трубой стоявший на палубе «Громоносного», узнал по ней гостя и велел приветствовать его салютом из тридцати пушечных выстрелов.

Очутившись у почетного трапа, кардинал увидел Нельсона, который ожидал его на первой ступеньке.

Оба раскланялись, но не могли обменяться ни словом.

Нельсон не говорил ни по-итальянски, ни по-французски, кардинал понимал английский язык, но говорить на нем не умел.

Нельсон указал кардиналу путь в свою каюту. Там находились сэр Уильям и Эмма Лайонна.

Кардинал вспомнил фразу из письма королевы: «Супруги Гамильтон сопровождают Нельсона в его плавании».

Вот как было дело.

Капитан Фут, посланный кардиналом в Палермо с текстом договора о капитуляции, повстречал у Липарских островов английский флот и, узнав по вице-адмиральскому вымпелу корабль Нельсона, направился к нему.

Нельсон, со своей стороны, узнав «Sea-Horse», приказал лечь в дрейф.

Капитан Фут сошел в шлюпку и был доставлен на борт «Громоносного». Линейный корабль «Авангард» оказался так поврежден в сражениях, что не мог продолжать плавание, особенно в предвидении будущих битв, поэтому, как мы уже говорили, Нельсон перенес свой вымпел на другой корабль.

Фут не ожидал встретиться с адмиралом и не снял копии с договора о капитуляции, но он его подписывал, а значит, внимательнейшим образом прочитал и даже принял участие в его обсуждении; стало быть, он не только мог сообщить Нельсону о факте капитуляции, но и пересказать договор подробно, в тех самых выражениях, в каких он был составлен.

Фут заметил, что с первых же слов лицо адмирала омрачилось. Да и могло ли быть иначе? Ведь Нельсон по настоянию королевы уклонился от выполнения приказа адмирала Кейта, приказавшего ему двигаться навстречу французскому флоту и принять бой с ним. Вместо этого он на всех парусах плыл к Неаполю, чтобы доставить кардиналу Руффо распоряжение их королевских величеств ни под каким видом не вступать в переговоры с республиканцами, и вот на трети пути узнает, что он опоздал и договор о капитуляции подписан два дня тому назад!

Коль скоро подобный случай не был предусмотрен, Нельсону следовало получить новые распоряжения. Поэтому он приказал Футу как можно быстрее плыть в Палермо, а сам решил лечь в дрейф и ждать его возвращения в течение суток.

Капитан Фут поспешил на свой корабль, и пять минут спустя «Sea-Horse» уже разрезал волны с отменной стремительностью, достойной мифического животного, чье имя он носил.

В тот же вечер он бросил якорь на рейде Палермо.

Королева в это время пребывала на вилле Фаворита, приблизительно в одном льё от города, который сам называл себя Счастливым.

Едва ступив на берег, капитан сел в экипаж и велел везти себя в Фавориту.

Небо казалось лазурным ковром, расшитым звездами; луна лила потоки серебристого света на восхитительную долину, тянущуюся вплоть до Кастелламмаре.

Прибыв на место, капитан назвал свое имя и велел доложить, что он прибыл из Неаполя и привез важные новости.

Королева наслаждалась прогулкой в обществе леди Гамильтон: подруги отправились на берег подышать двойной свежестью — ночи и моря.

Король был на вилле один.

Фут знал, какое влияние имеет королева на своего супруга, и уже заколебался было, не следует ли отправиться за ней, но тут появился посланный от Фердинанда и объявил капитану, что король, узнав о его прибытии, ждет его.

Выбора не оставалось — приглашение короля было равнозначно приказу. Капитан вошел к Фердинанду.

— Так это вы, капитан, — произнес король, узнав его. — Говорят, вы привезли вести из Неаполя. Надеюсь, добрые вести?

— Превосходные, ваше величество, во всяком случае на мой взгляд, ибо я привез вам известие, что война окончена, Неаполь взят, и через два дня в вашей столице не останется ни одного республиканца, а через неделю в вашем королевстве — ни одного француза.

— Как вы сказали? — отозвался Фердинанд. — Ни одного француза в моем королевстве — это хорошо; чем дальше мы будем от этих бешеных скотов, тем лучше. Но ни одного патриота в Неаполе! А куда же они денутся? На дно морское?

— Отнюдь нет, ваше величество, они на всех парусах поплывут в Тулон.

— Черт побери, вот уж что мне совершенно безразлично! Лишь бы от них избавиться. По мне ничего лучшего и не надо! Но предвижу, что королева будет недовольна. И потом, почему их отправят в Тулон, а не посадят на разные сроки в неаполитанские тюрьмы?

— Потому что кардинал вынужден был пойти на заключение с ними договора о капитуляции.

— Кардинал подписал договор о капитуляции после наших к нему писем? А на каких условиях?

— Государь, вот конверт, содержащий копию договора, по всей форме заверенную кардиналом.

— Передайте его сами королеве, капитан, я за такие дела не берусь. Проклятье! Не хотел бы я быть на месте того бедняги, который первым попадется ей на глаза после того, как она прочитает вашу депешу!

— Кардинал показал нам свои чрезвычайные полномочия главного наместника, и, увидев эти документы, мы тогда же подписали договор вместе с ним.

— Значит, вы его тоже подписали?

— Да, государь. Я от имени Великобритании, господин Белли от имени России и Ахмет-бей от имени Порты.

— И вы ни для кого не сделали исключения, когда обещали им не преследовать бунтовщиков?

— Нет.

— Ах, черт! Даже Караччоло не исключили? Даже Сан Феличе?

— Никого.

— Дорогой капитан, я велю заложить карету и уеду в Фикудзу, выпутывайтесь как знаете. Всеобщая амнистия после такого мятежа! Где это слыхано? Что скажут мои лаццарони, если не повесить им на забаву хотя бы дюжину республиканцев? Они решат, что я неблагодарный.

— А кто мешает их повесить? — послышался властный голос Каролины. Узнав, что к королю только что прибыл какой-то английский офицер, привезший вести из Неаполя, она направилась в апартаменты мужа, незаметно вошла и услышала высказанное Фердинандом сожаление.

— Господа наши союзники, сударыня, которые подписали договор о мире с мятежниками и, по-видимому, гарантировали им жизнь.

— Кто посмел это сделать? — прошипела королева с такой яростью, что слышно было, как у нее скрипнули зубы.

— Кардинал, государыня, — спокойно и уверенно отвечал капитан Фут, — и мы вместе с ним.

— Кардинал! — королева искоса взглянула на мужа, как бы говоря: «Видите, что натворил ваш ставленник!»

— Его преосвященство, — продолжал капитан, — просит ваше величество ознакомиться с документом о капитуляции.

С этими словами он протянул королеве конверт.

— Хорошо, сударь, — сказала она. — Мы благодарим вас за труды.

И она повернулась к капитану спиной.

— Простите, государыня, — продолжал Фут все так же невозмутимо. — Я только наполовину исполнил свою миссию.

— Расправляйтесь же поскорее со второй половиной, сударь, вы понимаете, как мне не терпится прочитать эту любопытную бумагу.

— Я буду как нельзя более краток, государыня. Вблизи Липарских островов я встретил адмирала Нельсона. Я пересказал ему условия капитуляции. Он велел мне получить указания у вашего величества и немедленно доставить их ему.

С первых же слов королева обернулась к английскому капитану и стала жадно слушать.

— Вы встретили адмирала? — вскричала она. — Он ждет моих указаний? Ну, тогда еще не все потеряно. Пойдемте со мною, государь!

Но напрасно она искала глазами короля: тот исчез.

— Что ж, — пожала она плечами. — Чтобы сделать то, что мне только и остается, я не нуждаюсь ни в чьей помощи! — И, обращаясь к Футу, она прибавила: — Через час, капитан, вы получите наш ответ.

Королева вышла.

Спустя минуту в покоях дворца послышался ее яростный звонок.

На зов прибежала дежурная фрейлина, маркиза Сан Клементе.

— Объявляю вам добрую весть, дорогая маркиза: вашего друга Николино не повесят.

Впервые, говоря с маркизой, королева намекнула на любовь своей фрейлины.

Та не ожидала такого удара, и на миг у нее перехватило дыхание. Но она была не из тех, кто оставляет подобные замечания без ответа.

— Я прежде всего поздравляю с этим себя, — парировала маркиза, — а затем поздравляю и ваше величество. Убийство или повешение какого бы то ни было человека из рода Караччоло способно ужасающе запятнать любое царствование.

— Но не в том случае, когда он бьет по щекам королеву, ибо тогда он опускается до уровня крючника [69], и не тогда, когда он затевает козни против короля, ибо при этом он роняет себя до положения предателя.

— Я полагаю, ваше величество, что вы не для того оказали мне честь призвать меня к своей особе, чтобы завязать со мною дискуссию на историческую тему? — отвечала маркиза Сан Клементе.

— Нет, — промолвила королева. — Я велела вас позвать, чтобы известить, что, если вам угодно лично поздравить своего любовника, ничто вас здесь не удерживает…

Маркиза Сан Клементе поклонилась в знак согласия.

— … и еще для того, чтобы вы передали леди Гамильтон, что я жду ее к себе сию же минуту.

Маркиза вышла. Королева услышала, как она велела лакею позвать Эмму Лайонну.

Быстро подойдя к двери, Каролина гневным рывком распахнула ее.

— Почему вы перекладываете на другое лицо приказание, которое я дала вам, маркиза? — закричала она пронзительным голосом, означавшим, что ею овладел припадок гнева.

— Потому что, не состоя более на службе у вашего величества, я имею право не получать приказаний от кого-либо, даже от королевы.

И маркиза исчезла в глубине коридора.

— Наглая! — закричала Каролина. — О, если я не отомщу, то умру от ярости!

Вбежав в комнату, Эмма Лайонна увидела, что королева катается по дивану и яростно кусает подушки зубами.

— Ах, Боже мой!.. Что с вашим величеством? Что случилось?

Услышав ее голос, королева стремительно вскочила со своего ложа и, как пантера, бросилась на шею прекрасной англичанке.

— Что случилось, Эмма? Случилось то, что, если ты мне не поможешь, мое королевское достоинство будет навеки попрано и мне останется только вернуться в Вену и доживать свой век как рядовая австрийская эрцгерцогиня!

— Боже правый! А я-то прибежала к вашему величеству такая радостная! Мне сказали, что все кончено, Неаполь взят, и я уже собиралась написать в Лондон, чтобы нам прислали самые модные и нарядные бальные платья для празднеств по случаю вашего возвращения!

— Празднеств? Если бы их устроили по случаю нашего возвращения, их можно было бы назвать балами позора! Вот уж, поистине, праздник! Проклятый кардинал!

— Как, государыня! — воскликнула Эмма. — Значит, ваше величество так разгневались на кардинала?

— О, если бы ты знала, что наделал этот лжесвященник!

— Он не мог сделать ничего такого, что давало бы вам право самой губить вашу красоту. Что это за пятна на ваших прекрасных руках? Это следы ваших зубов, позвольте мне уничтожить их прикосновением моих губ. Что за слезы на ваших прекрасных глазах? Позвольте мне осушить их моим дыханием. Что за кровоточащие укусы на ваших устах? Дайте, я выпью эту кровь поцелуями. О, злая королева, милосердная ко всем, кроме самой себя!

И, говоря так, леди Гамильтон покрывала поцелуями руки Каролины, потом ее глаза, потом губы.

Королева бурно задышала, будто к ее гневу прибавилось другое чувство, столь же могучее, но более сладостное.

Она обвила руками шею Эммы и увлекла ее на канапе.

— О да, ты единственная, кто меня любит! — проговорила она, с каким-то неистовством возвращая Эмме ее ласки.

— И люблю вас за всех, — отвечала та, полузадушенная объятиями королевы, — верьте мне, моя августейшая подруга!

— Так вот, если ты меня вправду любишь, пришло время это доказать.

— Приказывайте, дорогая королева, я повинуюсь. Вот все, что я могу ответить.

— Ведь ты знаешь, что произошло, не правда ли?

— Я знаю, что явился какой-то английский офицер и от имени кардинала привез вам договор о капитуляции.

— Смотри! — сказала королева, указывая на измятые клочки бумаги, разбросанные по коврам. — Вот его капитуляция! Как, договариваться с этими негодяями! Гарантировать им жизнь! Дать им корабли для бегства в Тулон! Как будто ссылки достаточно, чтобы наказать за все их преступления! И сделать это, сделать это, — задыхаясь от бешенства, продолжала королева, — когда я письменно приказала никому не давать пощады!

— Даже прекрасному Роккаромана? — спросила Эмма, улыбаясь.

— Роккаромана искупил свою вину, перейдя к нам, — отвечала королева. — Но не об этом речь. Слушай! — продолжала она, вновь прижимая Эмму к своей груди. — У меня остается одна надежда, и, как я уже сказала, это надежда на тебя.

— Но, моя прекрасная королева, — сказала Эмма, отводя рукою волосы Каролины и целуя ее в лоб, — если все зависит от меня, значит, ничего не потеряно.

— От тебя… и от Нельсона, — произнесла королева. Самые уверенные речи не были бы столь красноречивы, как улыбка, которою Эмма ответила на эти слова.

— Нельсон не подписывал договор, — продолжала Каролина. — Надо, чтобы он отказался его ратифицировать.

— Но я думала, что ввиду его отсутствия капитан Фут подписал за него?

— Вот именно! А теперь он скажет, что не давал ему таких полномочий, а значит, капитан Фут не имел права этого делать.

— И что же? — спросила Эмма.

— А то, что ты должна добиться от Нельсона — тебе нетрудно сделать это, чаровница, — добиться, чтобы он поступил с этим договором о капитуляции так же, как поступила я: разорвал его в клочки.

— Попробуем, — промолвила леди Гамильтон с улыбкой сирены. — Но где же Нельсон?

— Крейсирует вблизи Липарских островов, ожидает Фута с моими приказаниями. Ну что ж, их отвезешь ему ты. Как ты думаешь, рад он будет тебя видеть? Станет он оспаривать эти приказания, если они слетят с твоих губок?

— А каковы приказания вашего величества?

— Никаких договоров, никакой пощады. Понятно? Например, какой-нибудь Караччоло, который оскорбил нас, предал меня! Неужели этот человек живым и невредимым уедет, может быть, во Францию, поступит там на службу и вернется, чтобы высадить французов в любом незащищенном уголке королевства! Разве ты, как и я, не хочешь, чтобы он умер?

— Я хочу всего, чего желает моя королева.

— Так вот, твоя королева, хорошо знающая твое доброе сердце, хочет от тебя клятвы не поддаваться ни на какие мольбы, ни на какие заклинания. Дай слово, что, даже если ты увидишь у своих ног матерей, сестер, дочерей осужденных, ты ответишь, как ответила бы я сама: «Нет, нет, нет!»

— Клянусь, дорогая моя королева, быть столь же безжалостной, как вы.

— Прекрасно, это все, что мне надо. О милая владычица моего сердца! Тебе я буду обязана самым дорогим алмазом в моей короне — моим достоинством. Ибо, клянусь тебе в свою очередь, если бы этот позорный договор был соблюден, я никогда не вернулась бы в мою столицу.

— А теперь, — сказала, смеясь, Эмма, — все устроено, кроме одной мелочи. Сэр Уильям не стесняет моей свободы, но все-таки не могу же я совсем одна носиться по морям и явиться к Нельсону без него.

— Это я беру на себя, — отвечала королева. — Я дам ему письмо к Нельсону.

— А что вы дадите мне?

— Во-первых, поцелуй (королева страстно впилась губами в уста Эммы), а потом все, что тебе угодно.

— Хорошо, — сказала Эмма, поднимаясь. — Сочтемся после моего возвращения.

И она церемонно присела перед королевой:

— Ваша покорная служанка будет готова, как только прикажет ваше величество.

— Нельзя терять ни минуты, я обещала этому болвану-англичанину через час дать ответ.

— Увижусь ли я еще раз с королевой?

— Я попрощаюсь с тобой только тогда, когда ты будешь садиться в лодку. Как и предвидела королева, ей без труда удалось уговорить сэра Уильяма взять на себя доставку ее приказа адмиралу, и ровно через час она предложила капитану Футу принять на борт «Sea-Horse» сэра Уильяма.

Сэр Уильям вез ее письменные распоряжения, но настоящий приказ получила между двумя поцелуями Эмма и тем же манером должна была передать его Нельсону.

Королева, как и обещала, рассталась с леди Гамильтон лишь на набережной Палермо и махала ей платком до тех пор, пока судно не растворилось в вечерних сумерках.

Вот таким образом сэр Уильям Гамильтон и Эмма Лайонна оказались на борту «Громоносного».

По письму, полученному кардиналом, читатель может судить, что прекрасная посланница преуспела в своей миссии.

CLXIII. КАРДИНАЛ И АДМИРАЛ

Войдя в каюту английского адмирала, кардинал Руффо быстро оглядел находившуюся там пару.

Сэр Уильям сидел в кресле перед столом, на котором были чернила, перья, бумага, а на этой бумаге валялись клочья разорванного королевой договора о капитуляции.

Эмма Лайонна лежала на канапе и, поскольку стояло жаркое время года, обмахивалась веером из павлиньих перьев.

Нельсон вошел после кардинала, указал ему на кресло, а сам сел напротив него на пушечный лафет — воинственное украшение каюты.

При виде Руффо сэр Уильям встал, но Эмма Лайонна ограничилась легким наклоном головы.

Несмотря на тридцать приветственных пушечных выстрелов, прием, оказанный кардиналу на палубе экипажем корабля, был не слишком вежливым, и, если бы Руффо понимал речь матросов так же хорошо, как книжный язык Попа и Мильтона, он наверняка подал бы адмиралу жалобу за оскорбление своего облачения и своей особы, ибо самое мягкое выражение матросов по его адресу (которое Нельсон, казалось, не услышал) было: «В воду папистского омара!»

Руффо с кисло-сладкой миной приветствовал супругов и обратился к английскому послу:

— Сэр Уильям, рад встретить вас здесь не только потому, что вы послужите — по крайней мере надеюсь на это — переводчиком мне и милорду Нельсону, но и потому, что письмо, которое имела честь направить мне ваша милость, делает причастным к вопросу и вас, и правительство, представляемое вами.

Сэр Уильям поклонился.

— Соблаговолите, ваше преосвященство, сказать милорду Нельсону то, что вам угодно ответить на это письмо, и я почту за честь как можно точнее перевести его милости ответ вашего преосвященства.

— Я отвечу, что если бы милорд прибыл в бухту Неаполя раньше или был бы лучше осведомлен о происшедших здесь событиях, то, вместо того чтобы выразить неодобрение договору о капитуляции, подпис&ч бы его, как я, и вместе со мною.

Сэр Уильям перевел сказанное Нельсону, и тот с улыбкой отрицательно покачал головой.

Это не требовало перевода. Руффо прикусил губу.

— Тем не менее, я продолжаю думать, что милорд Нельсон или ничего не знает, или кто-то подал ему дурной совет. Так или иначе, мне следует просветить его милость в отношении капитуляции.

— Так просветите же нас, господин кардинал. В любом случае это не представит затруднений. Ведь наставление словом и примером входит в ваши обязанности.

— Постараюсь, — отвечал Руффо с тонкой улыбкой, — хотя, к моему сожалению, я говорю с еретиками, а это, сами понимаете, отнимает у меня половину надежды на успех.

Теперь настал черед сэра Уильяма прикусить губу.

— Говорите, мы вас слушаем, — произнес он. Кардинал заговорил по-французски — впрочем, и до сих пор разговор шел только на этом языке, — и начал излагать события 13 и 14 июня. Он рассказал о страшном сражении со Скипани, о том, как оборонялись аббат Тоскано и его калабрийцы, которые предпочли погибнуть, но не сдались. С поразительной точностью пересказал он события день за днем, начиная с 14 июня и вплоть до смертоносной вылазки в ночь с 18-го на 19-е, когда республиканцы заклепали пушки, расположенные у Виллы, уничтожили до последнего человека албанский батальон, завалив трупами улицу Толедо, а сами потеряли лишь какую-то дюжину человек. Он дошел до того момента, когда понял, что необходимо сделать передышку и подписать перемирие, потому что вторичное поражение привело бы санфедистов к полному разброду, а они, надобно признаться, и без того скорее грабители, чем солдаты, умеющие сохранять боевой дух как при удаче, так и при неудаче. Кардинал добавил, что он узнал от самого короля о пребывании в Средиземном море франко-испанского флота и опасался, как бы этот флот не направился к Неаполю, поставив, таким образом, под сомнение все их дело. Ввиду этой угрозы он и поторопился заключить перемирие, ибо желал заполучить форты в свои руки и держать их в боевой готовности для обороны порта. Наконец, прибавил кардинал, завершая свою речь, договор о капитуляции был заключен честно и добровольно с обеих сторон, поэтому следует свято чтить его, а действовать иным путем значило бы нарушить международное право.

Сэр Уильям перевел Нельсону эту длинную речь в защиту нерушимости договоров, но когда он дошел до опасений кардинала увидеть на рейде Неаполя французский флот, Нельсон прервал переводчика голосом, дрогнувшим от оскорбленной гордости:

— Разве господину кардиналу не было известно, что я здесь? Или он полагал, что я позволю французскому флоту захватить Неаполь?

Лорд Гамильтон приготовился перевести слова английского адмирала, но кардинал слушал так внимательно, что, прежде чем посол успел раскрыть рот, Руффо живо возразил:

— Позволили же ваша милость французскому флоту захватить Мальту! Значит, такое могло повториться.

Теперь уже Нельсон начал кусать себе губы; Эмма Лайонна оставалась неподвижной и немой, как мраморная статуя; она уронила свой веер и лежала, опершись на локоть, словно копия Гермафродита Фарнезского. Кардинал взглянул на нее, и ему показалось, что за этой бесстрастной маской прячется гневное лицо королевы.

— Я жду ответа его милости, — холодно сказал кардинал. — Вопрос — это не ответ.

— Я отвечу вместо милорда Нельсона, — отчеканил сэр Уильям. — Короли не заключают договоров с мятежными подданными.

— Может быть, короли не заключают договоров с мятежными подданными, — возразил Руффо, — но если уж мятежные подданные заключили договор со своими королями, долг последних уважать этот договор.

Сэр Уильям перевел этот ответ Нельсону.

— Возможно, это изречение истинно для господина кардинала Руффо, — ответил английский адмирал, — но оно наверняка не является таковым для королевы Каролины. И если господин кардинал, вопреки нашему утверждению, в этом сомневается, можете показать ему клочки договора, разорванного рукою королевы, клочки, подобранные леди Гамильтон на полу в спальне ее величества и доставленные ею на борт «Громоносного». Мне неизвестно, какие распоряжения были даны вашему преосвященству в качестве главного наместника, но вот какие получил я (тут он указал на клочки договора) в качестве адмирала, командующего флотом.

Леди Гамильтон чуть заметно кивнула в знак одобрения, и кардинал окончательно уверился, что на этом совещании она представляет свою августейшую подругу.

Увидев, что Нельсон соглашается с послом, кардинал понял, что бороться ему предстоит не только с Гамильтоном, который не более чем эхо своей жены, но и с этими каменными устами, от имени королевы принесшими смерть и, как сама смерть, немыми; он поднялся, подошел к столу, за которым сидел Гамильтон, развернул один из обрывков договора, в ярости измятого руками королевы, и узнал свою подпись и печать.

— Что вы ответите на это, господин кардинал? — спросил английский посол с насмешливой улыбкой.

— Я отвечу, сударь, — сказал Руффо, — что, будь я королем, я лучше своими руками разорвал бы свою королевскую мантию, нежели договор, подписанный от моего имени человеком, который только что отвоевал для меня мое королевство.

И он презрительно уронил на стол клочок бумаги, который был у него в руках.

— Но, надеюсь, — нетерпеливо возразил посол, — вы, тем не менее, считаете этот договор разорванным не только на бумаге, но и морально?

— Вопреки морали, хотите вы сказать!

Видя, что спор продолжается, но лишь по выражению лиц собеседников судя о его смысле, Нельсон тоже встал с места и обратился к сэру Уильяму:

— Нет нужды вести столь долгую дискуссию. Если мы будем сражаться оружием софизмов и словесных уловок, кардинал, разумеется, возьмет верх над адмиралом. Поэтому, любезный Гамильтон, удовольствуйтесь вопросом к его преосвященству, упорствует ли он в намерении соблюдать договор.

Сэр Уильям по-французски повторил кардиналу этот вопрос. Руффо почти понял Нельсона, но предмет беседы был столь важен, что он не хотел отвечать до тех пор, пока окончательно не убедится в значении слов собеседника. Когда же сэр Уильям особо подчеркнул последние слова адмирала, кардинал с поклоном сказал:

— В договоре, который хочет разорвать ваша милость, участвуют представители союзных держав, я же могу отвечать лишь за себя, и я уже ответил на этот вопрос господам Боллу и Трубриджу.

— И ваш ответ был?.. — спросил сэр Уильям.

— Я поставил свою подпись и отвечаю за нее своей честью. Насколько будет в моих силах, я не позволю запятнать ни то ни другое. Поскольку же почтенные капитаны подписали договор одновременно со мною, я извещу их о намерении милорда Нельсона, и они поступят так, как сочтут нужным. Но в таком деле достаточно одного неточно переданного слова, чтобы изменить смысл всей фразы. Поэтому я буду признателен милорду Нельсону, если он представит мне письменный ультиматум.

Требование кардинала было переведено Нельсону.

— На каком языке должен быть составлен ультиматум, который вы желаете получить? — спросил он.

— На английском, — отвечал кардинал. — Я читаю по-английски, а капитан Белли — ирландец. К тому же я полагаю особо важным, чтобы столь значительный документ был от первой строки до последней написан рукою адмирала.

Нельсон кивнул, показывая, что не видит препятствий к тому, чтобы удовлетворить это пожелание, и отклоненным назад почерком, характерным для людей, которые пишут левой рукой, начертал следующие строки (мы сожалеем, что в бытность нашу в Неаполе, имея перед глазами оригинал, не смогли сделать с него автографию):

«Контр-адмирал Нельсон прибыл 24 июня с британским флотом в бухту Неаполя, где обнаружил, что с мятежниками заключен договор о капитуляции; этот договор, по его разумению, не может выполняться до ратификации его Их Сицилийскими Величествами.

Г.Нельсон».

Посол взял заявление из рук адмирала и приготовился прочесть его вслух кардиналу, но тот знаком показал, что этого не требуется, взял бумагу из рук посла, прочитал, а затем сказал, поклонившись:

— Милорд, теперь мне остается просить у вас последней милости: прикажите доставить меня на берег.

— Соблаговолите, ваше преосвященство, подняться на палубу, — отвечал адмирал, — и те же люди, которые вас сюда привезли, проводят вас обратно.

И он жестом предложил Руффо пройти на лестницу.

Поднявшись по ее ступенькам, кардинал оказался на палубе.

Нельсон стал на первую ступеньку почетного трапа и не уходил, пока кардинал не спустился в лодку. Они обменялись холодным поклоном. Лодка отделилась от судна и поплыла к берегу, однако пушки, которым надлежало почтить отбытие почетного гостя таким же числом залпов, что и его прибытие, на этот раз молчали.

Некоторое время адмирал следил взглядом за лодкой, но скоро на его плечо оперлась маленькая ручка и нежный голос шепнул на ухо:

— Горацио! Дорогой мой!

— Ах, это вы, миледи! — сказал Нельсон, вздрогнув.

— Да… Человек, за которым мы посылали, здесь.

— Какой человек?

— Капитан Шипионе Ламарра.

— Где он?

— Его провели к сэру Уильяму.

— Привез ли он вести относительно Караччоло? — с живостью спросил Нельсон.

— Не знаю, возможно, что и так. Но только он подумал, что осторожнее будет спрятаться, чтобы Руффо его не узнал, он ведь состоит у кардинала на службе как офицер для поручений.

— Пойдемте к нему. Ну, что же, довольны вы мною, миледи?

— Вы были восхитительны, и я вас обожаю.

После такого заверения Нельсон весь просиял, и они направились в апартаменты сэра Уильяма.

CLXIV. ГЛАВА, В КОТОРОЙ КАРДИНАЛ ДЕЛАЕТ ВСЕ, ЧТО МОЖЕТ, ЧТОБЫ СПАСТИ ПАТРИОТОВ, А ПАТРИОТЫ ДЕЛАЮТ ВСЕ, ЧТО МОГУТ, ЧТОБЫ СЕБЯ ПОГУБИТЬ

Вскоре мы не преминем узнать, что произошло между адмиралом Нельсоном и капитаном Ламаррой, а пока последуем за кардиналом, который возвращается с твердым решением (как он и сказал Нельсону), несмотря ни на что и вопреки всему, соблюсти договор.

Вследствие этого, вернувшись в свой дом у моста Магдалины, он тотчас вызвал к себе посланника Мишеру, командующего Белли и капитана Ахмета. Кардинал рассказал им, что капитан Фут по пути встретил адмирала и доставил из Палермо сэра Уильяма и Эмму Лайонну, которая вместо ответа королевы привезла разорванный Каролиной договор. Затем он поведал им о своем свидании с Нельсоном, сэром Уильямом и леди Гамильтон и спросил, достанет ли у собеседников решимости постыдно нарушить договор, подписанный ими в качестве полномочных представителей своих государей.

Все трое — Мишеру, представитель короля Сицилии, Белли, представитель Павла I, и Ахмет, представитель султана Селима, — выразили единодушное возмущение подобным предположением.

Тогда кардинал тотчас же вызвал своего секретаря Саккинелли и от собственного имени и от имени трех представителей, подписавших договор о капитуляции, составил следующий протест (есть ли необходимость снова напоминать читателям, что документ этот, как и все прочие, опубликованные на страницах этой книги, принадлежат к секретной переписке, найденной нами в потайных ящиках короля Фердинанда II?).

Вот он, слово в слово переведенный на французский язык:

«Договор о капитуляции замков Неаполя является полезным, необходимым и почетным для армии короля Обеих Сицилии и его могущественных союзников короля Великобритании, императора Всероссийского и султана Блистательной Порты оттоманской, ибо посредством сего договора остановлено кровопролитие и прекращена смертоносная гражданская война, вспыхнувшая между подданными Его Величества, а также и потому, что следствием упомянутого договора является изгнание общего врага.

Ко всему прочему, договор этот был торжественно заключен между представителями вышеназванных держав и комендантами замков, и было бы отвратительным преступлением против общественного доверия нарушить его либо допустить малейшее от него отклонение. Представители вышеназванных держав заклинают лорда Нельсона признать договор; они заявляют, что полны самой твердой решимости соблюдать его во всех без исключения пунктах и возлагают всю ответственность перед Богом и людьми на каждого, кто посягнет на неукоснительность сего договора».

Руффо, а после него и трое остальных подписали этот документ.

Мишеру, не без основания опасавшийся репрессий против заложников, среди которых находился его родственник, кавалерийский офицер, носивший ту же фамилию, взялся лично доставить это заявление на борт «Громоносного». Но все оказалось напрасным: Нельсон не пожелал ни устно, ни письменно что-либо подтверждать от имени Фердинанда. Он действительно не знал, каковы окончательные намерения короля, ибо тот, желая ускользнуть от первых взрывов гнева Каролины, как мы уже знаем, велел заложить карету и сбежал в Фикудзу.

Но для Руффо дело было ясно: письма, полученные им от королевской четы, определенно указывали, каким образом их авторы намерены действовать, а если бы у него оставалось на этот счет хоть малейшее сомнение, его рассеял бы один вид молчаливой, но непоколебимой Эммы Лайонны, этого сфинкса, хранящего тайну королевы.

Утро 25 июня протекло в непрерывных поездках из главного штаба на борт «Громоносного» и обратно. Неудачливыми представителями на этих переговорах были Трубридж и Болл со стороны Нельсона и Мишеру со стороны кардинала; мы говорим неудачливыми, потому что Нельсон и Гамильтон, движимые одним и тем же умонастроением, выказывали все больше решимости порвать договор и возобновить враждебные действия, а Руффо все упорнее настаивал на соблюдении условий капитуляции.

Именно тогда кардинал, не желая оказаться соучастником нарушителей договора, принял решение собственноручно написать генералу Массе, коменданту Кастель Нуово.

Послание было составлено в следующих выражениях:

«Несмотря на то что представители союзных держав полагают подписанный нами договор о сдаче замков священным и нерушимым, контр-адмирал Нельсон, командующий английским флотом, не желает его признавать. Вследствие этого патриоты, защитники замков, имеют законное право воспользоваться статьей 5, как уже сделали почти все патриоты из монастыря святого Мартина, покинув королевство сухим путем, и тоже избрать это средство спасения. Я предлагаю им такую возможность и советую ею не пренебрегать; добавлю, что англичане, господствующие в заливе, не располагают никакими военными средствами, способными помешать гарнизонам замков удалиться по суше.

Ф. кардинал Руффо».

Кардинал надеялся таким образом спасти республиканцев. Но вследствие пагубного ослепления те почитали Руффо злейшим своим врагом. Они подумали, что здесь кроется какая-то ловушка, и после бурных споров, во время которых Сальвато тщетно убеждал принять предложение кардинала, подавляющим большинством голосов было решено отказаться. От имени всех патриотов Масса ответил кардиналу следующим посланием:

«Свобода Равенство

Генерал Масса,

командующий артиллерией и комендант Кастель Нуово.

26 июня 1799 года.

Мы обсудили Ваше письмо так, как оно того заслуживает. Не отступая от своего долга, мы будем свято чтить все статьи заключенного договора исходя из убеждения,

что те же узы долга связывают всех участников столь торжественно составленного и подписанного документа. Впрочем, что бы ни случилось, нас нельзя застигнуть врасплох и невозможно устрашить, и, если нас к тому принудят, мы сумеем возобновить военные действия, прекращенные по доброй воле. К тому же капитуляция предписана нам комендантом замка Сант 'Элъмо, и посему мы требуем выделить эскорт для сопровождения нарочного, отправляемого нами к французскому генералу, дабы обсудить Ваше предложение, после чего дадим Вам более точный ответ.

Масса».

В отчаянии от того, что его намерения столь дурно истолковываются, кардинал немедленно выделил требуемый эскорт и поручил его начальнику, которым был не кто иной, как Де Чезари, убедить патриотов удалиться из города, поклявшись честью, что они погубят себя, если не последуют его совету.

Для того чтобы обсудить с Межаном, как лучше поступить в столь грозных обстоятельствах, был избран Сальвато.

Так в третий раз эти два человека оказались лицом к лицу.

Сальвато не виделся с Межаном с того самого дня, когда тот откровенно предложил продать неаполитанцам свое содействие за пятьсот тысяч франков, предложение, которое, как помнит читатель, было горячо поддержано Сальвато, но отвергнуто Директорией из-за ложного представления о чести.

Ко времени переговоров по поводу подписания капитуляции Межан, казалось, успел забыть о полученном в свое время унизительном отказе. Он долго и упорно отстаивал каждую статью договора, и патриоты вынуждены были признать, что только благодаря его терпению и твердости им удалось добиться таких условий, о каких и мечтать не смели даже те из них, кто склонен был видеть все в наилучшем свете.

Столь добросовестно оказанной помощью полковник Межан завоевал полное доверие патриотов, и у них не возникло на его счет ни малейших подозрений.

К тому же ссориться с ним было не в их интересах: приняв сторону республиканцев, Межан мог их спасти, переметнувшись к противнику — погубить.

Узнав, что к нему прибыл Сальвато, Межан отослал всех присутствующих: он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, на каких условиях он прежде предлагал республиканцам свое содействие, а ведь Сальвато мог об этом упомянуть.

Он учтиво, даже почтительно приветствовал молодого человека и спросил, какому счастливому случаю обязан его визитом. В ответ Сальвато вручил ему письмо кардинала и от имени патриотов попросил дать им совет, которому они заранее обещали последовать.

Полковник с величайшим вниманием прочитал и перечитал это письмо, потом взял перо и под подписью кардинала начертал столь же многозначительный, сколь известный латинский стих:

Timeo Danaos et dona ferentes,

что означает: «Страшусь и дары приносящих данайцев» [70].

Прочитав пять слов, написанных полковником Межаном, Сальвато сказал:

— Полковник, я придерживаюсь мнения прямо противоположного вашему. И тем более имею на это право, что я был единственным, кто вместе с Доменико Чирилло поддержал ваше предложение принять к нам на службу пятьсот ваших солдат и уплатить по тысяче франков за каждого.

— По пятьсот франков, генерал, ведь я же обязывался привести из Капуа еще пятьсот французов. Сами видите, они были бы вам не бесполезны.

— Я настолько был в этом уверен, что предлагал выдать пятьсот тысяч франков из моего собственного состояния.

— О-о, любезный генерал, значит, вы изрядный богач?

— Да. Но к сожалению, мое богатство состоит из земель. Пришлось бы сделать добровольные или насильственные займы под этот залог и ждать окончания войны, чтобы расплатиться.

— Зачем? — насмешливо спросил Межан. — Разве Рим не пустил в продажу и не продал на треть выше истинной цены поле, где расположился лагерем Ганнибал?

— Вы забываете, что мы неаполитанцы эпохи короля Фердинанда, а не римляне времен Фабия.

— Итак, вы остались владельцами своих ферм, лесов, виноградников и своих стад?

— Увы, да.

— О fortunatos nimium, sua si bona norint, agricolas! [71] — продолжал полковник все тем же насмешливым тоном.

— Тем не менее, господин полковник, у меня еще достаточно наличных денег, чтобы я мог спросить вас, какую сумму вы потребуете у каждого, кто, не доверяя Нельсону, придет просить у вас гарантированного вашим словом гостеприимства?

— Двадцать тысяч франков. Не слишком много, генерал?

— Значит, за двоих сорок тысяч?

— Если вы находите, что это слишком дорого, в вашей воле торговаться.

— Нет. Две особы, ради которых я заключаю эту сделку… ведь это сделка?

— Своего рода взаимообязывающее соглашение, как говорим мы, счетоводы; потому что, надо вам сказать, генерал, я отличный счетовод.

— Я это заметил, полковник, — отвечал, смеясь, Сальвато.

— Таким образом, как я имел честь вам доложить, это своего рода взаимообязывающее соглашение, выполнение которого одной стороной обязывает к тому же и другую сторону, тогда как нарушение обязательств влечет за собою разрыв соглашения.

— Само собой разумеется.

— Значит, вы не находите, что я дорого запрашиваю?

— Нет, поскольку те двое, о ком я упомянул, покупают за эту цену свою жизнь.

— Отлично, любезный генерал; когда ваши две особы соблаговолят явиться сюда, они будут радушно приняты.

— Оказавшись здесь, они испросят у вас всего двадцать четыре часа на го, чтобы раздобыть нужную сумму.

— Я дам им сорок восемь часов. Вы видите, я честный игрок.

— Договорились, полковник.

— До свидания, генерал.

Все так же сопровождаемый эскортом, Сальвато спустился обратно к Кастель Нуово. Он показал Массе и совету, нарочно собравшемуся для решения столь важного дела, «Timeo Danaos» полковника Межана. Поскольку мнение Межана совпадало с мнением большинства, никакой дискуссии не возникло, только Сальвато потребовал разрешения сопровождать Де Чезари и передать Руффо ответ Массы из рук в руки, чтобы самому судить о положении вещей.

Просьба его была немедленно удовлетворена, и молодые люди, которые изрубили бы друг друга на куски, если бы встретились две недели тому назад на поле сражения, теперь бок о бок поскакали вдоль набережной, и каждый приноравливал шаг своего коня к шагу лошади спутника.

CLXV. РУФФО ИСПОЛНЯЕТ ДОЛГ ЧЕСТНОГО ЧЕЛОВЕКА, А СЭР УИЛЬЯМ ГАМИЛЬТОН ПОКАЗЫВАЕТ СВОЕ ДИПЛОМАТИЧЕСКОЕ МАСТЕРСТВО

Менее чем через двадцать минут оба молодых человека очутились перед дверью небольшого дома у моста Магдалины, занимаемого кардиналом.

Де Чезари повел Сальвато за собой, так что они проникли к кардиналу без всяких затруднений.

Узнав Сальвато, Руффо поднялся с места и шагнул ему навстречу.

— Рад вас видеть, генерал, — произнес он.

— Я тоже, но пребываю в отчаянии, что привез вашему преосвященству решительный отказ.

И он вручил кардиналу его собственное письмо с примечанием Межана.

Руффо прочел и пожал плечами.

— Негодяй! — заметил он.

— Так вы с ним знакомы, ваше преосвященство? — спросил Сальвато.

— Он предложил мне за пятьсот тысяч франков сдать форт Сант'Эльмо, но я отказался.

— Пятьсот тысяч? — засмеялся Сальвато. — Похоже, это его излюбленное число.

— А, так и вы имели с ним дело?

— Да. За ту же сумму он брался сражаться против вас.

— И…

— И мы отказались.

— Оставим этих мошенников, они не стоят внимания честных людей, и вернемся к вашим друзьям; я желал бы убедить их, что они и мои друзья.

— Должен с большим огорчением признаться, что это будет трудно сделать, — отвечал с улыбкой Сальвато.

— Может статься, не столь трудно, как вам кажется, если вы захотите быть моим ходатаем перед ними, тем более что я буду действовать по отношению к вам так же, как в первую нашу встречу. И даже сверх того: тогда я только утверждал, ныне же представлю доказательства.

— Верю вам на слово, господин кардинал.

— Все равно! Когда дело идет о жизни и чести, доказательства не помешают. Садитесь-ка рядом со мной, генерал, и сами оцените то, что я намереваюсь сделать. Чтобы остаться верным своему слову, я пренебрегаю — не скажу интересами, думаю, напротив, что служу им, — я пренебрегаю распоряжениями моего короля.

Сальвато поклонился и, повинуясь приглашению Руффо, сел с ним рядом. Кардинал вынул из кармана ключ и, положив ладонь на руку Сальвато, произнес:

— Документы, которые вы сейчас увидите, показывал вам не я; это не важно, каким образом вы о них узнали: сочините на этот счет любую басню, а если ничего не сможете придумать, сошлитесь на тростник царя Мидаса.

И, выдвинув ящик стола, он протянул Сальвато письмо сэра Уильяма Гамильтона.

— Прежде всего прочитайте эту бумагу, она от первой буквы и до последней написана рукою английского посла.

— О! — воскликнул Сальвато, пробежав глазами письмо. — Узнаю карфагенское вероломство: «Сначала сочтем пушки, и если мы сильнее, то никаких договоров». Так. Что же дальше?

— Дальше? Не желая обсуждать столь важное дело с простыми капитанами кораблей, я лично отправился на борт «Громоносного», где имел часовую дискуссию с сэром Уильямом и милордом Нельсоном. В результате этой дискуссии, в ходе которой я отказался от всякого рода сделок со своей совестью, и появилась эта бумага, написанная, как видите, собственноручно милордом Нельсоном.

И кардинал передал Сальвато бумагу, начинающуюся словами «Контр-адмирал Нельсон…» и кончавшуюся фразой «… этот договор, по его разумению, не может выполняться до ратификации его Их Сицилийскими Величествами.

— Вы правы, ваше преосвященство, — сказал Сальвато, возвращая письма, — это действительно документы величайшего исторического значения.

— А теперь скажите, что мне было делать и что бы предприняли на моем месте вы? Думаю, то, что я и сделал, ибо для честного человека тут нет выбора. Вы написали бы, не правда ли, комендантам замков — иными словами, вашим врагам — и дали бы им понять, что именно происходит. Вот мое письмо. Разве оно не ясно? Разве не содержит оно приблизительно то же самое, что на моем месте написали бы вы, то есть добрый совет, поданный противником, придерживающимся правил чести?

— Должен признаться, господин кардинал, раз уж вы призываете меня в судьи, что до сих пор ваше поведение столь же достойно, сколь поведение милорда Нельсона…

— … необъяснимо, — подсказал кардинал.

— Я хотел употребить совсем иное слово, — улыбнулся Сальвато.

— А я, дорогой генерал, — подхватил Руффо с откровенностью, на какую иногда толкала его могучую натуру способность увлекаться, — я говорю «необъяснимо», ибо для вас, не знакомого с адмиралом, его поведение поистине необъяснимо, но оно вполне объяснимо для меня. Послушайте меня как философ, то есть как человек, возлюбивший мудрость, ибо мудрость есть не что иное, как истина, а истину о Нельсоне я и намереваюсь вам открыть. Пусть совпадет, ради его чести, мое суждение с судом наших потомков!

— Слушаю, ваше преосвященство, — отозвался Сальвато, — и нет надобности говорить, с каким великим интересом.

Кардинал продолжал:

— Нельсон, дорогой мой генерал, не придворный, как я, и не образованный человек, как вы. Он не знает ничего на свете, кроме своего ремесла, но в море он гений. Да. Нельсон — это мужлан, бульдог старой Англии, грубый моряк, сын простого деревенского священника, отгороженный от всего мира бортами своего корабля; до самого Абукира ему не случалось ступить на дворцовый порог, поклониться королю, склонить колено перед королевой. Он прибыл в Неаполь — он, мореплаватель северных широт, привыкший выгонять из ледяного логова белых медведей, — и его ослепило солнце, ударило в глаза сверкание бриллиантов. Он, женатый на простолюдинке, какой-то миссис Нисбет, увидел, как королева протягивает ему для поцелуя руку, а супруга посла — губы; нет, не королева и супруга посла, я оговорился, не две женщины, а две сирены! И он стал просто-напросто слугою одной и рабом другой. В бедном его мозгу перемешались все понятия о добре и зле; интересы народов отступили перед мнимыми или действительными правами властителей. Он стал апостолом деспотизма, сеидом королевской власти. Видели бы вы его вчера на совещании, где посланницей королевской власти была та, кого Екклесиаст называет «Чужачкой», — эта Венера — Астарта, эта нечистая лесбиянка! Он не спускал с нее глаз, вернее, своего единственного глаза, а немыми устами этой провозвестницы смерти говорили ненависть и мщение. Клянусь вам, я почувствовал жалость к этому новому Адамастору, добровольно позволяющему женщине попирать стопою свою голову. Впрочем, все великие мужи — а что ни говори, Нельсон из их числа, — все великие мужи обладают подобной слабостью, от Геркулеса до Самсона и от Самсона до Марка Антония. Вот что я хотел сказать.

— Однако, — возразил Сальвато, — какими бы чувствами ни руководствовался в своих действиях адмирал Нельсон, для нас он остается смертельным врагом. Что рассчитывает предпринять ваше преосвященство, чтобы обуздать эту грубую силу, не внемлющую доводам рассудка?

— Что я намерен предпринять, дорогой генерал? Сейчас увидите.

Кардинал подтянул к себе листок бумаги, обмакнул перо в чернильницу и написал:

«Если милорд Нельсон не желает признавать договор, заключенный между кардиналом Руффо и комендантами замков Неаполя, договор, в котором от имени короля Великобритании посредничал английский офицер, то на него ложится вся ответственность за разрыв означенного договора. Вследствие чего, имея целью любыми средствами помешать разрыву сего договора, кардинал Фабрицио Руффо предупреждает милорда Нельсона, что он вернет противника в то положение, в каком тот находился до подписания договора — иными словами, он отзовет свои войска с позиций, занятых после капитуляции, и расположит свою армию в укрепленном лагере, предоставив англичанам сражаться и побеждать противника собственными силами».

Подписав бумагу, Руффо протянул ее Сальвато, приглашая прочитать. Кардинал пристальным взглядом следил за выражением лица молодого человека, ловя произведенное впечатление.

Когда тот кончил читать, он спросил:

— Ну, как?

— Мудрее не поступил бы и кардинал Ришелье, лучше не поступил бы и Баярд, — отвечал Сальвато и, поклонившись кардиналу, вернул ему письмо.

Кардинал позвонил, вошел слуга.

— Позовите Мишеру, — приказал Руффо. Через пять минут Мишеру вошел в комнату.

— Держите, любезный кавалер. Нельсон предъявил мне ультиматум, а вот мой ультиматум ему. Отправляйтесь снова на «Громоносный», но обещаю вам, что эта поездка будет последней.

Мишеру взял незапечатанную депешу, прочитал ее с дозволения кардинала и с поклоном удалился.

— Выйдем вместе на террасу моего дома, генерал, — сказал Руффо. — С нее открывается великолепный вид.

Сальвато последовал за кардиналом, ибо понял, что его не без причины приглашают полюбоваться видом, и без того отлично ему знакомым.

Действительно, оказавшись на террасе, он различил справа набережную Маринеллы, улицы Нуова и Пильеро и Мол; слева Портичи, Торре дель Греко, Кастелламмаре, мыс Кампанелла, Капри; прямо перед собой он увидел оконечности Прочиды и Искьи, а в промежутке между этими островами, Капри и берегом, где стоял дом кардинала, — весь английский флот с развевающимися по ветру вымпелами; на палубах можно было разглядеть пушкарей: они сновали у своих орудий с зажженными фитилями в руках.

Среди английских судов, как монарх среди своих подданных, выделялся «Громоносный», девяностопушечный гигант, возвышавшийся над другими кораблями на всю высоту своих брам-стеньг, одна из которых несла адмиральский флаг.

Ни единая подробность этого величественного зрелища не ускользнула от наметанного глаза Сальвато. Он видел, как от берега отделилась лодка и быстро поплыла вперед, подгоняемая сильными ударами весел четырех гребцов.

Лодка эта, с кавалером Мишеру на борту, взяла курс прямо на «Громоносного» и в каких-нибудь двадцать минуn достигла его. «Громоносный» стоял ближе всех других судов к Кастель Нуово. Если бы пришлось возобновить военные действия, он мог немедленно открыть огонь, поскольку находился на расстоянии трех четвертей пушечного выстрела от берега.

Сальвато наблюдал, как лодка огибает нос «Громоносного», чтобы пришвартоваться к великану со стороны правого борта.

И тут к нему обернулся кардинал.

— Если вид вам понравился, генерал, — сказал он, — передайте своим друзьям, что вы видели, и постарайтесь склонить их к принятию моего совета. Надеюсь, у вас достанет красноречия и умения убеждать.

Сальвато почтительно поклонился кардиналу и с невольной симпатией пожал протянутую руку.

Но, уже собираясь уходить, молодой человек вдруг воскликнул:

— Ах, простите, ваше преосвященство, я забыл отчитаться в важном деле, которое вы мне поручили!

— В каком?

— Адмирал Караччоло…

— Да, верно, — перебил кардинал с живостью, выдававшей его интерес к тому, что собирался рассказать Сальвато. — Говорите, я слушаю.

— Адмирала Караччоло не было ни на судах, ни в каком-либо из замков; еще утром он переоделся матросом и сказал, что укроется в надежном убежище у одного из своих арендаторов.

— Пусть бы это было правдой! — подхватил кардинал. — Потому что, попади он в руки врагов, его смерть предрешена. Говорю вам это к тому, дорогой генерал, что, если у вас есть какой-нибудь способ с ним связаться…

— Никакого.

— Тогда храни его Господь!

На этот раз Сальвато окончательно распрощался с кардиналом и, все так же сопровождаемый Де Чезари, направился обратно в Кастель Нуово, где его с понятным нетерпением ждали соратники.

Ультиматум кардинала поставил Нельсона в величайшее затруднение. Английский адмирал имел в своем распоряжении лишь небольшое число предназначенных для высадки на берег солдат. Если Руффо выполнит свою угрозу и отведет войска, Нельсон окажется бессилен, а это было бы особенно нелепо после того, как он разговаривал в столь властном тоне. Поэтому, прочитав депешу кардинала, он удовольствовался обещанием подумать, и отпустил кавалера Мишеру, не сказав ему ничего определенного.

Как уже говорилось, помимо своего поистине чудесного таланта флотоводца, Нельсон во всем остальном был человеком вполне заурядным. Ответ «Я подумаю» на самом деле означал: «Я спрошу мою пифию Эмму и моего оракула Гамильтона».

И потому, не успел Мишеру спуститься в лодку, которая повезла его на берег, как Нельсон велел просить к себе сэра Уильяма и леди Гамильтон. Через пять минут триумфеминавират уже заседал в каюте адмирала.

У Нельсона оставалась последняя надежда: поскольку депеша была написана по-французски, и Мишеру вынужден был читать ее по-английски, чтобы адмирал все понял, то, быть может, переводчик придал словам кардинала не тот смысл или сделал какую-либо важную ошибку в переводе.

Поэтому Нельсон передал депешу сэру Уильяму с просьбой прочитать ее и перевести заново.

Но Мишеру, против обыкновения переводчиков, был необычайно точен, вследствие чего положение представилось чете Гамильтон столь же серьезным, как и адмиралу.

Мужчины одновременно и даже каким-то одинаковым движением повернулись к леди Гамильтон, носительнице верховной воли королевы: после того как обе стороны предъявили свой ультиматум, следовало узнать, каково последнее слово Каролины.

Эмма Лайонна поняла этот молчаливый вопрос.

— Разорвать подписанный договор, — ответила она. — А когда договор будет разорван, привести мятежников к покорности силой, если они не сдадутся добровольно.

— Готов повиноваться, — сказал Нельсон, — но если у меня останутся только мои собственные силы, я могу рассчитывать лишь на свою преданность, не будучи в состоянии утверждать, что эта преданность приведет к цели, которую королева поставила перед собой.

— Милорд, милорд! — произнесла Эмма с упреком.

— Найдите средство, я берусь его применить.

Сэр Уильям с минуту подумал. Постепенно лицо его стало проясняться: он придумал средство.

Мы оставляем на суд потомства адмирала, дипломата и фаворитку, которые не поколебались то ли ради личной мести, то ли во имя угождения ненависти королевской четы воспользоваться уловкой, о какой нам сейчас предстоит рассказать.

Когда сэр Уильям изложил свой план, Эмма одобрила его, а Нельсон взялся исполнить, британский посол написал кардиналу письмо; мы его приводим дословно.

В данном случае нет риска ошибиться при переводе, ибо написано оно было по-французски.

Вероятно, послание это было составлено ночью после визита Мишеру, поскольку оно датировано следующим днем. Письмо гласило:

«На борту «Громоносного «, в бухте Неаполя,

26 июня 1799 года.

Ваше преосвященство,

милорд Нельсон просил меня уверить Вас, что он решил не предпринимать ничего такого, что могло бы нарушить перемирие, предоставленное Вашим преосвященством крепостям Неаполя.

Имею честь быть, и пр.

У. Гамильтон».

Как обычно, письмо повезли к кардиналу капитаны Трубридж и Болл, постоянные посланцы Нельсона.

Кардинал прочитал послание и в первую минуту, казалось, был весьма доволен одержанной победой; но, боясь какого-либо скрытого смысла, умолчания, ловушки, быть может таящейся в письме, счел нужным спросить английских офицеров, не поручено ли им сообщить ему что-либо дополнительно на словах.

— Нам велено, — отвечал Трубридж, — подтвердить от имени адмирала то, что написано английским послом.

— Не дадите ли вы мне более подробное письменное истолкование текста депеши? Все, на мой взгляд, было бы достаточно ясно, если бы речь шла лишь о моем собственном спасении; но не добавите ли вы к нему несколько слов, что успокоили бы меня относительно судьбы патриотов?

— Мы заверяем ваше преосвященство от имени милорда Нельсона, что он никоим образом не станет препятствовать погрузке мятежников на суда.

— Не взыщите, — сказал кардинал, полагавший, что было бы неучтиво выказывать слишком большое недоверие, — если я попрошу вас повторить письменно те заверения, которые вы дали мне устно.

Без малейших возражений Болл взял перо и написал на квадратном листке бумаги в том порядке и в той форме, в которой мы представляем их читателям, следующее:

«Капитаны Трубридж и Болл уполномочены милордом Нельсоном заявить его преосвященству кардиналу Руффо, что милорд не станет препятствовать посадке на корабли мятежников и лиц, составляющих гарнизон Кастель Нуово и Кастель делл 'Ово».

Ничего не могло быть или, по меньшей мере, выглядеть яснее, чем эта записка; кардиналу оставалось только попросить господ офицеров ее подписать.

Но Трубридж отказался, ссылаясь на то, что не уполномочен на подобные действия.

Руффо показал капитану Трубриджу письмо сэра Уильяма, написанное за два дня до того, 24 июня: там была фраза, казалось бы, напротив, дающая посланцам самые широкие полномочия.

Но Трубридж возразил:

— Верно, однако наши полномочия распространяются на военные дела, а не на дипломатию. К тому же, что может прибавить наша подпись, раз документ написан нашей рукою?

Руффо более не настаивал. Ему казалось, что он принял все возможные меры предосторожности.

Итак, приняв на веру письмо посла, в котором говорилось, что «милорд решил не предпринимать ничего такого, что могло бы нарушить перемирие», доверившись записке Трубриджа и Болла, обещавших его преосвященству, что «милорд не станет препятствовать посадке на корабли мятежников», но все же, несмотря на это двойное заверение, желая снять с себя всю ответственность, кардинал велел

Мишеру проводить обоих капитанов в замки, ознакомить комендантов с содержанием письма и вытребованной им записки и, в случае если коменданты сочтут эти гарантии удовлетворительными, незамедлительно договориться с ними о порядке исполнения условий капитуляции.

Мишеру вернулся через два часа и доложил кардиналу, что все, слава Богу, завершилось полюбовно и к общему удовлетворению.

CLXVI. КАРФАГЕНСКОЕ ВЕРОЛОМСТВО

Кардинал был так доволен столь непредвиденно счастливым разрешением этого опасного спора, что 27 июня утром отслужил «Те Deum» в церкви дель Кармине со всею соответствующей обстоятельствам торжественностью.

Прежде чем отправиться в церковь, он написал письмо лорду Нельсону и сэру Уильяму Гамильтону, в котором выражал самую искреннюю признательность за то, что они соблаговолили ратифицировать договор и этим вернули спокойствие городу, особенно же его, кардинала, совести.

Гамильтон ответил следующим посланием, написанным опять-таки по-французски:

«На борту „Громоносного“, 27 июня 1799 года.

Ваше преосвященство!

Письмо, коим Вы меня удостоили, я прочел с величайшим удовольствием. Все мы равно потрудились для короля и правого дела; но имеются различные способы доказывать, соответственно характеру каждого, свою преданность. Слава Богу, все идет хорошо, и я могу заверить Ваше преосвященство, что милорд Нельсон поздравляет себя с решением не препятствовать Вашим мерам, но, напротив, всеми средствами данной ему власти содействовать завершению предприятия, кое Ваше преосвященство так умело вели доныне при столь критических обстоятельствах.

Милорд и я будем почитать себя счастливыми, если нам удалось внести хоть малую лепту в дело служения Их Сицилийским Величествам, а также вернуть Вашему преосвященству на миг утерянный покой.

Милорд просит меня поблагодарить Ваше преосвященство за письмо и передать Вам, что он примет в подходящее к тому время все необходимые меры.

Имею честь быть, и пр.

У. Гамильтон».

А теперь вспомним, что ранее мы уже познакомились с несколькими письмами Фердинанда и Каролины к кардиналу Руффо и видели, какими уверениями в неизменном уважении и вечной признательности оканчивались эти послания, подписанные двумя коронованными особами, обязанными кардиналу спасением их королевства.

Может быть, читателям интересно, что означали эти чувствительные излияния в переводе на язык дела?

Тогда пусть они не сочтут за труд прочитать следующее послание сэра Уильяма Гамильтона к генерал-капитану Актону, датированное тем же днем.

«На борту „Громоносного“, бухта Неаполя, 27 июня 1799 года.

Милостивый государь!

Из моего последнего письма Вашему превосходительству должно было стать ясно, что кардинал и лорд Нельсон далеки от согласия. Но по здравом размышлении лорд Нельсон поручил мне вчера утром написать его преосвященству, что он ничего не предпримет, чтобы нарушить перемирие, которое его преосвященство счел возможным заключить с мятежниками, засевшими в Кастель Нуово и Кастель делл'Ово, и что его светлость готов всемерно способствовать с помощью вверенного его командованию флота делу служения Его Сицилийскому Величеству. Это дало наилучшие результаты. Неаполь был сам не свой от страха, как бы Нельсон не нарушил перемирие, а сегодня все спокойно. Кардинал договорился с капитаном Трубриджом и Боллом, что мятежники Кастель Нуово и Кастель делл 'Ово вечером погрузятся на суда, а тем временем пятьсот матросов сойдут на берег и займут оба замка, над которыми — слава Богу! — реет, наконец, знамя Его Сицилийского Величества, тогда как знамена Республики (недолго же они продержались!) лежат в каюте «Громоносного» и, надеюсь, в скором времени к ним присоединится и французское знамя, которое пока еще развевается над замком Сант 'Эльмо.

Питаю большую надежду, что прибытие лорда Нельсона в Неаполитанский залив окажется весьма полезным для интересов Их Сицилийских Величеств, и послужит к вящей их славе. Но тут самое время было вмешаться мне и взять на себя роль посредника между кардиналом и лордом Нельсоном, иначе все пошло бы прахом с первого же дня. Вчера славный кардинал написал мне, чтобы поблагодарить меня и леди Гамильтон. Дерево мерзости, высившееся перед королевским дворцом, повалено, и с головы Джиганте сорван красный колпак.

А теперь добрая весть! Караччоло и дюжина других мятежников скоро окажутся в руках у лорда Нельсона. Если не ошибаюсь, они будут препровождены тайно на Прочиду, где предстанут перед судом, и по мере вынесения приговоров их будут привозить сюда для казни. Караччоло, вероятно, повесят на фок-мачте «Минервы», где его тело будет выставлено от зари до захода солнца. Подобный пример окажется весьма полезен в будущем для служителей Его Сицилийского Величества, в чьих владениях столь преуспело якобинство.

У. Гамильтон.

Восемь вечера. Мятежники находятся на своих судах и не могут двинуться с места без пропуска, выданного лордом Нельсоном!»

Действительно, как и сказано в письме его превосходительства посла Великобритании, республиканцы положились на договор, успокоенные обещаниями Нельсона, что он «не станет препятствовать посадке на корабли патриотов», беспрекословно сдали замки пяти сотням английских моряков и погрузились на фелуки, тартаны и баланселлы, которые должны были отвезти их в Тулон.

Таким образом, англичане сначала овладели Кастель Нуово, внутренней гаванью и королевским дворцом.

Затем с такими же формальностями им передали замок Кастель делл'Ово. Был составлен протокол передачи; от имени патриотов его подписали коменданты замков, а от имени короля Фердинанда — бригадный генерал Миникини.

Два человека, воспользовавшись правом выбора, предоставленным условиями капитуляции (искать убежища на суше либо взойти на корабль), отправились просить убежище в замок Сант'Эльмо.

То были Луиза и Сальвато.

Позднее мы вернемся к героям нашей книги, чтобы уже не расставаться с ними; но эту главу, в соответствии с ее заглавием, мы полностью посвятим прояснению важной исторической истины. На память одного из величайших английских военачальников легло черное пятно из числа тех, что не смываются веками, и мы хотим представить взору читателей один за другим документы, доказывающие, что Нельсон и в самом деле совершил величайшую низость.

Для нас важно показать, что мы не введены в заблуждение незнанием фактов и не ослеплены ненавистью.

Мы просто берем на себя скромную роль светильника, озаряющего некий момент истории, остававшийся темным до нас.

С кардиналом случилось то, что обыкновенно выпадает на долю людей отважных, после того как им удастся предпринять нечто такое, что робкие и посредственные люди почитают немыслимым.

Вокруг короля оставалась клика, не испытавшая тягот, не подвергавшаяся никаким опасностям, и потому она неизбежно должна была наброситься на того, кто исполнил дело, объявленное ими невыполнимым.

Почти невозможно в это поверить, но мы-то знаем, как далеко может заползти придворная змея, именуемая клеветой; кардинала обвинили в том, что, завоевывая Неаполитанское королевство, он трудился не для Фердинанда, а для себя самого.

Распустили слух, будто при посредстве собранной им и преданной ему армии он хотел посадить на неаполитанский престол своего брата дона Франческо Руффо!

Нельсон перед отплытием из Палермо получил инструкции на этот счет и при первом же подтверждении подозрений королевской четы должен был заманить кардинала на борт «Громоносного» и держать его там под арестом.

Читатель видел, что такой акт благодарности чуть было не свершился, и мы готовы пожалеть, что этого не произошло: вот был бы достойный пример для тех, кто отдает свою преданность королям!

Нижеследующие письма скопированы с оригинала.

«Сэру Джону Актону.

На борту «Громоносного «, бухта Неаполя,

29 июня 1799 года.

Милостивый государь!

Хотя наш общий друг сэр Уильям подробно описывает Вам в своем письме все происходящие события, не могу не взяться за перо, дабы заявить со всей ясностью о своем неодобрении того, что тут было сделано и делается ныне, — словом, должен Вам сказать, что будь кардинал даже ангелом во плоти, и то весь народ возвысил бы свой голос против его действий. Мы здесь окружены мелкими и ничтожными интригами и глупыми жалобами [72]; пресечь их, мне кажется, может лишь присутствие короля и королевы, учреждение законного неаполитанского правительства и устройство нормального правления, противоположного системе, действующей в данную минуту. Правда, если бы я следовал своим склонностям, положение в столице было бы еще хуже, чем ныне, потому что кардинал со своей стороны не сидел бы сложа руки. Вот почему я уповаю на присутствие Их Величеств, умоляю их возвратиться и готов отвечать своей головой за их безопасность. Возможно, я буду вынужден выйти на «Громоносном» из этого порта, но, если меня принудят покинуть порт, боюсь, как бы мое отплытие не вызвало роковых последствий.

«Sea-Horse» тоже будет надежным убежищем для Их Величеств; там они окажутся в такой безопасности, в какой только можно быть на корабле.

Всегда Ваш

Нельсон».

Второе письмо датировано тем же днем, что и первое, и тоже адресовано Актону. Оно еще более наглядно показывает всю меру неблагодарности этих венценосцев, стольким обязанных кардиналу; на наш взгляд, к такому свидетельству нечего добавить.

«Его превосходительству сэру Джону Актону,

Утро 29 июня.

Милостивый государь!

Не могу выразить, сколь счастлив я буду увидеть возвращение короля и королевы и Вашего превосходительства. Посылаю Вам копию воззвания; опубликовать его я поручил кардиналу, от чего его преосвященство решительно отказался, заявив: бесполезно посылать ему что бы то ни было, поскольку он не станет приказывать ничего печатать. Сегодня вечером капитан Трубридж высадит на берег тысячу триста английских солдат, а я сделаю все что могу, дабы сохранить согласие с кардиналом до прибытия Их Величеств. В последнем своем распоряжении кардинал запрещает всякие аресты без его приказа; это ясно говорит о его намерении выручить мятежников. В общем, вчера мы советовались, не следует ли взять под стражу самого кардинала ? Его брат серьезно скомпрометирован; но не стоит долее докучать Вашему превосходительству этими материями. Я устрою все наилучшим образом и головой отвечаю за безопасность Их Величеств. Да поможет Бог скорому и благополучному завершению всех этих событий.

Соблаговолите, Ваше превосходительство, принять заверения, и пр.

Нельсон».

Тем временем кардинал, отправивший брата на борт «Громоносного», был немало удивлен, получив от него записку, в которой тот сообщал, что адмирал посылает его в Палермо отвезти королеве известие о том, что Неаполь сдался в соответствии с их пожеланиями. Письмо, с которым брат кардинала должен был явиться к Фердинанду, завершала примечательная фраза:

«Посылаю Вашему Величеству вестника и одновременно заложника».

Как видите, недолго пришлось Руффо ждать благодарности за проявленное рвение.

А теперь посмотрим, что же делал брат кардинала на борту «Громоносного»?

Он прибыл туда, чтобы передать отказ кардинала напечатать и расклеить воззвание Нельсона ибо, учитывая сложившееся положение вещей и все данные ранее обещания, кардинал в этом документе ничего не понял.

Вот это извещение, а вернее, уведомление:

«УВЕДОМЛЕНИЕ

На борту «Громоносного», 29 июня 1799 года, утром.

Горацио Нельсон, адмирал британского флота, стоящего на рейде Неаполя, приказывает всем, кто состоял на службе у недоброй памяти так называемой Неаполитанской республики в качестве офицеров либо гражданских чинов, если они находятся в городе, в двадцать четыре часа явиться к комендантам Кастель Нуово и Кастелъ делл 'Ово, положившись во всем на милосердие Его Сицилийского Величества; в случае нахождения вне города в пределах пяти миль от его стен им также надлежит явиться к вышеупомянутым комендантам, но в течение сорока восьми часов; в противном случае они будут рассматриваться адмиралом Нельсоном как мятежники и враги Его Сицилийского Величества.

Нельсон».

Как ни озадачила кардинала записка брата, извещавшая, что милорд Нельсон отправляет его в Палермо, не спрашивая, угодно ли ему туда отправиться, Руффо был удивлен еще более, получив следующее письмо от патриотов:

«Его высокопреосвященству кардиналу Руффо, главному наместнику Неаполитанского королевства.

Вся та часть гарнизона, которая на основании соответствующих статей договора была погружена на суда, чтобы отплыть в Тулон, находится в этот час в крайнем недоумении и подавлена. С полным доверием отнесясь к заключенному договору, все эти люди ожидали, что он будет выполнен, хотя, торопясь выйти из замков, быть может, не отнеслись с должным вниманием ко всем оговоркам, содержащимся в документе о капитуляции. Но вот уже два дня стоит благоприятная для отплытия погода, а необходимое довольствие все еще не доставлено. Сверх того, вчера около семи часов вечера с глубокой скорбью мы увидели, как увозят с тартан генералов Мантонне, Массу и Бассетти; председателя Исполнительной комиссии Эрколе д 'Аньезе, председателя Законодательной комиссии Доменико Чирилло и некоторых других наших товарищей, в том числе Эммануэле Борга и Пьятти. Всех их препроводили на корабль адмирала Нельсона, где держали всю ночь и где они находятся и в настоящее время, то есть в семь часов утра.

Гарнизон ожидает от Вас прямодушного объяснения этого факта и выполнения договора.

Альбанезе. На рейде Неаполя, 29 июня 1799 года, 6 часов утра».

Спустя пятнадцать минут перед кардиналом стояли капитан Белли и кавалер Мишеру; последний тотчас же был срочно отправлен к Нельсону с требованием объяснить его поведение, в котором, как признавался Руффо, он ничего не понимает; кардинал заклинал Нельсона, в случае если его намерения таковы, как он, Руффо, и думать боится, не пятнать подобным образом свое имя и честь английского флага.

Выслушав Мишеру, Нельсон лишь поднял его на смех: — Чем недоволен кардинал? Я обещал не препятствовать посадке гарнизона на корабли и сдержал слово, поскольку гарнизон находится на кораблях. А теперь, когда он там, я ничем более не связан и волен делать что хочу.

Когда же кавалер Мишеру заметил, что двусмысленность обещания, на которую ссылается адмирал, недостойна его, Нельсон побагровел и раздраженно добавил:

— К тому же я действую так, как подсказывает мне моя совесть, и имею на то неограниченные полномочия короля.

— Имеете ли вы такие же полномочия и от Бога? — возразил Мишеру. — Сомневаюсь.

— Это не ваше дело, — отрезал Нельсон. — Действую я, и я готов отвечать за свои действия перед королем и перед Богом. Уходите.

И он выпроводил посла кардинала, не дав себе труда придумать другой ответ и прикрыть свое вероломство хоть каким-нибудь оправданием.

Поистине, перо выпадает из руки у всякого честного человека, вынужденного во имя правды описывать подобные деяния!

Получив через посредство кавалера Мишеру такой ответ, кардинал Руффо обратил красноречивый взгляд к небу, потом взял перо, набросал несколько слов, поставил свою подпись и отправил с чрезвычайным курьером в Палермо.

Он извещал Фердинанда и Каролину о своей отставке.

CLXVII. ДВА ДОСТОЙНЫХ ПРИЯТЕЛЯ

Возьмемся снова за выпавшее из наших пальцев перо: мы еще не кончили свой рассказ, и самое худшее в нем впереди.

Читатель помнит, что, когда Нельсон проводил кардинала после его визита на «Громоносный», простившись с ним так холодно после неразрешенного спора по поводу договора о капитуляции, Эмма Лайонна сказала адмиралу, нежно положив руку ему на плечо, что Шипионе Ламарра (тот самый, кто доставил кардиналу хоругвь, вышитую королевой и ее дочерьми) находится на борту и ожидает его в каюте сэра Уильяма Гамильтона.

Как и предвидел Нельсон, Шипионе Ламарра явился, чтобы обсудить с ним способ захватить Караччоло, покинувшего свою флотилию в день появления британского флота на рейде.

Королева устно приказала Эмме Лайонне и письменно кардиналу не давать пощады адмиралу Караччоло, которого она обрекла на смерть.

О том же писала она и Шипионе Ламарре — одному из наиболее преданных и деятельных своих агентов. Ему было велено условиться с Нельсоном, каким образом захватить Караччоло, если адмирал ко времени прибытия Нельсона в порт Неаполя успеет скрыться.

Однако тот бежал, как сообщил Сальвато старшина канонерской лодки, где адмирал находился во время сражения 13 июня, так что наш герой, предупрежденный кардиналом о грозящей Караччоло опасности, тщетно пытался разыскать его в военной гавани.

Шипионе Ламарра предпринял такие же поиски, как и Сальвато, хотя из прямо противоположных побуждений, и достиг той же цели, то есть узнал, что адмирал покинул Неаполь и укрылся в доме одного из своих арендаторов.

Ламарра явился, чтобы доложить об этом Нельсону и узнать, должен ли он выследить беглеца.

Нельсон не только обязал его сделать для этого все возможное, но и объявил, что тот, кто доставит к нему адмирала, получит награду в четыре тысячи дукатов.

С этой минуты Шипионе поклялся себе получить эту сумму или хотя бы большую ее часть.

По-приятельски войдя в доверие к матросам, он выведал у них все, что они сами знали о Караччоло, а именно, что адмирал укрылся у кого-то из своих арендаторов, на верность которого твердо рассчитывал.

По всей вероятности, этот человек жил не в самом городе: адмирал был слишком умен, чтобы прятаться так близко от львиных когтей.

Поэтому Шипионе даже не потрудился навести справки в двух принадлежавших адмиралу домах, из которых один был расположен у Санта Лючии (именно там обычно жил Караччоло) и почти примыкал к церкви, другой — на улице Толедо.

Нет, адмирал, вероятно, удалился на какую-либо из своих ферм, чтобы в случае опасности иметь перед собою открытый путь к бегству.

Одна из этих ферм находилась в Кальвидзано, у подножия гор. Как человек сообразительный, Шипионе решил, что именно здесь надо искать Караччоло: тут к услугам адмирала было не только поле, но и гора — укрытие, как бы приготовленное для беглеца самой природой.

Итак, Шипионе получил от Нельсона охранную грамоту, переоделся в крестьянское платье и отправился в путь с намерением явиться на ферму в Кальвидзано под видом бежавшего от преследований патриота, истощенного голодом, разбитого усталостью и предпочитающего рискнуть жизнью, но не двигаться дальше. Он смело вошел во двор фермы и, разыгрывая доверчивость отчаявшегося человека, попросил у хозяина ломоть хлеба и разрешения переночевать в риге на охапке соломы.

Мнимый беглец так хорошо сыграл свою роль, что не вызвал у фермера ни малейшего подозрения: тот спрятал его в чем-то вроде пекарни своего дома и сказал, что ради общей безопасности должен обойти ферму и проверить, не заметил ли кто-нибудь прихода гостя. Минут через десять хозяин вернулся успокоенный, вывел гостя из тайника, усадил за стол в кухне и подал ему кусок хлеба, четверть сыра и фьяску вина.

Шипионе Ламарра с такой жадностью набросился на еду, что хозяин, полный сочувствия, посоветовал ему есть помедленнее и ни о чем не тревожиться: хлеба и вина он получит вдоволь.

В это время в кухню вошел другой крестьянин, в таком же платье, какое было на фермере, немного постарше на вид.

Шипионе сделал движение, будто хотел встать из-за стола и выйти.

— Не бойтесь, — сказал фермер. — Это мой брат.

И правда, вошедший поклонился с видом человека, находящегося у себя дома, взял табурет и уселся у печки.

Лжепатриот заметил, что он выбрал самый темный угол.

Шипионе Ламарра прежде уже видел адмирала Караччоло в Палермо и с первого взгляда узнал его в брате фермера.

Действительно, то был Франческо Караччоло.

Шипионе сразу понял всю игру. Фермер не посмел принять гостя без разрешения Караччоло; притворившись, будто хочет проверить, нет ли за незнакомцем погони, он известил адмирала о пришельце. И вот теперь Караччоло, жаждая вестей из Неаполя, вошел и сел у очага, тем не менее опасаясь гостя, явившегося сюда под видом беглеца-патриота.

— Вы пришли из Неаполя? — через минуту спросил он подчеркнуто безразличным тоном.

— Увы! — отвечал Шипионе.

— Что там происходит?

Шипионе не хотел слишком пугать Караччоло, боясь, как бы тот не стал искать другое убежище.

— Патриотов сажают на суда для отправки в Тулон, — сказал он.

— А почему же вы не плывете туда вместе с ними?

— Потому что во Франции я никого не знаю, а на Корфу у меня живет брат. Я попытаюсь добраться до Манфредонии и там сесть на судно.

На том разговор и кончился. Беглец, казалось, падал с ног от усталости, и было бы безжалостно заставлять его долее бодрствовать, поэтому Караччоло велел фермеру уложить гостя спать в доме. Шипионе попрощался, всячески изъявляя свою благодарность, а придя в отведенную ему для ночлега комнату, попросил фермера разбудить его на рассвете, чтобы двинуться дальше, к Манфредонии.

— Это будет нетрудно, — отозвался фермер, — тем более что мне и самому надо встать пораньше и идти в Неаполь.

Шипионе не стал задавать никаких вопросов, не решился сделать ни одного замечания; он узнал все, что ему было нужно: случай, который нередко становится соучастником величайших преступлений, послужил ему сверх ожиданий.

В два часа пополуночи фермер вошел в его комнату. Шипионе мигом вскочил с постели, оделся и приготовился уходить. Хозяин передал ему заранее приготовленный сверток — в нем были хлеб, кусок ветчины и бутылка вина.

— Брат поручил мне спросить у вас, не нуждаетесь ли вы в деньгах, — добавил фермер.

Шипионе почувствовал стыд. Он вытащил кошелек, где звенело несколько золотых, и показал его хозяину. Затем попросил указать ему окольную дорогу, попрощался, передал благодарность его брату и ушел.

Но, не сделав и сотни шагов, он изменил направление, обогнул ферму и, выбрав узкую лощину, по которой дорога тянулась между двумя холмами, стал поджидать фермера — на пути в Неаполь тот не мог с ним разминуться.

И верно, не прошло и получаса, как в редеющих утренних сумерках он различил силуэт, двигавшийся по дороге от Кальвидзано к Неаполю, и почти сразу узнал своего недавнего хозяина.

Шипионе шагнул прямо к нему, тот тоже узнал гостя и, удивленный, остановился. Он явно не ожидал такой встречи.

— Это вы? — произнес он.

— Как видите, — отвечал Шипионе.

— Почему вы здесь, а не на дороге в Манфредонию?

— Я поджидаю вас.

— Зачем?

— Чтобы сказать вам, что по приказу адмирала Нельсона всякий, кто укроет мятежника, карается смертью.

— А почему это должно меня интересовать?

— Потому что вы прячете у себя адмирала Караччоло. Фермер начал отпираться.

— Бесполезно, — сказал Шипионе. — Я его узнал: это тот человек, кого вы выдаете за своего брата.

— И это все, что вы имеете мне сказать? — протянул фермер с ухмылкой, в значении которой невозможно было ошибиться.

То была ухмылка предателя.

— Ладно, — вымолвил Шипионе. — Я вижу, мы друг друга понимаем.

— Сколько вам обещали за выдачу адмирала? — спросил фермер.

— Четыре тысячи дукатов.

— Значит, пара тысяч приходится на мою долю?

— У тебя губа не дура, приятель!

— А ведь я только наполовину рот раскрыл.

— Вы согласны за две тысячи дукатов?

— Да, если ваши люди не станут слишком интересоваться, не припрятал ли адмирал в моем доме каких-нибудь деньжат.

— А если возьмутся за дело не по-вашему?

Фермер отскочил назад и выхватил по пистолету из карманов.

— А если возьмутся за дело не по-моему, я предупрежу адмирала, и, прежде чем вы доберетесь до Неаполя, мы с ним будем так далеко отсюда, что вам никогда нас не достать.

— Видите ли, приятель, я не могу, а главное, не хочу ничего предпринимать без вас.

— Выходит, по рукам?

— Со мной — да. Но если вы не боитесь положиться на меня, я отведу вас кое к кому, с кем вы можете еще поторговаться не без пользы для себя. Ручаюсь, что он прислушается к вашим требованиям.

— А как его зовут?

— Милорд Нельсон.

— О-о! Я слышал от адмирала Караччоло, будто Нельсон — его злейший враг.

— Он не ошибается. Вот почему я уверен, что милорд не станет скаредничать.

— Так, значит, вас послал адмирал Нельсон?

— Меня послал некто еще поважнее.

— Ну что ж, ну что ж, — проговорил фермер. — Вы правильно сказали, мы друг друга понимаем. Пошли.

И два достойных приятеля продолжали свой путь в Неаполь.

CLXVIII. ИМЕНЕМ ГОРАЦИО НЕЛЬСОНА

Именно после свидания, которое имел милорд Нельсон с фермером и Шипионе Ламаррой, сэр Уильям Гамильтон отправил к сэру Джону Актону записку, где говорилось:

«Караччоло и дюжина этих подлых мятежников скоро окажутся в руках милорда Нельсона».

«Дюжина подлых мятежников», как видно из письма Альбанезе к кардиналу, была переправлена на борт «Гро-моносного».

То были Мантонне, Масса, Бассетти, Доменико Чирил-ло, Эрколе д'Аньезе, Борга, Пьятти, Марио Пагано, Кон-форти, Баффи и Веласко.

Караччоло собирались выдать 29-го утром.

Ночью шесть матросов, переряженных крестьянами и вооруженных до зубов, причалили к Гранателло, высадились на берег, и Шипионе Ламарра повел их по дороге в Кальвидзано, куда они прибыли к трем часам утра.

Фермер поджидал их, а Караччоло, которому он принес самые успокоительные вести из Неаполя, уже лег и теперь безмятежно спал, ослепленный доверчивостью, какую, к несчастью, честные люди всегда проявляют по отношению к мерзавцам.

Под изголовьем у адмирала была его сабля, два пистолета лежали на ночном столике; но матросы, предупрежденные фермером, ворвались в комнату и прежде всего захватили это оружие.

Караччоло, увидев, что он попал в ловушку и сопротивление бесполезно, поднял голову и сам протянул руки, чтобы их связали веревками.

Он хотел избежать смерти, пока она была далеко; но, почувствовав ее близость, тотчас приготовился встретиться с ней лицом к лицу.

У дверей ожидала повозка, сплетенная из прутьев, запряженная парой лошадей. Караччоло отнесли в повозку; вокруг него уселись солдаты; Шипионе взялся за вожжи.

Предатель держался в стороне и не показывался.

Он выторговал высокую цену за свое предательство, получил половину вперед и должен был получить остальное после выдачи своего господина.

В семь утра прибыли к Гранателло; пленника перенесли из повозки в лодку, шестеро крестьян снова превратились в матросов, взялись за весла и начали грести к «Громоносному».

Нельсон уже с шести часов утра стоял на палубе, держа в руке подзорную трубу, и неотрывно глядел в сторону Гранателло, то есть на берег между Торре дель Греко и Кастелламмаре.

Он видел, как от берега отчалила лодка, но не мог узнать ее на расстоянии семи-восьми миль. Но, поскольку это была единственная лодка, бороздившая в то утро гладкую поверхность моря, он не спускал с нее глаз.

Через минуту над трапом, ведущим на верхнюю палубу, показалась головка прекрасного создания, находившегося на борту «Громоносного», и Эмма, улыбаясь, словно ей предстоял праздничный день, подошла к адмиралу и оперлась на его руку.

Вопреки привычной томной лени, обыкновенно задерживавшей ее в постели до полудня, сегодня она поднялась чуть свет в ожидании важного события.

— Ну что? — спросила она.

Нельсон молча указал пальцем на приближающуюся лодку, еще не осмеливаясь решительно утверждать, что это та самая, которую он ожидал, но думая, что не ошибается, поскольку, отчалив от берега, лодка взяла курс прямо на «Громоносный».

— Где сэр Уильям? — спросил Нельсон.

— И вы задаете этот вопрос мне? — со смехом возразила Эмма.

Нельсон тоже рассмеялся, а потом обернулся к молодому офицеру, стоявшему рядом, которому он охотнее, нежели другим, отдавал распоряжения, то ли из личной симпатии, то ли считая его более понятливым.

— Паркинсон, — сказал адмирал, — постарайтесь разыскать сэра Уильяма и передайте ему: у меня есть все основания полагать, что ожидаемая нами шлюпка уже видна с палубы.

Молодой человек отдал честь и отправился на поиски посла.

За несколько минут, которые потребовались ему, чтобы найти и привести на палубу сэра Уильяма, лодка продолжала приближаться и сомнения Нельсона начали рассеиваться. Люди на веслах, переодетые, как уже говорилось, в крестьянское платье, гребли слишком умело для крестьян, а вдобавок на носу лодки стоял какой-то человек, жестами выражавший свое торжество, и в нем Нельсон, в конце концов, узнал Шипионе Ламарру.

Паркинсон застал сэра Уильяма Гамильтона за письмом к генерал-капитану Актону, но посол бросил едва начатое послание и поспешил на палубу к Нельсону и Эмме Лайонне.

Прерванное письмо осталось лежать на столе, и в качестве еще одного доказательства добросовестности наших, изысканий мы ознакомим читателей с его началом, а позднее представим и продолжение.

Вот его начало:

«На борту „Громоносного“, 29 июня 1799 года.

Сударь!

Я получил от Вашего превосходительства три письма, два от 25 июня и одно от 26-го, и весьма счастлив был узнать, что принятые лордом Нельсоном и мною меры получили одобрение со стороны Их Сицилийских Величеств. Кардинал упорствует в своем нежелании действовать заодно с нами и не хочет вмешиваться в капитуляцию замка Сант 'Элъмо. Чтобы договориться с Нельсоном о порядке захвата крепости, он послал вместо себя герцога делла Саландра. Капитан Трубридж будет командовать английскими войсками и русскими солдатами, вы привезете несколько добрых артиллерийских орудий, а главнокомандующим будет герцог делла Саландра.

Трубридж; против этого ничуть не возражает.

В итоге я льщу себя надеждой, что важное сие дело будет скоро завершено и королевское знамя через несколько дней взовьется над замком Сант 'Элъмо, как уже взвилось над другими крепостями…»

На этом месте молодой офицер прервал сэра Уильяма.

Тот, как уже было сказано, поднялся на палубу к Нельсону и Эмме Лайонне.

Через несколько минут ни тени сомнения более не оставалось, поскольку Нельсон узнал Шипионе Ламарру и понял, что подаваемые знаки означают: Караччоло схвачен и. находится в лодке.

Что почувствовал английский адмирал, получив столь желанную весть? Ни проницательность историка, ни фантазия романиста не в состоянии сделать прозрачной маску бесстрастности, скрывавшую его лицо.

Скоро глаза всех трех заинтересованных особ уже могли различить на дне лодки адмирала, связанного веревками. Он лежал поперек лодки и мог служить опорой для ног двум средним гребцам.

Вероятно, команда лодки сочла излишним огибать судно, чтобы причалить со стороны почетного трапа, а может быть, постыдилась столь явного издевательства; так или иначе, передние гребцы уцепились баграми за левый борт, и Шипионе Ламарра устремился вверх по трапу, чтобы. лично сообщить Нельсону об успехе предприятия.

Тем временем моряки развязали адмиралу ноги, чтобы он мог взойти на борт корабля, но руки его оставались связанными за спиной так туго, что, если бы эти путы упали, все увидели бы на запястьях пленника кровавые полосы.

Караччоло прошел мимо группы врагов, своим оскорбительным злорадством довершавших его несчастье, и был препровожден в помещение на нижней палубе, дверь которого так и не закрыли, а по ее сторонам поставили двух часовых.

Сразу же после появления Караччоло на палубе сэр Уильям, жаждавший первым сообщить королю и королеве приятную новость, поспешил к себе в каюту и, взявшись за перо, продолжил письмо:

«Только что мы видели Караччоло, бледного, обросшего длинной бородой, полумертвого, с опущенными глазами, со связанными руками. Его привезли на борт «Громоносного «, где находятся не только упомянутые мною выше лица, но также и сын Кассано [73], дон Джулио, священник Пачифико и другие подлые предатели. Полагаю, что над самыми виновными из них правосудие вскоре свершится. Правда, это ужасно; но я знаю их неблагодарность, их преступления, и возмездие производит на меня не столь сильное впечатление, как на многих других людей, уже присутствовавших при подобном зрелище. Кстати, по-моему, превосходно, что главные виновники находятся на борту «Громоносного « в момент, когда готовится атака на замок Сант 'Эльмо: в ответ на каждое пушечное ядро, выпущенное французами по городу Неаполю, мы сможем отрубать по голове.

Прощайте, любезнейший сударь, и пр.

У. Гамильтон.

P.S. Если можете, приезжайте, чтобы все наладить. Я надеюсь до Вашего прибытия закончить некоторые дела, какие могли бы огорчить Их Величества. Суд над Караччоло мы поручили офицерам Их Сицилийских Величеств. Если, как того следует ожидать, его приговорят к смерти, приговор будет приведен в исполнение немедленно. Он так пал духом, что уже и сейчас кажется наполовину мертвецом. Он просил, чтобы его судили английские офицеры.

Больше ничего не могу добавить, ибо судно, которое доставит Вам это письмо, сию минуту отправляется в Палермо».

На этот раз сэр Уильям Гамильтон мог, не боясь ошибиться, сообщить, что процесс надолго не затянется.

Вот приказ Нельсона. Адмирала нельзя обвинить, что он заставил обвиняемого ждать.

«Капитану графу фон Турну, командиру фрегата Его Величества „Минерва“.

От Горацио Нельсона.

Поскольку Франческо Караччоло, коммодор Его Сицилийского Величества, арестован и обвиняется в мятеже против законного своего властителя, ибо он открыл огонь по королевскому флагу, поднятому на фрегате «Минерва «, ныне находящемся под Вашим командованием, Вам надлежит и настоящим предписывается собрать под своим началом и председательством пять старших офицеров и выяснить, может ли быть доказано преступление, в коем обвиняется вышеуказанный Караччоло; и если следствие подтвердит наличие преступления, Вам следует обратиться ко мне, дабы узнать, какому наказанию он должен быть подвергнут.

Па борту «Громоносного «, Неаполитанский залив,

29 июня 1799 года. Нельсон».

Итак, по нескольким выделенным нами словам вы можете судить, что не военный суд вел дело, не судьи устанавливали виновность, назначая наказание в согласии со своей совестью; нет, это Нельсон, который не присутствовал ни на следствии, ни на допросе — он в это время, может быть, вел любовную беседу с прекрасной Эммой Лайонной, — Нельсон, даже не ознакомившись с процессом, брал на себя миссию произнести приговор и определить меру наказания!

Обвинение это столь тяжко, что романист снова, как нередко уже бывало на протяжении этого повествования, опасаясь, как бы его не упрекнули в избытке воображения, передает свое перо историку и говорит ему: «Теперь твоя очередь, брат: фантазия здесь теряет свои права, только истории дозволено сообщить то, что ты сейчас скажешь».

Мы утверждаем, что от начала до конца этой главы каждое слово — чистая правда; не наша вина, если эта неприкрашенная истина столь ужасна.

Не заботясь о суде потомства и даже о мнении современников, Нельсон решил, что процесс Караччоло состоится на его собственном корабле; по этому поводу г-да Кларк и Мак-Артур в «Жизни Нельсона» говорят, что адмирал боялся, как бы не взбунтовалась команда, если суд будет происходить на неаполитанском судне. «Так любили Караччоло на флоте!» — добавляют историки.

Судилище началось тотчас же после того, как был объявлен приказ Нельсона. В своем подобострастии перед королевой Каролиной и королем Фердинандом, а может быть, поддавшись чувству оскорбленной гордости, ведь Караччоло случалось жестоко уязвлять его, Нельсон, не задумываясь, попрал все международные законы, ведь он не имел права судить человека, равного ему по рангу, превосходящего его благородством происхождения и виновного — если он был виновен — только перед монархом Обеих Сицилии, но отнюдь не перед английским королем.

А теперь, не желая, чтобы нас обвинили в симпатии к Караччоло и несправедливости по отношению к Нельсону, мы просто извлечем судебный протокол из книги панегиристов английского адмирала. Этот протокол при всей своей простоте показался нам куда более волнующим, чем роман, сочиненный Куоко или выдуманный Коллеттой.

Неаполитанские офицеры, из которых состоял военный суд под председательством графа фон Турна, собрались в кают-компании.

Двое английских моряков по распоряжению графа отправились в каюту, куда был заключен Караччоло, развязали до сих пор опутывавшие пленника веревки и привели его на военный суд.

Согласно обычаю, помещение, в котором шло заседание, оставалось открытым и всякий желающий мог в него войти.

При виде своих судей Караччоло улыбнулся и покачал головой: все эти офицеры, кроме графа фон Турна, прежде служили под его началом.

Было очевидно, что никто не осмелится его оправдать.

Сэр Уильям не преувеличивал: Караччоло было только сорок восемь лет, но отросшая борода и растрепанные волосы придавали ему вид семидесятилетнего старца.

Однако, оказавшись перед судьями, он выпрямился во весь рост и снова обрел уверенность, твердость и гордый взгляд человека, привыкшего отдавать приказания; лицо его, в первые мгновения искаженное гневом, приняло выражение высокомерного спокойствия.

Начался допрос. Караччоло не отказывался отвечать на задаваемые вопросы, и суть его показаний была такова:

«Я служил не Республике, а Неаполю, и сражался я не против королевской власти, а против убийств, грабежей и поджогов. Я долго был простым солдатом, а потом был в известном смысле вынужден принять командование республиканскими морскими силами, поскольку мне невозможно было отказаться от назначения».

Если бы Нельсон присутствовал на допросе, он мог бы подтвердить это показание Караччоло, ведь не прошло еще и трех месяцев с тех пор, как Трубридж, если помнит читатель, писал ему:

«Я узнал, что Караччоло удостоился чести нести караульную службу как простой солдат. Вчера его видели стоящим на страже у дворца. Он отказался поступить к ним на службу, но, кажется, якобинцы принуждают служить всех».

Судьи спросили адмирала: если ему пришлось служить по принуждению, почему он не использовал многочисленные возможности побега?

Он отвечал, что побег — всегда побег: быть может, понятие о чести, которое его удерживало, было ложным, но так или иначе, оно его удержало. Если это преступление, он в нем сознается.

Тем допрос и ограничился. От Караччоло хотели получить формальное признание; он его сделал, и, хотя сделал с большим самообладанием и достоинством, хотя манера, с которой он отвечал, как свидетельствует протокол, принесла ему симпатии присутствовавших на суде английских офицеров, понимавших по-итальянски, заседание было закрыто: преступление сочли доказанным.

Караччоло снова препроводили в каюту под охраной двух часовых.

А протокол отправили с графом фон Турном Нельсону. Тот жадно прочитал бумагу, и на лице его выразилась свирепая радость. Адмирал схватил перо и написал:

«Коммодору графу фон Турну.

От Горацио Нельсона.

Ввиду того что военный трибунал в составе офицеров на службе Его Сицилийского Величества собрался, чтобы судить Франческо Караччоло по обвинению в бунте против своего государя;

ввиду того что указанный военный трибунал со всей очевидностью доказал наличие сего преступления и вследствие этого вынес вышеупомянутому Караччоло смертный приговор;

настоящим Вам поручается привести в исполнение названный смертный приговор вышепоименованному Караччоло через повешение преступника на рее фок-мачты фрегата «Минерва «, принадлежащего Его Сицилийскому Величеству и ныне состоящего под Вашим командованием. Данный приговор должен быть приведен в исполнение сегодня в пять часов пополудни, после чего тело оставить повешенным до захода солнца, и тогда веревку перерезать и труп сбросить в море.

На борту «Тромоносного»,

Неаполь, 29 июня 1799 года.

Нельсон».

Когда Нельсон писал это распоряжение, в его каюте присутствовали еще двое. Эмма, верная клятве, которую она дала королеве, держалась бесстрастно и не вымолвила ни слова в защиту осужденного. Сэр Уильям Гамильтон, хоть и не испытывал к нему особо нежных чувств, все же, прочитав еще не высохшие строки, не удержался и заметил Нельсону:

— Милосердие велит, чтобы осужденному дали двадцать четыре часа на приготовление к смерти.

— У меня нет милосердия к предателям, — отвечал Нельсон.

— Ну, если не милосердие, то хотя бы религия требует этого.

Но Нельсон молча взял из рук сэра Гамильтона приговор и протянул графу фон Турну.

— Распорядитесь привести в исполнение, — сказал он.

CLXIX. КАЗНЬ

Мы уже говорили и повторяем снова и снова: в этом мрачном повествовании, которое кладет столь темное пятно на память одного из величайших в истории военачальников, мы не пожелали давать волю воображению, хотя, возможно, средствами искусства могли бы достигнуть большего и произвести на читателей более сильное впечатление, чем то, что даст им простое чтение официальных бумаг. Но это значило бы взять на себя непомерную ответственность; а коль скоро по долгу писателя мы отдаем Нельсона на суд потомков, коль скоро мы судим судью, надобно, чтобы наш призыв к правосудию (в противоположность тому постыдному судилищу — плоду злобы и ненависти) был исполнен спокойного величия, что присуще правому делу, не сомневающемуся в своем торжестве.

И поэтому мы откажемся от помощи фантазии, столь часто оказывающей нам могучую поддержку, и будем строго придерживаться отчета, сделанного английской стороной; само собой разумеется, он благоприятен для Нельсона и враждебен по отношению к Караччоло.

Итак, мы воспроизводим этот отчет.

В роковые часы между вынесением и исполнением приговора Караччоло дважды призывая к себе лейтенанта Паркинсона и просил его быть посредником между ним и Нельсоном.

В первый раз — чтобы добиться пересмотра приговора.

Второй раз — чтобы просить о милости быть не повешенным, а расстрелянным.

Караччоло, правда, ожидал смерти, но смерти под топором или под пулями. Его княжеский титул давал ему право на казнь, достойную дворянина; адмиральский ранг — право на смерть, достойную солдата.

Но у него отняли надежду на то и на другое и обрекли его на участь, какой заслуживают убийцы и воры, — на позорную казнь.

Нельсон не только превысил свои полномочия, распо-» рядившись судьбою человека, равного ему по воинскому званию и стоящего выше его по положению в обществе, но, вдобавок выбрал такую смерть, которая, на взгляд Караччоло, должна была сделать казнь вдвойне ужасной.

Вот почему Караччоло решился унизиться до просьбы избавить его от такого бесчестия.

— Я старик, сударь, — сказал он лейтенанту Паркинсону, — я не оставляю семьи, что стала бы меня оплакивать, и никто не заподозрит, будто в моем возрасте и при моем одиночестве для меня так уж трудно расстаться с жизнью; но мне невыносимо стыдно умереть так, как умирает пират; признаюсь, это разбивает мне сердце.

Лейтенант ушел. Во все время его отсутствия Караччоло был в сильном возбуждении и, как видно, очень тревожился. Но вот молодой офицер вернулся, по всей видимости, с отказом.

— Ну как? — живо спросил Караччоло.

— Вот дословный ответ милорда Нельсона, — отвечал молодой человек, — «Караччоло судил беспристрастный суд офицеров одной с ним нации, и не мне, чужестранцу, вмешиваться и просить для него пощады». Караччоло горько усмехнулся.

— Значит, милорд Нельсон имел право вмешаться, чтобы вынудить суд приговорить меня к повешению, но не позволит себе вмешательства, чтобы заменить эту меру расстрелом.

Потом, повернувшись к посланцу, прибавил:

— Может быть, мой юный друг, говоря с милордом Нельсоном, вы были недостаточно настойчивы?

Слезы выступили на глазах у Паркинсона.

— Я был столь настойчив, князь, — сказал он, — что милорд отослал меня с угрожающим жестом и со словами: «Лейтенант, советую вам не вмешиваться не в свое дело!» Но все равно, если ваша светлость желает дать мне еще какое-нибудь поручение, я выполню его от всей души, даже если это навлечет на меня немилость.

Заметив слезы юноши, Караччоло с улыбкой протянул ему руку.

— Я обратился к вам, потому что вы самый молодой из офицеров: в вашем возрасте у людей редко бывает злое сердце. Так вот, дайте мне один совет: как вы думаете, если я со своей просьбой обращусь к леди Гамильтон, добьется ли она для меня чего-нибудь от милорда Нельсона?

— Она имеет на милорда большое влияние, — сказал молодой человек. — Попробуем.

— Хорошо, идите, умоляйте ее. Может быть, в более счастливые времена я был в чем-то не прав по отношению к ней. Пусть она забудет об этом, и я благословлю ее и сам отдам приказ открыть по мне огонь.

Паркинсон вышел, поднялся на верхнюю палубу и, не найдя там Эммы, попытался проникнуть в ее каюту; но, несмотря на все его просьбы, дверь оставалась запертой.

Узнав об этом, Караччоло понял, что следует оставить всякую надежду: не желая долее унижать свое достоинство, он пожал руку молодому офицеру и решил не произносить больше ни слова.

В четыре часа дня к нему вошли двое матросов и граф фон Турн, который объявил, что ему следует покинуть «Громоносный» и перейти на борт «Минервы». Караччоло сделал знак, что он готов. Граф фон Турн сказал ему, что для этого у него должны быть связаны руки, и добавил, что он сожалел бы, если бы был вынужден применить силу, чтобы добиться этого результата.

Караччоло протянул руки.

— Руки должны быть связаны за спиной, — сказал граф фон Турн. Караччоло отвел руки за спину.

Их связали, оставив длинный конец веревки, за которую взялся английский матрос. Вероятно, опасались, как бы со свободными руками Караччоло не бросился в море и не избежал казни, покончив жизнь самоубийством. Принятые предосторожности позволяли исключить подобные опасения.

Итак, связанный по рукам, словно самый последний преступник, Франческо Караччоло, адмирал, князь, один из самых выдающихся людей Неаполя, пройдя между двумя рядами матросов, покинул палубу «Громоносного».

Но оскорбление, столь далеко зашедшее, падает на голову оскорбителя, а не его жертвы!

Две шлюпки в полном боевом снаряжении сопровождали по левому и по правому борту лодку, в которой везли Караччоло.

Пришвартовались к «Минерве». Вновь увидев вблизи прекрасное судно, где он некогда царил, судно, столь ему послушное во дни плавания из Неаполя в Палермо, Караччоло глубоко вздохнул, и в уголках его глаз блеснули слезинки.

Он поднялся по трапу левого борта, то есть по трапу, предназначенному для низших чинов.

На палубе были выстроены офицеры и солдаты.

Корабельный колокол пробил половину пятого.

Осужденного уже ждал капеллан.

У Караччоло спросили, не желает ли он употребить оставшиеся полчаса для благочестивой беседы со священником.

— Капелланом «Минервы» все еще состоит дон Северо? — спросил он.

— Да, ваше превосходительство, — ответили ему.

— В таком случае отведите меня к нему. Караччоло отвели в каюту священника. Достойный капеллан наспех соорудил маленький алтарь.

— Я подумал, — сказал он осужденному, — что в этот высокий миг вы, быть может, пожелаете причаститься.

— Я не почитаю грехи свои столь тяжкими, чтобы очиститься от них можно было только причастием; но, будь они еще больше, уготованная мне позорная кончина кажется мне достаточной для их искупления.

— Откажетесь ли вы принять священную плоть Спасителя нашего? — вопросил священник.

— Нет, Боже упаси, — отвечал Караччоло, — но только поспешите, отец! Как вы знаете, казнь назначена на пять часов и у нас остается не более двадцати минут.

Священник произнес слова, освящающие облатку, и Караччоло, преклонив колено, благоговейно вкусил от плоти Спасителя.

— Вы были правы, отец мой, — сказал он. — Я чувствую себя теперь более сильным, а главное, более покорным.

Колокол отбил пять часов. Дверь отворилась.

Караччоло обнял священника и, не вымолвив ни слова, последовал за прибывшим за ним караулом. На палубе он увидел плачущего матроса.

— Почему ты плачешь? — спросил его Караччоло. Тот не ответил и, рыдая, показал ему веревку, которую держал в руках.

— Никто не знает, что я сейчас умру, и поэтому никто, кроме тебя, меня не оплакивает, старый товарищ по оружию. Обними же меня от имени моих близких и друзей.

Затем он обернулся в сторону «Громоносного» и увидел на юте группу из трех человек, смотревших на «Минерву». Один из них держал подзорную трубу.

— Расступитесь-ка немного, друзья, — сказал Караччоло матросам, которые кольцом окружали его. — Вы мешаете милорду Нельсону смотреть на меня.

Матросы расступились.

К рее фок-мачты была прикреплена веревка, свисавшая над головой Караччоло.

Граф фон Турн подал знак.

На шею адмиралу набросили петлю, и двенадцать человек, взявшись за канат, подтянули тело на десять футов вверх.

В тот же миг раздался пушечный выстрел и мачты судна заволокло дымом.

Распоряжение милорда Нельсона было исполнено.

Но хотя английский адмирал не упустил ни малейшей подробности казни, сейчас же после пушечного выстрела граф фон Турн спустился в свою каюту и написал ему:

«Уведомляю его превосходительство адмирала лорда Нельсона, что приговор, вынесенный Франческо Караччоло, приведен в исполнение в соответствии с приказом.

На борту фрегата Его Сицилийского Величества «Минерва», 29 июня 1799 года.

Граф фон Турн».

Немедленно была спущена шлюпка, и записку повезли Нельсону.

Тот, впрочем, вовсе не нуждался в уведомлении, чтобы узнать, что Караччоло мертв: как мы уже сказали, он был как нельзя более внимательным зрителем казни и к тому же, взглянув на «Минерву», мог видеть висевшее на рее тело, которое раскачивалось в воздухе.

Поэтому, еще прежде чем шлюпка доплыла до его корабля, он уже успел написать Актону следующее письмо:

«Сударь!

Я не успеваю послать Вашему превосходительству материалы судебного процесса против этого негодяя Караччоло; могу лишь сообщить Вам, что сегодня утром его судили и вынесли ему справедливый приговор, который приведен в исполнение.

Посылаю Вашему превосходительству свое утверждение приговора в том виде, в каком оно было мною дано.

«Утверждаю смертный приговор Франческо Караччоло; приговор привести в исполнение сегодня, на борту фрегата «Минерва «, в пять часов пополудни «.

Имею честь, и пр.

Нельсон».

В тот же день и с тем же курьером было отправлено письмо сэра Уильяма Гамильтона; оно показывает, с каким рвением выполнил Нельсон распоряжение короля и королевы огносительно неаполитанского адмирала.

«На борту „Громоносного“, 29 июня 1799 года.

Милостивый государь!

У меня едва достает времени прибавить некоторые подробности к письму милорда Нельсона: Караччоло был судим военным судом и осужден большинством голосов; милорд Нельсон распорядился осуществить казнь через повешение на рее «Минервы « сегодня в пять часов пополудни, после чего тело будет сброшено в море. Турн обратил наше внимание на то обстоятельство, что в подобных случаях осужденному дается обыкновенно двадцать четыре часа для забот о спасении его души; однако приказ милорда Нельсона был оставлен в силе, хоть я и поддержал мнение Турна.

Прочие преступники остаются в распоряжении Его Сицилийского Величества на борту тартан, охраняемых всем нашим флотом.

Все, что делает милорд Нельсон, продиктовано его честью и совестью, и я полагаю, что принятые им меры будут впоследствии признаны самыми мудрыми, какие только можно было принять. Но пока что, Бога ради, сделайте все, чтобы Его Величество прибыл на борт «Громоносного « и поднял на нем королевский штандарт.

Завтра мы будем штурмовать замок Сант 'Элъмо — жребий брошен. Да поможет Бог правому делу! А нам остается не поколебаться в своей твердости и упорно вести борьбу до конца.

У. Гамильтон».

Как видите, вопреки своей уверенности, что действия Нельсона являются наилучшими, сэр Уильям Гамильтон и те, от чьего имени он выступал, с лихорадочной настойчивостью призывали на борт «Громоносного» короля. Им не терпелось освятить присутствием августейшей особы только что разыгранную отвратительную драму.

Об этом приговоре и его исполнении имеется запись в судовом журнале Нельсона, откуда мы ее дословно переписываем. Много места она не заняла:

«Суббота 29 июня. Погода безветренная, но облачно; прибыл линейный корабль Его Величества „Райна „ и бриг «Баллун“. Собрался военный трибунал; он судил, приговорил к смерти и повесил Франческо Караччоло на борту неаполитанского фрегата «Минерва“«.

Эти несколько строк вместили событие, в результате которого был успокоен король Фердинанд, удовлетворена королева, проклята Эмма Лайонна и обесчещен Нельсон!

CLXX. ГЛАВА, В КОТОРОЙ РОМАНИСТ ВЫПОЛНЯЕТ ДОЛГ ИСТОРИКА

Казнь Караччоло глубоко поразила Неаполь. Все горожане, к какой бы партии они ни принадлежали, считали адмирала человеком значительным и по рождению, и по дарованиям; жизнь его была безупречна, не запятнана ни одним из тех недостойных деяний, какие редко удается избежать придворному. Правда, Караччоло придворным бывал лишь изредка, но в эти краткие периоды, как мы видели, старался защищать королевскую власть с таким же чистосердием и мужеством, с каким позднее защищал отечество.

Но особенно страшным зрелищем была его казнь для пленников, на чьих глазах она свершилась. Они увидели в этом предвестие собственной судьбы, и когда, в соответствии с приговором, на заходе солнца была перерезана веревка и труп адмирала, к которому были прикованы все взоры, стремительно погрузился в море, увлекаемый ядрами, привязанными к его ногам, на маленьких судах раздался ужасный крик; он одновременно вырвался из груди многочисленных пленников, прокатился по волнам, словно жалоба морских духов, и отозвался эхом в самом чреве «Громоносного».

Кардинал ничего не знал о событиях этого страшного дня — не только о суде, но даже об аресте Караччоло. Нельсон особо позаботился о том, чтобы узника доставили через Гранателло, и строго-настрого запретил провозить его через расположение войск Руффо, ведь кардинал, вне всякого сомнения, не допустил бы, чтобы английский офицер (к тому же вот уже несколько дней ведущий с ним спор по столь важному вопросу чести, как судьба мирного договора) поднял руку на неаполитанского князя, даже если бы тот был его врагом, а тем более на Караччоло, с кем Руффо состоял в своего роде союзе если не наступательном, то, по крайней мере, оборонительном.

Как мы помним, расставаясь на берегу Катоны, эти двое обменялись обещанием оберегать друг друга, а в то неспокойное время предвидеть что-либо в будущем можно было, разве что обладая пророческим даром, и следовало с тем же основанием ожидать, что князю придется защищать кардинала, как и того, что кардиналу потребуется выручать из беды князя.

Но, заслышав орудийные выстрелы с «Громоносного», увидев висящее на рее тело, люди кардинала Руффо прибежали к нему с сообщением, что на борту фрегата «Минерва» кого-то, видимо, казнили. Влекомый обыкновенным любопытством, кардинал поднялся на террасу своего дома. Действительно, даже невооруженным глазом он смог различить качавшееся в воздухе тело человека. Руффо послал за подзорной трубой. Но со времени встречи с кардиналом Караччоло отпустил длинные волосы и бороду, что делало его, особенно на расстоянии, неузнаваемым. К тому же на казнь его повели в том же платье, в каком схватили: он был в одежде крестьянина. Кардинал подумал, что повесили какого-нибудь шпиона, и потерял интерес к увиденному; он уже стал было спускаться обратно в свой кабинет, как вдруг заметил, что от борта «Минервы» отделилась шлюпка и направилась прямо к его дому.

Это побудило Руффо задержаться на террасе.

По мере приближения шлюпки к берегу он все более убеждался, что находящийся в ней офицер имеет какое-то дело лично к нему. Офицер был одет в неаполитанский мундир, и, хотя кардинал затруднился бы назвать его имя, лицо этого человека показалось ему несомненно знакомым.

Офицер, видимо, тоже узнал кардинала и, еще не пристав к берегу, почтительно его приветствовал и показал ему конверт, который он вез с собой.

Руффо спустился вниз и оказался у дверей кабинета в одно время с посланным.

Тот с поклоном вручил ему пакет.

— Вашему преосвященству, — промолвил он, — от его превосходительства графа фон Турна, капитана фрегата «Минерва».

— Требуется ли ответ, сударь? — спросил кардинал.

— Нет, ваше преосвященство, — ответил офицер, И, поклонившись, он вышел.

Кардинал в некотором удивлении остался стоять с бумагою в руке. Из-за слабого зрения ему надо было зайти в кабинет за очками, чтобы прочитать письмо. Он мог бы вернуть и расспросить офицера, но тот столь очевидно спешил ретироваться, что кардинал дал ему уйти; войдя в кабинет, он надел очки и прочитал следующее:

«Рапорт его преосвященству кардиналу Руффо об аресте, осуждении и казни Франческо Караччоло».

У кардинала вырвалось восклицание, в котором было больше изумления, чем боли: ему показалось, что он неверно понял эту строку.

Он начал читать сначала, как вдруг ему пришла мысль, что тело, которое он только что видел качавшимся на рее, было трупом адмирала Караччоло.

— О! — пробормотал он, бессильно уронив руки. — До чего мы дожили, если англичане вешают наших князей прямо в неаполитанской гавани!

Через минуту он снова уселся за письменный стол и, приблизив письмо к глазам, стал читать дальше:

«Ваше преосвященство!

Долг повелевает мне довести до Вашего сведения, что сегодня утром я получил приказ от адмирала Нельсона немедленно явиться к нему на борт в сопровождении пяти старших офицеров моего корабля. Я исполнил этот приказ и, прибыв на борт «Громоносного», получил письменное распоряжение собрать на вышеуказанном судне военный суд, дабы судить кавалера дона Франческо Караччоло, обвиняемого в мятеже против Его Величества, нашего августейшего повелителя, и вынести решение о каре, соответствующей преступлению. Это распоряжение было незамедлительно мною исполнено: в кают-компании указанного судна был собран военный суд. Одновременно я приказал привести виновного. По моему распоряжению все офицеры сначала удостоверили личность адмирала Караччоло, затем я велел зачитать ему предъявленные обвинения и спросил, имеет ли он что-либо сказать в свою защиту. Он отвечал утвердительно, но, когда ему была предоставлена полная свобода слова, вся его защитительная речь свелась к отрицанию того факта, что он добровольно служил гнусной республике, и заявлению, будто он делал это лишь по принуждению и под угрозой расстрела. Затем я обратился к нему с другими вопросами, в ответ он вынужден был признать, что сражался на стороне так называемой Республики против армии Его Величества. Он признался также в том, что командовал канонерскими лодками, которые оказали сопротивление вводу войск Его Величества в Неаполь; но заявил, будто не знал, что эти войска возглавлял кардинал, и почитал их просто за банды мятежников. Впрочем, он признался, что давал письменные распоряжения, имевшие целью помешать продвижению королевской армии. Наконец, на вопрос, почему, если он служил против воли, он не попытался бежать на Прочиду, что позволило бы ему ускользнуть из-под власти узурпаторского правительства и присоединиться к правительству законному, он отвечал, что не решился на это, опасаясь быть плохо принятым.

Получив разъяснения по всем этим статьям, военный суд большинством голосов присудил Франческо Караччоло к смертной казни, притом к казни позорной.

Вышеуказанное решение было представлено милорду Нельсону, одобрившему приговор и приказавшему привести его в исполнение в тот же день, в пять часов пополудни: повесить осужденного на рее фок-мачты и оставить его повешенным до захода солнца, после чего веревку перерезать и тело сбросить в море.

Я получил этот приказ сегодня в полдень; в четыре тридцать преступник был переправлен на борт «Минервы « и помещен в корабельной часовне, а в пять часов пополудни приговор был приведен в исполнение согласно полученному приказу.

Выполняя свой долг, я спешу сделать Вам это сообщение и честь имею оставаться

Вашего преосвященства преданнейшим слугою. Граф фон Турн».

Ошеломленный Руффо дважды перечел последнюю фразу. Было ли это сообщение выполнением долга или попросту издевательством?

Во всяком случае, это был вызов.

Руффо усмотрел в нем оскорбление.

Ведь лишь он один в качестве главного наместника, только он, как alter ego короля, имел право решать вопрос о жизни и смерти подданных Королевства обеих Сицилии. Как же получилось, что этот незваный гость, этот чужак-англичанин в порту Неаполя, на глазах у него, кардинала, несомненно желая ему досадить, — после того как он нарушил договор о капитуляции, посредством недостойной честного солдата уловки поставив пол прицел корабельных орудий тартаны с пленниками, — обрек смерти, да еще такой позорной, неаполитанского князя, человека, превосходящего его знатностью и равного по рангу?

Кто облек этого самозванного судью такою властью?

Как бы то ни было, поскольку такие права были даны другому лицу, собственная власть его, кардинала, оказывалась недействительной.

Правда, на Искье понастроили виселиц, но он, Руффо, не имел отношения к островам. Он не отвоевывал островов, как отвоевал Неаполь: их захватили англичане. Он не заключал договоров с островами. Наконец, Спецьяле, палач Прочиды, был сицилийским судьей, которого послал король, и, следовательно, выносил приговоры законно, от имени монарха.

Но Нельсон, подданный его британского величества Георга III, — как мог он судить и приговаривать именем его сицилийского величества Фердинанда IV?

Руффо уронил голову на руки. Все эти мысли в один миг, кипя и сталкиваясь, пронеслись у него в мозгу; но, наконец, решение было принято. Он схватил перо и написал следующее письмо:

«Его Величеству королю Обеих Сицилии.

Государь!

Дело восстановления Вашего Величества на престоле завершено, и я благодарю за это Господа Бога.

Но восстановление сие явилось следствием великих трудов и долгих усилий.

Причины, побудившие меня взять в одну руку крест, а в другую меч, более не существует.

Вследствие этого я могу и — скажу более — должен возвратиться в ту безвестность, из коей вышел лишь в убеждении, что послужу промыслу Божию, и в надежде, что буду полезен моему королю.

К тому же ослабление моих сил, телесных и духовных, принудило бы меня к таковому шагу, если бы даже меня не принуждало к нему веление совести.

Посему честь имею покорнейше просить Ваше Величество соблаговолить принять мою отставку. Остаюсь с глубочайшим почтением, и пр.

Ф. кардинал Руффо».

Не успело уйти в Палермо это письмо, отправленное с верным человеком, кому дано было право в случае необходимости реквизировать первую встречную лодку, чтобы добраться до Сицилии, как кардинал получил распоряжение опубликовать ноту Нельсона; в ней английский адмирал давал двадцать четыре часа республиканцам, проживающим в городе, и сорок восемь часов проживающим в окрестностях Неаполя на то, чтобы явиться с повинной и сдаться на милость короля Фердинанда.

С первого же взгляда кардинал узнал ноту, которую он однажды уже отказался печатать. Как и все выходившее из-под пера английского адмирала, этот документ был отмечен печатью грубости и насилия.

Читая бумагу и видя, какую власть присвоил себе Нельсон, кардинал подумал, что хорошо сделал, послав прошение об отставке.

Но 3 июля он получил письмо от королевы, извещавшее, что в отставке ему отказано.

«Я получила и с великим интересом и глубочайшим вниманием прочитала весьма рассудительное послание Вашего преосвященства от 29 июня.

Нет таких слов, кои могли бы выразить ту глубокую благодарность Вашему преосвященству, которою навеки останется исполнено мое сердце. Затем я взвесила то, что Вы говорите мне относительно Вашей отставки и желания отдохнуть. Мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, как заманчив покой и как драгоценна становится безмятежная жизнь после всех треволнений и проявлений неблагодарности, кои влечет за собою содеянное добро. Ваше преосвященство испытывает все это лишь несколько месяцев: подумайте же, сколь утомилась я, испытывающая это долгих двадцать два года! Нет, что бы Вы ни говорили, я не могу поверить в ослабление Вашего духа и тела, ибо, каково бы ни было отвращение Ваше к дальнейшей службе, примечательные Ваши деяния и целый ряд обращенных ко мне писем, отмеченных такой остротой ума и таким талантом, свидетельствуют, напротив, о силе и мощи Ваших способностей. И мне не только не подобает принимать роковую отставку Вашего преосвященства, о чем Вы просите в минуту усталости, а напротив, должно подстегнуть Ваше рвение, ум Ваш и сердце, дабы

Вы могли завершить и укрепить столь славно начатое Вами дело и продолжить его, восстановив порядок в Неаполе на прочной и незыблемой основе, чтоб из ужасного несчастья, на нас обрушившегося, родилось благо и лучшее будущее, на кои деятельный гений Вашего преосвященства побуждает меня уповать.

Король отбывает завтра вечером с небольшим войском, которое ему удалось собрать. Многое из того, что остается неясным при переписке, разъяснится в устной беседе. Что же касается меня лично, то, к величайшему моему огорчению, я не могу сопровождать короля. Сердце мое возрадовалось бы при зрелище вступления его в Неаполь. Услышать ликующие клики той части народа, что осталась ему верна, — какой бы бальзам пролило это на мою душу, как бы смягчило боль тяжкой раны, от коей я никогда не излечусь! Но множество соображений меня удерживают, и я останусь здесь плакать и молить Господа нашего, чтобы он наставил и укрепил короля в великом его предприятии. Сопровождающие короля лица передадут Вам мою глубокую признательность, равно как и мое искреннее восхищение чудесным деянием, которое Вы совершили.

И однако я слишком прямодушна, чтобы скрыть от Вашего преосвященства, что договор о капитуляции, заключенный с мятежниками, мне в высшей степени не понравился, особенно после того, что я Вам писала и что Вы мне говорили. Вот почему я молчу на сей счет: мое чистосердечие не позволило бы мне Вас за это хвалить. Но ныне все кончилось наилучшим образом, и, как я у же сказала, в устной беседе все разъяснится и, надеюсь, придет к благополучному завершению, поскольку все было сделано ради вящего блага и славы государства.

А теперь, когда у Вашего преосвященства стало немного меньше забот, я позволю себе просить Вас регулярно сообщать мне обо всех чрезвычайных обстоятельствах, какие могут возникнуть, и Вы можете рассчитывать на мои советы, данные от чистого сердца. Лишь одно меня огорчает, а именно невозможность лично заверить Вас в истинной, глубокой и вечной моей благодарности и уважении, с коими остаюсь Вашего преосвященства

искренним другом. Каролина».

По всем документам, которые мы ранее успели продемонстрировать нашим читателям, по множеству красноречивых подробностей, по прочитанным нами посланиям августейшей четы, наконец, по только что приведенному письму королевы нетрудно судить, что кардинал Руффо — чувство справедливости побуждает нас отдать ему должное — в период страшной реакции 1799 года оказался козлом отпущения королевской власти. Романист уже исправил некоторые погрешности историков — ошибки сознательные у роялистских писателей, которые захотели возложить на кардинала ответственность перед потомством за бойню, организованную по подстрекательству бессердечного короля и мстительной королевы; ошибки невольные у писателей-патриотов, которые, не имея в своем распоряжении документов, что могли попасть в руки беспристрастного автора лишь после падения трона, не осмелились предъявить венценосным супругам столь ужасное обвинение и стали искать их соучастника и более того — вдохновителя.

А теперь пора вернуться к нашему повествованию. Увы, мы не только не подходим к концу, но, напротив, лишь начинаем рассказ о делах позорных и кровавых.

CLXXI. ЧТО ПОМЕШАЛО ПОЛКОВНИКУ МЕЖАНУ ВЫЙТИ ИЗ ФОРТА САНТ'ЭЛЬМО ВМЕСТЕ С САЛЬВАТО В НОЧЬ С 27 НА 28 ИЮНЯ

Мы помним, что Сальвато и Луиза, сомневаясь не в слове кардинала, а в заверениях Нельсона, отправились искать убежища в замке Сант'Эльмо, и оно было им обещано расчетливым Межаном, потребовавшим по двадцать тысяч франков за каждую особу.

Не мешает напомнить также, что во время срочной поездки в Молизе Сальвато получил сумму в двести тысяч франков.

Из этих денег почти пятьдесят тысяч пошли на организацию калабрийских волонтёров, на покрытие насущных расходов самых бедных из них, на помощь раненым и жалованье тем, кто обслуживал их во время пребывания в Кастель Нуово.

Сто двадцать пять тысяч, как писал Сальвато отцу, были положены в ящик и зарыты у подножия Вергилиева лавра, над гротом Поццуоли.

Прощаясь с Микеле, который предпочел разделить судьбу товарищей и погрузиться на тартану, Сальвато заставил юного лаццароне принять три тысячи франков, чтобы тот не оказался без денег на чужой земле.

Таким образом, к моменту прибытия в форт Сант'Эльмо у Сальвато оставалась сумма в двадцать две-двадцать три тысячи франков.

Когда молодой человек пришел просить гостеприимства за сорок тысяч, как было заранее условлено между ним и комендантом Межаном, он первым делом передал Межану половину обещанной суммы, то есть двадцать тысяч франков, пообещав доставить остальные в ту же ночь.

Полковник Межан самым тщательным образом пересчитал деньги и запер их в ящик своего письменного стола; поскольку счет сошелся, он предоставил Сальвато и Луизе две лучшие комнаты замка.

Вечером Сальвато объявил Межану, что вынужден будет предпринять ночную поездку и в связи с этим просит сообщить ему пароль, чтобы он мог вернуться в форт после того, как цель поездки будет достигнута.

Межан ответил, что Сальвато, как человеку военному, должно быть лучше, чем кому бы то ни было, известно, как строги правила военного времени, что пароль нельзя доверить никому, ибо он может стать достоянием чужих ушей и поставить под угрозу безопасность замка; но, догадываясь, зачем Сальвато хочет выйти из форта, Межан предложил дать ему сопровождающего офицера либо, если он предпочтет его собственное общество, отправиться с ним самому.

Сальвато отвечал, что общество полковника Межана было бы ему как нельзя более приятно и, если тот свободен, они двинутся в путь сегодня же ночью.

Но это оказалось невозможно, потому что подполковник, которому следовало перепоручить охрану замка, должен был явиться лишь послезавтра.

Межан добавил, весьма, впрочем, учтиво, что если дело касается уплаты оставшихся двадцати тысяч франков, то, имея в руках живых заложников и получив вперед половину условленной суммы, он может несколько дней и подождать.

Сальвато отвечал, что дружба дружбой, а деньги любят счет, и, чем раньше он сможет отдать полковнику оставшиеся двадцать тысяч, тем лучше будет для них обоих.

На самом же деле полковник Межан предназначал ближайшую ночь для некой личной сделки.

Он хотел предложить кардиналу Руффо еще один выход и потому просил выдать пропуск, будто бы для одного из своих офицеров, который доставит кардиналу новые предложения относительно сдачи форта.

Этим офицером был он сам.

Нас не обвинят в том, что мы щадим своих соотечественников. Во всей истории завоевания Неаполя нашлось лишь несколько негодяев, вроде комиссара Фейпу и полковника Межана, негодяев, какие всегда выпускаются из военных канцелярий вдогонку армиям; славя тех, кто этого заслуживает, мы готовы заклеймить позором всякого, кто снискал себе позор.

Руффо был обязан принять любое предложение, которое могло предотвратить кровопролитие. Поэтому в назначенное время, то есть в десять часов вечера, он послал маркиза Маласпину в форт с пропуском и для безопасности придал ему десять человек эскорта.

Полковник Межан переоделся в цивильное платье, сам себе выдал неограниченные полномочия для переговоров и под видом секретаря коменданта форта последовал за Маласпиной и его десятью людьми.

В одиннадцать часов, спустившись через Инфраскату по улице Фориа и по дороге Ареначча к мосту Магдалины, мнимый секретарь достиг дома кардинала и был пропущен к нему.

Здесь надобно заметить, что из-за обилия различных ответвлений и эпизодов нашей истории мы в своем повествовании подчас принуждены возвращаться назад. Итак, это свидание имело место в ночь с 27 на 28 июня, еще до того, как кардинал узнал о вероломстве Нельсона; напротив, получив от капитанов Трубриджа и Болла заверения, что адмирал не станет препятствовать патриотам в их намерении погрузиться на суда, Руффо тогда еще верил в честное соблюдение договора.

Но, как было рассказано выше, полковник Межан уже сделал однажды неудачную попытку поторговаться с кардиналом — в тот раз предложенная им сделка была отвергнута простыми словами: «Я воюю железом, а не золотом!»

Кардинал, заранее предубежденный против Межана, довольно прохладно встретил его секретаря, а точнее, его самого (в чем он не сомневался).

— Что скажете, сударь? Может быть, вам велено устно сделать мне предложение — не скажу более разумное, но более близкое к понятию о воинской чести, чем то, что мне было сделано в письменной форме и получило, как вы, вероятно, знаете, должный ответ с моей стороны?

Межан с досадой прикусил губу.

— Мои предложения, то есть предложения полковника Межана, которые я имею честь изложить вашему преосвященству, имеют две стороны, — сказал он. — Одна особая, и чувство человечности повелевает мне начать с нее; другая военная, к ней полковник прибегнет лишь в случае крайней необходимости, но все же прибегнет, если ваше преосвященство его к тому вынудит.

— Слушаю, сударь.

— Мои коллеги, вернее коллеги полковника Межана комендант Масса и комендант Л'Аурора, вели переговоры и выговорили условия, которыми мятежники могут и должны быть более чем довольны. Но не так обстоит дело с полковником Межаном: он не мятежник, он противник, и противник могущественный, поскольку представляет Францию. Если он ведет переговоры, то имеет право на лучшие условия капитуляции, чем господа Л'Аурора и Масса.

— Это как нельзя более верно, — отвечал кардинал, — и вот что я предлагаю: пусть французы выйдут из форта Сант'Эльмо под барабанный бой, с зажженными фитилями, со всеми воинскими почестями и соединятся с своими соотечественниками, какие еще стоят гарнизоном в Капуа и Гаэте, без всяких обязательств, связывающих их свободный выбор.

— Я не вижу тут большого преимущества перед договором, заключенным вашим преосвященством с комендантами Массой и Л'Ауророй: они тоже вышли с барабанным боем, с зажженными фитилями и имели право выбирать, оставаться ли в Неаполе либо уезжать во Францию.

— Да, но, перед тем как взойти на суда, они сложили на берегу оружие.

— Простая формальность, ваше преосвященство, согласитесь. Что бы стали они делать с оружием, эти взбунтовавшиеся горожане, в изгнании ли или у себя дома?

— Значит, вы, сударь, как я понимаю, совсем ни во что не ставите вопрос о воинской чести? — спросил кардинал.

— Посредством этого вопроса можно вертеть как хочешь фанатиками и дураками. Умных же людей, — надеюсь, ваше преосвященство не обидится, что я зачисляю его в эту категорию, — умных людей не ослепляет дым, именуемый тщеславием.

— И что же вы, сударь, вернее, что же комендант Межан видит сквозь этот дым, именуемый тщеславием?

— Он видит дело, и притом выгодное для себя и для вашего преосвященства.

— Выгодное дело? Предупреждаю вас, сударь, я плохо разбираюсь в делах. Но это неважно, объяснитесь.

— Так вот, два форта из трех сдались, верно; но третий, принимая во внимание его расположение и то, какие люди его обороняют, почти неприступен или, по крайней мере, потребует длительной осады. Где у вас саперы, где орудия крупного калибра, где армия, необходимая для взятия такого рода цитадели, как та, которою командует полковник Межан? Ваше преосвященство, вы потерпите неудачу и тем самым сведете на нет заслугу великолепно проведенной военной кампании, тогда как ценою каких-нибудь жалких сотен тысяч ливров, которые — если предположить, что у вас их нет, — вы можете за два часа взыскать с жителей Неаполя, вы увенчаете дело реставрации и скажете королю: «Государь, генерал Макк, имея шестидесятитысячную армию, сотню пушек и казну в двадцать миллионов, потерял Папскую область, Неаполь, Калабрию, королевство, наконец; я же с немногими крестьянами отвоевал обратно все, что потерял генерал Макк. Правда, мне стоило пятисот тысяч или миллиона франков взятие форта Сант'Эльмо, но что такое миллион по сравнению с тем вредом, что могла причинить эта крепость? Ибо в конце концов, государь, сможете вы добавить, вам лучше, чем кому бы то ни было, известно, что форт Сант'Эльмо строился не для того, чтобы защищать Неаполь, а чтобы держать его под угрозой, и доказательство тому — закон, изданный вашим августейшим родителем: согласно ему, разрешалось сооружать дома только определенной высоты, чтобы они не мешали полету ядер и снарядов. Так вот, бомбардирование Неаполя — это не потеря каких-нибудь пятисот тысяч франков или миллиона, это убытки неисчислимые». И, поверьте мне, у короля достанет здравого смысла, выслушав такое объяснение ваших поступков, одобрить их.

— Значит, в случае осады, — заговорил кардинал, — полковник Межан рассчитывает бомбардировать Неаполь?

— Вне всякого сомнения.

— Это была бы бессмысленная низость.

— Простите, ваше преосвященство, это была бы законная оборона: на нас наступают, мы наносим ответные удары.

— Да, но тогда наносите ответные удары в ту сторону, откуда на вас наступают, ведь наступать будут со стороны, противоположной городу.

— Ну, кто может знать, куда летят ядра и бомбы!

— Они летят туда, куда их посылают, сударь. Уж это-то всем прекрасно известно.

— Ну что ж, в таком случае их пошлют на город.

— Извините, сударь, если бы вы носили не цивильное платье, а военный мундир, вы бы знали, что один из первых законов войны запрещает осажденным стрелять в дома, расположенные не с той стороны, откуда ведется приступ. И, поскольку батареи, которые будут направлены на замок Сант'Эльмо, расположены в стороне от города, замок этот, под угрозой нарушить все принятые между цивилизованными народами условия, не сможет выпустить ни одного ядра, ни единого снаряда, ни одной бомбы в сторону, противоположную батареям, ведущим огонь по крепости. Не упорствуйте же в заблуждении, в которое, разумеется, не впал бы полковник Межан, если бы вместо вас я имел честь обсуждать дело с ним.

— А если бы он все же впал в такое заблуждение и, вместо того чтобы признать его, упорствовал в нем, что бы вы сказали, ваше преосвященство?

— Я бы сказал, сударь, что, нарушая законы, признанные всеми цивилизованными нациями, законы, лучше, чем где-либо, известные во Франции, претендующей на то, чтобы идти во главе цивилизации, полковник должен ожидать, что и с ним самим будут обращаться как с варваром. А поскольку не существует такой крепости, которую нельзя было бы взять, форт Сант'Эльмо рано или поздно будет взят, и в день его взятия он и гарнизон форта будут повешены на зубцах крепостной стены.

— Черт возьми, вот как вы рассуждаете, монсиньор! — с притворной веселостью проговорил лжесекретарь.

— И это еще не все, — продолжал кардинал и встал, упираясь сжатыми кулаками в стол и пристально глядя на посланника.

— Как не все? С полковником Межаном случится еще что-нибудь после того, как его повесят?

— Нет, до того, сударь.

— А что же с ним случится, монсиньор?

— С ним случится то, что кардинал Руффо, считая недостойным ни ранга своего, ни характера обсуждать долее интересы короля и судьбу его подданных с подобным мошенником, предложит ему немедленно убраться прочь из его дома, а если тот не послушается, велит немедленно вышвырнуть его в окно.

Уполномоченный вздрогнул.

— Но, поскольку вы не комендант замка Сант'Эльмо, — продолжал кардинал, понизив голос в соответствии с требованиями учтивости и изобразив на лице улыбку, — не комендант, а только его уполномоченный, я лишь попрошу вас, сударь, передать ему дословно наш разговор и решительно заверить его, что совершенно бесполезно пытаться впредь вступать со мною в какие бы то ни было сношения.

На этом кардинал раскланялся и вежливо-повелительным жестом указал полковнику на дверь. Тот вышел, не столько униженный нанесенным ему оскорблением, сколько разъяренный провалом своей затеи.

CLXXII. ГЛАВА, В КОТОРОЙ ДОКАЗЫВАЕТСЯ, ЧТО БРАТ ДЖУЗЕППЕ ОБЕРЕГАЛ САЛЬВАТО

Было утро 27 июня, когда Сальвато и Луиза покинули Кастель Нуово и перешли в форт Сант'Эльмо. В тот же день замки должны были сдаться англичанам, а патриоты погрузиться на суда.

С крепостной стены наши герои могли видеть, как англичане занимали форты и как патриоты спускались на тартаны.

Хотя все, казалось, происходило в соответствии с условиями капитуляции, в душе Сальвато таились сомнения, что эти условия будут выполнены до конца.

Правда, весь день и весь вечер 27 июня дул восточный ветер, мешавший судам поднять паруса.

Но в ночь на 28-е ветер переменился на северо-северо-восточный и, следовательно, сделался попутным, однако тартаны все еще не двигались с места.

Сальвато стоял рядом с Луизой, опиравшейся на его руку, и с тревогой глядел вниз с высоты стены, когда к ним подошел полковник Межан и объявил, что, вопреки его ожиданиям, подполковник вернулся в форт на сутки раньше и ничто более не мешает ему, Межану, принять участие в походе Сальвато, назначенном на следующую ночь.

Так и договорились.

Весь день Сальвато терялся в догадках. Попутный ветер дул не утихая, а между тем не было заметно никаких признаков подготовки к отплытию. Молодой человек все более убеждался, что надвигается какая-то катастрофа.

С высоты он мог видеть весь залив и различал в подзорную трубу все, что происходило на тартанах и даже на военных кораблях.

Около пяти часов вечера от борта «Громоносного» отделилась шлюпка с офицером и несколькими матросами и направилась к одной из тартан.

Как только шлюпка пришвартовалась, на палубе судна началось усиленное движение: каких-то двенадцать человек пересадили с тартаны в шлюпку, и она повернула назад к «Громоносному», а двенадцать патриотов поднялись на борт и исчезли в чреве корабля.

Это обстоятельство, которому Сальвато напрасно искал объяснения, заставило его крепко задуматься.

Наступила ночь. Луизу очень беспокоила предстоящая прогулка Сальвато с Межаном. Молодой человек рассказывал ей о заключенной с полковником сделке, посредством которой он купил их общее с Луизой спасение.

Луиза сжала его руку.

— В случае необходимости не забудь, что у меня есть целое состояние в банке бедняг Беккеров.

— Но ведь это состояние принадлежит тебе не полностью, — возразил Сальвато с улыбкой. — Разве мы не условились, что прибегнем к нему лишь в крайнем случае?

Луиза утвердительно наклонила голову.

За час до условленного срока выхода из форта, около одиннадцати ночи, возник вопрос, следует ли Сальвато и Межану двинуться к гробнице Вергилия, расположенной в четверти льё от форта Сант'Эльмо, с небольшим эскортом, под видом патрульного отряда, или лучше переодеться простолюдинами и идти одним.

Решено было переодеться.

Достали крестьянское платье. Условились, что в случае какой-нибудь неожиданной встречи первым заговорит Сальвато: он так свободно владел неаполитанским наречием, что его невозможно было опознать.

Один из спутников взял в руки мотыгу, другой — заступ, и ровно в полночь они вышли за стены форта. Казалось, два батрака возвращаются после работы домой.

Ночь была довольно светлая, но небо затянуло облаками. Время от времени, с трудом пробиваясь сквозь их толщу, показывалась луна.

Путники вышли через небольшую потерну в сторону селения Антиньяно, но почти сейчас же свернули налево, на тропинку, ведущую к Пьетра Кателла; потом они смело вошли в Вомеро, проследовали узкой улочкой через всю деревню, оставили слева Кассоне дель Чьело и по узкой тропинке, бегущей по склону Позиллипо, добрались до колумбария, который принято под названием гробницы Вергилия показывать путешественникам.

— Я думаю, любезный полковник, излишне говорить вам, зачем мы сюда пришли, — обратился Сальвато к своему спутнику.

— Полагаю, что за каким-нибудь зарытым кладом.

— Вы угадали. Только не стоит называть это кладом. Но будьте покойны, — прибавил он, улыбаясь, — этого достанет, чтобы расплатиться с вами.

Сальвато шагнул к лавру и начал рыть землю лопатой.

Межан следил за ним жадным взглядом.

Минут через пять лопата ударилась о что-то твердое.

— Есть! — вскричал Межан, который следил за этой операцией с вниманием, похожим на беспокойство.

— Разве вы не слыхали, полковник, рассказов о том, что боги-маны всегда охраняют клады? — улыбнулся Сальвато.

— Слыхал, — пожал плечами Межан, — только я верю не всему, что рассказывают… Но тише! Мне почудился какой-то шум.

Оба прислушались. Через несколько секунд Сальвато сказал:

— Это катит телега к гроту Поццуоли.

Он опустился на колени и начал руками разбрасывать землю.

— Странно, — проговорил молодой человек. — Мне кажется, что это свеженакиданная земля.

— Ну-ну! Что за глупые шутки, — проворчал полковник.

— Я не шучу, — возразил Сальвато, вытаскивая из земли ларец. — Шкатулка пуста.

И он почувствовал невольное содрогание. Он слишком хорошо знал Межана и понимал, что тот не даст ему пощады, да вдобавок и не желал просить ее.

— Удивительно, — проговорил Межан, — что деньги взяли, а шкатулку оставили. Встряхните-ка ее, может быть, там что-нибудь звякнет.

— Бесполезно! Я по весу чувствую, что она пуста. А впрочем, зайдем в колумбарий и откроем ее.

— У вас есть ключ?

— Тут секретный замок.

Вошли в колумбарий, Межан вынул из кармана потайной фонарик и, ударив по огниву, зажег его.

Сальвато нажал пружинку, и шкатулка открылась. Она была пуста, вместо золота в ней лежала записка. Сальвато и Межан в один голос вскрикнули:

— Записка!

— Понимаю, — произнес Сальвато.

— Что? Нашлось золото? — живо спросил полковник.

— Нет, но оно не потеряно, — отвечал молодой человек.

И, развернув записку, при свете потайного фонаря он прочел:

«Следуя твоим распоряжениям, я пришел ночью с 27-го на 28-е за золотом, которое было в этой шкатулке, и кладу ее на прежнее место с этой запиской.

Брат Джузеппе».

— В ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое! — воскликнул Межан.

— Да. Если бы пришли прошлой ночью, мы поспели бы вовремя.

— Не хотите ли вы сказать, что это моя вина? — с живостью перебил полковник.

— Нет. В конце концов беда не так велика, как вы думаете, а может быть, и вовсе нет никакой беды

— Вы знаете брата Джузеппе?

— Да.

— Вы в нем уверены?

— Немного больше чем в самом себе.

— И вы знаете, где его найти?

— Мне даже искать не придется.

— Как же мы поступим?

— Оставим наши условия в силе.

— А двадцать тысяч франков?

— Мы просто возьмем их в другом месте, вот и все.

— Когда?

— Завтра.

— Вы уверены?

— Я надеюсь.

— А если вы ошибаетесь?

— Тогда я скажу вам, как говорят приверженцы Пророка: «Аллах велик!» Межан отер рукою пот со лба.

Сальвато лишь на миг покинула невозмутимость, но он заметил тревогу полковника. Он сказал:

— А теперь нужно положить шкатулку на место и вернуться в замок.

— С пустыми руками? — жалобно простонал полковник.

— Я не возвращаюсь с пустыми руками, поскольку у меня есть эта записка.

— Какая сумма была в ларце? — спросил Межан.

— Сто двадцать пять тысяч франков, — отвечал Сальвато, положив шкатулку на прежнее место и утаптывая ногами землю.

— Значит, по-вашему, эта записка стоит сто двадцать пять тысяч франков?

— Она стоит столько, сколько стоит для сына уверенность в отцовской любви… Но вернемся в замок, любезный полковник, а завтра в десять приходите ко мне.

— Зачем?

— Чтобы получить от Луизы вексель на двадцать тысяч франков, который вы предъявите в крупнейший банкирский дом Неаполя.

— Вы полагаете, что в Неаполе в данный момент имеется банкирский дом, способный оплатить вексель на предъявителя в двадцать тысяч франков?

— Я в этом уверен.

— Ну, а я сомневаюсь. Банкиры не такие дураки, чтобы платить во время революции.

— Вы увидите, что эти банкиры будут достаточно глупы, чтобы заплатить даже невзирая на революцию, и по двум причинам: во-первых, они честные люди…

— А во-вторых?

— Во-вторых, они мертвы.

— А, значит, это вексель на банк Беккеров?

— Вот именно.

— Тогда другое дело.

— Им вы доверяете?

— Да.

— Это весьма кстати!

Межан погасил свой фонарь. Нашелся банкир, во время революции оплачивающий вексель на предъявителя на двадцать тысяч франков — это было больше того, что Диоген требовал от Афин.

Сальвато утоптал землю, прикрывавшую ларец. В случае если бы отец его вернулся, исчезновение записки дало бы ему понять, что сын побывал здесь.

Путники возвратились тою же дорогой и при первых лучах рассвета вошли в замок Сант'Эльмо. Как известно, в июне самые короткие ночи.

Луиза так и не ложилась: она ждала Сальвато, тревога не позволяла ей даже помыслить о сне.

Молодой человек рассказал ей, что произошло.

Луиза взяла бумагу и написала распоряжение банкирскому дому Беккеров выплатить с ее счета предъявителю векселя сумму в двадцать тысяч франков.

Протянув бумагу Сальвато, она сказала:

— Вот, мой друг, отнесите это полковнику; с этим векселем под подушкой бедняга будет крепче спать. Я знаю, — добавила она, смеясь, — что, если он не получит денег, ему останутся наши головы, но сомневаюсь, чтобы, отрубив их обе, он бы выручил за них двадцать тысяч франков!

Надежды Луизы не оправдались, так же как и надежды Сальвато. Судья Спецьяле накануне прибыл с Прочиды, где по его приказу было повешено тридцать семь человек, и наложил именем короля секвестр на банкирский дом Беккеров.

Со вчерашнего дня платежи были прекращены.

CLXXIII. БЛАГОПОЛУЧНОЕ ПРИБЫТИЕ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

Двадцать пятого июня, еще до того, как Нельсон услышал из уст самого Руффо, что тот отделяется от коалиции, адмирал послал полковнику Межану следующее известие:

«Сударь!

Его преосвященство кардинал Руффо и главнокомандующий русской армией предложили Вам сдаться. Предупреждаю, что, в случае неподчинения, через два часа после указанного Вам срока будут приняты соответствующие меры и я возьму обратно ранее предложенные Вам условия.

Нельсон».

В последовавшие за этим ультиматумом дни, то есть с 26 по 29 июня, Нельсон был занят арестом республиканцев, подкупом предателя-фермера и казнью Караччоло; но, завершив это черное дело, он мог заняться захватом тех патриотов, что еще не попали в его руки, и осадой замка Сант'Эльмо.

Поэтому он велел Трубриджу высадить на сушу тысячу триста английских солдат, к которым присоединились пятьсот русских под командованием капитана Белли.

В первую неделю Трубриджу помогал его друг, капитан Болл, но затем тот был отправлен на Мальту, а вместо него прислали капитана Бенжамина Хэллоуэлла, того самого, что подарил Нельсону гроб, сработанный из фок-мачты французского корабля «Восток».

Что бы там ни говорили итальянские историки, а все же Межан, опозоривший национальное достоинство денежными махинациями, оказавшись окружен врагами в стенах своей крепости, захотел спасти французскую честь.

Он храбро защищался, и убедительное тому свидетельство — донесение Нельсона, чье мужество тоже достаточно известно, лорду Кейту. Оно начинается следующими словами:

«В ожесточенном недельном сражении, в ходе которого наша артиллерия продвинулась на сто восемьдесят ярдов через рвы…»

Всю эту неделю кардинал, не шевельнув пальцем, просидел в своей палатке.

В ночь с 8 на 9 июля дозорные заметили в море два корабля: в одном из них узнали английское судно, а в другом — неаполитанское; обойдя английский флот с запада, эти корабли двинулись к Прочиде.

Утром 9 июля в гавани этого острова действительно показались два судна: одно из них, «Sea-Horse», несло английский флаг, другое, «Сирена», шло не только под неаполитанским флагом, но к тому же еще и под королевским штандартом.

Утром 9-го кардинал получил от короля письмо, которое не имеет большого значения для нашей истории, но зато доказывает, что мы не пропустили, не прочитав и не использовав, ни единого документа.

«Прочида, 9 июля 1799 года.

Мой преосвященнейший!

Посылаю Вам целую кучу экземпляров послания, обращенного мною к моим подданным. Немедленно ознакомьте их с этим посланием и пришлите мне отчет о выполнении моих приказаний через Симонетти, с коим я долго беседовал сегодня утром. Вы поймете мои намерения относительно судейских чинов.

Храни Вас Господь, как того желает благосклонный к Вам

Фердинанд Б.»

Прибытия короля ожидали со дня на день. 2 июля он получил письма от Нельсона и Гамильтона, где сообщалось о казни Караччоло и содержалась настоятельная просьба поторопиться с приездом.

В тот же день король написал кардиналу, от которого он тогда еще не получил прошения об отставке:

«Палермо, 2 июля 1799 года.

Мой преосвященнейший!

Письма, полученные мною сегодня, и в особенности письмо, полученное вечером 30-го, поистине меня утешили, ибо показывают, что дело пошло на лад, как я и желал, как я наметил заранее, дабы устроить дела земные в согласии с промыслом Небесным и дать Вам возможность лучше служить мне.

Завтра по Вашему и адмирала Нельсона приглашению, а главное, чтобы сдержать свое слово, я отбуду под охраной войск на Прочиду, увижусь там с Вами, передам Вам свои распоряжения и приму все необходимые меры ко благу, покою и благоденствию подданных, кои остались мне верны.

Упреждаю Вас об этом заранее и заверяю в неизменной моей благосклонности.

Фердинанд Б.»

Действительно, на другой день, 3 июля, король взошел на судно, но не на «Sea-Horse», как предлагал Нельсон, а на фрегат «Сирена». Он опасался выказывать предпочтение англичанам при своем возвращении, как сделал при отплытии из Неаполя, чтобы не вызывать еще большего возмущения в неаполитанском флоте, уже и без того роптавшем из-за осуждения и казни Караччоло.

Мы сказали, что, едва прибыв на Прочиду, король написал кардиналу; но, несмотря на заверения в дружбе, а вернее, именно по тону этих заверений можно судить, что между двумя этими прославленными особами началось охлаждение.

Фердинанд привез с собою Актона и Кастельчикалу. Королева пожелала остаться в Палермо: ей было известно, сколь непопулярна она в Неаполе; она боялась, что ее присутствие повредит триумфу короля.

Весь день 9 июля король оставался на Прочиде, выслушал отчет Спецьяле и, при всем своем отвращении к любому труду, лично составил список членов новой Государственной джунты, которую он должен был назначить, и список преступников, которых ей предстояло судить. Не приходится сомневаться в том, какое наказание для них соблаговолил избрать Фердинанд в сложившихся обстоятельствах; мы держали в руках эти два списка и переправили их из архива Неаполя в архив Турина: оба они с начала до конца начертаны рукою его величества.

Прежде всего представим читателям список палачей — по месту и почет! — а затем список жертв.

Государственная джунта, назначенная королем, состояла из следующих лиц: председатель — Феличе Дамиани;

фискальный прокурор — Гвидобальди;

судьи: советники Антонио делла Росса, дон Анджело ди Фьоре, дон Гаэтано Самбуто, дон Винченцо Спецьяле;

судья наместничества — дон Сальваторе ди Джованни;

прокурор обвиняемых — дон Алессандро Нава;

защитники обвиняемых — советники Ванвителли и Молес.

Разумеется, двое последних лишь создавали видимость законности.

Этой Государственной джунте велено было судить чрез-

вычайным судом — иными словами, вынести смертный приговор, не подлежащий обжалованию:

всем, кто отнял у коменданта Роберто Бранди замок Сант'Эльмо, и прежде всего Николино Караччоло (по счастью, Николино, получив от Сальвато распоряжение спасти адмирала Караччоло и явившись на ферму в день ареста последнего, узнал о предательстве фермера и, не теряя ни минуты, бросился в поле и добрался до Капуа, где отдался под покровительство командующего французским гарнизоном полковника Жирардона);

всем, кто помогал французам войти в Неаполь;

всем, кто поднял оружие против лаццарони;

всем, кто после перемирия сохранил сношения с французами;

всем магистрам Республики;

всем уполномоченным правительства;

всем представителям народа;

всем министрам;

всем генералам;

всем членам высшего военного суда;

всем членам революционного трибунала;

всем, кто сражался против королевских войск;

всем, кто принимал участие в низвержении статуи Карла III;

всем, кто устанавливал на месте этой статуи дерево Свободы;

всем, кто приложил руку к уничтожению королевских эмблем на Дворцовой площади, бурбонских или английских знамен или даже только при сем присутствовал;

наконец, всем, кто устно либо письменно употреблял слова, оскорбительные для особы короля, королевы или членов королевской фамилии.

Один-единственный указ нес смерть почти сорока тысячам граждан!

Более мягкие приговоры, предусматривавшие лишь изгнание, грозили шестидесяти с лишним тысячам человек.

Это составляло более четверти всего населения Неаполя.

За таким занятием, которое король почитал самым спешным своим делом, он провел весь день 9 июля.

Утром 10-го фрегат «Сирена» вышел из порта Прочиды и направился к «Громоносному».

Не успел король ступить на палубу, как по свистку боцмана весь корабль оделся флагами, словно для праздника, и послышались раскаты салюта из тридцати одного пушечного выстрела.

По городу уже распространился слух, что король на Прочиде, а канонада известила народ, что он находится на борту флагманского судна.

Сейчас же побережье Кьяйи, Санта Лючии и Маринел-лы заполнилось огромной толпой. Множество лодок, разукрашенных цветными флагами, вышли из порта или отделились от берега и направились к английской эскадре, чтобы приветствовать короля и прокричать ему «Добро пожаловать!». Король стоял на палубе и смотрел в подзорную трубу на замок Сант'Эльмо, по которому, должно быть в честь его прибытия, яростно била английская пушка, как вдруг английское ядро случайно попало в древко французского знамени, реявшего над крепостью: можно было подумать, что осаждающие нарочно рассчитали момент, чтобы доставить королю удовольствие этим зрелищем, и он счел это добрым предзнаменованием.

Действительно, скоро вместо сбитого трехцветного знамени над крепостью взвился белый флаг — сигнал, означающий согласие вступить в переговоры.

Неожиданное появление этого символа мира, словно бы вызванное прибытием короля, произвело на присутствующих магическое действие: толпа взорвалась ликующими криками и аплодисментами, а пушки Кастель делл'Ово и Кастель Нуово радостно откликнулись на орудийный салют с бортов английского флагмана.

Да будет нам позволено позаимствовать у Доменико Саккинелли, историографа кардинала Руффо, несколько строк, касающихся падения французского знамени: они довольно любопытны и стоит привести их здесь, тем более что они ничуть не помешают нашему повествованию.

«Посвятим абзац, — пишет Саккинелли, — странным случайностям, имевшим место во время этой революции:

23 января пушечное ядро, выпущенное якобинцами из замка Сант 'Элъмо, разнесло древко королевского знамени, развевавшегося над Кастель Нуово, и его падение предопределило вступление французских войск в Неаполь; 22 марта снаряд сбил республиканское знамя с замка Кротоне, и этот случай, воспринятый как чудо, повлек за собой мятеж гарнизона против патриотов и облегчил роялистам взятие замка;

наконец, 10 июля падение французского знамени, водруженного над замком Сант'Эльмо, привело к капитуляции этого форта.

Те, кто захочет сопоставить даты, — продолжает историк, — увидят, что все эти случайности, как и другие наиболее важные события на протяжении всей неаполитанской кампании кардинала Руффо, происходили по пятницам».

А теперь отвернемся от замка Сант'Эльмо — нам еще не раз придется обращать на него взор — и проследим за лодкой, которая отчаливает от берега немного выше моста Магдалины и скользит по воде мимо шумных и празднично разукрашенных лодок, безмолвная, суровая, без единого вымпела на борту.

Эта лодка везет Руффо: он хочет просить Фердинанда о единственной милости — в обмен на отвоеванное для него государство согласиться выполнить договор, заключенный кардиналом от имени короля, и не запятнать королевскую честь нарушением слова.

Вот еще один случай, когда романисту пристало передать свое перо историку, когда воображение не имеет права прибавить ни слова к неоспоримому тексту летописца.

Пусть же читатель соблаговолит вспомнить, что нижеследующие строки извлечены из книги, опубликованной Доменико Саккинелли в 1836 году, в самый разгар царствования Фердинанда II, этого безжалостного душителя печати, причем книга эта увидела свет с дозволения цензуры.

Итак, вот собственные слова почтенного историка:

«Пока шли переговоры с французским комендантом о сдаче форта Сант 'Эльмо, кардинал явился на борт «Громоносно-го «, желая лично доложить королю Фердинанду, как повели себя англичане в связи с капитуляцией Кастель делл 'Ово и Кастель Нуово, и о том, какой скандал вызвало нарушение договора. Сначала его величество, казалось, был расположен проявить уважение к условиям капитуляции и придерживаться их, однако не пожелал ничего решать окончательно, не выслушав Нельсона и Гамильтона.

Оба были призваны, дабы высказать свое мнение.

Гамильтон сослался на дипломатическую доктрину, согласно которой властители не заключают договоров с мятежными подданными, и заявил, что договор должен рассматриваться как недействительный.

Нельсон не стал прибегать ни к каким околичностям. Он выказал глубокую ненависть ко всем революционерам французского толка, заявив, что надо вырвать зло с корнем, дабы предотвратить дальнейшие несчастья, ибо республиканцы упорствуют во грехе и неспособны к раскаянию; что, стоит дать им волю, и они совершат еще худшие и страшнейшие преступления; наконец, если оставить их безнаказанными, то это будет соблазном для всех злоумышленников.

Нельсону удалось свести на нет все доводы кардинала Руффо в отношении договора; преуспел он и в своих интригах парализовать намерения его величества, благоприятствовавшие этим доводам, и на миг возникшую у короля склонность к милосердию».

Итак, Фердинанд, вопреки настояниям и даже мольбам кардинала Руффо, послушался двух злых гениев его королевской чести и решил считать договор о капитуляции Кастель делл'Ово и Кастель Нуово недействительным.

Как только было принято это решение, кардинал, прикрыв лицо краем своей пурпурной мантии, спустился в свою лодку и вернулся в дом, где был подписан договор, оставив монархию, им же самим восстановленную, на волю запаздывающего, быть может, но неизбежного небесного правосудия.

В тот же день узники, содержавшиеся на «Громонос-ном» и на фелуках, которые должны были перевезти их во Францию, были высажены на берег, попарно закованы в цепи и отведены в темницы Кастель Нуово, Кастель делл'Ово, Кастель дель Кармине и Викариа. А так как тюрем не хватало (ведь королевские письма объявляют преступниками уже восемь тысяч заключенных), то граждан, не поместившихся в этих четырех местах, отправили в здание Гранили, обращенное в дополнительную тюрьму.

Увидев все это, лаццарони решили, что вместе с их коронованным Носатым вернулись дни кровавого разгула, и начали еще больше грабить, жечь и убивать.

Согласно принятому нами в начале этого повествования правилу описывать творившиеся в то время ужасы не иначе как опираясь на подлинные документы, мы заимствуем нижеследующие строки у автора «Памятных записок для изучения истории неаполитанских революций»:

«Дни 9 и 10 июля были отмечены всякого рода преступлениями и низостями, кои перо мое отказывается изобразить. Зажёгши перед королевским дворцом громадный костер, лаццарони бросили в огонь семерых несчастных, задержанных несколькими днями ранее, и в свирепости своей дошли до того, что пожирали окровавленные части тел своих жертв. Подлый протоиерей Ринальди хвалился, что принимал участие в этом гнусном пиршестве».

Кроме протоиерея Ринальди на каннибальской оргии отличился и другой человек: подобно дьяволу на шабаше, он возглавлял это действо, переворачивающее все представления о людских обычаях.

Человека этого звали Гаэтано Маммоне.

Ринальди пожирал полусырую плоть; Маммоне пил кровь прямо из ран. Мерзкий вампир оставил по себе такую страшную память среди неаполитанцев, что и ныне, более чем через сорок пять лет после его смерти, ни один житель Соры — его родины — не посмел ответить на мои расспросы о нем.

«Он пил кровь, как пьяницы пьют вино!» — вот что услышал я от десятка знавших его стариков, и то же повторили мне двадцать самых различных людей, которые видели, как он пьянел от этого жуткого напитка.

Но один человек, от которого ждали самого рьяного участия в разгуле реакции, напротив, ко всеобщему удивлению, с ужасом наблюдал за происходящим: то был Фра Пачифико.

С тех пор как умертвили адмирала Караччоло, перед которым он благоговел, Фра Пачифико заколебался в своих убеждениях. Как же можно было повесить как предателя и якобинца человека, столь верно служившего королю и столь доблестно за него сражавшегося?

И еще одно обстоятельство смутило этот ограниченный, но честный ум: как получилось, что кардинал Руффо после всего, что он сделал для короля, — а уж Фра Пачифико лучше, чем кто-нибудь другой, знал, сколько тот сделал, — как же вышло, что кардинал утратил всякую власть и оказался чуть ли не в опале? И почему Нельсон, англичанин, которого Фра Пачифико, будучи добрым христианином, ненавидел как еретика, почти так же как в качестве доброго роялиста считал своим долгом ненавидеть якобинцев, — почему Нельсон обладал теперь всей полнотою власти, судил, приговаривал к смерти, вешал?

Согласитесь, было от чего зародиться сомнению и в более крепкой голове, чем у Фра Пачифико.

Вот почему, повторяем, нищий монах оставался лишь свидетелем подвигов Ринальди, Маммоне и банд лаццарони, следовавших их примеру. Когда каннибальские орды начинали свирепствовать, он даже отворачивался и удалялся, забывая лупить, по обыкновению, палкой несчастного Джакобино; и если, погруженный в тайные мысли, он бродил по улицам пешком, пресловутая его дубинка, выре-, занная из ствола лавра, выглядела скорее посохом пилигрима, на который он, часто останавливаясь, опирался ладонями и подбородком, словно утомленный долгим путешествием.

Несколько человек, заметивших в нем такую перемену, весьма их занимавшую, уверяли даже, будто видели, как Фра Пачифико заходил в церковь и молился, упав на колени.

Капуцин молился! Никто не хотел этому верить.

CLXXIV. ВИДЕНИЕ

Пока на улицах Неаполя убивали, в порту праздновали победу.

Как можно было судить по белому флагу, поднятому вместо трехцветного знамени, форт Сант'Эльмо был готов капитулировать. Незамедлительно начались переговоры между полковником Межаном и капитаном Трубриджом. Было достигнуто соглашение по всем главным пунктам, так что король, сохранявший внешние признаки уважения к кардиналу, мог послать ему около трех часов пополудни такое письмо:

«На борту „Громоносного“, 10 июля 1799 года.

Мой преосвященнейший, настоящим уведомляю Вас, что, по-видимому, сегодня вечером замок Сант 'Эльмо будет нашим. Надеюсь доставить Вам удовольствие сообщением, что с этой радостной вестью я посылаю в Палермо Вашего брата Чиччо. Он будет вознагражден по достоинству за его, как и Вашу, верную службу. Велите же ему приготовиться к отплытию еще до «Ave Maria «.

Желаю Вам доброго здоровья и остаюсь неизменно благосклонным к Вам.

Фердинанд Б.»

Франческо Руффо недолго пробыл в Неаполе: он приехал утром 9-го и уехал вечером 10-го; но король, прислушивавшийся к наветам Нельсона и Гамильтона, не доверял кардиналу и предпочитал, чтобы дон Чиччо, как он его называл, находился в Палермо, а не рядом с братом.

Дон Чиччо, который никогда не злоумышлял против короля и не имел такого намерения ныне, был готов в назначенный час и отбыл в Палермо без всяких возражений.

Когда он уезжал, то есть в семь часов вечера, флагманский корабль готовился к пышному празднеству. Король заслушал доклад своего доверенного судьи Спецьяле и раздал приглашения на вечер избранным лицам из числа тех, кто явился на судно приветствовать своего монарха.

На борту «Громоносного» должен был состояться бал и званый ужин.

В мгновение ока, как при подготовке к бою, были убраны перегородки средней палубы, каждая пушка превратилась в цветник или буфет с прохладительными напитками, и в девять вечера судно, сияющее огнями от фок-мачты до последней брам-стеньги, было готово принять гостей.

И тогда, при свете факелов, которые создавали некую движущуюся иллюминацию, стали видны сотни лодок, отделяющиеся от берега. На одних были избранные, которые должны были подняться на борт, на других были льстецы, которые везли с собою музыкантов, чтобы исполнить серенаду королю, либо просто любопытные, жаждавшие все увидеть, а главное, быть увиденными.

Лодки были переполнены нарядными женщинами, украшенными цветами и бриллиантами, мужчинами, увешанными орденскими лентами и крестами. Все это пряталось при Республике и теперь словно выползло из-под земли, чтобы согреться под солнцем восстановленной монархии.

Бледное и печальное это было солнце! Оно взошло и закатилось в кровавом тумане 10 июля 1799 года.

На палубе начался бал.

Волшебное зрелище представляла собою, должно быть, движущаяся крепость, сверху донизу освещенная праздничными огнями, с тысячью вымпелов, развевавшихся на ветру, и снастями, сплошь увитыми гирляндами из лавровых ветвей.

Нельсон, которому монархия устроила праздник 22 сентября 1798 года, давал теперь ответный праздник монархии.

На этом торжестве, как и на прошлом, тоже суждено было возникнуть видению, еще более ужасному, роковому и мрачному, чем первое.

Вокруг корабля, на котором скорее из страха, нежели из преданности, собрался весь двор, за исключением нескольких человек, оставшихся в Палермо, — двор, где царила прекрасная куртизанка, — теснилось, как было сказано, более сотни лодок с музыкантами, исполнявшими те же мелодии, что и корабельный оркестр, в согласии с ним, так что по морю, залитому серебристым лунным светом, словно бы расстилался покров гармонических звуков.

Поистине в эту ночь Неаполь был античной Партено-пеей, дочерью нежной Эвбеи, а его залив — убежищем сирен.

Самым сладострастным празднествам, какие устраивала Клеопатра для Антония на озере Мареотис, небо не дарило такого звездного полога, море — такого ясного зеркала, воздух — такого благоуханного ветерка.

Правда, время от времени к пению арф, скрипок и гитар примешивался предсмертный вопль убиваемого, похожий на жалобу морского духа; но разве на празднествах в Александрии не звучали стоны рабов, на которых пробовали действие ядов?

Ровно в полночь в темную лазурь неаполитанского неба взвилась ракета, рассыпая вокруг золотые искры: то был сигнал к ужину. Бал окончился, но музыка не умолкла, и танцоры обратились в сотрапезников, спустились на среднюю палубу, вход на которую до тех пор преграждали часовые.

Если воспользоваться модным языком того времени, то надо будет сказать, что Комус, Вакх, Флора и Помона соединили на борту «Громоносного» свои лучшие дары. Вина Франции, Венгрии, Португалии, Мадейры, Кейптауна, Коммандерии сверкали в графинах самого чистого английского хрусталя и переливались всеми цветами радуги, всеми оттенками драгоценных камней, от прозрачного бриллианта до алого рубина. Косули и кабаны, зажаренные целиком; павлины с распущенными хвостами, отливавшими изумрудом и сапфиром; золотые фазаны, свешивающие с блюд свои пурпурные головы; меч-рыбы, грозящие гостям своим страшным лезвием; гигантские лангусты — прямые потомки тех, которых привозили Апицию со Стромболи; всевозможные фрукты, цветы всех времен года громоздились на столе, тянувшемся от носа до самой кормы громадного судна и казавшемся бесконечным, отражаясь в зеркалах, поставленных на его концах друг против друга. На левом и правом бортах корабля были отворены все пушечные порты, а на корме, по обе стороны зеркала, распахнуты две огромные двери на изящную галерею, служившую балконом адмиральской каюте.

В каждом пушечном порту привлекали взгляд одновременно живописные и воинственные трофеи: мушкетоны, сабли и пистолеты, пики и абордажные топоры, лезвия которых, столь часто бывавшие красными от французской крови, а теперь начищенные до блеска, отражали ослепительный свет тысяч свечей и казались железными солнцами.

Даже сам Фердинанд, привыкший к роскошным празднествам королевского дворца, Фавориты и Казерты, ступив на доски этой импровизированной пиршественной залы, невольно вскрикнул от восхищения.

Таких чудес и волшебства не знали дворцы Армиды, воспетые в поэме Тассо.

Король занял свое место за столом и указал справа от себя стул Эмме Лайонне, слева — Нельсону и напротив — сэру Уильяму.

Остальные гости разместились согласно этикету на большем или меньшем расстоянии от короля.

Когда все уселись, Фердинанд обвел взглядом обширный круг сотрапезников. Может быть, он вспомнил, что тот, кто имел наибольшее право сидеть за праздничным столом, отсутствует и даже отвергнут, и прошептал про себя имя кардинала Руффо.

Но не такой человек был Фердинанд, чтобы долго задерживаться на доброй мысли, если она несла за собою упрек в неблагодарности.

Он тряхнул головой, сложил губы в привычную хитрую улыбку, и так же как по возвращении в Казерту после бегства из Рима он говорил: «Здесь нам лучше, чем на дороге в Альбано!» — теперь, потерев руки и вспоминая шторм, в который он попал во время бегства на Сицилию, король изрек: «Здесь нам лучше, чем по пути в Палермо!»

Бледное, болезненное лицо Нельсона залилось краской. Он подумал о Караччоло, о торжестве неаполитанского адмирала во время того плавания, о том, какое оскорбление нанес ему Караччоло, явившись к нему на борт под видом лоцмана и проведя «Авангард» меж подводных камней, преграждавших вход в порт Палермо, там, где он сам, менее привычный к этим опасным берегам, не рискнул пройти.

Единственный глаз Нельсона загорелся гневом, но сейчас же губы его искривились в улыбке — может быть, то была усмешка удовлетворенной мести.

Лоцман отправился в океан, где нет портов!

К концу ужина оркестр заиграл «God save the King» [74], и Нельсон с непоколебимой английской гордыней, не признающей никаких условностей, встал с места и, не смущаясь тем, что за его столом находится другой монарх, провозгласил здравицу за короля Георга.

Ответом на этот тост было оглушительное «ура!» английских офицеров, сидевших за столом Нельсона, и английских матросов, несших вахту на реях; ударили пушки второй батареи.

Король Фердинанд, скрывавший за вульгарными повадками превосходное знание этикета, а главное, большое к нему пристрастие, до крови закусил губу.

Через пять минут сэр Уильям Гамильтон в свою очередь провозгласил здравицу — на сей раз за короля Фердинанда. Раздалось такое же громовое «ура!» и затем такой же пушечный залп.

Но Фердинанд счел все же, что порядок нарушен и тост в его честь следовало провозгласить первым.

На лодках, окруживших корабль и теснившихся за его кормой, не могли не слышать ликующих криков, поэтому король рассудил, что ему подобает выразить благодарность не только присутствующим за столом, но и тем, кто не попал на праздник, однако все же выказал не меньшую ему преданность, даже оставаясь за бортом «Громоносного».

Он слегка наклонил голову в ответ на тост сэра Уильяма, осушил до половины свой бокал и вышел на галерею, чтобы приветствовать тех, кто из страха, низости или преданности явился выразить ему свою симпатию.

При появлении короля грянули крики «ура!», раздались аплодисменты; казалось, возгласы «Да здравствует король!» поднимались к небу из морских глубин, чтобы достигнуть самого неба.

Король раскланялся и поднес руку к губам для воздушного поцелуя. Но вдруг рука его замерла, взгляд застыл, зрачки расширились от ужаса и волосы зашевелились на голове; хриплый крик страха и удивления вырвался из его груди.

В тот же миг на лодках началось смятение, и они рассыпались по сторонам, оставив перед королем пустое пространство.

Посреди этого пространства виднелось нечто ужасающее: из воды поднялся до пояса труп человека, и, несмотря на то что в волосах его, прилипших к вискам, запутались водоросли, несмотря на взъерошенную бороду и бескровное лицо, в нем можно было узнать адмирала Караччоло.

Крики «Да здравствует король!» словно бы вызвали его со дна морского, где он покоился целых тринадцать дней, а теперь явился присоединить к хору льстецов и трусов голос мщения.

Король узнал его с первого взгляда, узнали и остальные. Вот почему Фердинанд замер с застывшей в воздухе рукой, с остановившимся взглядом, и у него вырвался хриплый крик ужаса; вот почему в едином порыве расступились лодки.

На секунду Фердинанд подумал, что ему это померещилось, но напрасно: труп наклонялся и выпрямлялся, качаясь на волнах, будто кланялся тому, кто, помертвев от ужаса, глядел на него.

Однако мало-помалу нервное напряжение отпустило короля, рука, задрожав, уронила бокал, и тот разлетелся вдребезги, ударившись об пол галереи, а Фердинанд, бледный, задыхающийся, разбитый страхом, вернулся к пиршественному столу, пряча лицо в ладонях и крича:

— Что ему надо? Чего он от меня хочет?

При звуке голоса короля, при виде написанного на его лице ужаса сотрапезники вскочили и, заподозрив, что король увидел что-то испугавшее его на галерее, бросились туда.

И в один миг из всех уст вырвалось одно имя: словно электрическим разрядом оно ударило по всем сердцам:

— Адмирал Караччоло!

Услышав это имя, король упал в кресло, повторяя:

— Что ему надо? Чего он от меня хочет?

— Прощения за измену, государь, — отвечал сэр Уильям, который оставался царедворцем до мозга костей даже перед лицом потерявшего разум от страха короля и грозного мертвеца, поднявшегося из пучины.

— Нет! — крикнул король. — Нет! Он хочет чего-то другого!

— Христианского погребения, государь, — шепнул на ухо Фердинанду судовой капеллан

— Это он получит, — отвечал король. — Это он получит! И, спотыкаясь на трапах, ударяясь о стены, он бросился в свою каюту и захлопнул за собою дверь.

— Харди, возьмите шлюпку и выудите эту падаль! -произнес Нельсон таким же тоном, каким он распоряжался: «Марсель поднять!» или «Фок подобрать!»

CLXXV. ОШИБКА, КОТОРУЮ СОВЕРШИЛ КАРДИНАЛ РУФФО

Праздник Нельсона окончился, как сон Гофолии, неожиданностью.

Эмма Лайонна сначала пыталась проявить стойкость перед ужасным видением, но волны, катившиеся с юго-востока, явственно подталкивали труп все ближе к судну, так что она не выдержала, попятилась обратно в залу и в полуобморочном состоянии упала в кресло.

Именно тогда Нельсон, столь же неумолимый в ненависти, сколь непоколебимый в мужестве, отдал Харди приведенный выше приказ.

Тот немедленно повиновался: одна из шлюпок заскользила вниз по талям, в нее прыгнули шесть матросов и старшина, а вслед за ними и капитан Харди.

Как уже говорилось, лодки горожан кинулись врассыпную от трупа, как разлетается стая птиц от падающего коршуна; музыка умолкла; факелы погасли; от поспешных ударов весел над водою вздымались целые снопы искрящихся брызг.

Те, чьи лодки оказались отрезаны мертвецом от берега, огибали труп, гребя изо всех сил, стараясь описать как можно больший круг.

На корабле все гости вышли из-за стола и, столпившись на противоположном борту, чтобы не видеть призрака, окликали своих лодочников. Только английские офицеры оставались на галерее и отпускали более или менее грубые шуточки по поводу мертвеца, к которому, налегая на весла, приближались капитан Харди и его люди.

Когда подплыли вплотную к телу и капитан заметил, что матросы не решаются к нему прикоснуться, он сам ухватил мертвеца за волосы и попробовал вытащить из воды; но то ли тело было слишком тяжелым, то ли его удерживала какая-то невидимая сила, — так или иначе волосы остались у капитана в руке.

Он с отвращением выругался, ополоснул руку в море и приказал двоим матросам вытащить труп за веревку, болтавшуюся у того на шее.

Но в лодку вкатилась только голова, которая от их усиг лий отделилась от туловища, не выдержав его тяжести.

Харди топнул ногой.

— Вот дьявол! — пробормотал он. — Что ни делай, а будешь в лодке, даже если придется тащить тебя по частям!

Тем временем король молился у себя в каюте, уцепившись за одежду капеллана и весь трясясь от нервной дрожи; Нельсон давал нюхательную соль прекрасной Эмме; сэр Уильям пытался найти научное объяснение появлению призрака; офицеры отпускали все более наглые шутки, а гости спасались бегством на лодках.

По приказу капитана Харди матросы продели веревку, свисавшую с шеи мертвеца, ему под мышки, но, хотя всякое тело теряет в воде около трети своего веса, четырем матросам лишь с великим трудом удалось втянуть его в лодку.

Английские офицеры захлопали в ладоши и закричали о хохотом:

— Браво, Харди!

Шлюпка вернулась к судну и была пришвартована к бушприту.

Офицеры, которым не терпелось узнать причину странного явления, сбежались с юта на бак, тогда как гости бросились по трапам левого и правого бортов в лодки, стремясь уйти от ужасного зрелища: для некоторых из них в нем было что-то дьявольское, по меньшей мере, сверхъестественное.

Сэр Уильям вполне правдоподобно объяснил случившееся, говоря, что тела утопленников через определенное время наполняются воздухом и водой, а потому, естественно, всплывают на поверхность моря; но странно, удивительно, чудесно было то обстоятельство, что тело адмирала всплыло, хотя к его ногам были привязаны пушечные ядра, — именно это так испугало короля.

Капитан Харди, из рапорта которого мы берем эти сведения, оценил вес этих ядер.

Он утверждает, что они весили двести пятьдесят фунтов.

Призвали капеллана «Минервы», того самого, кто готовил Караччоло к смерти, и спросили его, что делать с телом.

— А король знает обо всем? — осведомился капеллан.

— Король одним из первых заметил видение, — гласил ответ.

— И что же он сказал?

— Он был так испуган, что дозволил похоронить труп по-христиански.

— Ну что ж, — сказал капеллан, — надо сделать так, как велел король.

— Делайте что следует, — отвечали ему.

И, возложив все заботы о похоронах на капеллана, об адмирале Караччоло перестали думать.

Однако вскоре подоспела помощь, о какой капеллан и не помышлял.

Тело адмирала находилось на дне подобравшей его шлюпки. Оно по-прежнему было одето в крестьянское платье, не хватало лишь куртки, которую с него сняли перед казнью. Капеллан уселся на корме этой шлюпки и стал читать заупокойную молитву при свете привязанного к шесту фонаря, хотя в эту прекрасную июльскую ночь ему хватило бы и света луны.

На заре он увидел, что к нему приближается лодка с двумя гребцами, везущими какого-то монаха. Он был высокого роста и так уверенно держался, стоя в узкой лодке, будто и сам был моряком.

Вахтенный офицер с «Громоносного» сразу понял, что вновь прибывшие имеют отношение не к кораблю, а к шлюпке с мертвым телом, и, поскольку Нельсон распорядился не препятствовать похоронной церемонии, нимало не обеспокоился приближением лодки, в которой к тому же не было никого, кроме двух гребцов и монаха.

И действительно, гребцы направили лодку прямо к шлюпке и стали у ее борта.

Монах, обменявшись несколькими словами с капелланом, перепрыгнул в шлюпку, с минуту молча разглядывал мертвое тело, и крупные слезы текли по его лицу.

Капеллан пересел в лодку, и та доставила его на борт «Громоносного».

Он желал получить последние указания от Нельсона.

Указания эти гласили: он может делать с телом что ему угодно, поскольку король разрешил христианское погребение.

Капеллан сообщил об этом монаху, тот поднял труп своими могучими руками и перенес из шлюпки в лодку.

Капеллан последовал за ним.

Затем по знаку, поданному монахом, гребцы, начинавшие свой путь от набережной Пильеро, направили лодку прямо к Санта Лючии — приходу Караччоло.

Хотя квартал Санта Лючия по преимуществу был роялистским, Караччоло там сделал людям столько добра, что все его горячо любили; к тому же в квартале Санта Лючия неаполитанский флот вербует своих лучших матросов, а все, кто служил под началом адмирала, сохранили живейшие воспоминания о трех качествах, необходимых человеку, командующему другими людьми, и в высшей степени присущих Караччоло: о его мужестве, доброте и справедливости.

Вот почему, стоило лишь монаху обменяться несколькими словами со встречными рыбаками, стоило распространиться слуху, что тело адмирала хотят предать погребению здесь, среди старых его друзей, как весь квартал загудел словно улей и жители начали наперебой предлагать свои дома, чтобы поместить покойного до похорон.

Монах выбрал дом, расположенный ближе всего к месту причала лодки. Десятки рук протянулись к телу Караччоло, но монах, как и прежде, поднял его сам, перешел с драгоценной ношей набережную, опустил тело на приготовленное для него ложе, затем перенес туда же и голову покойного.

Он потребовал простыню для савана, и через пять минут два десятка женщин прибежали с простынями, восклицая:

— Он мученик! Возьмите мою, это принесет счастье моему дому!

Монах выбрал самую лучшую, самую новую, самую тонкую простыню, благоговейно раздел тело, приставил к нему голову и дважды обернул покойника в этот саван, а тем временем капеллан непрерывно читал молитвы, женщины стали на колени вокруг ложа адмирала, мужчины теснились в дверях и на улице перед домом.

По соседству, где жил плотник, слышался стук молотка: там спешно сколачивали гроб.

Он был готов в девять часов. Монах положил туда тело, все женщины округи принесли кто ветку лавра, растущего в каждом садике, кто цветы, какие свисают в Неаполе с каждого окошка, так что тело совсем скрылось под ворохом зелени.

Тут ударили колокола маленькой церкви Санта Лючия, и под погребальный перезвон в дверь дома вступили священнослужители.

Опустили крышку, шесть матросов подняли гроб на плечи, за ними двинулся монах, а сзади потянулось все население Санта Лючии.

В церкви, на клиросе, слева от алтаря вынули одну плиту, и началась заупокойная служба.

Неаполитанский народ во всем доходит до крайности: быть может, те самые люди, что хлопали в ладоши, когда вешали Караччоло, теперь заливались слезами и громко рыдали под звуки молитвы, которую читали священники над его гробом.

Мужчины били себя кулаками в грудь, женщины раздирали лицо ногтями.

Можно было подумать, что королевство постигло какое-то общее несчастье, поистине всенародное бедствие.

В действительности же скорбь по адмиралу охватила только небольшое пространство от спуска Джиганте до Ка-стель делл'Ово, и в ста шагах отсюда продолжали жечь дома и убивать патриотов.

Тело Караччоло положили не в его фамильный склеп, а в поспешно сооруженную гробницу, на гроб опустили плиту, не отметив никаким знаком, что именно здесь покоится защитник неаполитанской свободы, ставший жертвой Нельсона.

Жители квартала Санта Лючия, мужчины и женщины, до самого вечера молились на могиле, а с ними и монах.

Когда стемнело, монах поднялся с колен, взял свой посох из лавра, оставленный за дверью дома, где лежал Караччоло, взошел вверх по спуску Джиганте, проследовал по улице Толедо, где ему почтительно кланялись все бедняки, и вошел в ворота монастыря святого Ефрема. Через четверть часа он вышел оттуда, погоняя перед собою осла, и двинулся вместе с ним по дороге к мосту Магдалины.

Едва он достиг аванпостов армии кардинала, как на него посыпались выражения симпатии, еще более многочисленные, а главное, более бурные, нежели в городе; шум голосов, вызванный его появлением, возвестил Руффо о его прибытии, и двери дома отворились перед старым знакомым кардинала.

Он привязал осла к дверному кольцу и поднялся по лестнице во второй этаж. Кардинал сидел на выходившей в сторону моря террасе, наслаждаясь вечерней прохладой.

Заслышав шаги монаха, он обернулся и сказал:

— А, это вы, Фра Пачифико! Монах, вздохнув, отвечал:

— Я самый, ваше преосвященство.

— Рад, рад увидеть вас снова. На протяжении всей кампании вы были добрым и храбрым слугою короля. Вы пришли просить меня о чем-нибудь? Я сделаю все, что в моей власти. Но предупреждаю вас заранее, власть моя не столь уж велика, — добавил он с горькой усмешкой.

Монах покачал головой.

— Надеюсь, — сказал он, — что то, о чем я пришел вас просить, монсиньор, не превышает пределов вашей власти.

— Ну что ж, говорите.

— Я пришел, монсиньор, просить вас о двух вещах: отпустить меня, поскольку кампания завершена, и указать мне, каким путем я должен следовать, чтобы прийти в Иерусалим.

Кардинал поглядел на Фра Пачифико с удивлением.

— Отпустить вас? Мне кажется, что вы сами себя отпустили, не спрашивая моего согласия.

— Монсиньор, я действительно вернулся в свой монастырь, но и там я все время был готов исполнять приказания вашего преосвященства.

Кардинал жестом выразил одобрение.

— Что же касается дороги в Иерусалим, — продолжал он, — то нет ничего проще, как указать вам ее. Но могу ли я сначала спросить вас, любезный Фра Пачифико, не боясь показаться нескромным, что вы собираетесь делать в Святой земле?

— Совершить паломничество к Гробу Господню, монсиньор.

— Вас посылает монастырь или это покаяние, которое вы сами на себя наложили?

— Да, покаяние, и я сам его на себя наложил. Кардинал на минуту задумался.

— Вы совершили какой-нибудь великий грех? — спросил он.

— Боюсь, что да! — отвечал монах.

— Вы знаете, — сказал кардинал, — что Церковь облекла меня большими правами.

Монах покачал головой.

— Монсиньор, — молвил он, — я верю, что наказание, наложенное человеком на самого себя, более угодно Богу, нежели покаяние, предписанное другими.

— А каким образом намерены вы совершить это путешествие?

— Пешком и собирая по пути подаяние.

— Это будет долгий и утомительный путь!

— У меня достанет сил.

— Это опасный путь!

— Тем лучше! Я не прочь отлупить по дороге кого-нибудь другого, а не беднягу Джакобино.

— Чтобы путешествие ваше не затянулось, вам придется время от времени просить у капитанов кораблей, чтобы вас переправляли по морю.

— Я обращусь к христианам, и когда скажу им, что иду поклониться Господу нашему Иисусу Христу, они мне не откажут.

— Но, может быть, вы все же предпочтете, чтобы я рекомендовал вас капитану какого-нибудь английского корабля, направляющегося в Бейрут или в Сен-Жан-д'Акр?

— Я не хочу ничего принимать от англичан, они еретики! — возразил Фра Пачифико с выражением неприкрытой ненависти.

— А больше вам их не в чем упрекнуть? — спросил кардинал, проницательно заглянув монаху в глаза.

— И потом, они повесили моего адмирала! — добавил Фра Пачифико, грозя кулаком в сторону британского флота.

— Это и есть тот грех, за который ты пойдешь к Гробу Господню просить им прощения?

— Прощения для себя!.. Не для них.

— Для тебя? — спросил Руффо с изумлением.

— Разве я им не споспешествовал? — возразил монах.

— Каким образом?

— Служа неправому делу. Кардинал улыбнулся.

— Значит, по твоему суждению, дело короля неправое?

— По моему суждению, не может быть правым дело, которое привело к казни моего адмирала. Сама справедливость, сама верность и честь — вот кем он был.

Лицо кардинала омрачилось, он подавил вздох.

— Недаром, — продолжал монах мрачным голосом, — Небеса сотворили чудо.

— Какое же? — спросил кардинал, которому уже доложили о странном видении, испортившем праздник на борту «Громоносного».

— Тело мученика поднялось со дна морского, где оно пребывало целых тринадцать дней, и явилось, дабы обвинить в смерти своей короля и адмирала Нельсона; и уж, конечно, Господь Бог не допустил бы этого, если бы казнь была справедливой.

Кардинал поник головой. Помолчав с минуту, он сказал:

— Понимаю. Значит, ты хочешь искупить невольное участие свое в этой казни?

— Именно так, монсиньор, и вот почему я прошу вас указать мне самый прямой путь к Святой земле.

— Самый прямой путь — это взойти на судно в Таранто и сойти в Бейруте. Но раз ты ничего не хочешь принимать от англичан…

— Ничего, монсиньор.

— Тогда вот каков твой маршрут… Хочешь, чтобы я тебе его записал?

— Я не умею читать; но не беспокойтесь, у меня хорошая память.

— Ну что ж. Ты пойдешь отсюда через Авеллино, Бене-венто, Манфредонию; в Манфредонии сядешь на судно и доплывешь до Скутари или Дельвины; ты пройдешь через Пиерию и прибудешь в Салоники, в Салониках сядешь на корабль, который доставит тебя в Смирну, или на Кипр, или в Бейрут. Из Бейрута три дня пути до Иерусалима Там ты спустишься к францисканскому монастырю, поклонишься святому Гробу Господню, испросишь прощения своему греху, а заодно и моему прегрешению.

— Неужели ваше преосвященство тоже совершили грех? — спросил Фра Пачифико, с удивлением глядя на кардинала.

— Да, великий грех, и Господь, читающий в сердцах людских, может быть, простит мне его, но потомки не простят никогда.

— Что же это за грех?

— Я восстановил на троне, который был низвергнут промыслом Небесным, клятвопреступного, глупого и жестокого короля. Иди, брат, иди! И молись за нас обоих!

Пять минут спустя Фра Пачифико верхом на своем осле уже ехал по дороге на Нолу — то был первый этап на пути его в Иерусалим.

CLXXVI. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ДЕРЖИТ СВОЕ СЛОВО

Читатель помнит, что в день прибытия короля в бухту Неаполя английское ядро сбило трехцветное знамя, реявшее над замком Сант'Эльмо, и тотчас оно было заменено парламентёрским флагом.

Этот белый флаг вселил в короля столь прочные надежды, что он — как вы, вероятно, еще не забыли — написал в Палермо об ожидаемой на следующий день капитуляции форта.

Король ошибся; впрочем, форт не сдался на следующий день не по вине полковника Межана, надо отдать ему справедливость, а по вине самого короля.

Король так напугался вечером 10 июля при появлении трупа Караччоло, что весь следующий день оставался в постели, дрожа от лихорадки и отказываясь подняться на палубу. Тщетны были все заверения, что в согласии с его королевским дозволением тело уже в десять часов утра было похоронено в церкви Санта Лючия; он только качал головой, словно говоря: «Когда имеешь дело с таким молодцом, ничего нельзя знать наверняка».

За ночь место стоянки корабля переменили и бросили якорь между Кастель делл'Ово и Кастель Нуово.

Узнав об этом перемещении, король согласился выйти из каюты, но, перед тем как подняться на палубу, тщательнейшим образом расспросил всех, не видно ли чего-нибудь на поверхности воды.

Но нигде ничего не плавало, ни одна морщинка не нарушала зеркальной глади лазурного моря.

Король облегченно вздохнул.

Командующий войсками его величества короля Обеих Сицилии герцог делла Саландра ожидал его, чтобы вручить условия, на которых полковник Межан согласился сдать форт.

Вот эти условия:

«Статья 1

Французский гарнизон форта Сант'Эльмо сдастся в плен Его Сицилийскому Величеству и его союзникам и, после того как состоится формальный обмен военнопленными, не будет вести враждебных действий против держав, находящихся в настоящее время в состоянии войны с Французской республикой.

Статья 2

Английские гренадеры займут ворота форта в день капитуляции.

Статья 3

Французский гарнизон покинет форт на следующий день после капитуляции со своим оружием и снаряжением; выйдя из ворот крепости, он будет ждать себе в замену отряд португальских, английских, русских и неаполитанских войск, который сразу же после выхода французов займет форт. После этого французский гарнизон сдаст оружие.

Статья 4

Офицерам будут оставлены их шпаги.

Статья 5

Гарнизон будет погружен на корабли английской эскадры, где останется до тех пор, пока не будут готовы суда, которые должны переправить его во Францию.

Статья 6

Когда английские гренадеры займут ворота, все подданные Его Сицилийского Величества будут переданы союзникам.

Статья 7

У французского знамени будет выставлен караул для его охраны. Этот караул останется у знамени до тех пор, пока его не сменят английский офицер и английский караульный; лишь после этого над фортом может быть водружено знамя Его Величества.

Статья 8

Вся частная собственность будет сохранена за ее владельцами; вся государственная собственность, так же как и имущество, добытое грабежом, будут переданы вместе с фортом.

Статья 9

Больные, неспособные передвигаться, останутся в Неаполе с французскими врачами и будут содержаться за счет французского правительства и сразу после выздоровления подлежат препровождению во Францию».

Этот документ, составленный накануне и помеченный предыдущим днем, был уже подписан Межаном, и требовалось лишь одобрение короля, чтобы получить подписи герцога делла Саландра, капитана Трубриджа и капитана Белли.

Король дал свое согласие, и в тот же день бумага была подписана.

Под документом не имеется подписи кардинала Руффо; это доказывает, что он полностью разошелся с союзниками.

Условия капитуляции датированы 11 июля, но подписаны они были, как уже говорилось, лишь 12-го. И только 13 июля союзники приблизились к воротам замка Сант'Эльмо, чтобы занять крепость.

За час до того Межан пригласил Сальвато в свой кабинет.

Тот явился.

Оба обменялись вежливыми, но холодными приветствиями. Полковник указал на стул, Сальвато сел.

Полковник остался стоять, опершись на спинку другого стула.

— Господин генерал, — начал он, — помните ли вы, что произошло в этой комнате, когда я в последний раз имел честь видеться с вами?

— Превосходно помню, полковник, мы заключили договор.

— Вы помните, на каких условиях была заключена сделка?

— Было условлено, что за двадцать тысяч франков с человека вы доставите меня и синьору Сан Феличе во французские владения.

— Были ли выполнены условия?

— Только в отношении одного человека.

— В состоянии ли вы выполнить их и в отношении другого?

— Нет.

— Что же делать?

— Мне кажется, что все очень просто: даже если бы вы и пожелали сделать мне послабление, я бы не захотел его принять от вас.

— Это меня успокаивает. Я должен был получить сорок тысяч франков за спасение двух человек; я получил двадцать тысяч и спасу только одного. Которого из двух должен я спасти?

— Ту, что слабее, ту, кто не может спастись сама.

— Значит, у вас самого есть шанс на спасение?

— Есть.

— Какой же?

— Разве вы не видели бумажку, положенную в ларец вместо денег, где мне сообщалось, что меня оберегают?

— Вы хотите доставить мне неудовольствие выдать вас? Шестая статья условий капитуляции гласит, что все подданные его величества короля Обеих Сицилии подлежат выдаче союзникам.

— Успокойтесь, я сдамся сам.

— Я сказал вам все, что хотел сказать, — произнес Межан, слегка наклонив голову, что означало: «Можете вернуться в свою комнату».

— Зато я не все сказал вам, — возразил Сальвато нисколько не дрогнувшим голосом.

— Говорите.

— Имею ли я право спросить вас, какие вы намереваетесь принять меры, чтобы обеспечить спасение синьоры Сан Феличе? Вы ведь понимаете, если я жертвую собой, то делаю это для того, чтобы она была спасена.

— Совершенно верно, вы имеете право потребовать самых мелких подробностей на этот счет.

— Слушаю.

— Девятая статья договора о капитуляции гласит, что больные, неспособные передвигаться, останутся в Неаполе. В таком положении находится одна из наших маркитанток. Она останется в Неаполе, синьора Сан Феличе займет ее место, переоденется в ее платье, и я отвечаю за то, что ни один волосок не упадет с ее головы.

— Это все, что я хотел знать, сударь, — сказал Сальвато, поднимаясь. — Мне остается лишь просить вас как можно скорее послать синьоре Сан Феличе платье, в которое ей предстоит переодеться.

— Будет сделано через пять минут.

Мужчины поклонились друг другу, и ни у одного из них на лице не отразилось никакого волнения.

Луиза ждала, изнемогая от тревоги: она знчла. что Сальвато мог уплатить лишь половину назначенной суммы, а скупость полковника Межана была ей известна.

Сальвато вошел в комнату с улыбкой на устах.

— Ну что? — живо спросила Луиза.

— Все устроилось.

— Он поверил тебе на слово?

— Нет, он дал одно обязательство. Ты выйдешь из замка Сант'Эльмо в платье маркитантки и под охраной французских мундиров.

— А ты?

— А я должен буду выполнить небольшую формальность и для этого на минуту расстаться с тобой.

— Что за формальность? — с беспокойством спросила Луиза.

— Доказать, что хоть я и родился в Молизе, но состою на службе у Франции. Нет ничего проще, ты же понимаешь: все мои бумаги находятся во дворце Ангри.

— Но ты меня покидаешь?

— Только на несколько часов.

— Как часов? Ведь ты сказал, что только на минуту.

— Минута, несколько часов — какая разница? Смотри-ка, каким надо быть с тобою точным!

Луиза обвила руками его шею и нежно его поцеловала.

— Ты мужчина, ты сильный, ты крепок как дуб! — сказала она. — А я тростинка. Когда ты от меня удаляешься, я гнусь по воле всех ветров. Что делать! Твоя любовь — это самоотверженность, а моя только эгоизм.

Сальвато прижал ее к сердцу, железные нервы его не выдержали, и он вздрогнул так сильно, что Луиза удивленно на него взглянула.

В этот миг отворилась дверь: принесли обещанное Луизе платье маркитантки.

Сальвато воспользовался случаем, чтобы отвлечь Луизу от тревожных мыслей. Он стал, смеясь, показывать различные части наряда, и переодевание началось.

По безмятежному выражению лица молодой женщины было ясно, что ее минутные подозрения испарились. Она была прелестна в короткой юбке на красной подкладке и в шляпе с трехцветной кокардой.

Сальвато не спускал с нее глаз и твердил: «Я тебя люблю, люблю, люблю!»

Она улыбалась, и эта улыбка была красноречивее всяких слов.

Час пролетел как миг.

Но вот забил барабан. Это значило, что английские гренадеры заняли ворота замка.

Сальвато невольно вздрогнул, легкая бледность разлилась по его лицу.

Он взглянул во двор, где стоял гарнизон под ружьем.

— Время спускаться вниз, — сказал он Луизе, — и занять наше место в строю.

Оба пошли к дверям, на пороге Сальвато остановился и со вздохом в последний раз обвел глазами комнату, прижимая к сердцу Луизу.

Здесь они были счастливы.

Под словами «подданные Его Сицилийского Величества будут переданы союзникам» подразумевались заложники, доверенные Межану. Эти заложники, числом пять, были уже во дворе и стояли отдельной группой.

Межан подал знак Сальвато присоединиться к ним, а Луизе стать среди замыкающих.

Он поместил ее как можно ближе к себе, чтобы в случае необходимости немедленно оказать ей покровительство.

Ничего не скажешь, полковник Межан с самой щепетильной точностью выполнял свои обязательства.

Забили барабаны, раздалась команда «Марш!».

Ряды расступились, и заложники заняли свои места.

Барабанщики вышли за ворота форта, снаружи стояла целая армия — русские, англичане, неаполитанцы.

Впереди этой армии держалась группа из трех высших офицеров: герцог делла Саландра, капитан Трубридж и капитан Белли.

Держа в одной руке обнаженную шпагу, в другой шляпу, они отдавали честь гарнизону.

Придя в указанное место, полковник Межан скомандовал: «Стой!»

Солдаты остановились, заложники вышли из рядов.

Затем, как было записано в условиях капитуляции, солдаты сложили на землю оружие; офицеры сохранили свои шпаги, вложив их в ножны.

И тогда полковник Межан шагнул к группе союзных офицеров и сказал:

— Милостивые государи, во исполнение статьи шестой капитуляции имею честь передать вам находившихся в форте заложников.

— Удостоверяем, что приняли их, — ответил герцог делла Саландра и, окинув взглядом приближавшуюся к нему группу, добавил: — Мы рассчитывали на пятерых, а здесь их шесть.

— Шестой не заложник, — сказал Сальвато. — Шестой враг.

Все три офицера уставились на него, а полковник Ме-жан тем временем вложил шпагу в ножны и вернулся на прежнее свое место во главе гарнизона. Молодой человек гордо продолжал громким голосом:

— Я Сальвато Пальмиери, неаполитанский подданный, но генерал на службе у Франции.

Луиза, любящим взглядом наблюдавшая всю эту сцену, не удержалась от возгласа.

— Он губит себя, — сказал Межан. — Зачем он это сказал? Ведь ничего не стоило промолчать!

— Если он губит себя, я должна, я хочу погибнуть вместе с ним! Сальвато! Мой Сальвато! Подожди меня!

И, вырвавшись из рядов, оттолкнув полковника Ме-жана, который преграждал ей путь, она кинулась в объятия молодого человека, крича:

— А я Луиза Сан Феличе! Всё вместе с ним! Жизнь или смерть!

— Господа, вы слышите, — сказал Сальвато. — Нам осталось просить вас только об одной милости: не разлучать нас на то короткое время, что нам еще осталось жить.

Герцог делла Саландра повернулся к остальным двум офицерам, словно советуясь с ними.

Те смотрели на молодую пару с невольным сочувствием.

— Вы знаете, — начал герцог, — что имеются особо настоятельные распоряжения короля, согласно которым синьора Сан Феличе подлежит смертной казни.

— Но они не запрещают казнить осужденную вместе с ее возлюбленным, — заметил Трубридж.

— Нет.

— Ну что ж, сделаем для них то, что зависит от нас: дадим им это последнее утешение.

Герцог делла Саландра подал знак рукою, из рядов вышли четыре неаполитанских солдата.

— Отведите пленников в Кастель Нуово, — приказал герцог. — Вы отвечаете за них головой.

— Разрешается ли синьоре переодеться в обычное свое платье? — спросил Сальвато.

— А где ее платье? — осведомился герцог.

— В ее комнате, в замке Сант'Эльмо.

— Поклянитесь, что это не предлог для попытки к бегству.

— Клянусь, что синьора и я через четверть часа вернемся и снова отдадим себя в ваши руки.

— Идите! Мы доверяем вашему слову. Последовали поклоны с обеих сторон, Луиза и Сальвато вернулись в форт.

Отворив дверь в комнату, которую она только что покинула, как ей казалось, для свободы, счастья и любви, Луиза упала в кресло и залилась слезами.

Сальвато опустился перед ней на колени.

— Луиза! — заговорил он. — Бог свидетель, я сделал все возможное, чтобы тебя спасти. И все же ты отказалась расстаться со мною, ты сказала: «Жить или умереть вместе!» Мы жили, мы были счастливы вдвоем, за несколько месяцев мы узнали столько счастья, сколько большая часть людей не испытывает за целую жизнь. Неужели у тебя недостанет мужества сегодня, когда пришел час испытания? Бедное дитя! Ты переоценила свои силы? Ты плохо рассчитала, любимая?

Луиза подняла голову, которую она прятала на груди Сальвато, встряхнула своими длинными волосами, снова упавшими ей на лицо, и сквозь слезы посмотрела на возлюбленного.

— Прости мне минуту слабости, Сальвато, — сказала она. — Ты видишь, я не боюсь смерти, ведь я сама искала ее, когда поняла, что ты меня обманул и хотел умереть без меня, мой любимый. Ты видел, колебалась ли я, удержалась ли от крика, который должен был нас снова соединить.

— Моя Луиза!

— Но вид этой комнаты, воспоминание о проведенных в ней сладостных часах, мысль о том, что для нас вот-вот отворятся двери темницы, что, быть может, нас разлучат и нам придется идти на смерть порознь, — о, эта мысль разбивает мне сердце. Но смотри: при звуке твоего голоса высыхают слезы на моих глазах и улыбка возвращается на мои уста. Пока кровь бьется в наших сердцах, мы будем любить друг друга, а пока мы любим друг друга, мы будем счастливы. Пусть приходит смерть! Если смерть — это вечность, она станет для нас вечной любовью.

— Узнаю мою Луизу! — воскликнул Сальвато.

И, поднявшись с колен, он обнял ее и прикоснулся губами к ее губам.

— Вставай, римлянка! — сказал он. — Вставай, Аррия! Мы им обещали вернуться через четверть часа, не будем же опаздывать ни на секунду.

Луиза вновь обрела мужество. Она живо скинула с себя одеяние маркитантки и переоделась в свое собственное платье; а затем, величественная, как королева, той походкой, которой наделяет Вергилий мать Энея и которая выдает богинь, она спустилась вниз по лестнице, прошла через двор, вышла из крепости, опираясь на руку Сальвато, и направилась прямо к трем командирам союзной армии.

— Милостивые государи, — произнесла она с изысканной грацией и самым мелодичным голосом, — примите одновременно благодарность женщины и благословение умирающей — ибо, как вы сказали, я приговорена к смерти заранее — благословение и благодарность за то, что вы позволили нам не разлучаться! И если бы вы могли устроить так, чтобы нас заперли вместе, чтобы мы могли вместе пойти на казнь и рука об руку поднялись на эшафот, я повторила бы это благословение под топором палача.

Сальвато отстегнул шпагу и протянул ее Белли и Труб-риджу — те попятились, — потом герцогу делла Саландра.

— Принимаю ее, потому что обязан принять, сударь, — произнес герцог, — но, Бог свидетель, я предпочел бы оставить ее вам. Скажу больше, я солдат, а не жандарм, и поскольку у меня нет относительно вас никакого приказа…

Он взглянул на остальных двух офицеров, и они знаком показали, что полностью доверяют ему действовать по своему усмотрению.

— Возвращая мне свободу, — живо сказал Сальвато, понявший значение прерванной фразы герцога и знаков, завершивших его мысль, — возвращая мне свободу, возвращаете ли вы ее и синьоре?

— Невозможно, сударь, — отвечал герцог, — синьора прямо указана его величеством, она должна предстать перед судом. От души желаю, чтобы ее не признали виновной.

Сальвато поклонился.

— То, что она сделала для меня, я сделаю для нее — наши судьбы неразделимы в жизни и в смерти.

И он запечатлел поцелуй на лбу той, с кем обручился навеки.

— Сударыня, — сказал тогда герцог делла Саландра, — я вызвал карету, чтобы вам не пришлось пройти по всем улицам Неаполя между четырех солдат.

Луиза поблагодарила его наклоном головы.

Любовники, предшествуемые четырьмя солдатами, спустились по дороге Петрайо до переулка Санта Мария Ап-паренте. Там, среди толпы любопытных, ждала карета.

В первом ряду стоял монах ордена святого Бенедикта.

Когда Сальвато проходил мимо него, монах приподнял капюшон.

Сальвато вздрогнул.

— Что с тобой? — спросила Луиза.

— Мой отец! — шепнул ей на ухо Сальвато. — Еще не все потеряно!

CLXXVII. КРОКОДИЛОВА ЯМА

Если при посещении Кастель Нуово вы попросите показать вам темницу, носящую название Крокодиловой ямы, привратник прежде всего подведет вас к скелету гигантского ящера, пойманного когда-то, согласно легенде, в этой яме и давшего имя темнице; затем он проведет вас через дверь, над которой помещен скелет, к потайной дверце, выходящей на лестницу в двадцать две ступени, а та ведет к третьей двери, сделанной из цельного дуба и она-то, наконец, отворится в глубокую темную пещеру.

Посреди этой гробницы, нечестивого творения рук человеческих, этой ямы, вырытой людьми для того, чтобы хоронить в ней живые трупы себе подобных, натыкаешься на гранитную глыбу с пронизывающим ее железным брусом, который служит рукояткой. Эта гранитная глыба закрывает колодец, сообщающийся с морем. Во время бури волна плещет о стены колодца и выбрасывает пену сквозь щели вокруг глыбы, плохо подогнанной к каменному полу, соленая вода заполняет пещеру и преследует узника, загоняя его в самые дальние углы его тюрьмы.

Через это устье бездны, как гласила мрачная легенда, когда-то и проникало сюда из морских глубин мерзкое пресмыкающееся, давшее яме свое имя.

Почти всегда оно находило здесь для себя человеческую добычу и, пожрав ее, снова погружалось в пучину.

В народе до сих пор говорят, будто сюда были брошены испанцами жена и четверо детей Мазаньелло, этого короля лаццарони, задумавшего освободить Неаполь и опьяненного властью не хуже какого-нибудь Калигулы или Нерона.

Народ пожрал отца и мужа; крокодил, подобный народу, пожрал мать и детей.

Именно в эту темницу комендант Кастель Нуово велел отвести Сальвато и Луизу.

При свете лампы, подвешенной к потолку, влюбленные увидели несколько узников, которые при их появлении прекратили разговор и с беспокойством взглянули на них. Но глаза старожилов, привыкшие к полумраку темницы, тотчас же узнали прибывших, и послышались восклицания радости и сочувствия. Какой-то мужчина упал к ногам Луизы, какая-то женщина бросилась к ней на шею, трое заключенных окружили Сальвато, спеша пожать ему руку, и скоро все столпились вместе, говоря одновременно, так что трудно было различить, чего в их речах больше — горечи или удовлетворения.

Мужчина, бросившийся к ногам Луизы, был Микеле; женщина, обнявшая ее, была Элеонора Пиментель; три узника, окруживших Сальвато, были Доменико Чирилло, Мантонне и Веласко.

— Ах, бедная сестрица! — первым воскликнул Микеле. — Кто бы мог подумать, что колдунья Нанно так точно угадывает и умеет так верно предсказывать судьбу!

Луиза почувствовала, как по спине у нее пробежала дрожь; с грустной улыбкой она провела ладонью по своей тонкой нежной шее и покачала головой, как бы говоря, что палачу нетрудно будет сделать свое дело.

Увы! Ей суждено было обмануться даже и в этой последней надежде.

Не успело еще успокоиться волнение, вызванное прибытием Луизы и Сальвато, как дверь темницы снова отворилась и все увидели на пороге смутные очертания высокой фигуры, одетой в мундир генерала республиканской армии, такой же мундир, какой был на Мантонне.

— Дьявольщина! — произнес, входя, новоприбывший. — Мне хочется сказать словами Югурты: «Не очень-то тепло в римских банях».

— Этторе Карафа! — послышалось несколько голосов.

— Доменико Чирилло! Веласко! Мантонне! Сальвато! Здесь, по крайней мере, куда лучше общество, чем в Ма-мертинской тюрьме. Ваш покорный слуга, сударыни! Как, синьора Пиментель? Синьора Сан Феличе? Да здесь собралось все — наука, поэзия, отвага, любовь, музыка. Нам не придется скучать.

— Не думаю, чтобы нам дали время соскучиться, — отозвался Чирилло своим мягким грустным голосом.

— Но откуда вы взялись, любезный Этторе? — спросил Мантонне. — Я думал, что вы далеко от нас, в безопасности за стенами Пескары.

— Там я и был, — отвечал Карафа. — Но вы капитулировали, кардинал Руффо прислал мне копию вашего договора и письмо с советом поступить по вашему примеру; одновременно мне написал аббат Пронио и предложил сдаться на тех же условиях, обещая личную неприкосновенность и даже разрешение уехать во Францию. Я не счел для себя бесчестьем поступить так, как поступили вы; я подписал договор и сдал город, подобно тому как вы сдали форты. Назавтра аббат явился ко мне как в воду опушенный, не зная, как сообщить мне некую новость. Правда, новость была не из приятных: король написал ему, что, поскольку он вел со мною переговоры, не имея на то полномочий, он должен представить ему меня со связанными руками и ногами, а не то ответит за мою голову своей собственной. Пронио дорожит своей головой, хоть она и не слишком хороша; он велел связать мне ноги, связать руки и отправил меня в Неаполь в телеге, как возят на рынок скот. Только когда мы очутились в Кастель Нуово и ворота были заперты, с меня сняли веревки, а потом привели сюда. Вот и вся моя история. А теперь расскажите о себе.

О своих злоключениях рассказали все, начиная с Сальвато и Луизы. Мы знаем, что с ними случилось Знаем также, что произошло с Чирилло, Веласко, Мантонне и Пиментель. Поверив договору, они сели в фелуки, были задержаны Нельсоном и отправлены в тюрьму.

— Кстати, — заметил Этторе Карафа, когда каждый окончил свой рассказ, — у меня есть для вас приятная новость: Николино спасся.

Со всех уст сорвался радостный крик, начали расспрашивать о подробностях.

Мы помним, как Сальвато, предупрежденный кардиналом Руффо, в свою очередь поручил Николино предупредить адмирала Караччоло, что его жизнь в опасности. Николино прибыл на ферму, где прятался его дядя, через час после ареста последнего. Он узнал о предательстве фермера и, не стараясь выяснить больше, отправился просить убежища у Карафы. Тот принял его в Пескаре, оборону которой он возглавлял в последние дни; но пошла речь о сдаче города, Николино не поверил аббату Пронио, переоделся крестьянином и ушел в горы. Из шести заговорщиков, которых мы видели в начале нашей истории в замке королевы Джованны, он единственный не попал в руки реакции.

Эта добрая весть очень обрадовала узников; к тому же в их печальном положении великой отрадой было оказаться всем вместе. Вероятно, они должны были вместе предстать перед судом и вместе пойти на казнь. Такое же преимущество получили в свое время жирондисты, и мы знаем, что они извлекли из этого пользу.

Принесли ужин для всех и тюфяки для вновь прибывших. За едою Чирилло ознакомил их с порядками и обычаями тюрьмы, в которой он и его товарищи по несчастью провели уже тринадцать дней и тринадцать ночей.

Городские тюрьмы были переполнены; сам король в одном письме называет цифру в восемь тысяч арестованных.

В каждом из кругов этого ада, описать который было бы под силу только перу Данте, имелись свои особые демоны, приставленные затем, чтобы терзать осужденных на муки.

Их делом было выбирать самые тяжелые цепи, морить людей голодом, вызывать у них жажду, лишать их света, загрязнять продукты питания и, превращая жизнь заключенных в жестокую пытку, все же не давать им умереть.

Надо думать, что, подвергаясь подобным мучениям в ожидании позорной казни, заключенные должны были как на избавление уповать на смерть от своей собственной руки.

По три-четыре раза за ночь стража врывалась в камеры под предлогом обыска и будила тех, кому удавалось заснуть. Все решительно было запрещено: не только ножи и вилки, но даже стаканы — под предлогом, что осколком стекла можно вскрыть вену; простыни и салфетки — на том основании, что их можно использовать как веревки или даже свить из них веревочные лестницы.

История сохранила имена трех из этих мучителей.

Один был швейцарец Дюэс, оправдывавший свою жестокость тем, что он должен кормить большую семью.

Второй был полковник Гамбс, немец, служивший прежде под началом Макка и бежавший, как и он.

Наконец, третий был наш старый знакомый Шипионе Ламарра, знаменосец королевы, тот кого она так горячо рекомендовала кардиналу и кто отблагодарил свою венценосную покровительницу, предательски захватив Караччоло и препроводив его на борт «Громоносного».

Но узники договорились между собою не доставлять палачам удовольствия видом своих страданий. Если те появлялись днем, заключенные продолжали беседу и, только подчиняясь приказу, переходили на другое место в камере, вот и все; а Веласко — превосходный музыкант, которому разрешили взять с собою в тюрьму гитару, — аккомпанировал обыску самыми веселыми ариями и задорными песенками. Если это случалось ночью, каждый вставал с постели без ропота и жалоб, и обыск скоро кончался, потому что у заключенных не было ничего, кроме тюфяка, на который они ложились не раздеваясь.

Тем временем со всей возможной поспешностью обитель Монте Оливето переоборудовали в трибунал. Монастырь этот был основан в 1411 году Кузелло д'Орильи, фаворитом короля Владислава; в нем нашел свое убежище Тассо, сделав в нем остановку между безумием и тюрьмой; теперь же обвиняемые должны были сделать там остановку между тюрьмой и смертью.

Остановка была короткая, смерть не заставляла долго себя ждать. Государственная джунта действовала в соответствии с сицилийским кодексом, то есть согласно древней процедуре обращения с мятежными сицилийскими баронами. Решено было применить к данному случаю один закон из кодекса короля Рожера; но при этом забыли, что Рожер, не столь ревниво относившийся к своим прерогативам, как король Фердинанд, никогда не заявлял, будто король не вступает в переговоры с мятежными подданными, а, напротив, заключил договор с восставшими против него жителями Бари и Трани и со всей добросовестностью выполнил его условия.

Судебная процедура, весьма напоминавшая то, что происходило некогда в «темной комнате», была страшна полной беззащитностью подсудимых. Доносчики и шпионы фигурировали в качестве свидетелей, доносы и шпионские сведения принимались как доказательства. Если судья считал нужным, на помощь мстительности приходила пытка, служившая для нее лишней поддержкой; все обвинители и защитники были членами джунты, то есть ставленниками короля, ни те ни другие не были на стороне подсудимых. К тому же свидетелям обвинения, которых допрашивали тайно и без очных ставок с обвиняемыми, не противостояли свидетели защиты — их не вызывали ни тайно, ни публично; жертвы, придавленные грузом обвинения, были полностью отданы на милость судей. Поэтому и приговор, возложенный на совесть тех, кому надлежало его вынести, зависел на самом деле от произвола короля, от зловещей его ненависти, не признававшей ни пересмотра, ни отсрочки, ни прошений о помиловании. Перед дверями трибунала построили виселицу; приговор выносили ночью, публиковали наутро и на следующий день приводили в исполнение. Двадцать четыре часа в часовне — потом на эшафот.

Для тех, кому король даровал жизнь, оставалось подземелье Фавиньяны — иначе говоря, могила особого рода.

Путешественник, который плывет с запада на восток, перед прибытием на Сицилию видит вздымающуюся из моря между Марсалой и Трапани каменную глыбу, увенчанную фортом. Это Фавиньяна, римская Эгуза, зловещий остров, служивший тюрьмой еще во времена языческих императоров. Высеченная в скале лестница ведет с вершины скалы в пещеру на уровне моря. Туда проникает унылый свет, не согретый ни единым солнечным лучом. Со свода капает ледяная вода — вечный дождь, разъедающий самый твердый гранит, убивающий самого крепкого человека.

Эта яма, эта могила, эта гробница — вот в чем выражалось милосердие неаполитанского короля! Однажды арестованные, пленники могли ожидать только две участи — либо эшафот, либо темницу Фавиньяны. Оправдания — никогда. И если у Марии Антуанетты и Людовика XVI есть свои собиратели легенд, то хорошо, что у Марии Каролины и Фердинанда IV есть их историки.

Но вернемся к нашему повествованию.

В тот вечер, когда Беккайо захватил в плен Сальвато и отправился за палачом, чтобы повесить пленника, — в тот вечер, как мы видели, маэстро Донато сидел в своей берлоге и подсчитывал барыши, которых с уверенностью ожидал от предстоящих многочисленных казней.

Три сотни дукатов из этих барышей были предназначены в приданое его дочке, просватанной за Джованни, старшего сына Бассо Томео.

Поэтому старый рыбак и палач с одинаковой радостью увидели, как заполнились тюрьмы после разрыва договора, и услышали из уст короля, что мятежникам не будет пощады.

В городе насчитывалось восемь тысяч арестованных, а это означало самое меньшее четыре тысячи казней.

По десять дукатов за каждую составляло сорок тысяч дукатов — иными словами, двести тысяч франков.

Итак, маэстро Донато и кум его, рыбак Бассо Томео, в первых числах июля сидели за столом, за которым мы их уже видели, распивая фьяску каприйского вина — они сочли, что при сложившихся обстоятельствах могут позволить себе такую роскошь, — и считали на пальцах, сколько самое меньшее можно получить от этих казней.

К великому их удовлетворению, получалось никак не меньше тридцати — сорока тысяч дукатов.

Маэстро Донато на радостях обещал, если надежды его не будут обмануты, увеличить приданое до шестисот дукатов.

Он шел на эту уступку и, может быть, готов был на другие, поскольку находился в добром расположении духа и уже видел перед собою ряд виселиц и помостов, уходивших в бесконечную даль, словно аллея Сфинксов в Фивах, как вдруг отворилась дверь и в полумраке показался судебный пристав из Викариа.

— Вы будете маэстро Донато? — вопросил он.

— Ну, я. Заходи, не мешкай! — откликнулся тот, не зная, с кем имеет дело, и развеселившись от заманчивых подсчетов и выпитого вина.

— Это вы не мешкайте! — повелительным тоном отвечал пристав. — Тут я приказываю, а не вы.

— Ого-го! — вмешался папаша Бассо Томео, чьи зоркие глаза были привычны к темноте. — Сдается мне, что я вижу, как блестит серебряная или стальная цепь на черном платье.

— Судебный пристав из Викариа, — отозвался голос из сумрака. — От фискального прокурора. Если заставите его ждать, пеняйте на себя.

— Живее, кум, живее! — сказал Бассо Томео. — Похоже, дело не терпит.

И он замурлыкал себе под нос тарантеллу, начинающуюся словами:

У пульчинеллы есть трое поросят…

— Я мигом! — вскричал маэстро Донато, выскакивая из-за стола и рысью устремляясь к двери. — Правду вы сказали, ваша честь, синьор Гвидобальди не из тех, кто станет ждать.

И, даже не надев шляпы, маэстро Донато поспешно зашагал вслед за судебным приставом.

От улицы Вздохов-из-Бездны до Викариа идти недалеко.

Викариа — это старинный Капуанский замок. В пору неаполитанской революции он играл ту же роль, что Кон-сьержери во время французской: между судом и казнью служил последним приютом для обвиняемых.

Здесь осужденных помещали, если воспользоваться неаполитанским выражением, в часовню.

Эта часовня была просто отделением тюрьмы, и им не пользовались со времен Эммануэля Де Део, Гальяни и Ви-тальяни; семь же патриотов, казненных с 6 июля по 3 августа, были помещены в монастырь, или скорее форт дель Кармине, куда их заточили.

Фискальный прокурор Гвидобальди отправился туда, осмотрел помещение и велел привести его в порядок.

Надо было укрепить замки, запоры и ввинченные в пол « кольца, убедиться, что все достаточно прочно и надежно.

Потом прокурор решил разом покончить с двумя делами и послал за палачом.

Во время нашего пребывания в Неаполе мы с каким-то благоговейным чувством посетили эту часовню, где все осталось в прежнем виде, только была убрана картина, висевшая над большим алтарем.

Часовня сооружена посредине тюрьмы. Чтобы попасть туда, надо пройти через три или четыре зарешеченные двери.

Собственно в часовню, то есть в помещение, где стоит алтарь, поднимаешься по двум ступеням.

Свет туда проникает через низкое окно, пробитое на уровне пола и забранное двойной решеткой.

Из этой комнаты по четырем-пяти ступенькам спускаешься в другую.

Именно здесь осужденные проводили последние сутки своей жизни.

Ввинченные в пол большие железные кольца указывают места, где лежали на тюфяках узники в последнюю бессонную ночь. К кольцам были прикованы их цепи.

На одной стене с тех времен и по сей день сохранилась большая фреска, изображающая распятого Иисуса Христа и коленопреклоненную у его ног Марию.

Позади этой камеры расположена сообщающаяся с нею маленькая комната с особым входом.

В эту комнату, через этот особый вход, впускали белых кающихся, которые брали на себя заботу сопровождать осужденных, ободрять и поддерживать их в смертный час.

В этом братстве, члены которого называются bianchi, состоят духовные и светские лица. Духовники выслушивают исповеди, дают отпущение грехов и причастие — словом, делают все, кроме соборования.

Ведь соборование предназначено для больных, а осужденные на казнь не больны, им суждено погибнуть от несчастного случая, так что соборование, которое есть не что иное, как освящение агонии, им не положено.

Войдя в эту комнату, где они облачаются в длинное белое одеяние, снискавшее им прозвище bianchi, кающиеся уже более не расстаются с осужденным до тех пор, пока тело его не будет опущено в могилу.

Они держатся возле несчастного весь промежуток времени, отделяющий тюрьму от эшафота. На эшафоте они кладут руку ему на плечо — жест, означающий, что он может излить им свою душу, и палач не имеет права прикоснуться к смертнику до тех пор, пока bianchi не уберет руку и не произнесет: «Этот человек принадлежит тебе».

Вот к этому-то последнему этапу на скорбном пути приговоренных к смерти и привел пристав маэстро Донато.

Палач вошел в Викариа, поднялся по лестнице слева, ведущей в тюрьму, миновал длинный коридор с камерами по обеим сторонам, отворил одну за другой две решетчатые двери, взошел по еще одной лестнице, толкнул еще одну решетку и оказался у дверей часовни.

Он ступил на порог. Первая комната, та, где стоял алтарь, была пуста. Палач вошел во вторую и увидел фискального прокурора Гвидобальди, под наблюдением которого укрепляли дверь в комнату bianchi, навешивали на нее два засова и три замка.

Маэстро Донато остановился на нижней ступеньке, почтительно ожидая, пока фискальный прокурор соблаговолит заметить его и заговорить с ним.

Через минуту фискальный прокурор оглянулся, обнаружил того, за кем посылал, и произнес:

— А, это вы, маэстро Донато!

— К услугам вашего превосходительства, — отвечал палач.

— Знаете ли вы, что нам придется произвести немало казней?

— Знаю, — подтвердил маэстро Донато с гримасой, которая должна была сойти за улыбку.

— Вот я и желал бы заранее договориться с вами об оплате.

— Да это очень просто, ваша честь, — развязно отвечал маэстро Донато. — Я получаю шестьсот дукатов жалованья, а сверх того по десять дукатов наградных за каждую казнь.

— Очень просто! Черт побери, какой вы прыткий. А по-моему, это совсем не просто.

— Почему? — спросил маэстро Донато, начиная беспокоиться.

— Потому что, если у нас будет, положим, четыре тысячи казней по десять дукатов за каждую, это составит сорок тысяч дукатов, не считая вашего жалованья, то есть вдвое больше, чем получает весь трибунал, считая от председателя до последнего писца.

— Это верно, — возразил маэстро Донато, — но я один делаю такую же работу, как и они все вместе, и мой труд тяжелее: они приговаривают, а исполняю-то приговоры я!

Фискальный прокурор, проверявший в это время прочность вделанного в пол кольца, выпрямился, поднял на лоб очки и посмотрел на маэстро Донато.

— О-о! Вот вы как рассуждаете, маэстро Донато. Но между вами и судьями есть некоторая разница: судьи несменяемы, а вас можно и сместить.

— Меня? А с какой стати меня смещать? Разве я когда-либо отказывался исполнять свои обязанности?

— Говорят, вы не очень-то рьяно служили правому делу.

— Это я-то? Да ведь мне пришлось сидеть сложа руки все то время, пока держалась их треклятая республика!

— Потому что у нее не хватило ума заставить вас пошевелить руками. Так или иначе, зарубите себе на носу: на вас поступило двадцать четыре доноса и больше дюжины требований сместить вас.

— Ох, пресвятая Мадонна дель Кармине, что вы такое говорите, ваше превосходительство?

— Так что никаких прибавок и наградных, работать только за постоянное жалованье.

— Но подумайте, ваша честь, какая мне предстоит тяжелая работа!

— Это возместит то время, что ты пробездельничал.

— Ваша честь, неужели вы хотите разорить бедного отца семейства?

— Разорить тебя? Зачем мне тебя разорять? Какая мне в этом корысть? И потом, сдается мне, рано говорить о разорении человеку, получающему восемьсот дукатов жалованья.

— Во-первых, — живо подхватил маэстро Донато, — я получаю только шестьсот.

— Ввиду сложившихся обстоятельств джунта милостиво добавляет к твоему жалованью две сотни дукатов.

— Ах, господин фискальный прокурор, ведь вы и сами понимаете, что это неразумно.

— Не знаю, разумно ли это, — сказал Гвидобальди, которого начала утомлять эта дискуссия, — но только знаю, что надо либо соглашаться, либо отказываться.

— Но подумайте, ваше превосходительство…

— Ты отказываешься?

— Да нет же, нет! — закричал маэстро Донато. — Только я хотел заметить вашей милости, что у меня есть дочка на выданье, а нам, палачам, трудненько сбывать с рук такой товар, и я рассчитывал на возвращение возлюбленного нашего короля, чтобы собрать приданое моей бедняжке Марине.

— А хорошенькая у тебя дочь?

— Самая пригожая девушка во всем Неаполе.

— Ладно, джунта пойдет на жертву: получишь по одному дукату за каждую казнь на приданое твоей дочери. Только пусть она сама приходит за ними.

— Куда?

— Ко мне домой.

— Это будет великая честь для нас, ваша милость, но все равно!

— Что все равно?

— Я разорен, вот что!

И, испуская столь тяжкие вздохи, что они растрогали бы любого другого человека, но не фискального прокурора, маэстро Донато вышел из Викариа и побрел домой, где его поджидали Бассо Томео и Марина, — первый с нетерпением, вторая с некоторой тревогой.

То, что было дурной вестью для маэстро Донато, оказалось доброй вестью для Марины и Бассо Томео, — как почти все вести в этом мире, в соответствии с философским законом возмещения, она несла горе одному и радость другим.

Но, чтобы усыпить супружескую подозрительность Джованни, от него скрыли тот пункт договоренности между отцом Марины и фискальным прокурором, по которому девушка должна была лично приходить к нему за денежным вознаграждением палача [75].

CLXXVIII. КАЗНИ

Король покинул Неаполь, вернее, воды у мыса Позилли-по, — ибо, как уже упоминалось, за все двадцать восемь дней, что он провел на борту «Громоносного» в заливе, Фердинанд ни разу не решился высадиться на берег, — король, повторяем, покинул воды у мыса Позиллипо 6 августа около полудня.

Как видно из приведенного ниже письма, адресованного кардиналу, плавание прошло благополучно, и ни один труп больше не вставал из бездны перед его фрегатом, подобно трупу Караччоло.

Вот письмо короля:

«Палермо, 6 августа 1799 года.

Мой преосвященнейший!

Хочу безотлагательно сообщить Вам о моем благополучном прибытии в Палермо после весьма удачного путешествия, ибо во вторник в одиннадцать часов мы еще были у мыса Позиллипо, а сегодня в два часа пополудни бросили якорь в порту Палермо, при том, что дул самый приятный бриз, а море было гладкое, как озеро. Все семейство свое я нашел в совершенном здравии, и вообразите же, сколь радостно меня встретили. Пришлите и Вы мне добрую весть о наших делах. Берегите себя и верьте в постоянную мою благосклонност ь.

Фердинанд Б.»

Однако же король не пожелал уехать, не увидев действий джунты и палача. В день отплытия, 6 августа, казни уже шли полным ходом, и первые семь жертв уже были возложены на алтарь мести.

Приведем имена этих первых семи мучеников и укажем, где они были казнены.

У Капуанских ворот:

6 июля — Доменико Перла,

7 июля — Антонио Трамалья,

8 июля — Джузеппе Котитта,

13 июля — Микеланджело Чикконе,

14 июля — Никколб Карломаньо.

На Старом рынке:

20 июля — Андреа Витальяни.

В замке дель Кармине: 3 августа — Гаэтано Руссо.

Имени Доменико Перла я не нашел нигде, кроме списка казненных. Тщетно пытался я выяснить, кто он был и какое совершил преступление. Его имя — последняя неблагодарность судьбы! — даже не вписано в книгу Атто Вануч-чи «Мученики итальянской свободы».

О втором, Трамалье, мы нашли только простое упоминание: «Антонио Трамалья, чиновник».

Третий, Джузеппе Котитта, был бедным трактирщиком, чье заведение расположилось у театра Фьорентини.

Четвертый, Микеланджело Чикконе, — наш старый знакомый: читатель помнит священника-патриота, за которым послал Доменико Чирилло, чтобы тот принял исповедь сбира. Как мы, кажется, уже говорили, он прославился своими свободолюбивыми проповедями вне стен церкви. Он велел устанавливать церковные кафедры под всеми деревьями Свободы, и с распятием в руке, от имени первого мученика, отдавшего жизнь за свободу, как в свой же час суждено было и ему самому, рассказывал толпе о мрачных ужасах деспотизма и блистательных триумфах свободы, упирая в особенности на то обстоятельство, что Христос и апостолы всегда стояли за свободу и равенство.

Пятый, Никколб Карломаньо, был комиссаром Республики. Когда его ввели на эшафот и стали готовить петлю, чтобы повесить, он бросил последний взгляд на плотную толпу, веселящуюся вокруг помоста, и громко крикнул:

— Глупый народ! Сегодня ты развлекаешься зрелищем моей смерти, но придет день, когда ты заплачешь горькими слезами, ибо кровь моя падет на все ваши головы, а если, на ваше счастье, вы уже будете мертвы, то на головы ваших детей!

Андреа Витальяни, шестой, был красивый и обаятельный молодой человек двадцати восьми лет от роду (не надо смешивать его с другим мучеником, погибшим на том же эшафоте, что Эммануэле Де Део и Гальяни, четырьмя годами ранее).

Когда его выводили из камеры, он сказал тюремщику, передавая ему немного денег, оказавшихся при нем: «Поручаю тебе моих товарищей, ведь ты тоже человек и, может быть, когда-нибудь станешь так же несчастен, как они».

И он с ясным лицом пошел на казнь, с улыбкой взошел на эшафот и умер, не переставая улыбаться.

Седьмой, Гаэтано Руссо, был офицером; его казнили во внутреннем дворе форта дель Кармине, и никакие подробности его смерти не известны.

Только в одной библиотеке можно было бы найти любопытные подробности о безвестных смертниках — в архивах братства bianchi, как было сказано, сопровождавших осужденных на эшафот; но это братство, беззаветно преданное низложенной династии, отказалось предоставить нам какие бы то ни было сведения.

После того как пали эти первые головы и закачались на виселицах первые тела, казни в Неаполе на цетах одиннадцать дней были приостановлены. Может быть, ждали новостей из Франции.

Дела французов в Италии были вовсе не безнадежны. Вследствие переворота 28 прериаля Шампионне, как уже говорилось, вновь был поставлен во главе Альпийской армии и добился блестящих успехов. Так что имя этого французского генерала сделалось жупелом для Неаполя: Шампионне в свое время так быстро продвинулся от Чивита Кастеллана до Капуа, что возникло опасение, как бы ему не потребовалось всего лишь вдвое больше времени для перехода из Турина в Неаполь.

Стали даже называть имя Бонапарта.

Сама королева в одном из писем, которое мы, кажется, уже приводили, говорила по поводу угрожавшего Сицилии французского флота, что флот этот, по всей вероятности, направляется в Египет за Бонапартом. Королева была права. Не только Директория намеревалась вернуть Бонапарта, но и брат его Жозеф письменно уведомлял его о положении французских армий в Италии и торопил с возвращением во Францию.

Письмо было передано Бонапарту во время осады Сен-Жан-д'Акра неким греком по имени Барбаки, которому обещали тридцать тысяч франков, если он вручит послание адресату в собственные руки. Таким образом, Бонапарт получил письмо брата, подавшее ему первую мысль о возвращении, в мае 1799 года, в то самое время, когда начался реакционный поход кардинала.

Все эти обстоятельства, вместе взятые, а также усиление власти кардинала в отсутствие короля приостановили шествие смерти. Для Руффо тяжелее всего было допустить казнь тех людей, которым, как он знал, по условиям капитуляции была гарантирована жизнь; в их числе оказался отважнейший из отважных, тот самый военачальник, что на наших глазах взбирался на стены города, который был ленным владением его семьи, с лестницей на плече, саблей в зубах и знаменем независимости в руке, — словом, Этто-ре Карафа, получивший в свое время собственноручное письмо кардинала с предложением сдаться.

Но во время краткой передышки, наступившей для заключенных и палачей, Руффо получил от короля послание, которое мы приводим во всем его простодушии:

«Палермо, 10 августа 1799 года.

Мой преосвященнейший!

Я получил Ваше письмо, чрезвычайно меня обрадовавшее, с сообщением о том, что в Неаполе царит мир и спокойствие. Я одобряю то, что Вы не позволили Фра Дьяволо войти в Гаэту, как он того желал; но хоть я и согласен с Вами, что он не более чем главарь разбойничьей шайки, все же не могу не признать, что мы многим ему обязаны. Так что в дальнейшем надо использовать его и стараться не обижать. Но в то же время следует его убедить, что он должен и сам сдерживаться, и людям своим не позволять своевольничать, если хочет иметь цену в моих глазах.

Теперь о другом деле.

Когда Пронио взял Пескару, он прислал ко мне адъютанта с известием, что в руках у него, под надежной охраной, находится пресловутый граф ди Руво, коему он обещал сохранить жизнь, не имея на то никакого права. Я немедленно отправил ему через того же адъютанта повеление препроводить вышеуказанного Руво в Неаполь, за что он отвечает своей головой. Дайте мне знать, выполнил ли Пронио мой приказ.

Пребывайте в добром здравии и верьте в неизменную мою благосклонность.

Фердинанд Б.»

Разве не любопытно, разве не заслуживает обнародования королевское послание, где в одном абзаце велено вознаградить разбойника, а в другом покарать великого гражданина!

Но еще любопытнее следующая приписка к этому письму:

«Вернувшись к себе, я застал много писем из Неаполя, привезенных двумя кораблями, оттуда прибывшими. Из этих писем я узнал, что на Старом рынке начался ропот, потому что больше не устраивают казней; однако ни от Вас, ни от правительства я не получил по сему пункту никаких сведений, хотя Вы и обязаны извещать меня обо всем.

Государственная джунта не должна в своих действиях допускать каких-либо колебаний, не должна посылать мне туманных общих донесений. Все донесения следует проверять в течение двадцати четырех часов, главный удар направить на главарей и вешать их без всяких церемоний. Мне обещали возобновить отправление правосудия в понедельник; надеюсь, что это не отложено на другой какой-нибудь день. Если я увижу, что Вы колеблетесь, — будете изжарены!»

«Siete fritti» — буквально так и сказано, и невозможно перевести это иначе.

Как вам нравится это «будете изжарены»?! Звучит не очень-то по-королевски, зато выразительно!

После подобного указания нельзя было мешкать долее. Королевские письма, полученные вечером 10 августа, были немедленно переданы Государственной джунте.

Поскольку король особо упомянул Этторе Карафу, решено было начать с него и его компании, то есть его товарищей по заключению.

Вследствие этого на другой день, 11 августа, во время полдневного посещения тюремщиков во главе со швейцарцем Дюэсом, узникам Викариа велено было сложить в угол их тюфяки.

— О-о! — обратился Карафа к Мантонне. — Кажется, это будет сегодня вечером.

Сальвато обнял Луизу и поцеловал ее в лоб. Молодая женщина молча уронила голову на плечо возлюбленного.

— Бедняжка, — прошептала Элеонора, — смерть будет такой тяжкой для нее она любит!

Луиза протянула ей руку.

— Ну что ж, — сказал Чирилло, — мы узнаем наконец великую тайну, о которой спорят от времен Сократа до наших дней, есть ли у человека душа.

— А почему бы ей и не быть? — отозвался Веласко. — Ведь есть же душа у моей гитары.

И он извлек из своего инструмента несколько меланхолических аккордов.

— Да, у нее появляется душа, когда ты к ней прикасаешься, — сказал Мантонне. — Ее жизнь — это твоя рука; убери руку — и гитара умрет, душа ее отлетит.

— Несчастный, он не верует! — сказала Элеонора Пи-ментель, поднимая к небу свои большие испанские глаза. — А я верую.

— Но вы поэтесса, — возразил Чирилло, — я же врач. Сальвато увлек Луизу в угол темницы, опустился на камень, а ее посадил к себе на колени.

— Послушай, любимая, — сказал он. — Поговорим наконец серьезно о грозящей нам опасности. Сегодня вечером нас отведут в трибунал, ночью нас осудят, завтра мы проведем весь день в часовне, а послезавтра нас казнят.

Сальвато почувствовал, как тело Луизы задрожало в его объятиях.

— Мы умрем вместе, — сказала она, вздохнув.

— Милая моя, бедняжка моя! Так говорит твоя любовь, но натура твоя безмолвно восстает при мысли о смерти.

— Друг мой, вместо того чтобы ободрить меня, ты внушаешь мне слабость?

— Да, потому что хочу добиться от тебя одного: чтобы ты не умирала.

— Добиться, чтобы я не умирала? Разве это зависит от меня?

— Стоит тебе сказать одно слово, и ты ускользнешь от смерти, по крайней мере, на какое-то время.

— А ты, ты будешь жить?

— Ты ведь помнишь, как я указал тебе на человека в монашеском платье и сказал: «Мой отец! Не все потеряно».

— Помню. И ты надеешься, что он может тебя спасти?

— Чтобы спасти свое дитя, отцы совершают чудеса, а у моего отца могучий ум, мужественное сердце, решительный характер. Не один, а десять раз мой отец поставит на карту свою жизнь ради моего спасения.

— Если он спасет тебя, то спасет и меня вместе с тобою.

— А если нас разлучат? Луиза вскрикнула.

— Ты думаешь, они могут быть столь бесчеловечными, чтобы нас разлучить? — проговорила она.

— Надо предвидеть все, — сказал Сальвато, — даже и такой случай, что мой отец сумеет спасти лишь одного из нас.

— Тогда пусть спасает тебя.

Сальвато слегка пожал плечами и улыбнулся.

— Ты ведь знаешь, что в таком случае я не принял бы его помощи. Но…

— Но что? Говори до конца.

— Но если бы ты осталась в тюрьме и тебе не грозила более смерть, — ставлю сто против одного, что мы с отцом спасли бы и тебя.

— Друг мой, у меня голова раскалывается, я не могу понять, куда ты клонишь. Скажи мне все сразу — все, что ты хочешь сказать, иначе я сойду с ума.

— Успокойся, прижмись к моему сердцу и слушай. Луиза с безмолвным вопросом подняла на него свои огромные глаза.

— Слушаю, — промолвила она.

— Ты беременна, Луиза… Луиза вздрогнула снова.

— О, бедное дитя! — прошептала она. — В чем оно провинилось, чтобы умирать вместе с нами?

— Так вот, оно не должно умирать, оно должно жить и, живя, спасти свою мать.

— А что для этого надо сделать? Я не понимаю, Сальвато.

— Беременная женщина запретна для смерти, закон не может поразить мать до тех пор, пока вместе с нею может убить и ребенка.

— Что ты говоришь?

— Правду. Дождись суда; если, как говорил мне кардинал Руффо, ты действительно заранее приговорена к смерти — а этого следует ожидать, — то заяви о своей беременности, как только судья огласит приговор. Одно это заявление даст тебе отсрочку на семь месяцев.

Луиза грустно поглядела на Сальвато.

— Друг, — сказала она, — это ты, человек непоколебимый в вопросах чести, советуешь мне публично себя обесчестить?

— Я советую тебе жить. Неважно, какой ценою, лишь бы ты купила себе жизнь! Понимаешь?

Но Луиза, словно не слыша его, продолжала тем же тоном:

— Все знают, что мой муж в отсутствии уже более чем полгода, а мне, когда меня несправедливо осудят за преступление, которого я не совершила, объявить во всеуслышание: «Я неверная жена, я изменила своему супругу, спасите меня»? О, да я умру от стыда, мой друг. Ты сам видишь, лучше умереть на эшафоте.

— А как же он?

— Кто?

— Наш ребенок! Имеешь ли ты право осудить на смерть и его?

— Бог мне свидетель, мой друг, если бы мы остались живы, если бы он вышел на свет из моего истерзанного чрева и я услыхала его первый крик, почувствовала бы его дыхание, поцеловала его уста, — свидетель Бог, я с гордостью носила бы позор моего материнства; но если ты умрешь завтра, а я через семь месяцев, — мне ведь все равно придется умереть! — то бедное дитя не только останется сиротой, но еще и будет навсегда запятнано своим рождением. Безжалостный тюремщик швырнет его у проезжей дороги, там он погибнет от холода, от голода, под лошадиными копытами. Нет, Сальвато, пусть он исчезнет вместе с нами, и, если душа бессмертна, как верит Элеонора и как надеюсь я, — мы предстанем перед Господом, обремененными своими грехами, но приведем с собою ангела и ради него будем прощены.

— Луиза, Луиза! — вскричал Сальвато. — Подумай! Поразмысли!

— А он? Он, такой добрый, такой благородный и великий! Если он, уже знающий, что у меня хватило решимости изменить ему, узнает, что мне недостало решимости умереть, если все вокруг узнают, какой ценой купила я свою жизнь, — еще худший позор обрушится на его голову! О, при одной этой мысли, мой друг, — продолжала Луиза, вставая, — я чувствую себя сильной, как спартанка, и если бы эшафот был здесь, я взошла бы на него с улыбкой! Сальвато упал на колени и страстно поцеловал ее руку.

— Я сделал то, что должен был сделать я, — сказал он. — Будь же благословенна: ты сделала то, что следовало сделать тебе!

CLXXIX. ТРИБУНАЛ В ОБИТЕЛИ МОНТЕ ОЛИВЕТО

Этторе Карафа не ошибся. В девять часов вечера на лестнице, ведущей к камере узников, послышались тяжелые шаги вооруженных солдат.

Дверь отворилась, и в полумраке засверкали штыки.

Вошли тюремщики; они принесли с собой цепи, бросили их на каменный пол, и те зловеще зазвенели.

Вся кровь благородного графа ди Руво возмутилась.

— Цепи! Цепи! — вскричал он. — Надеюсь, это не для нас?

— А для кого же еще, как вы думаете? — с издевкой отозвался один из тюремщиков.

Этторе сделал угрожающий жест, поискал вокруг себя чего-нибудь, что могло бы послужить ему оружием, и, ничего не найдя, остановил свой взгляд на камне, закрывавшем люк: казалось, он готов был, как Аякс, поднять этот камень.

Чирилло остановил его.

— Друг, — сказал он, — самые почетные шрамы после тех, что оставляет на руках героя вражеский меч, — это те, что оставляют цепи тирана на руках патриота. Где цепи? Вот мои руки.

И благородный старик протянул вперед обе кисти.

Когда отворилась дверь, Веласко, по своему обыкновению, играл на гитаре и пел под ее аккомпанемент веселую неаполитанскую песенку. Он не прекратил пения и тогда, когда вошли тюремщики и бросили на пол цепи. Этторе Карафа поглядывал то на Доменико Чирилло, то на невозмутимого певца.

— Мне стыдно, — признался он, — ибо, воистину, я вижу здесь двоих людей, более мужественных, чем я сам.

И он тоже протянул руки.

Затем наступила очередь Мантонне.

Потом подошел Сальвато.

Пока на него надевали цепи, Элеонора Пиментель и Микеле, не спускавшие глаз с Луизы все то время, пока она разговаривала в стороне с возлюбленным, поддерживали молодую женщину, у которой подкашивались ноги.

Когда Сальвато был закован, Микеле со вздохом, вызванным скорее необходимостью оставить сестру, чем стыдом перед предстоящей процедурой, приблизился к тюремщику.

Веласко продолжал петь нисколько не изменившимся голосом.

Тюремщик подошел к нему, и тот знаком показал, чтобы ему не мешали закончить куплет, допел до конца, а потом разбил гитару и протянул руки.

Надевать цепи на женщин сочли излишним.

Часть солдат прошла вперед, чтобы освободить место для узников, ибо подниматься по узкой лестнице можно было только по двое; за узниками последовала оставшаяся часть отряда, и так все вышли во двор.

Там солдаты построились в две колонны, по обе стороны группы узников; замыкающие несли факелы, освещая дорогу этой мрачной процессии.

В таком порядке прошли они вдоль по всей улице Медина через толпу лаццарони, осыпавшую арестованных оскорблениями; прошли мимо банкирского дома Беккеров, где проклятия посыпались с удвоенной силой, потому что толпа узнала Луизу Сан Феличе; потом вышли на улицу Монтеоливето, в конце которой, на площади того же названия, зияли ворота монастыря, превращенного в трибунал.

Судьи, вернее палачи, заседали на третьем этаже.

Большая монастырская трапезная была переделана в зал суда.

Он был обтянут черным сукном, и единственным его украшением служили знамена неаполитанских и испанских Бурбонов, а также огромное распятие, помещенное над головою председателя, — символ страдания, а не справедливости; казалось, оно находится здесь как доказательство того, что правосудие человеческое всегда заблуждалось, причиной чему то ли ненависть, то ли низость, то ли страх.

Арестованных провели по темному коридору, примыкавшему к судебному залу; они могли услышать рев ожидавшей их толпы.

— Подлый народ! — пробормотал Этторе Карафа. — Стоит ли жертвовать собою ради него…

— Мы жертвуем не только ради него, — возразил Чи-рилло, — но ради всего человечества. Кровь мучеников сильнее всего подтачивает троны!

Открыли дверь, ведущую к помосту, приготовленному для обвиняемых. Жаркая духота, потоки света, буря криков обрушились на них.

Этторе Карафа, который шел первым, невольно остановился, будто у него перехватило дыхание.

— Входи, как в Андрию, — сказал ему Чирилло.

И отважный полководец первым ступил на помост.

Каждого из его товарищей, как и его самого, встречали крики и вопли.

При виде женщин они удвоились.

Сальвато, заметив, что Луиза склонилась, как тростинка, обнял ее за талию и поддерживал на ходу.

Потом он обвел взглядом весь зал.

В первом ряду, среди зрителей, опершись на перегородку, отделявшую публику от судей, сидел монах-бенедиктинец.

Когда взгляд Сальвато остановился на нем, он откинул капюшон.

— Мой отец! — шепнул молодой человек на ухо Луизе. И Луиза выпрямилась, озаренная лучом надежды, как прекрасная лилия, встрепенувшаяся под лучами солнца.

Глаза остальных обвиняемых, которым нечего было искать в зале, обратились на трибунал.

Он состоял из семи судей, включая председателя, сидевших полукругом, возможно в подражание афинскому ареопагу.

Выделенные для данного случая защитник и прокурор — последняя издевка в этой пародии на правосудие — поместились спиной к помосту, где находились обвиняемые, с которыми они до нынешнего вечера ни разу не виделись.

Не хватало лишь одного советника — дона Винченцо Спецьяле, королевского судьи.

Всем хорошо было известно, что он выступает от имени его сицилийского величества и, хотя по закону числится простым советником, на самом деле является подлинным председателем трибунала.

Был, правда, и еще один человек, соперничавший в своем рвении со Спецьяле, — тот самый, кто снизил наградные палачу, фискальный прокурор Гвидобальди.

Обвиняемые сели на свои места.

Хотя окна зала, помещавшегося на третьем этаже, были отворены, многочисленные зрители и многочисленные светильники создавали такую духоту, что почти невозможно было дышать.

— Клянусь Христом! Не иначе как мы попали в преддверие ада, — сказал Этторе Карафа. — Здесь задыхаешься!

Гвидобальди живо обернулся к нему.

— Ты совсем по-другому задохнешься, когда веревка стянет тебе шею!

— Ну, сударь, — возразил Карафа, — сразу видно, что вы не имеете чести быть со мною знакомым. Человека с таким именем, как мое, не вешают, ему перерубают шею, и он от этого не только не задыхается, а даже дышит слишком свободно.

В этот миг по залу пробежало какое-то движение, похожее на трепет ужаса: отворилась дверь совещательной комнаты и оттуда вышел Спецьяле.

То был человек лет пятидесяти пяти — шестидесяти с резкими чертами лица; прямые волосы спускались на его виски, маленькие черные глазки, живые и злобные, пристально глядели на толпу, и всякий, на ком они останавливались, испуганно съеживался; крючковатый нос свисал на тонкие губы и почти сходился с выступающим подбородком.

Голову он держал высоко, несмотря на заметный горб, приподымавший сзади его черную судейскую мантию. Он был бы смешон, не будь он так страшен.

— Я всегда замечал, — проговорил вполголоса Чирил-ло, обращаясь к Этторе Карафе, но достаточно громко, чтобы быть услышанным в зале, — что люди некрасивые злы, а уродливые и того хуже. И вот, — продолжал он, указывая пальцем на Спецьяле, — еще одно подтверждение тому.

Спецьяле услышал эти слова, повернул голову, словно на оси, и стал искать взглядом того, кто их произнес.

— Повернитесь больше, господин судья, — сказал Микеле. — Ваш горб мешает вам видеть.

И он разразился смехом, очень довольный, что вставил свое словечко в разговор.

Его смех гомерическим хохотом отозвался в зале.

Если бы так пошло и дальше, заседание сулило зрителям хорошее развлечение.

Спецьяле стал мертвенно-бледным, но почти сейчас же краска бросилась ему в лицо: казалось, его вот-вот хватит удар.

В два шага преодолел он расстояние, отделявшее его от судейского кресла, и рухнул в него, скрипя от ярости зубами.

— Ну, — сказал он, — перейдем поскорее с делу. Граф ди Руво, ваше имя, фамилия, общественное положение, возраст и профессия?

— Мое имя? — отозвался тот. — Этторе Карафа, граф ди

Руво, из князей Андрийских. Мой возраст? Тридцать два года. Моя профессия? Патриот.

— Чем вы занимались во времена так называемой Республики?

— Вы можете начать с более давних пор и спросить, чем я занимался во времена монархии.

— Хорошо, чем вы занимались во времена монархии?

— Я участвовал в заговоре, был заключен в замок Сант'Эльмо этим гнусным Ванни, который не подозревал, когда перерезал себе глотку, что можно найти еще большего подлеца, чем он. Я спасся, присоединился к храброму и знаменитому генералу Шампионне и помогал ему вместе с другом моим Сальвато, здесь присутствующим, разбить при Чивита Кастеллана генерала Макка.

— Значит, — перебил его Спецьяле, — вы признаете, что сражались против своей родины?

— Против родины — нет. Против короля Фердинанда — да. Моя родина Неаполь, а Неаполь не считал, что я сражаюсь против своей родины, и в доказательство просил меня служить ему в чине генерала.

— И вы приняли это предложение?

— От всего сердца.

— Господа, — сказал Спецьяле, — надеюсь, мы не станем терять время на обсуждение того, как покарать этого предателя, этого отступника.

Руво поднялся, вернее, вскочил на ноги.

— Ах, негодяй! — крикнул он, потрясая своими оковами и наклоняясь в сторону Спецьяле. — Ты смеешь оскорблять меня, потому что я в цепях! Будь я свободен, ты заговорил бы иначе!

— К смерти! — провозгласил Спецьяле. — И раз по своему рождению ты князь и имеешь право на то, чтобы тебе отрубили голову, ты отправишься на гильотину.

— Аминь! — сказал Этторе с самым беззаботным видом, снова опустился на скамью и повернулся спиной к трибуналу.

— Теперь ты, Чирилло! — промолвил Спецьяле. — Твое имя, возраст, положение в обществе?

— Доменико Чирилло, — прозвучал спокойный ответ. — Мне шестьдесят лет. При монархии я был врачом, при Республике — представителем народа.

— А кто передо мной сейчас?

— Перед тобой, трус, стоит герой!

— К смерти! — прорычал Спецьяле.

— К смерти!.. — зловещим эхом откликнулся трибунал.

— Пойдем дальше. Теперь ты! Ты, носящий мундир генерала так называемой Республики!

— Я? — в один голос спросили Мантонне и Сальвато.

— Ты, что был военным министром. Живее, твое имя… Мантонне перебил его:

— Габриэле Мантонне, сорока двух лет.

— Что ты делал при Республике?

— Великие дела. Но недостаточно великие, поскольку в конце концов мы капитулировали.

— Что ты можешь сказать в свою защиту?

— Я капитулировал.

— Этого мало.

— Прискорбно, но мне больше нечего ответить тем, кто топчет ногами священные законы договоров.

— К смерти!

— К смерти! — повторил трибунал.

— А ты, Микеле-дурачок! — продолжал Спецьяле. — Чем ты занимался во времена Республики?

— Я умнел, — отвечал Микеле.

— Можешь ли ты сказать что-либо в свою защиту?

— Нет смысла.

— Почему?

— Да ведь колдунья Нанно предсказала мне, что сначала я стану полковником, а потом меня повесят. Полковником я уже был, мне только и остается быть повешенным. Никакие мои слова этому не помешают. Значит, не стесняйтесь, заводите свою песенку: «К смерти!»

— К смерти! — повторил Спецьяле. — А теперь вы, — продолжал он, указывая пальцем на Пиментель.

Она поднялась, прекрасная, спокойная, суровая, как античная матрона.

— Я? — спросила она. — Меня зовут Элеонора Фонсека Пиментель, мне тридцать два года.

— Что вы можете сказать в свою защиту?

— Ничего. Но я многое могу сказать в свое обвинение, ибо сегодня обвиняют героев, а вознаграждают трусов.

— Говорите, если вам нравится обвинять самое себя.

— Это я первая крикнула неаполитанцам: «Вы свободны!», я выпускала газету, в которой обличала клятвопреступления, низость и злодейства тиранов; я читала со сцены театра Сан Карло возвышенный «Гимн Свободе» Монти, я…

— Довольно, — перебил Спецьяле, — вы продолжите панегирик себе по дороге к виселице.

Элеонора села на место так же спокойно, как прежде с него поднялась.

— А теперь ты, гитарист! — сказал Спецьяле, обращаясь к Веласко. — Мне сказали, что ты убивал время в тюрьме, играя на гитаре.

— Разве это оскорбление королевского величества?

— Нет. И если бы ты был виноват только в этом, хоть это и занятие для бездельника, ты не стоял бы сейчас перед судом. Но поскольку ты здесь, сделай милость — назови нам свое имя, фамилию, возраст, положение в обществе и так далее.

— А если мне не хочется вам отвечать?

— Это не помешает мне послать тебя на смерть.

— Ладно! — сказал Веласко. — Пойду, не дожидаясь, пока ты меня пошлешь.

И одним прыжком, прыжком ягуара, он перескочил через помост и оказался посреди судебной залы. Прежде чем успели догадаться, что он хочет сделать, прежде чем успели его остановить, он метнулся к окну, размахивая своими цепями и крича: «Дорогу! Дорогу!»

Все расступились перед ним. Он вскочил на подоконник и на секунду замер. Весь зал испустил крик ужаса: Веласко ринулся в пустоту. Почти тотчас же послышался звук падения тяжелого тела на камни.

Веласко, как и говорил, пошел на смерть, не дожидаясь, пока его пошлет Спецьяле: он размозжил себе голову.

На миг в шумном зале воцарилась тягостная тишина. Судьи, обвиняемые, зрители — все содрогнулись. Луиза бросилась в объятия возлюбленного.

— Не прервать ли заседание? — спросил председатель.

— Это еще почему? — возразил Спецьяле. — Вы бы все равно приговорили его к смерти, а он убил себя сам; правосудие свершилось. Отвечайте, господин француз, — продолжал он, обращаясь к Сальвато. — Расскажите, как получилось, что вы тоже оказались перед нами?

— Я оказался перед вами, — отвечал Сальвато, — потому что я не француз, а неаполитанец. Меня зовут Сальвато Пальмиери, мне двадцать шесть лет; я горячо люблю свободу и ненавижу тиранию. Это меня хотела уничтожить королева рукою своего сбира Паскуале Де Симоне; это я имел наглость, отбиваясь от шести убийц, двоих заколоть и двоих ранить. Я заслужил смерть, приговаривайте меня.

— Ну что ж, — сказал Спецьяле, — не следует отказывать этому достойному патриоту в том, чего он требует: смерть ему!

— Смерть! — откликнулся трибунал.

Луиза ожидала этого, и все же у нее вырвался тяжкий вздох, похожий на стон. Монах-бенедиктинец приподнял капюшон и обменялся с Сальвато быстрым взглядом.

— Так! — произнес Спецьяле. — Теперь очередь синьоры, и конец. Ну-ка, расскажите о себе, хоть мы и так все знаем не хуже вас самой. Имя, фамилия, положение в обществе, а потом перейдем к Беккерам.

— Встаньте, Луиза, и обопритесь о мое плечо, — прошептал Сальвато. Луиза поднялась и сделала, как он велел. Увидев ее, такую юную, такую

прекрасную и скромную, зрители не удержались от шепота восхищения и жалости.

— Пристав! — приказал Спецьяле. — Водворите тишину.

— Тише! — крикнул пристав. А Спецьяле обратился к Луизе:

— Говорите.

— Меня зовут Луиза Молина Сан Феличе, — начала молодая женщина нежным и дрожащим голосом. — Мне двадцать три года; я не виновна в преступлении, в котором меня обвиняют, но я хочу только одного — умереть.

— Значит, — подхватил Спецьяле, раздраженный тем, что публика столь очевидно выражала симпатию к обвиняемой, — значит, вы утверждаете, что не вы донесли на банкиров Беккеров?

— Она утверждает это с достаточным основанием, — вмешался Микеле, — потому что донес на них я. Ведь у генерала Шампионне находился я, допросить Джованнину советовал тоже я. Бедная сестрица не имеет ко всему этому никакого отношения! Так что можете спокойно отправить ее домой и просить ее, святую женщину, помолиться за вас.

— Замолчи, Микеле, замолчи… — пробормотала Луиза.

— Нет, говори, Микеле, говори! — подхватил Сальвато.

— Конечно, я теперь могу говорить, ведь я присужден к смерти, и хуже мне все равно не будет. Раз уж мне так или иначе висеть, по крайней мере, расскажу всю правду. Честных людей душит ложь, а не веревка. Так вот, я сказал: она так же чиста, как Мадонна Пие ди Гротта, ее соседка. Она нарочно вернулась из Пестума, чтобы предостеречь Беккеров, но встретила их, когда солдаты уже вели их в Кастель Нуово; а перед смертью Беккер-сын написал ей: мол, он-то хорошо знает, что вовсе не она виновна в его смерти, а я. Дай-ка сюда письмо, сестрица, дай письмо! Пусть эти господа его прочитают, они слишком справедливы и не осудят тебя, раз ты не виновата.

— У меня нет письма, — пролепетала Сан Феличе. — Не знаю, куда я его подевала.

— Оно у меня! — живо откликнулся Сальвато. — Поройся в моем кармане, Луиза, и передай письмо суду.

— Ты этого хочешь, Сальвато! — прошептала Луиза. И еще тише добавила: — А если они меня помилуют?..

— Дай-то Бог!

— А как же ты?

— Мой отец здесь.

Луиза достала из кармана Сальвато письмо и протянула его судье.

— Господа, — сказал Спецьяле, — даже если это собственноручное письмо Беккера, вы, надеюсь, не придадите ему большего значения, чем оно заслуживает. Вы ведь знаете, что Беккер-сын был любовником этой женщины.

— Любовником! — вскричал Сальвато. — О негодяй, не смей пачкать этого ангела чистоты даже своими словами!

— Вы хотите сказать, сударь, что он был влюблен в меня?

— Влюблен до безумия, ибо только безумец может доверить женщине тайну заговора.

— Прочитайте письмо, — потребовал Сальвато, вставая с места, — и погромче!

— Да, громче! Громче! — закричали присутствующие.

Спецьяле был вынужден подчиниться требованию публики и прочитал вслух известное нам письмо, в котором Андреа Беккер в доказательство своего доверия к Луизе и убежденности, что она не имела отношения к разоблачению роялистского заговора, поручал молодой женщине раздать жертвам гражданской войны четыреста тысяч дукатов.

Судьи переглянулись: они не могли вынести приговор на основании полностью опровергнутого обвинения, при том, что жертва прощала, а преступник сам изобличил себя.

Однако повеление короля было недвусмысленно: осудить и приговорить к смерти.

Но не такой был человек Спецьяле, чтобы смущаться от подобной малости.

— Хорошо, — сказал он. — Трибунал отводит это главное обвинение.

Слова его были встречены одобрительным шепотом.

— Но, — продолжал Спечале, — вы обвиняетесь и в другом преступлении, не менее тяжком.

— В каком? — вместе спросили Луиза и Сальвато.

— Вы обвиняетесь в том, что предоставили убежище человеку, прибывшему в Неаполь для подготовки заговора против правительства, полтора месяца укрывали его в своем доме и выпустили только затем, чтобы он сражался против войск законного короля.

Вместо ответа Луиза опустила голову и нежно взглянула на Сальвато.

— Вот так преступление! — вмешался Микеле. — Да разве она могла позволить ему умереть у своего порога без всякой помощи? Разве не велит первая евангельская заповедь помогать ближнему своему?

— Изменники ни для кого не ближние, — отрезал Спецьяле и добавил, потому что спешил покончить с этим делом, заинтересовавшим публику куда более, чем ему хоте-

лось: — Итак, вы приняли, прятали и выхаживали заговорщика, который вышел от вас только затем, чтобы присоединиться к французским и якобинским войскам?

— Признаюсь в этом, — отвечала Луиза.

— Этого достаточно. Это государственное преступление, измена. К смерти!

— К смерти! — глухо откликнулся трибунал.

Весь зал загудел недовольным ропотом, выражая сочувствие осужденной. Луиза Сан Феличе, спокойная, положив руку на сердце, обернулась к зрителям, чтобы поблагодарить их, но вдруг замерла, пристально глядя на кого-то в зале.

— Что с тобой? — спросил Сальвато.

— Там, там, видишь? — проговорила она, не шевельнув рукою, но вся подавшись вперед. — Он! Он! Он!

Сальвато, в свою очередь, нагнулся в ту сторону, куда указывала Луиза, и увидел человека лет пятидесяти пяти — шестидесяти, в элегантном черном платье с вышитым на нем мальтийским крестом. Он медленно приближался к трибуналу, и толпа расступилась перед ним. Он отворил дверцу перегородки, отделявшей публику от джунты, и сказал, обращаясь к судьям, недоуменно глядевшим на него:

— Вы только что присудили к смерти эту женщину, но я пришел сказать вам, что приговор не может быть исполнен.

— Это почему же? — осведомился Спецьяле.

— Потому что она беременна, — был ответ.

— Откуда вы знаете?

— Я ее муж, кавалер Сан Феличе.

Крик радости раздался в публике, крик восхищения — на помосте, где находились осужденные. Спецьяле побледнел, чувствуя, что добыча ускользает у него из рук. Судьи в беспокойстве переглянулись.

— Лучано! Лучано!.. — прошептала Луиза, протягивая руки к кавалеру, и крупные слезы умиления катились у нее из глаз.

Кавалер подошел к помосту, и солдаты расступились, не ожидая приказания.

Он взял руку жены и нежно ее поцеловал.

— Ах, ты была права, Луиза, — шепнул Сальвато, — этот человек ангел, и мне стыдно сознавать свое ничтожество перед ним.

— Отведите осужденных в Викариа, — распорядился Спецьяле. И добавил: — А эту женщину препроводите в Кастель Нуово.

Дверь, через которую ввели обвиняемых, отворилась снова, чтобы выпустить смертников; но прежде чем сойти с помоста, Сальвато успел обменяться взглядом со своим отцом.

CLXXX. В ЧАСОВНЕ

Согласно приказанию Спецьяле, приговоренных отвели в Викариа, а Луизу отправили в Кастель Нуово.

И все же влюбленные, к которым солдаты проявили больше милости, чем судьи, смогли попрощаться и подарить друг другу последний поцелуй.

Сальвато, беззаветно веривший в помощь отца, поклялся подруге, что у него твердая надежда на спасение и эта надежда не покинет его даже у подножия эшафота.

Луиза только проливала слезы.

Наконец у ворот им пришлось расстаться.

Приговоренных повели по спуску Тринита Маджоре, по улице Тринита и переулку Сторто, а там улица Трибунали выводила их прямо к Викариа.

Луиза же со своей стражей спустилась вниз по улице Монтеоливето, по улице Медина и вернулась в Кастель Нуово, где по распоряжению принца Франческо, которое он передал через никому не известного человека, не была отведена в камеру, а заперта в особой комнате.

Не беремся описывать, в каком она была состоянии, — пусть наши читатели представят себе это сами.

До самой Викариа осужденных провожали все, кто присутствовал на суде. Не было лишь кавалера Сан Феличе и монаха: они подошли друг к другу, потом вместе поспешили до первого перекрестка улицы Куерча, откуда ответвляется переулок того же названия.

Двери Викариа были постоянно открыты: там принимали после суда приговоренных к смерти, держали их у себя двенадцать, четырнадцать, пятнадцать часов, а потом выталкивали на эшафот.

Двор был полон солдат; вечером для них расстилали тюфяки под аркадами, и они спали там, завернувшись в шинель или плащ. Впрочем, стояли самые теплые дни года.

Осужденные вернулись в Викариа около двух часов ночи и были препровождены прямо в часовню.

По-видимому, их ждали: комната с алтарем была освещена зажженными свечами, а соседняя — лампой, подвешенной к потолку.

На полу лежало шесть тюфяков.

Отряд тюремщиков уже ждал приговоренных в этой комнате.

Солдаты остановились на пороге, готовые стрелять в случае, если возникнет какой-нибудь беспорядок, когда с осужденных станут снимать цепи.

Но ничего подобного можно было не опасаться. На этом этапе жизни каждый из приговоренных к казни чувствовал на себе не только ревнивый взгляд современников, но и беспристрастный взгляд потомков, и ни один из них не стал бы омрачать своей бестрепетной кончины опрометчивым взрывом гнева.

Поэтому они невозмутимо, словно их это не касалось, позволили снять цепи, сковывавшие им руки, и надеть на ноги цепи, приковавшие их к полу камеры.

Кольцо было достаточно близко к постели, а цепь достаточно длинна, чтобы можно было лечь.

Встав, осужденный мог лишь на шаг отойти от своего ложа.

Двойная операция была закончена в десять минут; первыми удалились тюремщики, потом солдаты.

И дверь с тройным замком и двойным засовом захлопнулась за ними.

Когда умолк последний лязг запоров, Чирилло сказал:

— Друзья мои, позвольте мне как врачу дать вам один совет.

— Ах, дьявольщина, вот будет кстати! — подхватил, смеясь, граф ди Руво. — Я чувствую, что болен, так болен, что не проживу и четырех часов после полудня.

— Потому-то, любезный граф, я и сказал «совет», а не «предписание», — возразил Чирилло.

— О, тогда я беру свое замечание назад, считайте, что я ничего не говорил!

— Бьюсь об заклад, — вставил Сальвато, — что я угадал, какой вы желаете дать совет, милый наш Гиппократ: вы рекомендуете нам поспать, не так ли?

— Вот именно. Сон — это сила, и, хотя мы и мужчины, придет час, когда нам потребуется сила, вся наша сила.

— Как, дорогой Чирилло, — вмешался Мантонне, — вы, такой предусмотрительный, не запаслись в предвидении этого часа каким-нибудь порошком или жидкостью, которые избавили бы нас от удовольствия плясать на конце веревки нелепую жигу перед болванами лаццарони!

— Я об этом подумал; но я эгоист, мне не пришло в голову, что нам придется умирать целой компанией, так что я позаботился только о себе. В этом перстне, как в перстне Ганнибала, кроется смерть его владельца.

— А, — промолвил Карафа, — теперь я понимаю, почему вы советовали нам спать: вы бы уснули вместе с нами, но не проснулись бы.

— Ошибаешься, Этторе. Я твердо решил умереть, как вы, вместе с вами и тою же смертью, что и вы, и если среди нас есть кто-то, кто страдает бессонницей и чувствует некоторую слабость перед предстоящим нам длинным путешествием, пусть он возьмет перстень.

— Черт побери, это соблазнительно, — признался Микеле.

— Хочешь его, бедное дитя народа? — спросил Чирил-ло. — Ты ведь не можешь, как мы, перед лицом смерти призвать на помощь науку и философию.

— Спасибо, доктор, спасибо, — отвечал Микеле. — Это значило бы понапрасну изводить яд.

— Почему же?

— Да ведь старуха Нанно предсказала, что я буду повешен, и ничто не может помешать меня повесить. Подарите ваш перстень кому-нибудь другому, кто волен умирать, как ему нравится.

— Я принимаю, доктор, — проговорила Пиментель. — Надеюсь, мне не придется им воспользоваться, но я женщина, в роковой час я могу поддаться минутной слабости. Если со мною случится такое несчастье, вы меня простите, да?

— Вот перстень. Но напрасно вы в себе сомневаетесь, я за вас отвечаю, — сказал Чирилло.

— Не важно! — воскликнула Элеонора и протянула руку. — И все же давайте.

Тюфяк доктора лежал слишком далеко от Элеоноры Пиментель, чтобы Чирилло мог передать ей перстень из рук в руки, но он протянул кольцо ближайшему соседу, тот следующему, а последний отдал Элеоноре.

— Рассказывают, — заговорила Элеонора, — что, когда Клеопатре принесли аспида в корзинке с фигами, царица погладила его и сказала: «Добро пожаловать, мерзкая маленькая тварь, ты кажешься мне прекрасной, потому что ты — свобода». Ты тоже свобода, о драгоценный перстень, и я целую тебя как брата.

Сальвато не принимал участия в этой беседе. Он сидел на своей постели, упершись локтями в колени и положив подбородок на руки.

Этторе Карафа с беспокойством за ним наблюдал. Со своего тюфяка он мог дотянуться до Сальвато.

— Ты спишь или грезишь наяву? — спросил он. Сальвато совершенно спокойно поднял голову, и лицо его было печально лишь постольку, поскольку печаль была обычным его выражением.

— Нет, — ответил он. — Я размышляю.

— Над чем?

— Над одним вопросом моей совести.

— Ах, как жаль, что тут нет кардинала Руффо! — сказал, смеясь, Мантонне.

— Я мысленно адресовался не к нему, этот вопрос совести можете разрешить только вы.

— Черт возьми! — воскликнул Этторе Карафа. — Я и не подозревал, что меня заперли здесь для того, чтобы участвовать в совете.

— Чирилло, наш учитель в вопросах философии, науки и в особенности в вопросах чести, только что сказал: «У меня есть яд, но только для меня одного, следовательно, я им не воспользуюсь».

— Хотите перстень? — живо спросила Элеонора. — Я не возражала бы против того, чтобы его отдать, он жжет мне руки.

— Нет, спасибо. Я только хочу задать вам, друзья, один простой вопрос. Вы не хотите умирать один, дорогой Чирилло, спокойной и безболезненной смертью, раз вашим товарищам придется умереть смертью жестокой и позорной?

— Это верно. Раз меня приговорили вместе с ними, значит, — так мне кажется, — я и умирать должен вместе с ними и тою же смертью, что и они.

— А теперь скажите: что, если вместо возможности умереть вы получили бы уверенность в том, что будете жить?

— Я отказался бы от жизни по тем соображениям, по которым отверг смерть.

— Все вы думаете так же, как Чирилло?

— Все, — хором отвечали четверо мужчин. Элеонора Пиментель слушала со все возрастающим волнением.

— А если ваше спасение, — продолжал Сальвато, — могло бы повлечь за собою спасение другого существа, слабого, невинного, что под угрозой смерти рассчитывает только на вас, надеется только на вас и без вас погибнет?

— О, тогда ваш долг согласиться! — с живостью вскричала Элеонора.

— Вы, Элеонора, говорите как женщина.

— А мы говорим как мужчины, — возразил Чирилло, — говорим то же, что и она: «Твой долг согласиться, Сальвато».

— Вы так считаете, Руво? — спросил молодой человек.

— Да.

— Вы так считаете, Мантонне?

— Да.

— Ты так считаешь, Микеле?

— Да, да! Сто раз да!

И, склонившись в сторону Сальвато, он прибавил с жаром:

— Во имя Мадонны, господин Сальвато, спасите себя и спасите ее! Ах, если бы я мог быть уверен, что она не умрет, я плясал бы по дороге на виселицу, с петлей на шее кричал бы: «Слава Мадонне!»

— Хорошо, — сказал Сальвато. — Я узнал то, что хотел узнать. Благодарю.

И снова воцарилась тишина.

Только лампа, в которой кончилось масло, на миг зашипела, замигала и медленно погасла.

Скоро сероватый печальный рассвет, просочившись сквозь прутья оконной решетки, возвестил о начале дня, последнего для приговоренных.

— Вот эмблема смерти: лампада угасает, наступает тьма, а потом рассвет.

— Вы уверены насчет рассвета? — спросил Чирилло.

В восемь утра те из приговоренных, кому удалось заснуть, были разбужены лязгом замков на двери первой комнаты, той, где стоял алтарь.

Вошли тюремщики, и главный из них объявил во всеуслышание:

— Заупокойная месса!

— Зачем нам месса? — отозвался Мантонне. — Может быть, они думают, что мы не сумеем умереть и без этого?

— Наши палачи хотят перетянуть на свою сторону Господа Бога, — отозвался Этторе Карафа.

— Я нигде не читал, чтобы месса была предписана святым Евангелием, — в свою очередь заявил Чирилло. — А Евангелие — это единственное, во что я верю.

— Ну что ж, — прозвучал тот же повелительный голос. — Освободите от цепей только тех, кто хочет присутствовать на церковной службе.

— Освободите меня, — произнес Сальвато.

Ту же просьбу высказали Элеонора Пиментель и Микеле.

Всех троих освободили.

Они перешли в соседнее помещение. У алтаря стоял священник, солдаты охраняли дверь, а в коридоре сверкали штыки — это говорило о том, что приняты все меры предосторожности и там находился многочисленный отряд.

Сальвато хотел освободиться от цепей лишь для того, чтобы не упустить случая связаться с отцом или его помощниками, возможно готовившимися к его спасению.

Элеонора пожелала слушать мессу потому, что душа этой женщины и поэтессы стремилась к священному таинству.

Микеле же, неаполитанец и лаццароне, свято верил, что не может быть достойной смерти без заупокойной мессы.

Сальвато стал в дверях, соединявших обе комнаты, но напрасно он обводил вопрошающим взором присутствующих и заглядывал в коридор, — вокруг не было никаких признаков того, что кто-то занимается его спасением.

Элеонора взяла стул и склонилась вперед, опираясь на его спинку.

Микеле преклонил колена на ступеньках алтаря.

Микеле представлял безоговорочную веру, Элеонора — надежду, Сальвато — сомнение.

Сальвато слушал мессу рассеянно, Элеонора сосредоточенно, Микеле в полном упоении: только четыре месяца был он патриотом и полковником, а всю предыдущую свою жизнь он был лаццароне.

Служба окончилась. Священник спросил:

— Кто хочет причаститься?

— Я! — вскричал Микеле.

Элеонора поникла, не ответив. Сальвато отрицательно покачал головой. Микеле приблизился к священнику, вполголоса исповедовался ему и принял причастие.

Потом всех троих вернули в соседнюю комнату, куда принесли завтрак для них и для их товарищей.

— На который час назначено? — спросил Чирилло у тюремщиков, разносивших пищу.

Один из них подошел поближе.

— Кажется, на четыре часа, господин Чирилло, — ответил он.

— А, ты меня узнаешь? — спросил доктор.

— В прошлом году вы вылечили от воспаления легких мою жену.

— И теперь она чувствует себя хорошо?

— Да, ваша милость, — ответил тюремщик и тихо добавил: — Я бы пожелал вам такой же долгой жизни, какую, может быть, проживет она.

— Друг, — отвечал Чирилло, — дни жизни человеческой сочтены, но Бог не так суров, как его величество Фердинанд: Бог иногда нас милует, а король — никогда! Так ты говоришь, в четыре?

— Так я думаю, — сказал тюремщик. — Но вас много, так, может, они начнут на час раньше, чтобы успеть.

Чирилло вытащил часы.

— Половина одиннадцатого, — сказал он и стал засовывать часы обратно в карман, но вдруг вспомнил: — Ба! Да я забыл их завести! Если я остановлюсь, это еще не причина, чтобы останавливаться им.

И он стал невозмутимо заводить часы.

— Желает ли еще кто-нибудь из осужденных принять помощь религии? — вопросил, появляясь на пороге, священник.

— Нет, — в один голос отвечали Чирилло, Этторе Кара-фа и Мантонне.

— Как вам угодно, — сказал священник, — это дело касается только Бога и вас.

— Я думаю, отец мой, правильнее было бы сказать: Бога и короля Фердинанда, — возразил Чирилло.

CLXXXI. ВОРОТА ЦЕРКВИ САНТ'АГОСТИНО АЛЛА ЦЕККА

Около половины четвертого заключенные услышали, как отворилась наружная дверь комнаты bianchi, от которой они были отделены крепкой перегородкой и обитой железом дверью с задвижками и висячими замками; потом донесся шум шагов и неясные голоса. Чирилло вытащил часы.

— Половина четвертого, — сказал он. — Мой славный тюремщик не ошибся.

— Микеле! — окликнул Сальвато молодого лаццароне, который после причастия все время молился в своем углу.

Тот вздрогнул и по знаку Сальвато приблизился к нему, насколько позволяла цепь.

— Да, ваша милость? — шепнул он вопросительно.

— Постарайся не отходить от меня далеко и, если случится что-нибудь непредвиденное, не зевай.

Микеле покачал головой.

— О, ваша милость, — пробормотал он. — Нанно сказала, что меня повесят, значит, меня и повесят, иначе быть не может.

— Как знать! — возразил Сальвато.

Но тут отворилась дверь напротив комнаты bianchi — иначе говоря, дверь в часовню, и на пороге вырос какой-то человек; за его спиной послышался стук прикладов — это солдаты приставили ружья к ноге.

Вид новоприбывшего не оставлял сомнений: то был палач.

Он пересчитал узников.

— Всего шесть дукатов наградных! — пробормотал он со вздохом. — И подумать только, что я одним махом мог бы заполучить шестьдесят монет… Ладно, не надо об этом больше печалиться!

Вошел фискальный прокурор Гвидобальди, перед которым шествовал пристав с приговором джунты в руках.

— Развяжите осужденных, — приказал фискальный прокурор.

Тюремщики повиновались.

— На колени, слушать приговор! — повелительно возгласил Гвидобальди.

— С вашего разрешения, господин фискальный прокурор, мы предпочли бы выслушать его стоя, — насмешливо возразил Этторе Карафа.

Насмешливый тон, каким были произнесены эти слова, заставил судейского заскрипеть зубами.

— На коленях, стоя — не важно, как вы будете слушать, лишь бы вы его выслушали и он был приведен в исполнение! Секретарь суда, огласите приговор!

Оказалось, что Доменико Чирилло, Габриэле Мантон-не, Сальвато Пальмиери, Микеле il Pazzo и Элеонора Пи-ментель приговорены к смерти через повешение; Этторе Карафа — к отсечению головы.

— Все верно, — сказал Этторе. — Никаких претензий к суду не имеется.

— Значит, можно приступать к делу? — с издевкой спросил Гвидобальди.

— Когда вам будет угодно. Лично я готов и полагаю, что друзья мои тоже готовы.

— Да, — в один голос подтвердили осужденные.

— Но я обязан сказать кое-что тебе, Доменико Чирилло, — проговорил Гвидобальди с усилием, которое показывало, как трудно дается ему эта речь.

— Что именно? — осведомился Чирилло.

— Проси у короля помилования, может быть, он согласится, поскольку ты был его личным врачом. Во всяком случае, если ты подашь такое прошение, мне велено отсрочить казнь.

Все взгляды устремились на Чирилло. Но тот ответил с обычной мягкостью, храня на лице полное спокойствие, с улыбкой на устах:

— Напрасно вы пытаетесь запятнать мою репутацию низостью. Я отказываюсь от предложенного мне пути спасения. Я был присужден к смерти вместе с друзьями, которые мне дороги, и хочу умереть вместе с ними. Я жду успокоения смерти и не сделаю ничего, чтобы ее избежать и остаться хотя бы лишний час в мире, где властвуют супружеская измена, клятвопреступление и порок.

Элеонора схватила руку Чирилло и приложилась к ней губами, а потом с силой швырнула на пол полученный от него флакончик с опиумом, и тот разлетелся вдребезги.

— Это что такое? — осведомился Гвидобальди, увидев, что по каменным плитам разливается какая-то жидкость.

— Яд, который в десять минут избавил бы меня от твоих посягательств, презренный! — отвечала Элеонора.

— Почему же ты отказываешься от этого яда?

— Потому что считаю низостью покинуть Чирилло в тот миг, когда он не захотел покинуть нас.

— Хорошо, дочь моя! — воскликнул Чирилло. — Не скажу: «Ты достойна меня!», скажу: «Ты достойна самой себя!»

Элеонора усмехнулась и, подняв глаза к Небесам, протянув вперед руку, с улыбкой на устах продекламировала:

Forsan et haec olim meminisse juvabit.[Может быть, будет нам впредь об этом сладостно вспоминать (лат.). — Вергилий, «Энеида», I, 203. Перевод

С.Ошерова под редакцией Ф.Петровского]

— Ну что, — проговорил нетерпеливо Гвидобальди, — кончено? Никто больше ни о чем не просит?

— Никто ни о чем не просил с самого начала! — возразил граф ди Руво.

— И никто ни о чем не собирается просить, — сказал Мантонне, — разве только поскорей закончить эту комедию фальшивого милосердия.

— Тюремщик, откройте дверь к bianchi! — распорядился фискальный прокурор.

Дверь комнаты отворилась, и появились bianchi в длинных белых рясах.

Их было двенадцать, по двое на каждого осужденного.

Дверь комнаты закрылась за ними. Один из кающихся приблизился к Сальвато, взял его за руку и одновременно сделал масонский знак. Сальвато ответил тем же, не выразив на лице ни малейшего волнения.

— Вы готовы? — спросил кающийся.

— Да, — отвечал Сальвато.

Никто не понял двусмысленности этого ответа.

Сальвато же не узнал голоса, но масонский знак возвестил ему, что он имеет дело с другом.

Он обменялся взглядом с Микеле, вопрошающе смотревшим на него.

— Помни, что я тебе сказал, Микеле, — шепнул он.

— Да, ваша милость, — отозвался лаццароне.

— Кто из вас зовется Микеле? — спросил один из кающихся.

— Я, — живо ответил тот, думая, что услышит сейчас какую-то добрую весть.

Кающийся подошел к нему.

— Есть у вас мать? — спросил он.

— Да, — со вздохом подтвердил лаццароне, — и это самое большое мое горе. Бедняжка! Но откуда вы знаете?

— Какая-то бедная старушка остановила меня, когда я входил в Викариа. «Ваша милость, — сказала она. — У меня к вам просьба». — «Какая?» — спросил я. «Я хотела бы знать, не принадлежите ли вы к тем кающимся, которые сопровождают осужденных на эшафот?» — «Да». — «Так вот, одного из них зовут Микеле Марино, но он больше известен под прозванием Микеле-дурачок». — «Не тот ли это, — спросил я, — кто был при так называемой Республике полковником?» — «Да, несчастное дитя, это он!» — отвечала женщина. «И что же дальше?» — «А то, что если вы добрый христианин, то скажите ему, когда будет выходить из Викариа, пусть повернет голову налево; я буду сидеть на Камне банкротов, хочу увидеть его в последний раз и благословить».

— Спасибо, ваша милость, — сказал Микеле. — Это верно, дорогая матушка любит меня всем сердцем, а я всю жизнь причинял ей одно только горе, но сегодня это будет в последний раз! — И, смахнув слезу, он добавил: — Вы окажете мне честь сопровождать меня?

— Охотно, — отвечал кающийся.

— Пойдем, Микеле, нас ждут, — сказал Сальвато.

— Иду, господин Сальвато, иду!

И Микеле пошел следом за Сальвато.

Осужденные вышли из залы, которая была превращена в часовню, пересекли комнату, где слушали мессу, и во главе с палачом вступили в коридор.

Они двигались в том порядке, в каком их, вероятно, собирались казнить: впереди Чирилло, затем Мантонне, за ним Микеле, потом Элеонора Пиментель и, наконец, Эт-торе Карафа.

По правую и по левую руку каждого осужденного шли bianchi.

От ворот тюрьмы, ведущих во двор, до вторых ворот, выходящих на площадь Викариа, протянулась двойная цепочка солдат.

Площадь была полна народа.

При виде осужденных толпа заревела:

— Смерть якобинцам! Смерть!

Было совершенно ясно, что, если бы не солдаты, осужденных уже через несколько шагов разорвали бы на куски. Ножи сверкали во всех руках, все глаза горели угрозой.

— Обопритесь о мое плечо, — сказал, обращаясь к Сальвато, кающийся, шагавший справа от него, тот, что сделал ему масонский знак.

— Вы думаете, что мне нужна поддержка?

— Нет. Но мне нужно дать вам некоторые указания. Они уже отошли от ворот Викариа шагов на пятнадцать и находились напротив колонны, основанием которой служил так называемый Камень банкротов: в средние века банкроты, сидя голым задом на этом камне, объявляли о своей несостоятельности.

— Стой! — приказал кающийся, шагавший слева от Микеле.

В такого рода траурных процессиях кающиеся пользуются властью, которую никто не помышляет у них оспаривать.

Маэстро Донато остановился первым, а вслед за ним остановились все кающиеся, солдаты и осужденные.

— Молодой человек, — сказал кающийся, обратившись к Микеле, — попрощайся с матерью! Женщина, — добавил он, повернувшись к старухе, — дай сыну благословение!

Старуха слезла с камня, на котором сидела, и Микеле бросился к ней на шею.

С минуту оба не могли вымолвить ни слова.

Кающийся справа от Сальвато воспользовался этой задержкой и шепнул ему:

— В переулке Сант'Агостино алла Цекка, когда мы пойдем к церкви, возникнет замешательство. Поднимитесь на паперть, прислонитесь спиной к двери и ударьте в нее каблуком.

— Кающийся слева от меня свой человек?

— Нет. Делайте вид, будто вас интересует Микеле. Сальвато обернулся к лаццароне и его матери. Микеле как раз поднял голову и оглядывался вокруг:

— А она? Ее нет с вами?

— Кого нет?

— Ассунты.

— Отец и братья заперли ее в монастырь Аннунциаты, где она изнывала в слезах и в отчаянии, и поклялись, что если бы они могли вырвать тебя из рук солдат, то палачу не пришлось бы тебя вешать, потому что они растерзали бы тебя на куски. Джованни даже прибавил: «Это стоило бы мне целого дуката, но я бы и за тем не постоял!»

— Матушка, скажите ей: я на нее сердился из-за того, что она меня бросила, но теперь, когда знаю, что это не ее вина, я ее прощаю.

— Поторопитесь, — вмешался кающийся. — Вам пора расставаться.

Микеле стал перед матерью на колени, она положила ему ладони на голову и мысленно его благословила, потому что бедную женщину душили слезы и она не могла вымолвить ни слова.

Кающийся взял старуху сзади под локти и посадил обратно на камень, где она и застыла, сжавшись в комок, уронив голову в колени.

— Пойдем, — сказал Микеле. И он сам встал на свое место.

Бедный малый был не столь силен духом, как Руво, не такой философ, как Чирилло, не обладал бронзовым сердцем Мантонне и не был поэтом, как Пиментель; он был сыном народа, а значит, был доступен всем человеческим чувствам и не умел ни сдерживать их, ни скрывать.

Он шагал твердой поступью, подняв голову, но по щекам его катились слезы.

Прошли немного по улице Трибунали, потом свернули налево по переулку Дзите, пересекли улицу Форчелла и вступили в переулок Сант'Агостино алла Цекка.

На углу его стоял человек с телегой, запряженной двумя буйволами. Сальвато почудилось, будто кающийся справа от него обменялся с этим человеком какими-то знаками. Он собирался спросить его об этом, когда тот прошептал ему:

— Готовьтесь.

— К чему?

— К тому, о чем я вам говорил.

Сальвато обернулся и увидел, что человек с телегой и буйволами последовал за кортежем осужденных.

Немного не доходя улицы Пендино поперек дороги застряла какая-то повозка с дровами — у нее сломалась ось.

Возница распряг лошадей и стал разгружать повозку. Пять или шесть солдат поспешили вперед, крича: «Дорогу! Дорогу!» — и попытались очистить проход.

Дело было как раз напротив церкви Сант'Агостино алла Цекка.

Вдруг послышался ужасный рев, и пара буйволов, точно взбесившись, с налитыми кровью глазами, свисающим языком и вырывающимся из ноздрей паром, волоча за собою грохочущую телегу, ринулись на колонну осужденных, топча и отбрасывая к стенам домов собравшихся зевак и замыкавших шествие солдат, которые тщетно старались остановить животных штыками.

Сальвато понял, что роковая минута настала. Он оттолкнул локтем кающегося, что держался слева от него, сбил с ног идущего рядом солдата и с криком: «Берегись, буйволы!» — будто хотел лишь укрыться от опасности, прыгнул на церковную паперть, прислонился спиною к двери и ударил в нее ногой.

Дверь открылась, как открывается английская лестница в хорошо поставленной феерии, и захлопнулась у него за спиной, прежде чем кто-нибудь успел заметить, куда он исчез.

Микеле попытался было кинуться вслед за Сальвато, но его удержала железная рука. То была рука Бассо Томео, старого рыбака, отца Ассунты.

CLXXXII. КАК УМИРАЛИ В НЕАПОЛЕ В 1799 ГОДУ

Четверо вооруженных до зубов людей ожидали Сальвато в церкви.

Один из них протянул к нему руки, и Сальвато с возгласом «Отец!» упал ему на грудь.

— А теперь, — произнес тот, — нельзя терять ни секунды! Пойдем! Пойдем!

Но Сальвато упирался.

— Разве мы не можем спасти моих товарищей?

— Об этом и думать нечего, — возразил Джузеппе Паль-миери. — Мы обязаны думать только о Луизе.

— О да! — вскричал Сальвато. — Луиза! Спасем Луизу! Впрочем, если бы Сальвато и вздумал сопротивляться, это было бы невозможно: услышав, что солдаты стучат в дверь прикладами, Джузеппе Пальмиери геркулесовой хваткой вцепился в сына и увлек его к выходу на улицу Кьявет-тьери аль Пендино.

Там ждали четыре оседланных коня с притороченными к лукам карабинами: их держали крестьяне из Абруцци.

— Вот мой конь, — сказал Джузеппе Пальмиери и вскочил в седло. — А вот твой, — он указал сыну на второго коня.

Прежде чем он окончил фразу, Сальвато был в седле.

— За мной! — скомандовал Джузеппе.

И он первым устремился через площадь Эльмо, по переулку Гранде, по улице Эджициака а Форчелла.

Сальвато скакал за ним, двое остальных следовали сзади.

Пять минут спустя они выехали из Неаполя через Но-ланские ворота, понеслись по виа Сан Козмо, круто повернули налево, на тропинку, ведущую через болото, оказались на дороге в Казорию выше Каподикино, оставили справа Ачерру, слева Сант'Антимо и, далеко опередив сопровождавших их людей, ворвались на своих горячих конях в Кавдинское ущелье.

А теперь в двух словах объясним все эти события тем читателям, которые ждут этого от нас.

Джузеппе Пальмиери, совершив короткую поездку в Молизе, разыскал дюжину преданных людей и привел их с собою в Неаполь.

Его старый друг принадлежал к братству bianchi; под предлогом сопровождения Сальвато в качестве кающегося он взялся известить молодого человека о том, что замышляется для его спасения.

Один крестьянин из поместья Джузеппе Пальмиери загородил улицу повозкой. Другой с телегой, которая была запряжена парой буйволов и занимала почти всю ширину улочки, ждал кортежа осужденных.

Когда кортеж проследовал мимо, крестьянин засунул в уши буйволам по куску горящей пакли.

Животные пришли в ярость и с ревом устремились вперед по переулку, опрокидывая все на своем пути.

Отсюда и возник беспорядок, которым воспользовался Сальвато.

Замешательство продолжалось и после исчезновения молодого человека.

Мы уже говорили, что Микеле хотел последовать за Сальвато, но его остановил Бассо Томео, поклявшийся расправиться с ним вместо палача.

И тут началась драка не только между ними, но и между лаццарони, которые хотели разорвать Микеле на части, — ведь он надел французскую форму и тем опозорил все их почтенное сословие; Микеле же, по здравом размышлении, предпочитал быть повешенным, а не растерзанным толпою.

На помощь Микеле поспешили солдаты из охраны и вырвали его из рук бывших приятелей, хотя и в чрезвычайно плачевном состоянии.

Рука у лаццарони проворная, они успели раза два-три полоснуть Микеле ножом.

Бедняга не стоял на ногах, так что пришлось положить его на телегу, преграждавшую улицу, и в таком виде везти дальше.

Что касается Сальвато, то бегство его было замечено — не случайно же солдаты стучали прикладами в церковные двери; однако двери эти были слишком прочны и не поддавались ударам: пришлось обежать церковь кругом по улице Пендино. Но это заняло целых четверть часа, и, когда солдаты достигли второго выхода из церкви, Сальвато был уже вне пределов города, а значит, вне опасности.

Никто из остальных осужденных не сделал ни малейшей попытки к бегству.

После того как исчез Сальвато, а Микеле уложили на телегу, траурный кортеж снова двинулся к месту казни, то есть к площади Старого рынка.

Но для развлечения народа шествие сделало большой крюк по улице Франческа, чтобы выйти на набережную.

Лаццарони узнали Элеонору Пиментель и стали плясать по сторонам колонны осужденных; с непристойными телодвижениями и воплями они пели:

La signora Dianora,

Che cantava neoppa lu triato,

Mo alballa mezzo a lu mercato.

Viva, viva lu papa santo,

Che a mannatu i cannoncini,

Per distruggere i giacobini!

Viva la forca e mastro Donato! Sant'Antonio sia lodato!

Это означало:

Синьора Дианора!

Ты пела в театре — на рынке ты скоро

С пеньковой веревкой станцуешь для нас!

Мы славим победы ликующий час!

Виват, Ватикан! Твоих пушек раскаты

Навек якобинцев повергли во прах.

Хвала твоей петле, маэстро Донато!

Антоний святой, будь прославлен в веках!

Среди этих криков, воплей, кривляний, оскорблений осужденные вышли на набережную, двинулись по улице Нуова и достигли улицы Вздохов-из-Бездны, а оттуда увидели приготовленные посреди Старого рынка орудия казни.

Тут было шесть виселиц и плаха.

Одна виселица на десять футов возвышалась над остальными.

Грязная мысль подсказала палачам построить ее для Элеоноры Пиментель. Как видите, король Неаполя проявлял истинное внимание к своим добрым лаццарони.

На углу переулка Кончерия какой-то человек, обезображенный увечьями, с перерезавшим лицо шрамом и вытекшим глазом, с отрубленными на одной руке пальцами и деревяшкой вместо раздробленной ноги ждал процессию осужденных: слабость мешала ему пойти ей навстречу.

То был Беккайо.

Он узнал, что Сальвато судили и вынесли ему смертный приговор, и, хотя сам он еще не долечился, все же собрал все силы и притащился сюда ради удовольствия посмотреть, как будут вешать его врага.

— Где же этот якобинец? Где этот негодяй? Где этот разбойник? — вопил он, стараясь растолкать цепь солдат.

Микеле узнал его по голосу и, хотя был полумертв, приподнялся на телеге и громко расхохотался.

— Если ты, Беккайо, побеспокоился, чтобы поглядеть, как будут вешать генерала Сальвато, то зря старался: он бежал!

— Бежал? — еще громче завопил Беккайо. — Бежал? Это невозможно!

— Спроси-ка лучше у этих господ, разве ты не видишь, как их перекосило? Но еще не все потеряно, беги за ним скорее. У тебя ноги быстрые, может, догонишь!

Беккайо зарычал от ярости: опять от него уплыла возможность насладиться местью.

— Дорогу! — закричали солдаты, оттесняя его прикладами.

И кортеж проследовал мимо.

Приблизились к виселицам.

Тут осужденных ждал судебный пристав, чтобы прочитать им приговор.

Он был оглашен под вопли, хихиканье, оскорбительные выкрики и песенки толпы.

Когда чтение приговора было закончено, к группе осужденных подошел палач.

Порядок проведения казни не был установлен.

И увидев приближающегося палача, к нему навстречу шагнули сразу Чирилло и Мантонне.

— Которого из двух вешать первым? — спросил маэстро Донато.

Мантонне нагнулся, подобрал с земли две соломинки неравной длины и предложил Чирилло тянуть жребий. Чирилло вытащил длинную соломинку.

— Я выиграл, — сказал Мантонне. И отдал себя в распоряжение палача. Уже с веревкой на шее он закричал:

— О народ! Сегодня ты нас оскорбляешь, но когда-нибудь ты отомстишь за тех, кто умер ради отечества!

Маэстро Донато вышиб у него из-под ног лестницу, и тело героя закачалось в воздухе.

Теперь настала очередь Чирилло.

Поднявшись на лесенку, он попытался сказать несколько слов; но палач не дал ему для этого времени, и его тело повисло рядом с телом Мантонне под радостные крики черни.

Вперед вышла Элеонора Пиментель.

— Не твоя очередь! — грубо бросил ей палач.

Она отступила на шаг и увидела, что несут Микеле. Но у подножия виселицы Микеле проговорил:

— Давайте-ка, друзья, я попробую сам подняться на лестницу, а не то люди подумают, что не раны, а страх отнял у меня силы.

И он самостоятельно, без поддержки стал карабкаться по лестнице, пока маэстро Донато не сказал ему:

— Довольно!

Тогда он остановился, а так как петля уже заранее была накинута ему на шею, палачу оставалось лишь толкнуть его коленом, и все было кончено.

Повисая в пустоте, Микеле пробормотал только одно имя: «Нанно!..» Петля, затянувшись, прервала фразу, которую он хотел произнести.

Зрители встречали каждую казнь криками ярости и воплями одобрения.

Но было очевидно, что с наибольшим нетерпением толпа ждет казни Элеоноры Пиментель.

Наконец пришел и ее черед — маэстро Донато нужно было покончить дело с виселицами, прежде чем перейти к гильотине.

Судебный пристав что-то шепнул на ухо палачу, и тот приблизился к Элеоноре. Зрелище виселицы, более высокой, чем все другие, не сломило мужества осужденной, но смутило на миг ее стыдливость; однако героиня уже успела вновь обрести спокойствие.

— Сударыня, — обратился к ней палач совсем другим тоном, нежели пять минут тому назад. — Мне велено сказать вам, что, если вы подадите прошение о помиловании, вам будет дана отсрочка до тех пор, пока прошение ваше не передадут королю Фердинанду, который, может быть, в своем милосердии его удовлетворит.

— Просите о помиловании! Просите о помиловании! — подхватили кающиеся, стоявшие вокруг Элеоноры.

Она улыбнулась этому проявлению сочувствия.

— А если я попрошу не о сохранении мне жизни, а о чем-то другом, дадут мне это?

— Быть может, — буркнул палач.

— Тогда дайте мне панталоны.

— Браво! — закричал Этторе Карафа. — Древняя спартанка не ответила бы лучше.

Палач переглянулся со служителем: они надеялись на женскую робость, а получили возвышенный ответ героини.

Пристав подал знак.

Маэстро Донато опустил свою мерзкую руку на обнаженное плечо Элеоноры и потащил ее к самой высокой виселице.

Оказавшись у подножия, она взглядом измерила высоту.

Потом она повернулась к зрителям, кольцом обступившим виселицу, и громко сказала:

— Именем целомудрия заклинаю! Неужели нет тут какой-нибудь матери семейства, которая даст мне средство избежать этой гнусности?

Какая-то женщина вынула из волос серебряную булавку и бросила ей. Элеонора радостно вскрикнула и подколола этой булавкой передний и задний подолы платья на высоте колен, так что получилось нечто вроде панталон, которые она тщетно просила.

Потом осужденная твердой поступью поднялась по ступенькам лестницы, распевая первые четыре стиха «Неаполитанской марсельезы», которую она пела в театре Сан Карло в день, когда стало известно о падении Альтамуры.

Прежде чем кончился четвертый стих, ее героическая душа вознеслась на небо.

Все виселицы, кроме одной, предназначенной для Сальвато, были использованы. Больше вешать было некого, но оставалось гильотинировать одного человека.

То был граф ди Руво.

— Наконец-то, — проговорил он, увидев, что маэстро Донато и его помощники покончили с последним телом. — Надеюсь, теперь подошла и моя очередь?

— О, будь спокоен, — ответил маэстро Донато, — я не заставлю тебя долго ждать.

— Вот как! Сдается мне, что, если я попрошу об одной милости, мне в ней не откажут.

— Как знать? Проси.

— Так вот, я желаю быть казненным лежа на спине: хочу видеть, как нож гильотины упадет мне на шею.

Маэстро Донато взглянул на судебного пристава, тот знаком показал, что не видит препятствий к исполнению этого желания.

— Будет сделано, как ты хочешь, — сказал палач. Тогда Этторе Карафа живо взбежал по ступенькам эшафота и сам лег на помост лицом к небу.

В таком положении его связали и подтолкнули под висящий топор.

Палач, может быть слегка удивленный таким неукротимым мужеством, медлил с исполнением своей ужасной обязанности, и Карафа закричал:

— Taglia dunque, per Dio! [76] В то же мгновение роковой топор упал, и голова Этторе

Карафы покатилась по помосту.

Но отвратим взор от этого поля мерзкой бойни, носящего имя Неаполь, и заглянем в другой уголок королевства.

CLXXXIII. ЧТО ПРОИЗОШЛО В НЕАПОЛЕ ЧЕРЕЗ ТРИ МЕСЯЦА

Три месяца прошло после описанных событий. Многое изменилось в Неаполе, покинутом английским флотом и Руффо, который распустил свою армию, сложил с себя власть и отправился в Венецию как простой кардинал, чтобы принять участие в конклаве, собранном для выборов преемника папы Пия VI.

Одно из главных изменений состояло в том, что вице-королем Неаполя был назначен князь де Кассеро Стателла, а маркиз Маласпина — его личным секретарем.

Восстановление на престоле короля Фердинанда было отныне упрочено, Рим отвоеван, и во все стороны посыпались награды.

Нельсону невозможно было дать больше того, что было уже им получено: он был обладателем шпаги Филиппа V, носил титул герцога Бронте, получал со своих герцогских владений семьдесят пять тысяч ливров ренты.

Кардиналу Руффо дарована была пожизненная рента в пятнадцать тысяч дукатов (шестьдесят пять тысяч франков), получаемая из доходов от Сан Джорджо ла Молара, родового владения князей де ла Ричча, которое перешло к правительству за отсутствием наследников.

Герцог Баранелло, старший брат кардинала, получил аббатство святой Софии в Беневенто, одно из богатейших в королевстве.

Франческо Руффо, в свое время назначенный братом на пост военного инспектора, — тот самый, которого Нельсон, как мы видели, отправил в Палермо ко двору то ли послом, то ли заложником, — удостоился пожизненной пенсии в три тысячи дукатов.

Генерал Мишеру был возведен в ранг маршала и занял ответственный дипломатический пост.

Де Чезари, мнимый герцог Калабрийский, получил ренту в три тысячи дукатов и чин генерала.

Фра Дьяволо был удостоен чина полковника и титула герцога Кассано.

Наконец, Пронио, Маммоне и Шьярпа были возведены в полковники и бароны, с пенсиями и землями, и награждены Константиновскими орденами Святого Георгия.

Сверх того, для вознаграждения сугубо отличившихся во время последних событий учредили орден Святого Фердинанда «За заслуги», с девизом: «Fidei et Merito» [77].

Первым его удостоился Нельсон: как еретику, ему нельзя было пожаловать орден Святого Януария, высшую государственную награду.

В конце концов, наградив всех, Фердинанд счел справедливым почтить и самого себя.

Он вызвал из Рима Канову и… — право же, это так странно, и мы боимся, что нам не поверят! — заказал ему свою собственную статую в виде Минервы!

Целых шестьдесят лет можно было видеть этот огромный нелепый монумент в нише над первыми ступенями парадной лестницы Бурбонского музея, он и поныне стоял бы там, если бы в бытность мою почетным директором изящных искусств я не велел убрать его — не потому, что он в комическом виде изображал Фердинанда, а потому, что это творение недостойно величайшего скульптора Италии и служит доказательством того, как низко может пасть резец художника, никогда бы не согласившегося продавать свой талант, создавая подобные карикатуры, если бы он сохранял хоть какое-то уважение к себе.

Монархия вступила в благодатную пору своего существования, и вот прекрасная меланхолическая эрцгерцогиня, та самая, что уже встречалась нам на королевской галере вскоре после рождения дочери, которой суждено было в один прекрасный день стать герцогиней Беррийской, — эрцгерцогиня в марте или апреле 1800 года снова ожидала ребенка! Она благополучно доносила его до девятого месяца, невзирая на все описанные нами бурные события, и в Палермо ожидали ее разрешения от бремени (в особенности если бы она родила мальчика), чтобы затеять ряд празднеств, достойных столь счастливого повода.

Не во дворце, не среди шелков и бархата, а в темнице, на охапке соломы другая женщина тоже ждала разрешения от бремени, рокового разрешения, сулившего ей смерть.

То была несчастная Луиза Молина Сан Феличе. После того как муж объявил о ее беременности, она по приказу короля Фердинанда, озверевшего от жажды мести, была препровождена в Палермо и подверглась осмотру консилиума врачей, подтвердившего ее состояние.

Но беспощадный король заподозрил заговор, порожденный жалостью: он вызвал собственного своего хирурга Антонио Виллари и велел ему под страхом самого сурового наказания доложить об истинном положении узницы.

Антонио Виллари, как и другие, признал беременность и поклялся в этом королю своей душой и совестью. Тогда король начал выпытывать, каков срок беременности, чтобы узнать, когда можно ожидать родов, чтобы наконец отдать Луизу в руки палача.

Как удачно, что ее уже судили и приговорили к смерти: в тот самый день, как охраняющее ее дитя выйдет из чрева матери, можно будет казнить ее без дальнейших проволочек.

Фердинанд приставил к узнице своего личного врача Антонио Виллари, обязанного известить короля первым (и только его одного!) о начале родов, чтобы никто не мог помешать королевской мести.

Роды принцессы должны были дать престолу наследника, роды осужденной — доставить жертву палачу; оба события ожидались через несколько недель, но первой предстояло разрешиться принцессе.

Именно на этом обстоятельстве основывал свою последнюю надежду кавалер Сан Феличе.

После того как он выполнил в Неаполе миссию милосердия, после того как заявлением в трибунале и подчеркнутым уважением к жене спас ее честь, кавалер Сан Феличе вернулся в Палермо и занял обычное свое место при герцоге Калабрийском, жившем в сенатском дворце.

Сам он не решился представиться, но принц призвал его к себе в день его приезда и протянул ему руку, которую кавалер поцеловал.

— Мой дорогой Сан Феличе, — сказал принц. — Вы просили у меня разрешения съездить в Неаполь, и я согласился, не спрашивая, что вы намерены там делать. Но ныне по поводу вашего путешествия ходят различные слухи, верные или ложные; и я не как принц, а как друг жду, что вы сообщите мне, какова была цель вашей поездки. Вы знаете, как я вас уважаю, и я был бы счастлив оказать вам какую-либо серьезную услугу, хотя и не надеюсь расплатиться этим за все, что вы для меня сделали.

Кавалер хотел преклонить колено, но принц не позволил ему сделать это, притянул к себе и прижал к сердцу.

Тогда кавалер рассказал ему все: о своей дружбе с князем Караманико, о данном ему обещании, когда тот лежал на смертном одре, о своей женитьбе на Луизе — словом, он утаил лишь признание Луизы, так что в глазах принца его отцовство не вызывало сомнений. Наконец, кавалер заверил принца в том, что Луиза не виновна в политических преступлениях, и просил заступиться за нее.

Принц с минуту размышлял. Он знал жестокий и мстительный характер своего отца, знал, какую тот дал клятву и как трудно будет заставить короля от нее отказаться.

Но внезапно у него мелькнула счастливая мысль.

— Ждите меня здесь, — сказал он кавалеру. — По такому важному делу мне необходимо посоветоваться с принцессой, к тому же она хороший советчик.

И он прошел в спальню жены.

Пять минут спустя дверь приотворилась, принц высунул голову и окликнул кавалера.

В то самое время, когда дверь спальни захлопнулась за Сан Феличе, какая-то маленькая шхуна, судя по высоте и гибкости мачт, американской постройки, обогнула гору Пеллегрино, проследовала вдоль длинной дамбы Портового замка, завершающейся пушечной батареей, вошла в бухту и, маневрируя с такой же ловкостью, с какой это делают в наши дни пароходы, между английскими военными кораблями и торговыми судами всех стран, заполнявшими порт Палермо, бросила якорь в полукабельтове от замка Кастелламмаре, уже давно превращенного в государственную тюрьму.

Если бы указанных нами примет было недостаточно, чтобы опознать национальную принадлежность маленького судна, то звездный американский флаг, развевавшийся на гафеле его фок-мачты, подтвердил бы, что оно построено на континенте, открытом Христофором Колумбом, и, вопреки кажущейся хрупкости, отважно и счастливо пересекло Атлантический океан, словно трехпалубный корабль или высокобортный фрегат.

Название судна «Ранер», что значило «Бегущий», начертанное на корме золотыми буквами, указывало, что оно получило имя по заслугам, а не по прихоти его владельца.

Едва лишь брошенный якорь зацепился за морское дно, как к «Ранеру» подошла шлюпка карантинной службы, чтобы выполнить все формальности и предосторожности, и начался обычный обмен вопросами и ответами.

— Эй, на шхуне! Откуда идете?

— С Мальты.

— Прямым курсом?

— Нет, мы заходили в Джирдженти и Марсалу.

— Покажите ваш карантинный лист.

Капитан, отвечавший на вопросы по-итальянски, но с явным акцентом янки, протянул требуемую бумагу; ее у него взяли щипцами и, прочитав, вернули тем же способом.

— Ладно, — сказал чиновник. — Можете садиться в шлюпку и вместе с нами плыть в контору карантинного надзора.

Капитан спустился в шлюпку, за ним прыгнули четыре гребца; в сопровождении лодки карантинной службы они пересекли всю бухту и на противоположной стороне пристали к зданию, известному под названием Салюте.

CLXXXIV. КАКИЕ НОВОСТИ ПРИВЕЗЛА ШХУНА «РАНЕР»

В тот вечер, когда кавалер Сан Феличе вошел в спальню герцогини Калабрийской, а капитан шхуны «Ранер» отправился в Салюте, все семейство короля Обеих Сицилии собралось в уже известной нам дворцовой зале, где мы видели Фердинанда играющим в реверси с президентом Кардилло, Эмму Лайонну — с пригоршнями золота противостоящей банкомету игры в фараон, а королеву с юными принцессами — вышивающими в уголке хоругвь, которую верный и сметливый Ламарра должен был отвезти кардиналу Руффо.

Ничего не изменилось: король по-прежнему играл в реверси, президент Кардилло по-прежнему отрывал на своем камзоле пуговицы, Эмма Лайонна все так же раскладывала по столу золото, тихо переговариваясь с Нельсоном, стоявшим, опершись на спинку ее кресла, а королева и юные принцессы вышивали — только не боевую хоругвь для кардинала, а хоругвь для благодарственных молебнов, обращенных к святой Розалии, кроткой деве, чье имя пытались запятнать, объявив ее покровительницей этого трона, утвердившегося на крови.

Однако с того дня, когда мы впервые ввели читателя в эту залу, обстоятельства круто переменились. Благодаря кардиналу Руффо Фердинанд из побежденного изгнанника снова превратился в победоносного завоевателя. И спокойствие безраздельно царило бы на этом лице (как было сказано выше, Канова пытался превратить его в лицо Минервы, вышедшей не из головы Юпитера, а из огромной глыбы каррарского мрамора), если бы несколько номеров «Республиканского монитора», привезенных из Франции, не омрачили своею тенью новую эру, в которую вступила сицилийская монархия.

Массена разбил русских при Цюрихе; Брюн разбил англичан при Алькмаре. Англичане вынуждены были вернуться на свои корабли, а Суворов, оставив на поле сражения десять тысяч русских солдат, отступил, перейдя через пропасть, на дне которой бурлил Рейс, по мостику из двух сосен, связанных поясными ремнями его офицеров и немедленно сброшенных в бездну за его спиной.

Огорченный этими известиями, Фердинанд доставил себе минутное удовольствие поиздеваться над Нельсоном по поводу отплытия англичан и над Белли по поводу бегства Суворова.

Человеку, который при подобных обстоятельствах так жестоко и весело высмеивал самого себя, возразить было нечего.

Нельсон только кусал губы; что же касается Белли, то, будучи ирландцем, но французского происхождения, он не слишком расстраивался из-за поражения войск царя Павла I.

Правда, это ничего не меняло в делах, непосредственно интересовавших Фердинанда, а именно в делах итальянских. Вследствие побед при Штоккахе в Германии, при Маньяно в Италии, у Треббии и при Нови австрийские войска стояли у подножия Альп, и Вар, наша древняя граница, оказался под угрозой.

Верно было и то, что Рим и Папская область снова оказались в руках Буркарда и Пронио, наместников его сицилийского величества, и согласно договору, подписанному генералом Буркардом, командующим неаполитанскими войсками, Трубриджем, командующим британскими силами, и генералом Гарнье, французским командующим, войскам последнего следовало ретироваться оттуда с воинскими почестями и к 4 октября освободить Папскую область.

Так что новости были серединка на половинку, как выражался Фердинанд. Но с обычной своей неаполитанской беспечностью он отмахивался от неприятных дел пресловутой поговоркой, которую жители Неаполя употребляют чаще всего не в прямом, а в переносном смысле:

— Ладно, если не подавимся, то разжиреем!

Итак, его величество, весьма мало озабоченный событиями в Швейцарии и Голландии и более чем успокоенный по поводу того, что произошло, происходило или еще должно было произойти в Италии, играл свою партию в реверси, посмеиваясь и над Кардилло, своим противником, и над Нельсоном и Белли, своими союзниками, как вдруг в гостиную вошел наследный принц, поклонился королю, поклонился королеве и, поискав глазами князя Ка-стельчикалу, остававшегося в Палермо при королевской особе и за свое усердие назначенного министром иностранных дел, направился к нему и завязал с ним оживленную беседу вполголоса.

Через пять минут князь Кастельчикала встал, прошел через всю гостиную прямо к королеве и шепнул ей на ухо несколько слов, услышав которые, она вскинула голову.

— Предупредите Нельсона, — проговорила королева, — и приходите вместе с ним и принцем Калабрийским ко мне в соседнюю комнату.

Она поднялась и перешла в маленький кабинет, примыкавший к большой гостиной.

Через несколько секунд князь Кастельчикала направился туда же, пропустив вперед принца, а Нельсон вошел вслед за ними и прикрыл за собою дверь.

— Идите же сюда, Франческо, — сказала королева, — объясните нам, откуда вы взяли эту басню, которую мне только что рассказал Кастельчикала?

— Государыня, — начал принц, кланяясь почтительно, однако с примесью страха, который он всегда испытывал перед своей августейшей родительницей, как он чувствовал, его не любившей. — Государыня, один из моих людей — этому человеку я доверяю — сегодня около двух часов пополудни случайно оказался в полицейском управлении и слышал, будто капитан небольшого американского судна, которое вошло сегодня в гавань и прибыло с Мальты с попутным ветром, дующим от мыса Бон, встретил два французских военных корабля и имеет основание думать, что на одном из них находится генерал Бонапарт.

Нельсон заметил, с каким вниманием присутствующие слушают принца Франческо, и попросил министра иностранных дел перевести его рассказ на английский. Узнав, в чем дело, он пожал плечами.

— И, получив такое известие, как бы неопределенно оно ни было, вы не попытались увидеться с этим капитаном и лично выяснить, насколько правдоподобен этот слух? — сказала королева. — Право, Франческо, вы непростительно беспечны!

Принц поклонился.

— Государыня, — возразил он, — не мое дело проникать в столь важные тайны, поскольку я не играю никакой роли в управлении государством; но я послал того самого человека, что принес мне эту новость, на борт американской шхуны, велел ему расспросить капитана и, если тот покажется ему достойным некоторого доверия, привести его во дворец.

— И что же? — нетерпеливо спросила королева.

— Капитан ждет в красной гостиной, государыня.

— Кастельчикала, — сказала королева, — идите за ним! Проведите его по коридорам, пусть он не показывается в большой гостиной.

Водворилась глубокая тишина, все трое ожидали. Через минуту коридорная дверь отворилась и пропустила в комнату человека лет пятидесяти — пятидесяти пяти в причудливой морской форме.

— Капитан Скиннер, — представил князь Кастельчикала американского путешественника.

Как мы сказали, капитан Скиннер уже перешагнул за полдень своей жизни; то был человек чуть выше среднего роста, прекрасно сложенный, с суровым, но приятным лицом; волосы с легкой проседью были откинуты назад, словно в лицо ему дул сильный морской ветер, подбородок его был выбрит, но в батистовом галстуке безупречной белизны утопали густые бакенбарды.

Он почтительно склонился перед королевой и герцогом Калабрийским и поклонился Нельсону как лицу заурядному: или он его не знал, или не пожелал узнать.

— Сударь, — заговорила королева, — меня уверяют, будто у вас имеются важные новости; это объяснит вам, почему я пожелала, чтобы вы взяли на себя труд явиться во дворец. Все мы чрезвычайно интересуемся этими новостями. Чтобы вы знали, с кем говорите, скажу вам, что я королева Мария Каролина, вот мой сын герцог Калабрий-ский, а это мой министр иностранных дел князь Кастель-чикала, и, наконец, мой друг, моя опора и мой спаситель милорд Нельсон, герцог Бронте, барон Нильский.

Капитан Скиннер, казалось, искал взглядом какую-то пятую особу, как вдруг дверь кабинета, выходившая в гостиную, отворилась и появился король.

Очевидно, он и был тем пятым собеседником, которого искал капитан Скиннер.

— Мадонна! — вскричал король, обращаясь к Каролине. — Знаете ли вы, дорогая наставница, какая весть распространяется в Палермо?

— Еще не знаю, государь, — отвечала королева, — но сейчас узнаю, потому что вот этот господин привез ее и собирается мне рассказать.

— Ах, вот оно что, — отозвался король.

— Соблаговолите оказать честь задать мне вопросы, ваши королевские величества, я к вашим услугам, — сказал капитан.

— Говорят, вы можете сообщить нам новости о генерале Бонапарте, сударь? — произнесла королева.

На губах американца мелькнула усмешка.

— И вполне достоверные, государыня. Всего три дня тому назад я повстречал его в море.

— В море? — повторила королева.

— Что сказал этот господин? — спросил Нельсон. Князь Кастельчикала перевел ему ответ американского капитана.

— В каких широтах? — осведомился Нельсон.

— Между Сицилией и мысом Бон, — отвечал капитан Скиннер на превосходном английском языке, — оставив по левому борту Пантеллерию.

— Значит, приблизительно на тридцать седьмом градусе северной широты? — спросил Нельсон.

— Около тридцати семи градусов северной широты и девяти градусов и двадцати минут восточной долготы, — был ответ.

Князь Кастельчикала переводил этот разговор королю. Королеве и герцогу Калабрийскому переводчик был не нужен: они оба говорили по-английски.

— Не может быть, — возразил Нельсон. — Сэр Сидней Смит блокирует порт Александрии, он не пропустил бы два французских корабля курсом на Францию.

— Отчего же? Ведь пропустили же вы весь французский флот курсом на Александрию! — сказал король, никогда не упускавший случая поддеть Нельсона.

— Чтобы удобнее было уничтожить его под Абукиром, — отрезал тот.

— Ну что ж, — ответил король. — Догоните корабли, которые видел капитан Скиннер, и уничтожьте их!

— Не соблаговолит ли капитан рассказать нам, по какой причине оказался он в этих широтах и почему он думает, что один из встреченных им французских кораблей везет генерала Бонапарта? — спросил герцог Калабрий-ский, почтительно обернувшись к отцу и матери, словно извиняясь в том, что осмелился говорить в их присутствии.

— Охотно, ваше высочество, — отвечал с поклоном капитан. — Я отбыл с Мальты и собирался пройти через Мес-синский пролив, но в одном льё к югу от мыса Пассеро меня внезапно настиг порыв северо-восточного ветра. Я направил шхуну к острову Мареттимо под прикрытием Сицилии и, идя открытым морем, под тем же ветром дошел до мыса Бон.

— И там?.. — вставил герцог.

— И там я оказался в виду двух судов, несомненно французских, а они признали мою шхуну за американскую. Они сопроводили подъем своего флага пушечным выстрелом и предложили мне развернуть мой флаг. Один корабль подал мне сигнал приблизиться, и, когда я подошел на расстояние голоса, какой-то человек в генеральской форме крикнул: «Эй, на шхуне! Видели вы английские корабли?» — «Ни одного, генерал», — ответил я. «А что делает флот адмирала Нельсона?» — «Частью блокирует Мальту, другою частью стоит в Палермо». — «Благодарю. Куда вы направляетесь?» — «В Палермо». — «В таком случае, если увидите адмирала, скажите ему, что я возьму в Италии реванш за Абукир». И корабль продолжал свой курс. «Знаете, как зовут говорившего с вами генерала? — спросил мой помощник, все время стоявший рядом со мною. — Это генерал Бонапарт!»

Пока Нельсону переводили рассказ американского капитана, король, королева и герцог Калабрийский с тревогой переглядывались между собой.

— Вы не заметили названий этих двух судов? — спросил Нельсон.

— Я подошел так близко, что мог свободно прочитать их названия: один называется «Мюирон», другой «Каррер».

— Что значат эти названия? — спросила королева по-немецки у герцога Калабрийского. — Я не понимаю их смысла.

— Это имена людей, государыня, — отвечал капитан Скиннер на немецком языке, столь же чистом, как английский и итальянский, на которых он уже изъяснялся прежде.

— Проклятые американцы! — вырвалось у королевы по-французски. — Они говорят на всех языках.

— Это нам необходимо, государыня, — возразил Скиннер на превосходном французском языке. — Торговый народ должен знать все наречия, на которых можно назначить цену за тюк хлопка.

— Ну что же, милорд Нельсон, — спросил король, — что скажете по поводу этого известия?

— Скажу, что дело важное, государь, но не следует слишком уж беспокоиться. Лорд Кейт крейсирует между Корсикой и Сардинией, а море и ветры, как вы знаете, на стороне Англии.

— Благодарю вас, сударь, за доставленные сведения, — обратилась к капитану королева. — Как долго вы намереваетесь оставаться в Палермо?

— Я путешествую ради собственного удовольствия, государыня, — отвечал тот, — и, если ваше величество не возражает, хотел бы поднять паруса к концу следующей недели.

— Где вас можно найти, капитан, если потребуются дополнительные сведения?

— У меня на борту. Я бросил якорь напротив форта Кастелламмаре — место удобное, и, с дозволения вашего величества, там я и останусь.

— Франческо, — обратилась королева к сыну, — проследите, чтобы капитана не беспокоили на выбранном им месте. Нам надо знать, где его искать в любую минуту, когда он может потребоваться.

Принц поклонился.

— Ну, милорд, как по-вашему, что теперь делать? — спросил король Нельсона.

— Государь, надо закончить вашу партию в реверси, как будто ничего особенного не случилось. Если генерал Бонапарт возвратится во Францию, там станет одним человеком больше, только и всего.

— Если бы вы не участвовали в сражении при Абукире, милорд, там было бы всего одним человеком меньше, — сказал Скиннер. — Но, может быть, отсутствие этого человека спасло бы французский флот.

И с этими словами, в которых содержались и комплимент, и угроза, американский капитан сделал общий поклон призвавшим его августейшим особам и удалился.

Следуя совету Нельсона, король вернулся к карточному столу — там его ждали: нетерпеливо президент Кардилло и терпеливо, как подобает хорошо вымуштрованным царедворцам, герцог д'Асколи и маркиз Чирчелло. Двое последних слишком хорошо знали придворный этикет, чтобы задавать вопросы, но президент Кардилло меньше считался с условностями.

— Ну как, государь, стоило прерывать нашу партию и заставлять нас томиться целых четверть часа? — спросил он.

— Да нет, так, по крайней мере, говорит адмирал Нельсон! — отвечал король. — Бонапарт покинул Египет и незаметно проскользнул мимо флота Сиднея Смита. Четыре дня тому назад он был на широте мыса Бон. Он ускользнет от эскадры милорда Кейта так же, как миновал стерегущие его корабли сэра Сиднея Смита, и через три недели будет в Париже. Вам бить карту, президент, в ожидании того дня, когда Бонапарт побьет австрийцев.

И в восторге от своего каламбура, король снова взялся за игру, будто и в самом деле не стоило прерывать ее ради того, что он сейчас услышал.

CLXXXV. МУЖ И ЖЕНА

Читатель помнит, откуда принц Калабрийский раздобыл сведения, которые передал матери: «свой человек» случайно услышал, находясь в полицейском управлении, несколько слов, сказанных капитаном Скиннером начальнику Салюте.

Намеренно или случайно обронил капитан эти слова? Только он сам мог бы это объяснить.

«Свой человек», упомянутый герцогом Калабрийским, был не кто иной, как кавалер Сан Феличе; с рекомендательным письмом от принца он отправился к префекту полиции, чтобы просить разрешения повидаться с несчастной узницей.

Разрешение он получил, но обязался хранить это в полной тайне, поскольку король лично отдал арестованную под строжайший надзор префекта.

Итак, кавалера должны были провести в тюрьму к жене между десятью и одиннадцатью часами вечера, когда стемнеет.

Войдя в сенатский дворец, где, как уже говорилось, обитал наследный принц, кавалер передал его высочеству услышанные им в полиции разговоры о том, будто американский капитан встретился в море с генералом Бонапартом.

Принц был человек дальновидный и сейчас же сообразил, какие последствия может иметь подобное возвращение. Новость показалась ему в высшей степени важной, и он попросил кавалера немедленно отправиться на американское судно, чтобы ее проверить.

Сан Феличе всегда быстро и охотно повиновался принцу, в этот же день принц осыпал его милостями, поэтому он весьма сожалел, что может отплатить лишь такой простой услугой.

Если бы самостоятельно выяснить дело не удалось, кавалеру следовало привести американского капитана к принцу.

Итак, он немедленно отправился в порт, заботливо спрятав в бумажник пропуск в тюрьму, нанял одну из тех лодок, что постоянно курсируют на рейде, и с обычной своей мягкостью попросил матросов отвезти его на американскую шхуну.

Появление в порту нового корабля всегда событие, каким бы частым и привычным оно ни было. Поэтому, едва кавалер высказал свое пожелание, гребцы схватились за весла и помчали лодку к маленькому судну, две высокие мачты которого, грациозно отклоненные назад, не соответствовали своими размерами его небольшому корпусу.

Шхуна довольно тщательно охранялась: как только вахтенный заметил лодку и понял, что она направляется к ним, он сейчас же предупредил капитана, всего лишь час назад вернувшегося из Салюте. Тот поспешно поднялся на палубу в сопровождении своего помощника, молодого человека лет двадцати шести — двадцати восьми. Едва взглянув на лодку, они обменялись несколькими словами, по-видимому выражавшими беспокойство и удивление, после чего молодой человек сбежал вниз по трапу, в салон корабля.

Капитан в одиночестве ждал на палубе.

Кавалеру Сан Феличе предстояло преодолеть всего-навсего две ступеньки трапа, но он счел своим долгом испросить по-английски у капитана разрешение ступить к нему на палубу. Однако тот вместо ответа издал возглас удивления, притянул кавалера к себе и увлек его, совершенно ошеломленного, на маленькую площадку на корме, окруженную медными перилами и служившую верхней палубой.

Кавалер не знал, что и думать о таком приеме, в котором, впрочем, не чувствовалось никакой враждебности, и вопросительно смотрел на американца.

Но тот вдруг заговорил на превосходном итальянском языке:

— Благодарю вас за то, что вы не узнали меня, кавалер, это доказывает, что переодевание мое удачно, хотя глаз друга бывает порою менее проницателен, чем глаз врага.

Кавалер все так же глядел на капитана, стараясь собраться с мыслями, но не в состоянии был вспомнить, где он видел это честное и мужественное лицо.

— Печальное, но благородное воспоминание делает меня причастным к вашей жизни, милостивый государь, — сказал мнимый американец. — Я был в зале трибунала в Монте Оливето в тот день, когда вы явились, чтобы спасти жизнь вашей жене. Я подошел к вам при выходе из здания суда. На мне была тогда одежда монаха-бенедиктинца.

Сан Феличе слегка побледнел и невольно отпрянул назад.

— Значит, вы его отец?.. — пробормотал он.

— Да. Помните, что вы мне сказали, когда я признался вам, кто я такой?

— Я сказал вам: «Сделаем все возможное, чтобы ее спасти».

— А что вы скажете сегодня?

— О, сегодня я повторю это от всего сердца.

— Так знайте же, для того я и здесь, — отвечал мнимый американец.

— А я питаю надежду спасти ее нынешней ночью, — сказал кавалер.

— Согласны ли вы держать меня в курсе ваших действий?

— Обещаю.

— А теперь, раз вы меня не узнали, скажите, кто вас ко мне направил?

— Наследный принц. Пошел слух, будто вы привезли весьма важные известия, и принц послал меня к вам с приказом препроводить вас к королю. Вам претит быть представленным его величеству?

— Мне ничего не претит, если это может сослужить службу нашим планам, и я буду только рад случаю отвлечь внимание полиции от истинной цели моего прибытия сюда. Впрочем, сомневаюсь, что в такой роли и в подобном платье можно узнать брата Джузеппе, хирурга из монастыря Монтекассино. Полиции и в голову не придет, что он собирается делать в Палермо.

— Тогда послушайте меня.

— Слушаю.

— Пока вы вместе с наследным принцем отправитесь во дворец, пока вас будет принимать король, я, с разрешения полиции, проникну к узнице. Я поделюсь с нею одним планом, который сегодня возник у нас с герцогом и герцогиней Калабрийскими. Если план наш удастся осуществить, я вечером вам его открою, и тогда вам не придется более ничего делать: несчастная будет спасена, смертную казнь ей заменит изгнание. А изгнание было бы для нее счастьем, так что помоги ей Бог быть изгнанной! Если же наш план рухнет, прямо говорю вам, у нее останется только одна надежда — на вас. И тогда вы скажете мне, что от меня требуется: деятельная помощь или просто молитва, — вы имеете право требовать все что угодно. Ради ее счастья я уже пожертвовал своим счастьем и готов пожертвовать жизнью ради ее жизни.

— О да. Мы это знаем: вы ангел самопожертвования.

— Я делаю то, что обязан делать. Ведь в этом самом городе я принял на себя обязательство, которое исполняю ныне. А теперь условимся: вы выйдете из дворца приблизительно в то же время, когда я выйду из тюрьмы; кто освободится первый, подождет другого на площади Четырех углов.

— Хорошо.

— Тогда едем.

— Только отдам одно распоряжение, и я к вашим услугам.

Читатель понимает, что, когда кавалер поднимался на палубу, деликатность побудила Сальвато удалиться, но отец его догадывался, в какой он должен быть тревоге, и хотел, перед тем как покинуть шхуну, рассказать ему о положении вещей, с которым сам он был знаком весьма поверхностно.

Итак, все складывалось к лучшему: Луиза была в тюрьме, но жива, кавалер Сан Феличе, герцог и герцогиня Ка-лабрийские составили заговор в ее пользу.

Трудно было предположить, что при таких покровителях ее не удастся спасти.

А если бы и не удалось, то он, Сальвато, здесь и вместе с отцом предпримет какой-нибудь отчаянный шаг, вроде того, что привел к спасению его самого.

Джузеппе Пальмиери вернулся на палубу, кавалер уже ждал его в своей лодке. Мнимый капитан на американском диалекте отдал несколько приказаний своим матросам и сел в лодку радом с кавалером.

Мы уже видели, что произошло во дворце, какую весть принес владелец шхуны; нам остается взглянуть, что делалось в это время в тюрьме, и выяснить, какой план составили кавалер и его могущественные покровители — герцог и герцогиня Калабрийские.

Ровно в десять часов кавалер постучал в ворота крепости.

Мы не случайно употребили слово «крепость»: несчастная Луиза была заточена не в обыкновенную тюрьму, а в донжон для государственных преступников.

Кавалера проводили к коменданту. Военные люди по большей части свободны от тех мелких страстей, которые в гражданских тюрьмах служат утолению ненависти власть имущих. Полковник, исполнявший обязанности коменданта крепости, вежливо принял прибывшего, ознакомился с выданным ему разрешением на свидание с арестованной, вызвал главного тюремщика и приказал ему отвести посетителя к ней в камеру.

Потом, заметив, что разрешение выдано по просьбе принца, он понял, что Сан Феличе, должно быть, свой человек во дворце.

— Прошу ваше превосходительство, — сказал он, прощаясь с кавалером, — передать мой поклон и уважение его королевскому высочеству.

Кавалер, тронутый тем, что встретил такую учтивость там, где боялся натолкнуться на грубость, обещал не только исполнить поручение, но и рассказать принцу, как внимательно комендант отнесся к его протеже.

Главный тюремщик, со своей стороны, увидев, как вежливо комендант говорил с кавалером, решил, что тот очень важная особа, и поторопился, всячески выражая свое почтение, проводить его в камеру Луизы, расположенную на третьем этаже одной из башен.

Поднимаясь по лестнице, кавалер чувствовал, как сердце его сжимается все сильнее. Ведь нам известно, что он не виделся с Луизой со дня судебного заседания; теперь он с глубоким волнением ждал встречи с ней. Очутившись перед дверью камеры в тот миг, когда тюремщик уже вставлял ключ в замок, кавалер положил ему руку на плечо и шепнул:

— Пожалуйста, друг, подождите минуту. Тюремщик остановился. Кавалер прислонился к стене: у него подкашивались ноги.

Но в одиночестве, в ночной тиши все чувства заключенных необычайно обостряются. Луиза услышала шаги на лестнице и поняла, что кто-то подходит к ее двери.

В этот час тюрьму обыкновенно не посещали. Охваченная беспокойством, узница встала с постели, на которой она лежала не раздеваясь; насторожив слух и вытянув вперед руки, она приблизилась к двери в надежде уловить хоть какой-нибудь звук, который позволил бы ей догадаться, с какой целью ее намереваются посетить среди ночи.

Она знала, что до родов жизнь ее оберегает ангел-хранитель, которого она носила в своем чреве, но с ужасом считала дни: уже кончался седьмой месяц.

Пока кавалер, прислонившись к стене и прижав руку к груди, пытался успокоить бурно колотившееся сердце, она, стоя по другую сторону двери, прислушивалась, задыхаясь от тревоги.

Кавалер понял, что не может долго оставаться в таком положении. Он призвал на помощь все свои силы и довольно твердым голосом сказал тюремщику:

— А теперь, мой друг, открывайте.

При этих словах кавалеру почудилось будто бы слабое восклицание за дверью, сейчас же заглушённое скрежетом ключа в замке.

Дверь отворилась. Кавалер ступил на порог.

В двух шагах от него стояла на коленях Луиза, с распущенными волосами, с протянутыми руками, похожая на «Магдалину» Кановы, вся белая в лунном свете, падавшем из зарешеченного, но не закрытого стеклом окна.

Она узнала голос мужа и ждала в той позе, в какой женщина, взятая в прелюбодеянии, ожидала Иисуса Христа.

Кавалер тоже невольно вскрикнул, поднял ее и, полубесчувственную, отнес на руках в постель.

Тюремщик сказал, затворяя за собою дверь:

— Когда ваше превосходительство услышит, что пробило одиннадцать…

— Хорошо, — перебил его Сан Феличе, не дав ему окончить фразу.

Камера погрузилась в полумрак, только лунный луч, следуя движению ночного светила, медленно приближался к супругам.

Нам следовало бы сказать — к отцу и дочери, потому что не могло быть более чистого отцовского поцелуя, чем тот, что запечатлел Лучано на бледном челе Луизы; не могло быть более чистого дочернего объятия, чем то, в котором дрожащие руки Луизы сжимали Лучано.

Ни тот ни другая не могли выговорить ни слова, слышны были только заглушённые рыдания.

Кавалер понял, что Луиза плачет не только от стыда. Она со дня судилища не виделась с Сальвато, она слышала, как ему объявили смертный приговор, и не знала, что с ним сталось.

Из утонченной деликатности она не смела спрашивать, а кавалер не смел отвечать на ее невысказанный вопрос.

И вдруг дитя так сильно повернулось в утробе охваченной отчаянием матери, что Луиза вскрикнула.

Кавалер почувствовал движение ребенка и задрожал с головы до ног, но тут же мягко, как всегда, сказал:

— Успокойся, невинное создание, отец твой жив, свободен, и ему не угрожает никакая опасность.

— О Лучано! Лучано! — воскликнула Луиза, соскользнув к его ногам.

Но кавалер живо продолжал:

— Я не за тем сюда пришел, я пришел поговорить с тобою о тебе, дорогое мое дитя.

— Обо мне?

— Да, мы хотим тебя спасти, возлюбленная моя дочь. Луиза покачала головой, как бы говоря, что это невозможно.

— Знаю, — продолжал Сан Феличе, — король осудил тебя на смерть, но у нас есть средство добиться твоего помилования.

— Моего помилования! — повторила Луиза. — Вы знаете средство добиться помилования?..

И она снова отрицательно покачала головой.

— Да, — настаивал Сан Феличе. — И я скажу тебе, какое это средство. Принцесса беременна.

— Счастливая мать! — воскликнула Луиза. — Она не ждет с ужасом того дня, когда сможет поцеловать свое дитя!

И она откинулась назад, ломая руки и задыхаясь от рыданий.

— Погоди, успокойся, — сказал кавалер, — и молись за здравие ее и ребенка: день разрешения принцессы от бремени станет днем твоей свободы.

— Я слушаю вас, — промолвила Луиза, уронив голову на грудь мужа.

— Ты знаешь, — продолжал Сан Феличе, — что, когда наследная принцесса Неаполя рождает на свет сына, она имеет право просить о помиловании трех осужденных, и ей никогда не отказывают.

— Да, знаю.

— Так вот, в тот день, когда наследная принцесса разрешится от бремени, она вместо трех попросит помиловать только одного человека — тебя.

— А если родится девочка? — возразила Луиза.

— Девочка! Девочка! — воскликнул Сан Феличе, которому не приходила в голову такая мысль. — Это невозможно! Бог этого не допустит!

— Допустил же Бог неправый суд надо мною, — сказала Луиза, страдальчески улыбаясь.

— Это испытание! — вскричал кавалер Сан Феличе. — Мы живем в юдоли испытаний.

— Значит, такова ваша единственная надежда? — спросила Луиза.

— Увы, да! — отвечал Сан Феличе. — Но все равно! Смотри (он вытащил из кармана бумагу), вот прошение, составленное герцогом Калабрийским и переписанное рукою его жены; подпиши его, и будем надеяться на Бога.

— Но у меня нет ни пера, ни чернил.

— У меня есть, — отвечал кавалер.

И, вынув из кармана чернильницу, он обмакнул в нее перо. Потом, поддерживая Луизу, подвел ее к окну, чтобы она могла подписать бумагу, пользуясь лунным светом.

Луиза подписала.

— Возьми! — сказал он, поднимая голову. — Оставляю тебе чернила, перо и тетрадь: ты найдешь, куда их спрятать, они могут еще тебе понадобиться.

— Да, да, дайте их мне, мой друг! — подхватила Луиза. — Как же вы добры, как вы обо всем подумали! Но что с вами? Куда вы смотрите?

И верно, сквозь двойную решетку окна кавалер пристально разглядывал видимую отсюда часть порта.

В тридцати или сорока метрах от подножия башни качалась на волнах шхуна капитана Скиннера.

— Божье чудо! — прошептал кавалер. — Я, право, начинаю думать, что именно ему предназначенно спасти тебя.

По палубе вдоль и поперек прохаживался какой-то человек и время от времени так поглядывал на форт, словно пытался взглядом проникнуть сквозь стены.

В этот миг заскрежетал ключ в дверном замке: пробило одиннадцать. Кавалер взял обеими руками голову Луизы, повернул к окну и направил ее взгляд на палубу шхуны.

— Видишь ты этого человека? — тихо спросил он.

— Да, вижу. И что же?

— Так вот, Луиза, это он.

— Кто он? — спросила молодая женщина, вся дрожа.

— Тот, кто спасет тебя, если я не смогу этого сделать. Но я спасу тебя, спасу! — воскликнул он и покрыл глаза ее и лоб горячими поцелуями.

Кавалер бросился вон из камеры. Но как захлопнулась за ним дверь, Луиза уже не слышала.

Вся душа ее сосредоточилась в глазах: она пожирала взглядом человека, который прохаживался по палубе шхуны.

CLXXXVI. МЕЛКИЕ ПРОИСШЕСТВИЯ ВОКРУГ ВЕЛИКИХ СОБЫТИЙ

Кавалер бежал вниз по лестнице так стремительно, словно был день, а не ночь, и, не обращая внимания на главного тюремщика, все твердил: «Я спасу ее, спасу!» Но в коридоре стояла беспросветная тьма, сюда не проникал даже свет луны, озарявшей камеру Луизы, так что кавалер был вынужден остановиться и все же подождать тюремщика с его фонарем.

Тот проводил кавалера до выхода, оказывая ему такое же почтение, как и при его прибытии, поэтому, выйдя во двор, Сан Феличе опустил руку в карман, вынул несколько золотых монет и протянул тюремщику.

Тюремщик с меланхолическим видом принял деньги и покачал головой.

— Друг мой, — сказал кавалер, — я знаю, это очень мало, но я о тебе еще вспомню, будь спокоен, но только при условии, что ты будешь оказывать всяческое внимание бедной женщине, твоей узнице.

— Я не жалуюсь, ваше превосходительство, мне довольно и того, что вы дали! — возразил тюремщик. — Но если бы вы пожелали, вы одним словом сделали бы для меня больше, чем все, что я могу сделать для вас.

— Что же я могу для тебя сделать?

— У меня есть сын, ваше превосходительство, и вот уже целый год я напрасно стараюсь устроить его на должность тюремщика в эту крепость. Если бы он был назначен, я нарочно приставил бы его для услуг к упомянутой даме, а то ведь самому мне недосуг ею заниматься, я же обязан вести общий надзор.

— Лучшего и желать нельзя, — отвечал Сан Феличе, тотчас же сообразивший, какую пользу можно извлечь, снискав такую признательность низшего служащего. — А от кого зависит это назначение?

— От начальника полиции.

— Ты к нему уже обращался?

— Да. Но, понимаете, ваше превосходительство, надо было… (он сделал пальцами движение, будто считал деньги), а я небогат.

— Хорошо. Напиши прошение и пришли мне.

— Ваше превосходительство, — сказал главный тюремщик, вытаскивая из кармана бумагу, — пока вы были в камере у арестованной, я уже составил прошение, подумав, что вы окажете мне такую милость и соблаговолите помочь…

— Да, я займусь этим, друг мой, — сказал кавалер, — и сделаю все, что от меня зависит, чтобы твое желание было исполнено. Если я тебе понадоблюсь, приходи к его высочеству герцогу Калабрийскому и спроси кавалера Сан Феличе.

Положив прошение в карман, кавалер распрощался со своим подопечным, вышел из крепости и направился к площади Четырех кантонов, где, как мы помним, у него была назначена встреча с мнимым американским капитаном.

Тот уже ждал кавалера и, заметив его, торопливо шагнул навстречу.

Они стали расспрашивать друг друга.

Джузеппе Пальмиери рассказал о своем посещении королевской четы, очень довольный оказанным ему приемом, а главное, уверенный теперь, что может спокойно оставаться на выбранной стоянке, то есть в ближайшем соседстве с крепостью.

Кавалер же поделился своим планом спасения Луизы и для верности дал ему прочитать прошение о помиловании, составленное герцогом Калабрийским.

Джузеппе Пальмиери приблизился к лампаде, горевшей перед изображением Мадонны, и начал читать; но по рассеянности кавалер дал ему вместо герцогского ходатайства прошение, написанное главным тюремщиком.

Не такой был человек Джузеппе, чтобы упустить малейшее обстоятельство, могущее оказаться полезным. Он прежде всего заметил адрес будущего тюремщика: «Тонино Монти, улица Салюте, № 7» — и, возвращая прошение кавалеру, сказал:

— Вы ошиблись бумагой.

Кавалер порылся в кармане и действительно обнаружил там ходатайство, взамен которого он дал прошение главного тюремщика.

Джузеппе Пальмиери прочитал вторую бумагу еще внимательнее, чем первую.

— Да, конечно, если у Фердинанда есть сердце, тут может представиться возможность. Но сомневаюсь, чтобы оно у него было, — сказал он и вернул ходатайство кавалеру. — Когда, по вашим расчетам, может произойти разрешение от бремени принцессы?

— Она ожидает родов со дня на день.

— Будем ждать вместе с ней. Но что, если король ей откажет или она родит девочку?

— Тогда вы получите это самое прошение разорванным на куски в знак того, что пришла ваша очередь действовать, поскольку у нас не осталось надежды; либо же одно-единственное слово «Спасена!» скажет вам все. Но обещайте мне, что до тех пор не станете ничего предпринимать.

— Обещаю, но позвольте мне выяснить, в какой стороне крепости находится камера узницы?

Кавалер схватил собеседника за руку и сжал ее с лихорадочной энергией.

— Молодость всесильна в глазах Господа, — сказал он. — Ее окно выходит прямо на шхуну «Ранер».

И он поспешно удалился, закрывая лицо плащом.

Кавалер и на этот раз не ошибся: симпатические флюиды молодости пересеклись с магнетическими токами влюбленных. Едва Сан Феличе покинул камеру Луизы, указав ей на человека, задумчиво гулявшего по палубе шхуны в полукабельтове от подножия крепости, как Сальвато — ибо то был он собственной персоной — почудилось, будто , ночной бриз доносит к нему его имя.

Он поднял голову, ничего не увидел и подумал, что ошибся.

Но ухо его вторично уловило тот же звук.

Тогда он сосредоточил взгляд на темном отверстии, которое вырисовывалось на серой стене, и смутно различил, как чья-то рука машет платком из-за прутьев решетки.

Из груди его вырвался крик в ответ на зов сердца узницы, и на волнах ветра затрепетали три слога: «Лу-и-за!»

Рука выронила платок, он проплыл в воздухе и опустился у самой стены. Сальвато из осторожности с минуту подождал, огляделся вокруг, чтобы убедиться, что никто не видел происшедшего, потом, ничего не говоря экипажу шхуны, спустил на воду ялик и, подражая движениям рыбака, тянущего лесу, стал приближаться к песчаному краю берега.

Между водой и стеной было метров двенадцать, и по счастливой случайности часового здесь не оказалось.

Сальвато причалил к берегу, одним прыжком очутился у стены, подобрал платок и вернулся в лодку.

Едва он сел на свое место, как послышались шаги патрульных; тогда он спрятал платок на груди и, вместо того чтобы грести прочь от набережной, что могло бы вызвать подозрения, остался на месте и начал водить лесой сверху вниз, как это делают со снастью в несколько крючков.

Патруль показался из-за башни, от солдат отделился сержант и подошел к лодке.

— Что ты тут делаешь? — спросил он у Сальвато, одетого простым матросом.

Тот заставил повторить вопрос, словно не понял его, а потом ответил с резким английским акцентом:

— Разве вы не видите? Ужу рыбу.

Хоть сицилийцы и ненавидели англичан, все же присутствие Нельсона обязывало проявлять к ним определенное уважение, какое они не оказывали лицам других наций. Начальник патрульного отряда сказал:

— Здесь приставать к набережной запрещено, в порту и без того достаточно места для рыбной ловли. Отваливай, друг!

Сальвато что-то недовольно проворчал, вытащил лесу, на которой, по счастью, повис кальмар, и стал грести к шхуне.

— Ладно, теперь ему будет чем заменить солонину! — сказал сержант, возвращаясь к патрулю.

И, очень довольный своей шуткой, он на минуту вошел под глубокий свод, осмотрел его, вынырнул снова и продолжал свой ночной обход вдоль наружных стен крепости.

А Сальвато тем временем был уже на шхуне. Он спустился в каюту и поцеловал платок, помеченный буквами Л, Си Ф.

Один уголок был завязан.

Он быстро пощупал узелок и ощутил под пальцами бумагу.

На ней было написано:

«Я тебя узнала, я тебя вижу, я тебя люблю! Это первая минута радости с тех пор, как я тебя покинула.

Боже мой, прости меня, если я надеюсь на тебя лишь потому, что надеюсь на него!

Твоя Луиза».

Сальвато вышел на палубу, и глаза его сейчас же обратились к окну в стене крепости.

На темных прутьях по-прежнему виднелась белая рука.

Сальвато помахал платком, поцеловал его и снова уловил свое имя, донесенное ночным бризом.

Но было бы опрометчиво продолжать этот обмен знаками в такую светлую ночь, и Сальвато сел, замерев в неподвижности; однако глаза его, привыкшие к полумраку, по-прежнему различали белое видение, к которому неосторожная рука более не манила его.

Несколько мгновений спустя послышались всплески двух пар весел, сквозь лабиринт судов, заполнявших порт, проскользнула лодка и остановилась у маленького трапа шхуны.

То возвращался Джузеппе Пальмиери.

— Добрая весть! — крикнул по-английски Сальвато, обнимая отца. — Она здесь, здесь, за этим окном! Вот ее платок и письмо!

Джузеппе Пальмиери улыбнулся неизъяснимой улыбкой и прошептал:

— Бедный кавалер! Ты был прав, когда говорил: «Молодость всесильна в глазах Господа».

CLXXXVII. РОЖДЕНИЕ НАСЛЕДНОГО ПРИНЦА

Через несколько дней после рассказанных нами событий король в сопровождении своего пса Юпитера стрелял перепелов в садах Багерии и на северных склонах холмов, поднимающихся на некотором расстоянии от морского побережья.

С ним было еще два ярых любителя такого рода развлечений: сэр Уильям Гамильтон и президент Кардилло, как и он, превосходных стрелков.

Охота была великолепная: стоял как раз сезон осеннего перелета перепелов.

Как знает каждый охотник, перепела совершают два перелета в год. Первый в апреле — мае, когда они летят с юга на север, в это время они тощие и невкусные. Во время второго перелета, в сентябре — октябре, они жирные и сочные, особенно в Сицилии, где птицы в первый раз отдыхают по пути в Африку.

Итак, король Фердинанд забавлялся не как король (нам хорошо известно, что быть королем для него отнюдь не всегда оказывалось забавно), а как охотник, купающийся в изобилии дичи.

Он сбил полусотней выстрелов полсотни птиц и предложил побиться об заклад, что таким же образом дойдет до сотни.

Но вдруг показался всадник, скачущий во весь опор на звуки выстрелов. Круто осадив коня шагах в пятистах от охотников, он привстал на стременах, чтобы лучше разглядеть, где находится король, и, узнав Фердинанда, направился прямо к нему.

То был нарочный от герцога Калабрийского, посланный к королю с известием, что у герцогини начались схватки; герцог просил отца, в согласии с придворным этикетом, присутствовать при разрешении его супруги от бремени.

— Хорошо! — сказал король. — Так ты говоришь, схватки только что начались?

— Да, государь.

— В таком случае у меня есть в запасе еще целый час, а то и два. Антонио Виллари при ней?

— Да, государь, и с ним еще два врача.

— Тогда, сам видишь, мне там делать нечего. Тубо, Юпитер! Я подстрелю еще несколько перепелов. Возвращайся в Палермо и скажи принцу, что я сейчас прибуду.

И он поспешил к Юпитеру; тот, послушный приказу, замер в такой неподвижной стойке, как будто окаменел.

Взлетел перепел, и король его сбил.

— Пятьдесят один, Кардилло, — сказал он.

— Черт возьми, — с досадой возразил президент, настрелявший только три десятка птиц. — С такой собакой, как у вас, это дело нехитрое. Даже не знаю, зачем ваше величество понапрасну жжет порох и тратит дробь. На вашем бы месте я брал дичь просто руками.

Тем временем слуга, сопровождавший короля, передал ему другое ружье, заряженное.

— В чем дело? — сказал король нарочному. — Ты еще здесь?

— Я жду, не будет ли у вашего величества каких-либо приказаний.

— Скажи моему сыну, что я подстрелил пятьдесят первого перепела, а Кардилло только тридцатого.

Нарочный понесся вскачь, и охота продолжалась. За час король подстрелил еще двадцать пять перепелов.

Он менял ружье на вновь заряженное, когда увидел, что во весь опор возвращается тот же гонец.

— Ну что? — закричал король. — Ты хочешь сказать, что герцогиня уже родила?

— Нет, государь, я прискакал, чтобы сообщить вашему величеству, что она очень страдает.

— А чего она хочет от меня?

— Вашему величеству известно, что при подобных обстоятельствах ваше присутствие предписывается церемониалом.

— Хотел бы я знать, какой идиот выдумал этот церемониал.

— В чем дело? — спросил президент.

— Видно, там у нее что-то не получается, — ответил Фердинанд.

— И что, нам среди белого дня придется бросить охоту? Впрочем, если вашему величеству угодно, бросайте. Я остаюсь: вернусь только тогда, когда получу свою сотню штук.

— А, мне пришла хорошая мысль, — сказал Фердинанд. — Скачи быстрее в Палермо и вели звонить во все колокола.

— И я могу сказать его королевскому высочеству?..

— Можешь ему сказать, что я еду следом за тобой. Ты видел наших лошадей?

— Они у ворот Багерии, государь.

— Ладно, по пути скажи конюхам, пусть подведут их поближе.

Гонец галопом поскакал назад.

Через четверть часа в Палермо затрезвонили все колокола.

— Ну вот, — сказал король. — Это должно ей помочь.

И Фердинанд продолжал охоту.

Без единого промаха подстрелил он уже девяностого перепела.

— Хотите, Кардилло, побиться об заклад, что я без промаха дойду до сотни?

— Не стоит труда.

— Почему?

— Потому что возвращается гонец.

— Дьявольщина! — проворчал Фердинанд. — Тубо, Юпитер! Пока что подстрелю девяносто первого.

Перепел взлетел, и король подстрелил его. Когда он обернулся, гонец был рядом.

— Ну, как? — спросил король. — Помогли колокола?

— Нет, государь, врачи обеспокоены.

— Врачи обеспокоены! — повторил Фердинанд, почесывая за ухом. — Выходит, дело серьезное?

— Весьма серьезное, государь.

— В таком случае пусть выставят святые дары.

— Осмеливаюсь доложить вашему величеству, врачи говорят, что ваше присутствие настоятельно необходимо.

— Настоятельно! Настоятельно! — нетерпеливо буркнул Фердинанд. — Я не могу сделать больше, чем делает Господь Бог!

— Государь, вот лошадь вашего величества.

— Вижу, вижу, черт побери! Поезжай с Богом, дружок, поезжай, а если не помогут святые дары, я приеду сам.

И он вполголоса добавил:

— Разумеется, когда убью своих сто перепелов. Через четверть часа король и в самом деле настрелял недостающих. Сэр Уильям ненамного от него отстал, он подстрелил восемьдесят семь птиц. Президент Кардилло убил на десяток меньше, чем сэр Уильям, и на двадцать три меньше, чем король, поэтому он был в ярости.

Колокола трезвонили вовсю, и это доказывало, что ничего нового пока не произошло.

— Alia malora! [78] — промолвил, вздохнув, король. — Похоже, она заупрямилась и не хочет кончать дело, пока меня не будет на месте. Что ж, поедем. Верно говорят: «Чего хочет женщина, того хочет и Бог».

И, вскочив на коня, он бросил остальным двум охотникам:

— Вы вольны достреливать до сотни, а я возвращаюсь в Палермо.

— В таком случае, — отозвался сэр Уильям, — я следую за вашим величеством. Долг обязывает меня не покидать вас в такую минуту.

— Хорошо, отправляйтесь, — сказал Кардилло. — А я остаюсь.

Король и сэр Уильям пустили коней галопом. Когда они въезжали в город, колокольный звон прекратился.

— А-а, — сказал король, — сдается мне, что дело сделано. Осталось узнать, мальчик это или девочка.

Они проследовали мимо церкви: все свечи были зажжены, на алтаре выставлены святые дары, церковь битком набита богомольцами.

Вдруг послышался треск петард и в воздух взвились ракеты.

— Славно! — воскликнул король. — Это добрый знак.

В это же мгновение Фердинанд заметил вдалеке знакомого гонца; тот на скаку махал в воздухе шляпой и кричал: «Да здравствует король!» За ним и впереди него бежала целая толпа. Казалось чудом, что он никого не задавил.

Едва заметив Фердинанда, он еще издали крикнул:

— Принц, ваше величество! Принц!

— Вот видите, — обратился король к сэру Уильяму. — Будь я там, ничего бы не прибавилось.

Под народные клики Фердинанд прибыл во дворец.

Там царила всеобщая радость, и короля поджидали с нетерпением.

Герцог и герцогиня Калабрийские приняли близко к сердцу дело синьоры Сан Феличе не ради нее самой — они едва были с нею знакомы, — а ради ее мужа.

Бедный кавалер был ни жив ни мертв от волнения, словно речь шла о его собственной судьбе, и на коленях молился в комнате, примыкавшей к спальне родильницы.

Он достаточно знал короля и понимал, что имеет довольно оснований для страха и мало для надежды.

Молодая мать лежала в постели. Она нисколько не сомневалась в успехе своей просьбы: кто мог бы отказать в чем бы то ни было этому прекрасному ребенку, которого она в таких муках только что произвела на свет? Это было бы кощунством!

Разве не станет этот младенец в один прекрасный день королем? Разве не будет доброй приметой, если он войдет в жизнь через врата милосердия, лепеча слово: «Пощады!»

Поскольку дед не присутствовал при рождении принца, того успели к прибытию короля обмыть и одеть в великолепное кружевное платьице. У него были белокурые волосики — наследственный признак австрийской династии, удивленные голубые глаза, глядевшие невидящим взором, кожа свежая, как лепесток розы, белая, как атлас.

Мать положила его возле себя и неустанно целовала. В складки платьица, надетого поверх королевских пелен, она вложила прошение о помиловании несчастной Сан Феличе.

Крики «Да здравствует король!» слышались на улице все ближе к сенатскому дворцу.

Герцог побледнел: он так боялся отца, что ему чудилось, будто он повинен чуть ли не в оскорблении королевского величества.

Герцогиня оказалась более мужественной.

— О Франческо, — сказала она, — не можем же мы покинуть на произвол судьбы эту женщину!

Кавалер Сан Феличе услышал эти слова и, отворив дверь алькова, показал свое бледное и встревоженное лицо.

— Ах, мой принц! — произнес он с укором.

— Я обещал и сдержу слово, — ответил Франческо. — Я слышу шаги короля; не показывайся или ты все погубишь.

Сан Феличе прикрыл дверь смежной комнаты в тот самый миг, когда король отворял дверь спальни.

— Ну вот, ну вот, — заговорил он, входя, — все кончилось, притом наилучшим образом, благодарение Богу! Поздравляю тебя, Франческо.

— А меня, государь? — спросила родильница.

— А вас я поздравлю, когда увижу ребенка.

— Государь, вы знаете, что я имею право просить о трех милостях, раз я дала престолу наследника?

— Если это славный малец, вы их получите.

— Ах, государь, он ангелочек!

И, взяв ребенка на руки, она протянула его королю.

— Ого, клянусь честью, я и сам не смог бы сработать лучше, хоть я и мастер на такие дела! — сказал король, взяв у нее младенца и повернувшись к сыну.

На секунду воцарилась тишина, присутствующие затаили дыхание, у всех замерло сердце.

Ждали, когда же король увидит прошение.

— А это что? Что у него под мышкой?

— Государь, — сказала Мария Клементина, — вместо трех милостей, положенных наследной принцессе, давшей наследника короне, я прошу только об одной.

Голос ее так дрожал, когда она произносила эти слова, что король взглянул на нее с удивлением.

— Черт побери, милая дочь! — сказал он. — Похоже, что ваше желание трудно исполнить!

И, переложив ребенка в согнутую левую руку, он правой взял бумагу, медленно развернул ее, переводя глаза с побелевшего принца Франческо на откинувшуюся на подушки принцессу Марию Клементину, и начал читать.

Но с первых же слов он нахмурил брови, лицо его приняло зловещее выражение.

— О! — воскликнул он, не дав себе труда перевернуть страницу. — Если вы об этом хотели меня просить, вы, сударь мой сын, и вы, сударыня моя невестка, то, значит, вы напрасно теряли время. Эта женщина приговорена к смерти, и она умрет.

— Государь! — пролепетал принц.

— Если бы даже сам Бог пожелал ее спасти, я пошел бы против Бога!

— Государь! Ради этого ребенка!

— Держите! — закричал король. — Забирайте вашего ребенка! Возвращаю вам его!

И, грубо бросив новорожденного на кровать, он вышел из спальной, крича:

— Никогда! Никогда!

Принцесса Мария Клементина с рыданием схватила в объятия плачущего младенца.

— Ах, бедное невинное дитя! — проговорила она. — Это принесет тебе несчастье…

Принц упал на стул, не в силах вымолвить ни слова. Кавалер Сан Феличе толкнул дверь кабинета и, бледный как смерть, подобрал с пола прошение.

— О мой друг! — сказал принц, протягивая ему руку. — Ты видишь, мы не виноваты.

Но тот, казалось, ничего не видел и не слышал, он пошел прочь из спальни, разрывая в клочья прошение и твердя:

— Этот человек и вправду чудовище!

CLXXXVIII. ТОНИНО МОНТИ

В те самые минуты, когда разъяренный король ринулся прочь из спальни наследной принцессы, а за ним Сан Феличе, разрывая в клочья прошение, капитан Скиннер обсуждал с высоким красивым малым лет двадцати пяти условия, на которых тот предлагал себя в качестве члена судовой команды.

Мы говорим «предлагал себя», но можно было бы выразиться точнее. Накануне один из лучших матросов, исполнявших на шхуне обязанности боцмана, уроженец Палермо, получил от капитана приказ завербовать несколько человек для пополнения экипажа. На улице Салюте у дверей дома № 7 он увидел крепкого молодого человека в рыбацком берете и засученных выше колен штанах, открывавших сильные и вместе с тем изящные икры.

Остановившись перед ним, боцман с минуту внимательно и упорно разглядывал молодого рыбака, так что тот наконец спросил на сицилийском наречии:

— Чего тебе от меня надо?

— Ничего, — отвечал на том же наречии боцман. — Гляжу я на тебя, а в душе думаю, что это просто срам.

— Что срам?

— Да то, что такому красивому и сильному парню, как ты, вместо того чтоб быть славным матросом, суждено быть плохим тюремщиком.

— Кто тебе сказал? — спросил молодой человек.

— Какая разница, раз уж я знаю? Молодой человек пожал плечами.

— Что поделаешь! — сказал он. — Рыбацким ремеслом не прокормишься, а должность тюремщика приносит два карлино в день.

— Подумаешь! Два карлино в день! — щелкнув пальцами, возразил боцман. — Разве это плата за такое скверное ремесло! Я вот служу на корабле, так у нас два карлино получают юнги, молодые матросы — четыре, а матросы все восемь!

— Ты зарабатываешь восемь карлино в день? Ты?! — вскричал молодой рыбак.

— Я-то зарабатываю двадцать, ведь я боцман.

— Проклятье! Какую же торговлю ведет твой капитан, что он платит своим людям такие деньги?

— Он никакой торговли не ведет, он плавает для своего удовольствия.

— Выходит, он богатый?

— Миллионер.

— Хорошее дело. Еще лучше, чем быть матросом и получать восемь карлино.

— А быть матросом лучше, чем быть тюремщиком и получать два карлино.

— Я ничего не говорю. Это мой отец вбил себе в голову — непременно хочет, чтобы я унаследовал его должность главного тюремщика.

— А сколько же платят ему?

— Шесть карлино в день. Боцман расхохотался.

— Вот уж истинно великое богатство тебя ожидает! И что же, ты решился?

— Да нет у меня к этому никакого призвания! Однако, — прибавил он со свойственной жителям юга беззаботностью, — надо же чем-нибудь заниматься.

— Не так уж приятно подниматься среди ночи, делать обход по коридорам, заглядывать в темницы и смотреть, как плачут бедные узники!

— Да чего там, к этому привыкаешь. Люди везде плачут, куда ни погляди!

— А, вижу, в чем дело, — сказал боцман. — Ты влюблен и не хочешь покидать Палермо.

— Влюблен? У меня за всю жизнь было две любовницы, и одна бросила меня ради английского офицера, а другая — ради каноника из церкви святой Розалии.

— Значит, ты свободен как ветер?

— Как ветер, это точно И уже три года жду, а меня все не назначают тюремщиком, так что, если ты можешь предложить хорошее место, предлагай.

— Хорошее место?.. У меня есть только место матроса на борту моего судна.

— А как называется твое судно?

— «Ранер».

— Вот оно что? Вы, значит, из американского экипажа?

— А в чем дело, ты имеешь что-нибудь против американцев?

— Они еретики.

— Наши матросы такие же католики, как и мы с тобой.

— И ты берешься меня устроить?

— Я поговорю с капитаном.

— И мне будут платить восемь карлино, как всем другим?

— А как же!

— А что, у вас люди на хлебе сидят или их кормят?

— Кормят.

— Прилично?

— Утром кофе и стаканчик рома; в полдень суп, кусок жареной баранины или говядины, рыба, если попадется на крючок, а вечером макароны.

— Хотел бы я на это поглядеть!

— Дело за тобой. Сейчас половина двенадцатого, обед в полдень. Я тебя приглашаю поесть с нами.

— А как же капитан?

— Капитан? Да он в твою сторону и не поглядит!

— Согласен, черт побери, — сказал молодой человек. — Я как раз собирался пообедать куском baccala [79].

— Фу! — фыркнул боцман. — Такой гадости у нас и корабельный пес есть не станет!

— Мадонна! — воскликнул молодой рыбак. — В таком случае немало найдется христиан, которые рады были бы стать корабельными псами на твоей шхуне!

И, взяв под руку боцмана, он отправился вместе с ним вдоль по набережной к Маране.

Там у дебаркадера качался ялик. Охранял его только один матрос, но боцман засвистел в свою дудку, и сейчас же прибежали трое других, вскочили в лодку, а за ними боцман с молодым рыбаком.

— На «Ранер»! Живей! — приказал на плохом английском боцман, садясь за руль.

Матросы налегли на весла, и легкое суденышко заскользило по воде.

Спустя десять минут оно причалило к трапу левого борта «Ранера».

Боцман сказал правду. Ни капитан, ни его помощник, казалось, даже не заметили, что на борт ступил посторонний человек. Все уселись за стол, и так как рыбы наловили много, один из матросов, провансалец родом, приготовил буйабес; трапеза оказалась еще лучше, чем обещал боцман.

Мы должны признаться, что три блюда, последовавшие одно за другим и орошенные полбутылкой калабрийского вина, оказали благоприятное воздействие на расположение духа молодого гостя.

За десертом на палубе показался капитан в сопровождении помощника и, гуляя, приблизился к носовой части маленького судна. Матросы встали, но капитан подал знак, чтобы все снова сели за стол.

— Прошу прощения, капитан, — обратился к нему боцман, — у меня есть к вам одна просьба.

— Чего ты хочешь? Говори, Джованни, — сказал, улыбаясь, капитан Скиннер.

— Не я хочу, капитан, а один мой земляк, которого я подцепил на палермской улице и пригласил с нами пообедать.

— Вот как! И где же он, твой земляк?

— Он здесь, капитан.

— О чем он просит?

— О большой милости, капитан.

— Какой?

— Позвольте ему выпить за ваше здоровье.

— Решено, — сказал капитан. — Мне это пойдет на пользу.

— Ура капитану! — дружно закричали матросы. Скиннер приветственно кивнул.

— Как зовут твоего земляка? — спросил он.

— Ей-Богу, не знаю, — отвечал Джованни.

— Меня зовут вашим покорным слугой, ваша милость, — отозвался молодой человек, — и я бы очень хотел, чтобы вы звались моим хозяином.

— О-о! Да ты остер, малый!

— Вы так думаете, ваша милость?

— Уверен, — отвечал капитан.

— А ведь никто этого не замечал с тех самых пор, как матушка говорила мне это в бытность мою сосунком.

— Но у тебя все-таки есть и другое имя, кроме имени моего покорного слуги?

— Целых два, ваша милость.

— Какие же?

— Тонино Монти.

— Постой, постой, — проговорил капитан, словно пытаясь что-то вспомнить. — Кажется, я тебя знаю.

Молодой человек с сомнением покачал головой.

— Это было бы удивительно.

— Дай-ка припомнить… Ну, конечно! Не сын ли ты главного тюремщика в Кастелламмаре?

— Ей-Богу, правда! Ну, вы, должно быть, колдун, раз смогли угадать…

— Я не колдун, зато я приятель кое-кого, кто для тебя хлопочет о должности тюремщика. Я друг кавалера Сан Феличе.

— Который, разумеется, ничего для меня не выхлопочет.

— Вот тебе и раз! Почему же не выхлопочет? Кавалер ведь не только библиотекарь герцога Калабрийского, он его друг.

— Да, но он муж арестантки, о которой так заботится его величество, что она только чудом еще жива. Если бы у кавалера был влиятельный покровитель, он прежде всего спас бы жизнь своей жене.

— Именно потому, что ему отказали или откажут в большой милости, при дворе рады будут оказать ему ничтожную услугу.

— Пусть бы Господь Бог вас не услышал!

— Это почему же?

— Потому что меня больше устроило бы служить вам, чем королю Фердинанду.

— Ну, знаешь, — сказал, смеясь, капитан Скиннер, — я не хочу с ним соперничать!

— О капитан, вы не будете с ним соперничать, я подаю в отставку еще до назначения.

— Возьмите его, капитан, — вступил Джованни. — Тонино — славный малый. Он с самого детства рыбачит, значит, из него выйдет добрый матрос. Я за него в ответе. Мы все будем рады, если увидим его матросом.

— Да! Да! Да! — загалдели матросы. — Верно!

— Капитан, — сказал Тонино, приложив руку к сердцу, — даю честное слово сицилийца, если ваша милость согласится на мою просьбу, вы будете мною довольны.

— Пожалуй, приятель, — отвечал капитан, — я готов, потому что ты, как мне кажется, добрый малый. Но я не хочу, чтобы люди говорили, будто я вербовщик и нанял тебя в пьяном виде. Развлекайся с товарищами сколько тебе угодно, но вечером отправляйся домой. Поразмысли хорошенько за ночь и за завтрашний день, а если к вечеру не передумаешь, возвращайся; тогда и договоримся.

— Да здравствует капитан! — воскликнул Тонино.

— Да здравствует капитан! — повторил весь экипаж.

— Вот вам четыре пиастра, — продолжал Скиннер. — Отправляйтесь на берег, пропейте их, проешьте, это меня не касается. Но чтобы к вечеру все были на месте и чтобы не было видно и следа выпитого. Идите.

— А как же шхуна, капитан? — спросил Джованни.

— Оставь двух вахтенных.

— Да ведь никто не захочет оставаться, капитан!

— Киньте жребий, и те, кто вытянет, получат в утешение по пиастру на брата.

Кинули жребий, и два матроса, кому он выпал, получили по пиастру.

К девяти часам вечера все вернулись на борт, как велел капитан, только слегка навеселе.

Капитан произвел смотр экипажу, как делал, по обыкновению, каждый вечер, потом подал знак Джованни следовать за ним в капитанскую каюту.

Через десять минут на борту «Ранера» все, кроме двух вахтенных, крепко спали.

Джованни проскользнул в капитанскую каюту, где его ожидали Скиннер с помощником капитана. Оба, казалось, горели нетерпением.

— Ну, как? — спросил Скиннер.

— Он наш, капитан.

— Ты уверен?

— Так уверен, будто уже видел его в списке экипажа.

— И ты думаешь, что завтра?..

— Завтра в шесть часов вечера он подпишет, это так же верно, как то, что меня зовут Джованни Каприоло.

— Дай Бог! — пробормотал капитанский помощник. — Значит, половина дела будет сделана.

И действительно, на следующий день, как обещал Джованни и как уже было сказано в первых строках этой главы, поспорив для видимости о сумме жалованья, которая по его особому требованию была внесена в договор, Тонино Монти, холостой, совершеннолетний, завербовался на три года матросом на судно «Ранер» и получил вперед деньги за три месяца, готовый нести полную ответственность перед законом, в случае если не сдержит своего слова.

CLXXXIX. ГЛАВНЫЙ ТЮРЕМЩИК

Не успел новичок — с некоторым трудом, но все же разборчиво — подписать договор о найме, как в каюту вошел матрос, держа конверт с бумагами, которые доставил посланный от кавалера Сан Феличе; матросу строго-настрого велено было передать их капитану Скиннеру из рук в руки.

Уже с полудня по городу пошел слух, что у герцогини Калабрийской начались родовые схватки. Хозяева шхуны были слишком заинтересованы в этом событии и потому были поставлены в курс дела одними из первых; скоро по колокольному звону и выставлению святых даров они догадались, какие страхи переживает двор; наконец петарды и фейерверк дали им знать о счастливом исходе дела, в некотором роде связанного с судьбой узницы.

Поэтому капитан Скиннер сразу понял, что в конверте содержится — каково бы оно ни было — решение короля.

Он сделал знак Сальвато, и тот, взглянув на договор, сказал Тонино, что все правильно, взял документ и спрятал его в кармане.

Тонино, в восторге от того, что наконец-то стал законным членом судовой команды, побежал на палубу.

Оставшись одни, Сальвато и его отец поспешили вскрыть конверт: там лежало прошение Луизы, разорванное на восемь или десять кусков.

Как мы знаем, это означало: «Король оказался безжалостным».

Но, кроме клочков прошения, в конверте оказались две другие, целые бумаги.

Сальвато развернул первую, исписанную почерком кавалера.

Там содержалось следующее:

«Яуже собирался отправить вам разорванное прошение без всяких объяснений: как мы и договорились, это должно было означать, что принцесса потерпела неудачу и нам тоже не на что надеяться; но тут как раз начальник полиции удовлетворил мое ходатайство о назначении Тонино Монти на должность помощника тюремщика. Открывает ли это нам путь к спасению? Не знаю и даже не пытаюсь понять, потому что совсем потерял голову; однако вы люди находчивые, наделенные воображением, у вас есть средства устроить побег, каких нет у меня, есть исполнители, каких я не имею и не мог бы найти. Ищите, думайте, изобретайте, если надо, совершите что-то безумное, невозможное — но спасите ее!

Я могу только ее оплакивать.

Прилагаю приказ о назначении Тонино Монти».

Весть была ужасной. Но ни Сальвато, ни его отец ни минуты не рассчитывали на королевское милосердие. Поэтому разочарование на этот счет не было для них столь страшным ударом, как для кавалера Сан Феличе.

Они переглянулись печально, но без отчаяния. Больше того, им показалось, что назначение Тонино Монти вознаграждает за неудачу, о которой гласило разорванное прошение.

Как мы видели, они тоже возлагали надежду на это обстоятельство и на всякий случай приняли меры, заполучив Тонино.

Их планы пока что были весьма неопределенными, или, вернее, у них еще не было вообще никаких планов. Они держались начеку, навострив глаза и уши, приготовив руки, чтобы не упустить счастливый случай, если он вдруг представится. В том обстоятельстве, что удалось заманить Тонино, брезжил, как им казалось, какой-то свет, который усилился, когда стало известно о его новом назначении. И при этом едва брезжущем свете они пытались найти некое воплощение своей зыбкой, до той минуты ускользавшей мечты.

Было семь часов вечера. В восемь они, казалось, приняли какое-то решение, ибо всему экипажу было сказано, что послезавтра ближе к вечеру шхуна снимается с якоря.

Тонино получил разрешение в течение этого вечера или следующего дня пойти попрощаться с отцом. Но он заявил, что боится отцовского гнева и не только не хочет идти прощаться, но даже спрятался бы в трюме, если бы заметил, как тот направляется к шхуне.

Похоже, Сальвато и его отца этот страх вполне устраивал: они обменялись знаком, выражавшим удовлетворение.

А теперь мы изложим все события по порядку, строго придерживаясь фактов и не пытаясь их толковать.

На другой день в пять часов вечера, при пасмурной погоде и затянутом тучами небе, шхуна «Ранер» начала готовиться к поднятию якоря.

Во время этой операции, то ли по неумелости экипажа, то ли из-за повреждения цепи, одно кольцо сломалось, и якорь остался на дне.

Такие случаи бывают, и если якорь лежит не на слишком большой глубине, дело, с которым не справится судовой ворот, выполняют ныряльщики.

Несмотря на неприятность с якорем, приготовления к отплытию не прекратились; но, поскольку якорь лежал на глубине всего трех саженей, условились, что для его поднятия останется лодка с боцманом Джованни и восемью матросами, а шхуна будет их ждать, курсируя у выхода из порта.

Чтобы лодка могла найти шхуну в безлунную ночь, на борту должны были зажечь три разноцветных огня.

Около восьми часов вечера шхуна отделилась от стоявших в порту судов и начала курсировать вдоль берега в условленном месте, а восемь матросов, которые были нужны на шхуне для приготовления к отплытию и выходу из порта, возвратились в лодке обратно, чтобы вытянуть со дна якорь.

В этот самый час главный тюремщик Кастелламмаре Риккардо Монти вышел из тюрьмы, сказав коменданту, что получил письмо от сына с сообщением о его назначении помощником тюремщика в соответствии с горячим желанием отца и теперь надо уладить кое-какие формальности с полицией, а потом, между девятью и десятью часами, они вместе вернутся в крепость.

Вероятно, Тонино написал это письмо по совету какого-нибудь товарища, чтобы отвлечь внимание отца от движений шхуны, ведь тому могли рассказать, что сын на нее нанялся.

Встреча была назначена в одной из маленьких таверн на Марине. Риккардо Монти, ничего не подозревая, зашел туда и спросил Тонино Монти. Ему указали коридор, ведущий в залу, где, как уверили тюремщика, его сын пил с тремя или четырьмя товарищами.

Но едва он вошел в эту залу и тщетно стал искать глазами того, кто назначил ему встречу, как четверо мужчин схватили его сзади, связали руки, заткнули ему рот и уложили на кровать, заверив, что утром он будет свободен и ему не причинят никакого зла, если он не попытается бежать.

Единственное совершенное над ним насилие, потребовавшее некоторой борьбы, а главное, угроз, состояло в том, что у него отобрали висевшие на поясе ключи, при помощи которых он входил в камеры к заключенным.

Эта связка ключей была передана кому-то, ожидавшему за полуотворенной дверью.

Полчаса спустя молодой человек, по росту и возрасту похожий на Тонино, постучал в ворота крепости и заявил, что от имени отца ему надо поговорить с комендантом.

Комендант приказал ввести его.

Молодой человек рассказал, что Риккардо Монти, проходя по улице Толедо, где народ праздновал рождение наследного принца, был ранен взорвавшейся петардой и препровожден в госпиталь Пилигримов.

Раненый сейчас же призвал к себе сына, передал ему ключи и велел немедленно отправляться к его милости коменданту, предупрежденному о назначении, предъявить свое свидетельство и заменить отца на его посту вплоть до выздоровления, которое не заставит долго себя ждать.

Комендант прочитал свидетельство нового помощника тюремщика; оно было в полном порядке. В происшествии с Риккардо Монти не было ничего удивительного, такого рода несчастные случаи сопровождали каждый праздник. И ведь тюремщик предупредил его, что идет за сыном. Поэтому у коменданта не возникло никаких подозрений; он велел мнимому Монти временно оставить у себя отцовские ключи, ознакомиться со своими обязанностями и приступать к их исполнению.

Новый тюремщик бережно положил в карман свое свидетельство, взял со стола предъявленные коменданту ключи, снова привязал их к поясу и вышел.

Смотритель, которому сообщили о распоряжении коменданта, стал водить новичка из коридора в коридор, показывая ему обитаемые камеры.

Их было девять.

Проходя мимо камеры Сан Феличе, он на минуту задержался, чтобы объяснить, какая это важная заключенная: три раза в день и два раза в течение ночи — в девять вечера и в три после полуночи — следовало входить к ней в камеру и удостоверяться, что она на месте.

Как раз в этот день поступил новый приказ удвоить бдительность внутренней и внешней охраны.

Закончив обход, смотритель показал новичку комнату стражи. Тюремщик, которому доверена была эта часть крепости, обязан был оставаться тут на всю ночь напролет. Для сна ему были отведены четыре дневных часа.

Если ему становилось скучно сидеть в караульном помещении или если он боялся заснуть, он мог прогуливаться по коридорам.

Когда смотритель расстался с новым тюремщиком, посоветовав ему соблюдать бдительность и аккуратность, была половина двенадцатого; новичок обещал, что постарается сделать на новом месте больше, чем от него ожидают.

И верно, увидев его перед дверью караульного помещения, выходящей в первый коридор у подножия лестницы № 1, как он стоит там с широко открытыми глазами, чутко прислушиваясь к каждому звуку, всякий сказал бы, что он добросовестно держит слово.

Он стоял неподвижно до тех пор, пока в крепости не затихли последние шаги стражи.

Пробило полночь.

CXC. ПАТРУЛЬ

Едва прозвучал двенадцатый удар, как новый тюремщик, которого до сих пор можно было принять за статую Ожидания, вдруг ожил и, словно движимый внезапным решением, не спеша, но и не задерживаясь, взошел вверх по лестнице. Если бы кто-нибудь услышал его шаги, если бы его заметили, если бы ему стали задавать вопросы, он мог бы ответить: «Пока здесь нет моего отца, мне велено сторожить тюрьму, и я сторожу».

Но в крепости все спало: никто его не видел, никто его не слышал, никто не задавал ему вопросов.

Достигнув третьего этажа, он прошел через весь коридор до самого конца и повернул обратно, но теперь он шел осторожнее, заглушая шаги, затаив дыхание и прислушиваясь.

Внезапно он остановился перед дверью камеры Сан Феличе.

В руке он держал наготове ключ от этой камеры. Он вставил ключ в замочную скважину и повернул его с такой осторожностью, что едва можно было уловить лязг железа, прикоснувшегося к железу. Дверь отворилась.

На этот раз ночь была темная, ветер свистел в прутьях оконной решетки, и само окно невозможно было различить во мраке.

Молодой человек ступил вперед, сдерживая дыхание.

Глаза его тщетно искали узницу, он шепнул:

— Луиза!..

Его ухо уловило чуть слышный ответ: «Сальвато!» — и в тот же миг чьи-то руки обвили его шею, чьи-то уста прижались к его устам.

Радостный шепот смешивался с пламенным дыханием. В первый раз после суда, а значит, после разлуки, Сальвато и Луиза сжимали друг друга в объятиях.

Вероятно, Сальвато еще днем знаками предупредил Луизу о своем приходе, чтобы она не испугалась и не вскрикнула от неожиданности. Вот почему, полная надежды и тревоги, она ждала, пока Сальвато окликнет ее, и только потом откликнулась сама.

Их сердца, столь глубоко преданные друг другу, сблизились, и молодые люди замерли в молчаливом экстазе.

Первым очнулся Сальвато.

— Луиза, любимая, нельзя терять ни секунды: настал роковой час, он решит нашу участь. Я говорил тебе: «Будь спокойна и терпелива, мы умрем вместе или будем вместе жить». Ты надеялась на меня, и вот я здесь.

— О да! Бог велик и милостив! Что я должна делать? Чем могу тебе помочь?

— Слушай, — отвечал Сальвато. — Мне необходимо сделать одну работу, которая займет час времени: надо подпилить оконную решетку. Только что пробило полночь, у нас впереди четыре часа темноты. Не будем торопиться, но воспользуемся нынешней ночью: завтра все откроется.

— Еще раз спрашиваю, что я должна делать в течение этого часа?

— Я оставлю дверь приоткрытой; стань в дверях и слушай, не будет ли каких-нибудь звуков, возвещающих об опасности. При малейшем подозрении окликни меня, я выйду в коридор и запру тебя в камере. А сам буду продолжать ночной обход и не вызову никаких подозрений, потому что это моя обязанность. Через четверть часа я вернусь и закончу начатое дело. А теперь призови все свое мужество и хладнокровие!

— Будь спокоен, друг, я докажу, что достойна тебя, — ответила Луиза, сжав его руку с почти мужской силой.

Сальвато вынул из кармана две тонкие стальные пилки — две на случай, если одна во время работы сломается, а Луиза поместилась в дверях, как он велел, так, чтобы услышать любой шум в коридорах и на лестницах. Сальвато начал подпиливать железный прут твердой и уверенной рукой, которую никакая опасность не могла заставить задрожать.

Пилка была так тонка, что ее почти не было слышно. Впрочем, даже и более различимый звук терялся бы в свисте ветра и первых раскатах грома, предвещавших близкую, бурю.

— Прекрасная погода, — пробормотал Сальвато, мысленно благословляя гром за то, что тот вмешался в игру на его стороне.

И он продолжал свое дело.

Ничто ему не помешало.

Как он и предвидел, через час четыре прута были подпилены и в окне образовалось отверстие, достаточное, чтобы в него могли пролезть два человека.

Тогда Сальвато прежде всего снял с себя сюртук, размотал накрученную вокруг талии веревку. Эта веревка, тонкая, но надежная, была достаточно длинна, чтобы достать до земли.

На одном ее конце имелось кольцо, нарочно приготовленное для того, чтобы надеть его на оставшуюся часть подпиленного вертикального прута, прочно вмурованного в стену.

Сальвато завязал на веревке узлы на некотором расстоянии один от другого, которым предстояло служить опорой для рук и для коленей.

Затем он вышел из камеры и прошелся по всему коридору до начала лестницы.

Там, перегнувшись через тяжелые железные перила и затаив дыхание, он с минуту вопрошал взглядом мрак, ухом — тишину.

— Никого!.. — шепнул он, радуясь и торжествуя.

И быстро вернувшись в камеру, вытащил из замка ключ, запер дверь изнутри, воткнул в замочную скважину несколько гвоздей, чтобы ключ невозможно было повернуть, потом обнял Луизу, призывая ее быть мужественной, укрепил на пруте кольцо, связал молодой женщине кисти, чтобы она случайно не разжала рук, и велел ей закинуть связанные руки к нему на шею.

Только теперь Луиза поняла, какого рода побег задумал Сальвато, и сердце у нее упало при мысли, что сейчас она повиснет в пустоте, на высоте тридцати футов, отягощая шею возлюбленного, у которого не будет иной опоры, кроме веревки.

Но она ничем не выдала своего страха. Она упала на колени, подняла к небу связанные руки, шепотом вознесла краткую молитву и поднялась со словами:

— Я готова.

В этот миг молния прорезала тучи, и при мгновенной ее вспышке Сальвато увидел, что на бледном лице Луизы выступили крупные капли холодного пота.

— Если тебя пугает спуск, то ручаюсь тебе, ты благополучно достигнешь земли, — сказал Сальвато, с полным основанием рассчитывавший на свои железные мускулы.

— Друг мой, — отвечала Луиза, — повторяю, я готова. Я доверяюсь тебе и верую в Господа нашего.

— Тогда не станем терять ни минуты, — сказал Сальвато. Он выбросил конец веревки за окно, проверил, прочно ли она привязана, подставил шею, чтобы Луиза могла обвить ее руками, стал на приготовленный табурет, пролез в отверстие решетки, не обращая внимания на нервную дрожь, сотрясавшую тело бедной женщины, охватил веревку коленями, одновременно крепко держась за нее руками, и ринулся в пустоту.

Луиза подавила крик, когда почувствовала, что она качается над каменными плитами, на которые так часто со страхом глядела с высоты, и, зажмурив глаза, стала искать губами губы Сальвато.

— Ничего не бойся, — шепнул тот, — у меня станет сил на веревку в три раза длиннее этой.

Она и в самом деле ощущала медленное и мерное движение вниз, говорившее о силе и хладнокровии могучего гимнаста, всячески пытавшегося успокоить ее. Но, спустившись на половину веревки, Сальвато внезапно замер. Луиза открыла глаза.

— Что случилось? — спросила она.

— Тише! — шепнул Сальвато.

Казалось, он с глубоким вниманием к чему-то прислушивался.

Через секунду он одними губами произнес:

— Ты ничего не слышишь?

— Мне кажется, я слышу шаги нескольких человек, — отвечала она голосом слабым, как дуновение ветерка.

— Это патруль, — шепнул Сальвато — Мы не успеем спуститься до их прихода Пусть пройдут, спустимся потом:

— Боже! Боже! У меня нет больше сил! — пробормотала Луиза.

— Не имеет значения, у меня есть! — отвечал Сальвато. В продолжение этого краткого диалога шаги приблизились, и Сальвато, чьи глаза, не в пример глазам Луизы, оставались открытыми, увидел, что из-за поворота стены выходит патрульный отряд из девяти человек, а впереди солдат с фонарем. Но Сальвато не испугался было так темно, что он оставался невидимым на своей высоте — разве что сверкнула бы молния, — к тому же, как он и говорил Луизе, он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы переждать, пока пройдет патруль

Патруль действительно прошел под ногами беглецов, но, к великому изумлению Сальвато, жадно следившего за ними взглядом, солдаты остановились у подножия башни, перекинулись несколькими словами с часовым, которого молодой человек прежде не заметил, сменили его другим часовым, затем углубились под свод ниши и остались там, судя по отблеску их фонаря.

Как ни закалена была душа Сальвато, он содрогнулся. Он все понял. Прошение принца Калабрийского и принцессы Марии Клементины усугубило ненависть короля к синьоре Сан Феличе, был отдан приказ усилить ее охрану, и вот у подножия башни поставили часового.

Луиза, прижимавшаяся к груди Сальвато, почувствовала, как бурно забилось его сердце.

— Что случилось? — спросила она, расширив глаза от страха.

— Ничего, Бог нам поможет!

Беглецы действительно нуждались в Божьей помощи под ногами у них прохаживался часовой, а силы Сальвато были на исходе их хватило бы, чтобы спуститься, но недоставало, чтобы вновь подняться в камеру.

К тому же спуститься — значило, может быть, умереть, подняться — значило умереть наверняка.

Сальвато не колебался. Дождавшись удобной минуты, когда часовой, пройдя под башней, оказался спиной к нему, он спрыгнул вниз. Но едва он коснулся земли, как часовой повернул обратно.

Заметив в десяти шагах от себя что-то шевелящееся во мраке, он крикнул:

— Кто идет?

Сальвато не отвечал; схватив на руки Луизу, полумертвую от страха, он бросился к морю, где, как он знал, его наверняка ждала лодка.

— Кто идет? — повторил часовой, беря ружье наизготовку.

Сальвато молча бежал. Он уже различал лодку, видел друзей, слышал, как отец кричит ему «Держись!», а матросам «Причаливай!»

— Кто идет? — в третий раз крикнул часовой, прицеливаясь из ружья. Вопрос опять остался без ответа, и при свете блеснувшей молнии солдат выстрелил.

Луиза почувствовала, как Сальвато пошатнулся, припав на одно колено и закричал, скорее от ярости, чем от боли.

Потом, в то время как стрелявший солдат вопил: «Тревога!», Сальвато попытался вскрикнуть угасающим голосом:

— Спасите ее!..

В полуобмороке, обезумевшая от горя, не в силах освободить свои связанные руки, обхватившие шею Сальвато, Луиза увидела, словно в дурном сне, как два отряда людей, . скорее походящих на разъяренных демонов, ринулись друг на друга, сражаясь врукопашную, с рычанием и предсмертными хрипами, рассыпая удары во все стороны, топча ногами упавших.

Через пять минут человеческий клубок разорвался надвое: полумертвая Луиза осталась в руках у солдат, и они потащили ее к крепости, а матросы унесли в лодку мертвого Сальвато, которому пуля часового насквозь пробила сердце, и его отца, потерявшего сознание от удара прикладом по голове.

Как только Луизу водворили обратно в тюрьму, она почувствовала преждевременные родовые схватки, вызванные ужасными волнениями этого дня, и к пяти часам утра разрешилась мертвым ребенком.

Провидение проявило милосердие или, вернее, словно бы почувствовало раскаяние и избавило страдалицу от последнего горя: от необходимости разлучиться со своим ребенком!

CXCI. КОРОЛЕВСКОЕ ПОВЕЛЕНИЕ

Неделю спустя вице-король Неаполя, князь де Кассеро Стателла, находясь в театре Фьорентини вместе с нашим старым знакомым маркизом Маласпина, увидел, как отворилась дверь его ложи, и в дверном проеме разглядел стоящего в коридоре дворцового служителя в сопровождении морского офицера.

В руках у офицера был конверт с большой красной печатью.

— Его сиятельству вице-королю! — объявил служитель. Моряк с поклоном протянул князю депешу.

— От кого? — осведомился князь.

— От его величества короля Обеих Сицилии, — отвечал офицер. — Депеша весьма важная, потому смею просить ваше сиятельство расписаться в получении.

— Значит, вы прибыли из Палермо? — спросил князь.

— Я отплыл оттуда позавчера на «Сирене», монсиньор.

— В добром ли здравии их величества?

— В превосходном, князь.

— Выдайте расписку от моего имени, Маласпина. Маркиз вынул из кармана бумажник и начал писать расписку.

— Не соблаговолит ли ваше превосходительство указать место и час получения депеши?

— Вот как? — спросил Маласпина. — Стало быть, это очень важная депеша?

— Чрезвычайно важная, ваше превосходительство. Маркиз выдал требуемую расписку, вернулся в ложу, и дверь закрылась за ним.

Князь как раз кончал читать депешу. Он протянул бумагу маркизу со словами:

— Держите, Маласпина, это по вашей части. Маркиз Маласпина взял депешу и прочитал следующий краткий и ужасный приказ:

«Препровождаю к вам Сан Феличе. Через двенадцать часов после прибытия в Неаполь она должна быть казнена.

Она исповедовалась, следовательно, находится в состоянии Божьей благодати.

Фердинанд Б.»

Маласпина изумленно уставился на князя де Кассеро Стателла.

— Как это понять?

— А как хотите, любезный, поразмыслите, это ваше дело.

И князь снова погрузился в звуки «Matrimonimo segreto» [80], шедевра бедняги Чимарозы, который только что умер в Венеции от страха, что его повесят в Неаполе.

Маласпина онемел. Он никогда не предполагал, что в число его обязанностей секретаря вице-короля входит устройство смертных казней.

Однако, как уже говорилось, маркиз был хоть и насмешливым, но послушным царедворцем, так что стоило князю обернуться к нему со словами: «Вы слышали?» — как он поклонился и вышел молча, но готовый повиноваться.

Он спустился по лестнице, у дверей театра сел в карету и велел везти себя в Викариа.

Еще и часа не прошло с тех пор, как туда прибыла Сан Феличе, разбитая горем, раздавленная страданиями, полуживая. Ее препроводили в камеру, примыкавшую к часовне, ту самую, где пережили свои предсмертные мгновения Чирилло, Карафа, Пиментель, Мантонне и Микеле.

Депеша сопровождалась единственной инструкцией:

«Его превосходительству князю де Кассеро Стателла поручается осуществить казнь этой женщины; за эту казнь он отвечает своей головой».

Маркиз Маласпина понял, что ему, действительно, следует поразмыслить, как выразился вице-король.

Он мог колебаться, прежде чем принять решение, но, приняв, неуклонно выполнял его.

Сев в карету, он крикнул кучеру:

— На улицу Вздохов-из-Бездны!

Читатель помнит, что на этой улице жил маэстро Дона-то, неаполитанский палач.

Остановившись у его двери, маркиз Маласпина почувствовал некоторое отвращение, помешавшее ему войти в это проклятое жилище.

— Позови маэстро Донато, — приказал он кучеру, — пусть выйдет ко мне на разговор.

Кучер соскочил с козел, отворил дверь и крикнул:

— Эй, маэстро Донато, выйдите-ка сюда! В ответ послышался женский голос:

— Отца нет в Неаполе.

— Как так твоего отца нет в Неаполе?! Он, что же, уволился, твой отец?

— Нет, ваше превосходительство, — ответил, приближаясь, тот же голос. — Он в Салерно по служебным делам.

— По служебным? Что это значит? — удивился маркиз Маласпина. — Объясните, красотка.

И правда, в дверях показалась молодая женщина, а за нею мужчина, по виду ее любовник или муж.

— Ах, ваше превосходительство, все очень просто, — отвечала молодая женщина, не кто иная, как Марина. — Вчера умер его собрат по ремеслу из Салерно, вот отцу и придется совершить там четыре казни, две завтра, две послезавтра. Он уехал сегодня в полдень, а вернется послезавтра к вечеру.

— И он не оставил заместителя?

— С чего бы? Ведь такого приказа не было, а тюрьмы вроде бы почти пустые. Он и помощников забрал с собою, потому что не доверял чужим людям, с которыми прежде никогда не работал.

— А этот малый не мог бы в случае надобности его заменить? — спросил маркиз, указывая на стоящего за ней мужчину.

Джованни — читатель уже догадался, что это был Джованни, который достиг предела своих мечтаний, женившись на Марине, — отрицательно покачал головой.

— Я не палач, — сказал он, — я рыбак.

— Как же быть? — произнес Маласпина. — Посоветуйте, если не хотите помочь.

— Постойте-ка… Мне пришла одна мысль! В нашем квартале живут мясники, а мясники по большей части роялисты. Если они узнают, что надо повесить какого-нибудь якобинца, может быть, один из них согласится это сделать.

Маласпина понял, что это единственное возможное решение, и, так как его карета не могла проникнуть в лабиринт улочек, тянущихся между набережной и Старым рынком, отправился пешком на поиски палача-любителя.

Он тщетно пытался уговорить трех молодцов, которые отказались, невзирая на предложенные семьдесят пиастров и показанное им распоряжение за подписью короля произвести казнь в течение двенадцати часов.

Маласпина совсем уже было отчаялся и, выходя от последнего мясника, бормотал: «Не могу же я убить ее сам!» — как вдруг тот, осененный внезапной мыслью, окликнул маркиза.

— Ваше превосходительство, кажется, я придумал, как уладить ваше дело.

— Вот это удача, — с облегчением пробормотал Маласпина.

— У меня есть сосед… Он, правда, не мясник, а убойщик козлов, но вам ведь не обязательно нужен мясник, не так ли?

— Мне нужен человек, который, как вы только что сказали, уладит мое дело.

— Ну что ж, тогда обратитесь к Беккайо. Ему, бедняге, очень уж насолили республиканцы! Он рад будет им отплатить.

— А где живет этот Беккайо? — спросил маркиз.

— Поди-ка сюда, Пеппино! — крикнул мясник подростку, дремавшему на куче наполовину высохших бычьих шкур в углу лавки. — Поди сюда и проводи их превосходительство к дому Беккайо.

Подросток поднялся, потянулся и, недовольно ворча, потому что нарушили его первый сон, приготовился повиноваться.

— Пойдем, голубчик, — сказал Маласпина, подбадривая его, — и если дело нам удастся, получишь пиастр.

— А если не удастся, — возразил мальчик с непоколебимой логикой эгоизма, — все равно вы меня потревожили.

— Верно, — согласился Маласпина. — Вот тебе пиастр на случай, если ничего не выйдет, а выйдет, получишь и другой.

— Вот это разговор! Потрудитесь следовать за мной, ваше превосходительство.

— А далеко ли идти? — спросил маркиз.

— Да нет, ваше превосходительство, перейти улицу, только и всего. Мальчик пошел вперед, маркиз за ним.

Проводник не солгал, надо было только пересечь улицу. Но лавка Беккайо оказалась заперта, хотя через плохо пригнанные ставни просачивался свет.

— Эй! Беккайо! — закричал мальчик, стуча в дверь кулаком.

— Кто там? — послышался грубый голос.

— Господин, одетый в сукно, хочет с вами потолковать [81]. Но это сообщение, при всей его точности, казалось, не произвело на Беккайо должного впечатления, так что маркиз заговорил сам:

— Отвори, друг мой, я пришел от имени вице-короля, я его секретарь. Эти слова подействовали как волшебная палочка: дверь немедленно распахнулась и в неверном свете коптящей лампы, которая слабо озаряла груду окровавленных козьих шкур и костей, на пороге возникла отвратительная фигура, искалеченная и безобразная.

То был Беккайо со своим вытекшим глазом, изуродованной рукой и деревяшкой вместо ноги.

Стоя при входе на свою бойню, он был подобен духу истребления. Маласпина, хоть и не отличался излишней чувствительностью, невольно отпрянул с омерзением.

Это не ускользнуло от внимания Беккайо.

— Э, что правда, то правда, я не слишком хорош собою, ваше превосходительство, — проговорил он, скрежеща зубами (то был его способ смеяться). — Но, полагаю, вы не ожидали найти здесь статую вроде тех, что стоят в Бурбонском музее?

— Нет, я ожидал найти верного слугу короля, человека, который не любит якобинцев и поклялся им отомстить. Меня послали к вам и сказали, будто вы и есть тот, кто мне нужен.

— Вас не обманули, ваше превосходительство. Не угодно ли зайти? Поборов отвращение, маркиз зашел внутрь бойни.

Маленький проводник, которому не терпелось узнать, чем кончатся переговоры, хотел проскользнуть вслед за ним, но Беккайо занес над мальчишкой искалеченную руку.

— Назад, малый! — рявкнул он. — Нечего тебе тут делать!

И он захлопнул дверь под носом у мальчишки.

Минут десять маркиз и Беккайо провели наедине взаперти; потом маркиз вышел.

Беккайо с почетом проводил его до двери.

Пройдя по улице несколько шагов, Маласпина наткнулся на маленького проводника.

— А, ты здесь, мальчик, — промолвил он.

— Конечно, я здесь, — отвечал тот. — Я жду.

— Чего ты ждешь?

— Хочу узнать, вышло ли ваше дело?

— Вышло. А что из этого следует?

— Вспомните, ваше превосходительство, вы должны мне еще один пиастр. Маркиз порылся в кармане.

— Держи, — сказал он, протягивая мальчишке серебряную монетку.

— Спасибо, ваше превосходительство, — проговорил тот, зажав в кулаке обе монеты и позванивая ими, словно кастаньетами. — Дай вам Бог долгой жизни!

Маркиз снова сел в карету и велел кучеру ехать обратно в театр Фьорентини.

А тем временем Пеппино, взобравшись на каменную тумбу, при свете лампады, горевшей перед изображением Мадонны, изучал полученную монету.

— Вот тебе и раз! — пробормотал мальчик. — Он дал мне дукат вместо пиастра! Облапошил на два карлино. Ну и жулики эти знатные синьоры!

Пока Пеппино произносил эту похвалу, маркиз Маласпина катил к Фьорентини.

У дверей театра, вернее на маленькой площади перед ним, стояла карета вице-короля; это значило, что князь еще на спектакле. Маркиз выскочил из своего экипажа, заплатил кучеру, взбежал по лестнице и отворил дверь ложи князя.

Услышав шум отворяемой двери, тот обернулся.

— Ах, это вы, Маласпина, — произнес он.

— Да, князь, — ответил маркиз с обычной своей грубоватостью.

— Ну, что?

— Все устроено, завтра в десять утра приказ его величества будет исполнен.

— Благодарю, — отвечал князь. — Садитесь же. Вы пропустили дуэт в первом акте но, по счастью, вернулись вовремя, чтобы услышать «Pria che spunti l'aurora» [82].

CXCII. МУЧЕНИЦА

Нам хотелось бы опустить последние подробности, о которых еще осталось рассказать, и, проследив до конца этот крестный путь, просто начертать на могильном камне: «Здесь покоится Луиза Молина Сан Феличе, мученица». Но неумолимая История, ведущая нас на всем протяжении долгого сего повествования, не велит нам отступать ни на шаг, даже если силы наши иссякают и нам придется, как Божественному учителю нашему, трижды упасть на дороге, изнемогая под тяжестью своей ноши.

Но поклянемся хотя бы, что не станем смаковать ужасы. Мы ничего не выдумываем, мы излагаем события, как рядовой зритель пересказал бы увиденную на театре трагедию. Увы! На сей раз реальная действительность превосходит все, что могло бы измыслить человеческое воображение.

Бог Страшного суда! Бог мститель! Бог Микеланджело! Дай нам силы дойти до конца!

Как было сказано в предыдущей главе, пленница Кастелламмаре, едва оправившись от родовых мук, была препровождена из Палермо в Неаполь на корвете «Сирена» и направлена в тюрьму Викариа, а там помещена в камеру, примыкавшую к часовне.

Не в силах ни стоять на ногах, ни даже сидеть, она буквально рухнула на тюфяк, ослабленная, умирающая, почти мертвая, так что тюремщики не нашли нужным надевать на нее цепи. Они не боялись, что она может бежать, как охотник не боится, что улетит голубка, которой он выстрелом из ружья перебил оба крыла.

И верно: все узы, связывавшие ее с жизнью, были порваны. Она видела, как покачнулся, упал и умер ради нее Сальвато, и дитя, охранявшее ее, поторопилось до срока, предуказанного природой, выйти из ее чрева. Казалось, то было знамение, что она не имеет права пережить того, кого так любила.

Теперь нетрудно было извлечь душу из этого несчастного, разбитого тела. То ли из жалости, то ли в согласии с ужасным церемониалом смерти, тюремщики спросили, не нуждается ли она в чем-нибудь.

У нее не хватало сил ответить, она лишь отрицательно покачала головой. Уведомление Фердинанда, что Сан Феличе находится в состоянии благодати и может умереть без исповеди, передали коменданту Викариа, вследствие чего священника вызвали лишь ко времени, когда ей предстояло покинуть тюрьму, то есть к восьми часам утра.

Казнь должна была состояться в десять, но бедная женщина, обвиненная в том, что по ее вине погибли Беккеры, обязана была еще публично покаяться перед их домом и на месте их расстрела.

В этом решении заключалась большая выгода для властей. Читатель помнит письмо Фердинанда к кардиналу Руффо, в котором король говорил, что не удивляется ропоту на Старом рынке, потому что в Неаполе уже неделю никого не вешают. А теперь казней не было целый месяц! Палачи опустошили тюрьмы почти полностью, и нечего было рассчитывать на подобные зрелища, чтобы держать в повиновении чернь. Казнь Сан Феличе пришлась как нельзя более кстати, и надо было сделать ее как можно более захватывающей и мучительной, чтобы угомонить на время свирепых зверей со Старого рынка, которых король Фердинанд вот уже полгода кормил человеческой плотью и поил людской кровью.

К тому же случаю угодно было удалить маэстро Донато, профессионального палача, и заменить его палачом-любителем Беккайо, что сулило приятные неожиданности возлюбленному народу его сицилийского величества.

Мы даже не пытаемся описать последнюю ночь несчастной женщины. Ее возлюбленный был убит, ее дитя мертво, она осталась одна на целом свете; измученная телом, искалеченная душой, лежа ничком на зловонном тюфяке в преддверии эшафота, на котором погибло столько мучеников, она пребывала в каком-то страшном духовном и физическом оцепенении; из этого состояния ее лишь на краткий миг выводил бой часов: она считала удары, и каждый из них кинжалом пронзал ее сердце; когда замирал последний отзвук, она подсчитывала, сколько ей осталось жить, голова ее снова падала на грудь, и она снова впадала в мучительное забытье.

Пробило четыре, пять, наконец, шесть часов, и наступил день. Последний день!

Он оказался сумрачным и дождливым, вполне соответствующим той зловещей церемонии, которой предстояло пройти при его свете: мрачный ноябрьский день, один из тех, что возвещают об уходе года.

В коридорах свистел ветер; проливной дождь хлестал в окна.

Чувствуя, что близится роковой час, Луиза с трудом приподнялась на колени, прислонилась головой к стене и, опираясь на нее, чтобы не упасть, принялась молиться. Но ни одна молитва не приходила ей на ум, вернее, она никогда не предвидела, что может оказаться в таком положении, и не знала подходящей для этого молитвы, так что губы ее просто лепетали слова, которые были стоном ее разбитого сердца: «Боже мой! Боже мой! Боже мой!»

В семь часов отворилась наружная дверь комнаты bianchi. Луиза вздрогнула, не понимая значения этого звука, но для нее всякий звук означал, что смерть стучится во врата жизни!

В половине восьмого она услышала тяжелые и словно спотыкающиеся шаги в часовне; потом дверь ее тюрьмы отворилась и на пороге возникло нечто столь же фантастическое и безобразное, как те существа, что порождают удушающие объятия кошмара.

То был Беккайо со своей деревянной ногой, изувеченной левой рукой, со шрамом на лице и вытекшим глазом.

За поясом у него, рядом с ножом живодера, был заткнут большой топор. Он смеялся.

— А, вот ты где, красавица! — проговорил он. — Я и не знал, как мне повезло. Мне было известно, что ты донесла на бедняг Беккеров, но не было известно, что ты любовница гнусного Сальвато!.. Он, значит, умер, — прибавил Беккайо. скрежеща зубами, — и я лишен радости прикончить вас обоих… Впрочем, мне трудно было бы решить, с которого начать!

Он спустился на несколько ступеней, что вели из молельни в тюрьму, и, заметив роскошные локоны Луизы, разметавшиеся по плечам, продолжал:

— Придется срезать эти волосы, а жалко. И он направился к узнице.

— А ну-ка встанем, уже время.

И грубым движением Беккайо потянулся к Луизе, готовясь схватить ее за руку. Но не успел он проковылять через комнату на своей деревянной ноге, как отворилась дверь комнаты bianchi и между палачом и его жертвой встал, раскинув руки и преграждая живодеру путь, кающийся в длинной белой рясе со сверкающими сквозь отверстия капюшона глазами.

— Вы прикоснетесь к этой женщине только на эшафоте! — сказал он.

При звуке его голоса Сан Феличе испустила страшный крик и, внезапно обретя силы, каких сама в себе не ожидала, поднялась во весь рост, опираясь на стену, словно голос этот, такой кроткий, испугал ее больше, нежели угрозы и насмешки Беккайо.

— Ей надо быть в одной рубашке и босой, чтобы совершить публичное покаяние, — возразил живодер. — Ей надо остричь волосы, чтоб я мог отрубить ей голову. Кто ее острижет? Кто снимет с нее платье?

— Я, — отвечал кающийся тем же кротким и в то же время твердым голосом.

— О да, вы! — молвила Луиза с невыразимым выражением, молитвенно сложив руки.

— Ты слышишь? — обратился кающийся к живодеру. — Уходи и жди нас в часовне; здесь тебе нечего делать.

— Я имею все права на эту женщину! — вскричал Беккайо.

— Ты имеешь право на ее жизнь, а не на нее самое; ты получил от людей приказ убить ее, я получил от Бога приказ помочь ей умереть. Каждый из нас должен исполнить полученный им приказ.

— Ее вещи принадлежат мне, ее деньги принадлежат мне, все, чем она владеет, принадлежит мне. Одни ее волосы стоят четыре дуката!

— Вот сто пиастров, — сказал кающийся, бросая через дверь часовни набитый золотом кошелек, чтобы заставить Беккайо пойти за ним. — Замолчи и уходи.

В подлой душе Беккайо какое-то мгновение скупость боролась с жаждой мести; скупость взяла верх. Сквернословя и изрыгая проклятия, он заковылял за кошельком.

Кающийся последовал за ним и притворил дверь, не плотно, но достаточно, чтобы скрыть узницу от любопытных взглядов.

Мы уже рассказывали, как велико было могущество bianchi, которые покровительствовали осужденным до последней минуты; во власти палача те оказывались лишь после того, как кающийся снимал с их плеча руку и говорил исполнителю приговора: «Этот мужчина (или эта женщина) принадлежит тебе».

Кающийся медленно спустился по ступеням и, вытащив из-под своего одеяния ножницы, приблизился к Луизе.

— Вы сами или я? — спросил он.

— Вы! О, вы! — воскликнула Луиза.

И она повернулась к нему спиной, чтобы он мог выполнить торжественный и мрачный обряд, именуемый подготовкой приговоренного к смерти.

Кающийся подавил вздох, поднял глаза к небу, и в отверстия полотняной маски можно было бы увидеть, что из этих глаз покатились крупные слезы.

Потом как можно деликатнее он собрал в левую руку роскошные волосы узницы и со всею осторожностью, чтобы не задеть ее шею ножницами, стал правой рукой медленно отрезать локоны, которые служили ей украшением при жизни и могли стать помехой в ее смертный час.

— Кому желаете вы передать эти волосы? — спросил кающийся, покончив со стрижкой.

— Сохраните их в знак любви ко мне, умоляю вас! — отвечала Луиза. Кающийся так, чтобы она не видела, поднес волосы к губам и поцеловал их.

— А теперь, — проговорила Луиза, с содроганием проведя рукою по обнажившейся сзади шее, — что мне остается делать?

— Вы присуждены к публичному покаянию босой, в одной рубашке.

— О, звери! — прошептала Луиза, оскорбленная в своей стыдливости. Кающийся, не ответив, вышел в комнату bianchi, у дверей которой прохаживался взад и вперед часовой, снял с гвоздя белую рясу кающегося, отрезал ножницами капюшон и принес ее Луизе.

— Увы! Это все, что я могу для вас сделать, — сказал он. Осужденная радостно вскрикнула: она поняла, что эта ряса, закрытая до шеи и спускающаяся до пят, была не рубашкой, но саваном, который скроет наготу обреченной от посторонних взглядов и как бы заранее окутает ее смертной плащаницей.

— Я ухожу, — сказал кающийся. — Позовите меня, когда будете готовы. Через десять минут послышался голос Луизы:

— Отец мой! Кающийся вошел.

Луиза сложила свою одежду на табурет. На ней была рубаха, вернее, ряса, ноги ее были босы.

Кончик одной ноги виднелся из-под полотна, и взгляд кающегося упал на нежную ступню, которой предстояло пройти по неаполитанской мостовой до самого эшафота.

— Богу не угодно было, чтобы пролилась хоть единая капля из уготованной вам чаши страданий… Укрепитесь духом, мученица! Вы на пути к небесному блаженству.

Он подставил ей плечо, на которое она оперлась, вместе с нею поднялся по ступенькам, толкнул дверь в часовню и сказал:

— Вот и мы.

— Долго же вы! — проворчал Беккайо. — Правда, осужденная недурна собой…

— Замолчи, негодяй! — оборвал его кающийся. — Ты имеешь право убить, но не оскорблять.

Они спустились по лестнице, прошли через три решетки и вышли во двор. Там ожидали двенадцать священников с мальчиками из хора, державшими хоругви и кресты.

Двадцать четыре bianchi стояли наготове, чтобы сопровождать жертву, а под аркадами укрылись монахи множества различных орденов: они должны были присоединиться к кортежу.

Лил проливной дождь.

Луиза огляделась: казалось, она чего-то ищет.

— Что вам угодно? — спросил кающийся.

— Мне бы хотелось иметь распятие, — попросила она-Кающийся вытащил из-под рясы маленькое серебряное распятие на черной бархатной ленте и надел ей на шею.

— О! Спаситель! — взмолилась она. — Никогда мне не выстрадать того, что выстрадал ты, но я женщина, дай мне сил!

Она приложилась к кресту и, словно этот поцелуй укрепил ее волю, сказала:

— Пойдемте.

Процессия двинулась. Впереди шли священники, затянув погребальные молитвы.

За ними ковылял, опираясь на костыль, омерзительный в своем ликовании Беккайо; он смеялся свирепым смехом и рубил воздух зажатым в правой руке топором, будто перед ним были человеческие головы.

Затем шла Луиза, держась правой рукой за плечо кающегося, а левой прижимая к устам распятие.

Вслед за ними шествовали двадцать четыре bianchi.

Наконец, после bianchi двигались монахи всех орденов в разноцветных рясах.

Процессия вышла на площадь Викариа; там теснилась громадная толпа.

Она встретила шествие криками радости вперемежку с бранью и проклятиями. Но жертва была так молода, так прекрасна и покорна, о ней столько ходило разных слухов, столько разговоров, порою не лишенных интереса и вызывающих сочувствие, что через несколько минут проклятия и угрозы стихли и на площади постепенно воцарилась тишина.

Крестный путь Луизы был определен заранее. По улице Трибунали через Порт'Альба процессия вышла на улицу Толедо, потом двинулась вдоль по этой улице, запруженной народом.

Казалось, стены домов были сложены из голов. В конце улицы Толедо священники повернули налево, прошли мимо Сан Карло, свернули на площадь Кастелло и вступили на улицу Медина, где, как мы помним, находился дом Бек-керов.

Парадная дверь была превращена во временный алтарь; основанием его служил своего рода жертвенник, украшенный бумажными цветами и свечами, которые погасли под порывистым ветром.

Процессия остановилась, образовав широкий полукруг; в центре оказалась Луиза.

Ряса на ней промокла под дождем и прилипла к телу; вся дрожа от холода, она опустилась на колени.

— Молитесь! — сурово приказал ей один из священников.

— Блаженные мученики, братья мои, — проговорила Луиза, — помолитесь за такую же мученицу, как вы сами!

Остановка длилась минут десять, потом двинулись дальше.

На этот раз мрачная процессия, вернувшись тем же путем, пошла по улице Мола, по улице Пильеро, по улице Нуова вдоль моря, через Рыночную площадь вернулась в кварталы старого города и остановилась перед высокой стеной, у которой расстреляли Беккеров.

Мученица до крови изранила себе ноги о выбитую каменную мостовую набережной, вся заледенела на морском ветру. При каждом шаге у нее вырывался глухой стон, но церковные песнопения заглушали эти тихие стенания. Силы ее были на исходе, и кающийся поддерживал ее, обняв рукой за талию.

У стены повторилась та же сцена, что и у банкирского дома.

Сан Феличе склонилась, вернее, упала на колени и почти угасшим голосом повторила свою молитву. Очевидно было, что, измученная недавними родами и путешествием по бурному морю, она не выдержит страданий последних часов: если ей придется преодолеть еще хотя бы половину пройденного пути, она умрет, не дойдя до эшафота.

Но она дошла!

На последней остановке у стены до нее донесся как отдаленный гром глухой рев двадцати или тридцати тысяч лаццарони, мужчин и женщин, уже собравшихся на Рыночной площади, не считая тех, кто, словно устремляющиеся к озеру потоки, стекались по сотням улочек, по непроходимому сплетению переулков, упирающихся в эту площадь, — этот форум неаполитанской черни. Луиза ни за что не смогла бы пробиться сквозь плотную толпу, если бы любопытство не сотворило чудо: ряды расступились, давая ей дорогу.

Она шла с закрытыми глазами, опираясь на своего утешителя и поддерживаемая им, как вдруг почувствовала, что обвившая ее талию рука дрогнула. Глаза ее невольно открылись… Она увидела эшафот!

Он был воздвигнут напротив маленькой церкви Святого Креста, как раз на том месте, где был некогда обезглавлен Конрадин.

Эшафот состоял из простого маленького помоста, приподнятого метра на три над уровнем площади, и помещенной на нем плахи.

Он был открыт, ничем не огорожен, чтобы зрители не упустили ни малейшей подробности предстоящей драмы.

На эшафот надо было подняться по лестнице.

Лестница, предмет роскоши, была пристроена не ради осужденной, а для удобства Беккайо, который не мог бы взобраться по приставной лесенке на своей деревянной ноге.

На колокольне церкви Святого Креста пробило десять, когда священники, кающиеся и монахи выстроились вокруг эшафота, а осужденная подошла к нижней ступени лестницы.

— Мужайтесь, — сказал ей кающийся. — Через десять минут вас будет поддерживать не моя слабая рука, а могучая длань Божья. От этого эшафота до неба ближе, чем от мостовой до эшафота.

Луиза собрала все свои силы и поднялась по лестнице. Беккайо ее опередил, и при появлении на помосте мерзкой и уродливой его фигуры толпа дружно завопила.

На всем доступном взору пространстве видны были только шевелящиеся головы, разинутые рты, жадно горящие глаза.

Только в одном проеме виднелась кишащая народом набережная, а за ней расстилалось море.

— Ну что, готовы мы, наконец? — прорычал Беккайо, ковыляя по помосту на своей деревянной ноге и размахивая топором.

— Когда придет время, я вам скажу, — отвечал кающийся.

И, с бесконечной нежностью обратившись к осужденной, он спросил:

— Нет ли у вас какого-нибудь желания?

— Хочу вашего прощения! Вашего прощения! — воскликнула Луиза, падая перед ним на колени.

Кающийся простер руку над ее склоненной головой.

— Будьте все свидетелями, — провозгласил он звучно, — что от своего имени и от имени людей и Бога я прощаю эту женщину!

Тот же грубый голос, который уже прозвучал у дома Бек-керов, веля мученице молиться, послышался теперь снизу, из толпы, окружавшей эшафот:

— Разве вы священник, что даете отпущение грехов?

— Нет, — отвечал кающийся. — Но хоть я и не священник, права мои не менее святы: я ее муж!

И, подняв осужденную с колен, он отбросил назад свой капюшон и раскрыл Луизе объятия; и тут, несмотря на страдальческое выражение, исказившее его черты, все узнали кроткое лицо кавалера Сан Феличе.

Луиза, рыдая, упала на грудь супруга.

При всем жесткосердии зрителей, у большинства выступили слезы на глазах.

Послышались голоса, правда одиночные:

— Пощады!

То заговорила возмущенная человечность.

Но теперь и сама Луиза поняла, что роковой миг настал. Она вырвалась из объятий мужа, шатаясь, сделала шаг навстречу палачу и промолвила:

— Предаю себя в руки твои. Господи!

Затем она снова упала на колени и сама положила голову на плаху.

— Так хорошо, сударь? — спросила она.

— Да! — грубо отозвался Беккайо.

— Прошу вас, не заставляйте меня страдать. Среди мертвой тишины Беккайо занес топор… И тут произошло нечто ужасное.

То ли у него была не слишком верная рука, то ли топор был недостаточно тяжел, но только первый удар нанес осужденной глубокую рану на шее. не перебив, однако, позвонков.

Луиза страшно закричала, вскочила, обливаясь кровью, отчаянно хватая руками воздух.

Палач схватил ее за остриженные волосы, пригнул к плахе, ударил второй и третий раз, под вопли и проклятия толпы, но не смог отделить голову от туловища.

После третьего удара, обезумев от боли, призывая на помощь Бога и людей, Луиза вырвалась из рук палача и, устремившись к краю помоста, уже готова была кинуться вниз, в толпу, но тут Беккайо бросил топор, выхватил свой нож живодера, к которому был более привычен, поймал несчастную на лету и вонзил ей нож в шею над ключицей.

Кровь хлынула потоком: была перерезана артерия. На сей раз рана оказалась смертельной. Луиза испустила вздох, воздела руки и глаза к небу, затем рухнула…

Она была мертва.

С первым ударом топора кавалер Сан Феличе потерял сознание.

Это было слишком даже для привыкших к жестоким зрелищам завсегдатаев Старого рынка. Толпа ринулась на эшафот, разнося его в щепы, и на Беккайо, который во мгновение ока был растерзан на куски.

Потом из остатков эшафота сложили костер и сожгли на нем палача, а в это время несколько благочестивых душ молились вокруг тела жертвы, положенного у подножия большого алтаря церкви дель Кармине.

Кавалера, все еще бесчувственного, перенесли в помещение bianchi.

* * *

Казнь злосчастной Сан Феличе была последней в Неаполе. Бонапарт, которого Скиннер видел на судне «Мюирон», как и предсказывал король Фердинанд, обманул бдительность адмирала Кейта и 8 октября высадился во Фрежюсе; 9 ноября он произвел государственный переворот, известный под названием 18 брюмера. 14 июня следующего года, выиграв битву при Маренго и подписав мир с Австрией и Обеими Сицилиями, он потребовал от Фердинанда прекратить казни, открыть двери тюрем и вернуть изгнанников на родину.

Почти целый год текла кровь на всех площадях королевства, и число жертв бурбонской реакции перевалило за четыре тысячи.

Но Государственная джунта, считавшая свои приговоры не подлежащими обжалованию, ошибалась. За недостатком правосудия человеческого, жертвы воззвали к правосудию небесному, и Бог отменил все их приговоры.

Прекратилось царствование дома неаполитанских Бурбонов, и, по слову Божьему, злодеяния отцов пали на головы сыновей до третьего и четвертого колена.

Один лишь Господь велик.

Капитан Скиннер, или, вернее, брат Джузеппе, отдав последний долг сыну своему Сальвато, возвратился в монастырь Монтекассино, и окрестные бедняки, в течение нескольких месяцев напрасно призывавшие его к постели больных, снова увидели, как в келье под самой крышей обители всю ночь напролет светится окошко.

То была лампада сомневающегося монаха или, скорее, отчаявшегося отца, который все еще искал Бога и не мог найти его.

* * *

Сегодня, 25 февраля 1865 года, в десять часов вечера я окончил повествование, начатое 24 июля 1863 года, в день моего рождения.

В течение полутора лет прилежно и добросовестно воздвигал я сей памятник во славу неаполитанского патриотизма и в посрамление бурбонской тирании.

Беспристрастный, как сама справедливость, да будет он долговечен, как бронза!

ПРИЛОЖЕНИЕ

Письмо Марии Эммануэлы делли Монти Сан Феличе и ответ Дюма, воспроизведенные ниже, напечатаны в газете «Пресса» от 23 сентября 1864 года с нижеследующим введением:

«Мы получили от г-на Александра Дюма сообщение об интересном обмене письмами, который состоялся недавно между ним и дочерью г-жи Сан Феличе. Мы полагаем, что наши читатели с живым интересом прочтут эти любопытные документы. Это письмо, адресованное дочерью г-жи Сан Феличе редактору газеты „L'Indipendente“ [83], которую г-н Александр Дюма издавал в Неаполе и в которой появился итальянский перевод романа «Сан Феличе», и ответ г-на Александра Дюма на это письмо, опубликованное по-итальянски в «L'Indipendente» от 27 сентября 1864 года (год V, № 215) под заглавием «A proposito del romanzo „La San Felice“ [84]».

Этим письмам предшествовала заметка, подписанная А.Г. [85]: «Читатели „L'Indipendente“ знают, с какой готовностью и с каким беспристрастием мы воспроизводим все направленные нам претензии. Мы представляем им письмо дочери героини нашего последнего романа редактору „L 'Indipendente «, а также ответ г-на Александра Дюма, доказывающий, как мы надеемся, что синьора Эммануэла делли Монти Сан Феличе упустила прекрасный случай сохранить молчание“.

Письмо Марии Эммануэлы делли Монти Сан Феличе редактору «L'Indipendente».

«Господину редактору „L'Indipendente“, в Неаполе.

Господин редактор!

Я, дочь Луизы Молины Сан Феличе, которую г-н Дюма избрал героиней романа, опубликованного в «L'Indipendente», считаю двойным своим долгом установить истину касательно происхождения моей матери и одновременно исправить иные неточности в романе, претендующем на звание исторического, ибо истории ни в коем случае не пристало менять ни возраста, ни существенных событий в жизни тех особ, которых она берется описывать. И если я исполняю этот долг с некоторым запозданием, то лишь потому, что веду жизнь уединенную и не весьма усердно читаю газеты.

Знайте же, я могу с документами в руках доказать, что Луиза — дочь г-на Пьетро Молина и г-жи Камиллы Салинеро, состоявших в законном браке. Она родилась 28 февраля 1764 года в доме, примыкающем к приходской церкви Санта Анна ди Палаццо, где она и была крещена. Господин Андреа делли Монти Сан Феличе, муж Луизы, родился 31 марта 1763 года в приходе Сан Либорио и там оке был крещен. Таким образом, между ним и его женою не было столь значительной разницы в возрасте, как то утверждает романист-историк, и брак их был заключен 9 сентября 1781 года в церкви Сан Марко ди Палаццо.

Наконец, приданое синьоры Молины вовсе не составляло пятидесяти тысяч дукатов; родители выделили ей приданое в шесть тысяч дукатов, как следует из брачного договора, заверенного нотариусом Донато Червелли.

Эти сведения были бы сообщены г-ну Дюма с единственной целью устранить оскорбительные для синьоры Молины измышления (поскольку ввиду свободы печати я не могу помешать публикации романа), если бы он обратился ко мне, вместо того чтобы, вопреки всякой очевидности, утверждать в «Истории неаполитанских Бурбонов « (ее. 120 и 121), будто он приходил ко мне и якобы я отреклась от своей матери и отказалась дать ему какие бы то ни было разъяснения.

Соблаговолите же напечатать данное письмо и исправить в издаваемом Вами романе указание на фамильные связи, малопочетные для моего семейства, противоречащий документам возраст героев и полностью вымышленную сумму приданого.

Добросовестность, с которою Вы обыкновенно действуете, дает мне право быть убежденной, что Вы соблаговолите внести все эти исправления, за что заранее Вас благодарю.

Остаюсь преданная Вам

Мария Эммануэла делли Монти Сан Феличе. Неаполь, 25 августа 1864 года».

Письмо Александра Дюма Марии Эммануэле делли Монти Сан Феличе.

«Сударыня!

Если в романе «Сан Феличе» я по праву романиста удалился от истины материальной ради того, чтобы погрузиться в область идеального, то в моей «Истории неаполитанских Бурбонов «я, напротив, насколько было возможно, придерживался того священного пути истины, с коего ни под каким предлогом не должно сходить историку.

Говорю «насколько было возможно «, сударыня, ибо Неаполь — это такой город, где легче всего заблудиться, идя вдогонку за историей и стараясь ступать за нею след в след. Вот почему я решился обратиться непосредственно к Вам, ибо мне казалось, что Вы как дочь несчастной жертвы Фердинанда более всех заинтересованы в том, чтобы впервые был пролит свет на этот кровавый и темный исторический эпизод. Я пытался проникнуть к Вам, сударыня, но это оказалось невозможно. Я просил одного друга, Вашего соотечественника М.Ф., поговорить с Вами от моего имени: он имел честь объяснить Вам, с какой целью желает Вас видеть и какие сведения хотел бы от Вас получить; но, как он уверяет, им был получен от Вас ответ, столь неуважительный по отношению к памяти Вашей матери, что я не мог поверить, невзирая на клятвы моего друга, что ответ этот исходил от Вас.

Тогда я решил повидаться с некоторыми особами, современниками мученицы, и присоединить свидетельства, которые могли быть сообщены мне из уст в уста, к сведениям, заключенным в трудах Коллетты, Куоко и других историков. По этому случаю я свиделся с неким престарелым врачом восьмидесяти двух лет от роду, чье имя я забыл (он лечил юного князя делле Грацие, впоследствии женившегося на одной из теток принцессы Марии), а также с герцогом де Роккаромана, Николино Караччоло, проживавшим в Позиллипо.

Благодаря этим лицам мне удалось, сударыня, несмотря на Ваш отказ, получить некоторые сведения для моей «Истории неаполитанских Бурбонов «, которые я считаю достоверными (по крайней мере, против них Вы не протестовали).

Но повторяю, сударыня, поле действия романиста куда шире, нежели путь, предначертанный историку. Касаясь прискорбного периода, на который пришлась жизнь Вашей матери, в произведении, принадлежащем к области вымысла и фантазии, я хотел из чистого чувства деликатности, так сказать, идеализировать двух героев своего повествования. Я хотел, чтобы чи— татель узнал Луизу Молину, но узнал так, как в античной древности узнавали богинь, явившихся смертным, — как бы сквозь облако. Это облако должно было затуманить все, что могло быть в ее призрачной фигуре материального. Оно должно было изолировать мою героиню от семейных связей таким образом, чтобы самые близкие родственники могли ее узнать, но как узнают тень, вставшую из могилы: ее можно увидеть, но нельзя осязать.

Вот почему, сударыня, я придумал для нее полностью вымышленное происхождение от князя Караманико и, стремясь сделать Луизу Молину существом совсем особым, средоточием всех совершенств, пожелал осветить ее одним из тех лучей поэзии, которые окружают память одного человека, причастного к истории первых лет царствования Фердинанда и любовных похождений Каролины, но встающего перед нами — а это нечасто бывает! — в туманном ореоле великой любви, верности и печали.

Если это ошибка, сударыня, то признаюсь, что я сделал ее сознательно, и, упорствуя в своем заблуждении, добавлю, что, если бы мой роман уже не был написан, а его лишь предстояло написать, Ваше требование, как оно ни справедливо, не побудило бы меня изменить ни строчки в этой части повествования.

Что касается другого персонажа, выведенного мною на сцену и окрещенного именем Салъвато Пальмиери, то излишне говорить: мне отлично известно, что он никогда не существовал, а если и существовал, то вовсе не при таких обстоятельствах, в какие его поставило мое перо.

Но достанет ли у Вас смелости, сударыня, упрекнуть меня в том, что я не воскресил малосимпатичный персонаж — Фердинандо Ферри, волонтёра смерти в 1799 году и министра короля Фердинанда в 1848 году? Фердинанд Ферри, к несчастью, отнюдь не был героем романа, и, может быть, неумеренная любовь к нему синьоры Сан Феличе, которая побудила ее открыть ему тайну, доверенную ей несчастным Беккером, была бы достаточно неправдоподобной и повредила бы моему желанию сохранить своеобразие любовной линии романа, ибо мне кажется, что, описывая эту преисполненную страданий историю, вызывающую невольное сочувствие, я должен был сделать из героини не только мученицу, но и святую. Ведь, с известной точки зрения, любовь — это тоже своего рода религия; у нее тоже есть свои святые, сударыня: я назову Вам из их числа лишь двоих, наиболее значительных и чтимых во всем календаре. Это святая Тереза и святой Августин; вы видите, что я умалчиваю о святой самой популярной из всех, о той, которую в награду за любовь (ради этой любви ей многое простилось) удостоил своим явлением воскресший Иисус Христос; вы видите, я умалчиваю о Магдалине.

А теперь перейдем к кавалеру Сан Феличе. Среди кровавых казней 1799 года он остался совершенно незамеченным, как пресловутый Ватия, чья башня вздымается у озера Фузаро, тот, о ком Сенека сказал: «О Vatia, solus scis vivere!» [86] Бледный его призрак не оживляют ни ненависть, ни месть. Единственный отблеск, который бросает на него преступная любовь его жены к Фердинандо Ферри, — это даже не кровавый отблеск, а Вы знаете, что в таких случаях, если человек не является Кальдероно-вым доном Гутьерре, он становится Мольеровым Жоржем Дан-деном. Мне думается, я сделал из созданного мною воображаемого героя нечто более значительное. Я сделал из него не жестокого или смешного мужа, а преданного отца. Если в моей книге он старше годами, чем был на самом деле, то в то же время он богаче и добродетельнее, и ему, как и Вашей матери, сударыня, не придется жаловаться потомству на то, что, выскользнув из-под пера Истории, он попал под перо поэта и романиста.

И в будущем, сударыня, в том будущем, которое только и есть истинный и, возможно, единственный Элизиум, где воскресают Дидона и Вергилий, Франческа и Данте, Эрминия и Тассо, если какой-нибудь путник спросит: «Кто такая Сан Феличе?», то, вместо того чтобы, как это сделал я, обратиться к кому-либо из родственников и получить такой ответ, какой получил я: «Не говорите мне об этой женщине: я ее стыжусь!» — люди откроют мою книгу, и, к счастью для репутации этих родственников, история будет забыта и роман станет историей.

Соблаговолите, сударыня, принять заверения в моем совершенном почтении,

Александр Дюма.

Сен-Гратьен, 15 сентября 1864 года».

КОММЕНТАРИИ

… поужинали солеными анчоусами … — Анчоус (хамса) — мелкая промысловая морская рыба из семейства сельдеобразных.

… Принцесса Антония, младшая из дочерей королевы … — См. т. 28, примеч. к с. 634.

… издав губами комичный звук, до удивления напоминавший тот трубный глас, что изобразил из зада дьявол, о котором рассказывает Данте. — Имеется в виду эпизод из части первой «Ад» (XXI, 139) «Божественной комедии» Данте (см. т. 28, примеч. к с. 613): бесы, терзающие в пятом круге преисподней взяточников и денежных плутов, подавали своему начальнику тайные знаки, «а тот трубу изобразил из зада» (перевод М.Лозинского).

… и да послужит она уроком всем государственным инквизиторам. — Государственный инквизитор — следователь по политическим делам в ряде итальянских государств в средние века.

… «Кровь Гракхов породила Мария», — сказал Мирабо. — Согласно Плутарху («Гай Гракх», 16), Гай Гракх (см. т. 28, примеч. к с. 317), пытаясь бежать из Рима после стычки со своими противниками, опустился в храме богини Дианы на колени и «проклял римский народ, моля, чтобы в возмедие за свою измену и черную неблагодарность он остался рабом навеки».

Марий, Гай (ок 157 — 86 до н.э.) — древнеримский государственный деятель и полководец, сторонник демократических группировок; ожесточенно боролся за власть против Суллы (см. т. 28, примеч. к с. 354).

8 февраля 1789 г., исключенный из собрания дворянства Прованса, Мирабо (см. т. 28, примеч. к с. 161), подвергая критике политику местной аристократии и предостерегая своих бывших коллег, заявил, что аристократы всегда стремились уничтожать тех из своих рядов, кто вставал на сторону народа. В качестве примера он напомнил о гибели Гая Гракха: «Перед тем как испустить дух, он взметнул горсть праха к небу, призывая богов-мстителей, и из этого праха родился Марий».

… Кровь Ванни породила Спецьяле. — О Спецьяле см. т. 28, примеч. к с. 398.

… Неаполь предоставил своему королю двух Фукье-Тенвилей … — Фукье-Тенвиль — см. т. 28, примеч. к с. 398.

… Сожжению было предано сто двадцать канонерских лодок. — Канонерская лодка (или пушечная лодка; от фр. canon — «пушка») — небольшое военное судно с артиллерийским вооружением для действий на реках и в прибрежных районах моря, в XVIII-X1X вв. — парусное или гребное.

… стояли на якоре два линейных корабля и три фрегата. — Линейный корабль — крупный трехмачтовый корабль, основная ударная сила парусного флота в XVI — XIX вв.; его водоизмещение часто превышало 5 тыс. тонн, а артиллерия включала до 130 и более тяжелых орудий.

Фрегат — в XVI — сер. XIX в. боевой корабль с тремя мачтами, оснащенными прямыми парусами; предназначался для крейсерской службы и помощи линейным кораблям в бою.

… Городом тогда называли то, что в наши дни назвали бы муниципалитетом … — С XVII в. Неаполь делился на 29 кварталов, население которых составляло шесть курий.

Курия — здесь: разряд избирателей (по имущественному, социальному, национальному или другому признаку) в феодальных избирательных системах.

«Городом» назывался Совет («Джунта»): он включал семь выборных — представителей курий, возникших в результате преобразований фратрий (совокупностей нескольких родов, большей частью происшедших от одного корня), на которые делился Неаполь вплоть до XI в. Совет официально назывался Трибуналом Сан Ло-ренцо и находился под контролем городской аристократии. Шесть выборных от пяти дворянских курий (одна из них имела право посылать двух делегатов) представляли не более 150 семей столичного дворянства. Седьмым был выборный от народа, представлявший курию, в состав которой входили купцы, богатые ремесленники, лица свободных профессий. В эпоху правления Фердинанда IV «Город» стал понятием, почти лишенным конкретного содержания.

… Эти портики были для Неаполя агорой. — Агора — народное собрание у древних греков, а также украшенная статуями и храмами площадь, на которой происходили такие собрания.

… случилось нечто близкое тому, что происходило во Франции после клятвы в зале для игры в мяч … — Весной 1789 г. французское правительство перед лицом кризиса в стране было вынуждено созвать Генеральные штаты — собрание представителей духовенства, дворянства и т.н. третьего сословия (буржуа, лиц свободных профессий, ремесленников, крестьян). Депутаты третьего сословия 17 июня 1789 г. провозгласили себя Национальным собранием, и представители дворянства и духовенства стали присоединяться к ним. Тогда король Людовик XVI сделал попытку воспрепятствовать созданию этого нового общефранцузского органа народного представительства. 20 июня зал заседаний Собрания был закрыт и солдаты не допустили туда депутатов. В ответ члены Собрания пришли в находившийся поблизости зал для игры в мяч и там дали торжественную клятву продолжать свою работу до выработки конституции страны. 23 июня состоялось т.н. королевское заседание Национального собрания, на котором Людовик XVI отменил все его решения и предписал представителям сословий заседать отдельно. Собрание ответило на это требование решительным отказом, попытка разогнать его силой не удалась. К третьему сословию в Национальном собрании стало присоединяться все больше представителей дворянства и духовенства. 9 июля Собрание объявило себя Учредительным, поставив себе задачу выработать конституционные основы нового общественного строя. На сторону Собрания начали переходить королевские войска, народ Парижа открыто выражал ему свою поддержку. Попытки правительства подавить народное движение привели к беспорядкам в столице и революционному взрыву: 14 июля 1789 г. была взята штурмом королевская крепость-тюрьма Бастилия, символ старого порядка.

… было подписано перемирие между князем Мильяно и герцогом Джессо со стороны неаполитанского правительства … — Мильяно — см. т. 28, примеч. к с. 483.

Джессо, герцог дель — уполномоченный королевского наместника Пиньятелли на переговорах в Спаранизе.

… и комиссаром-распорядителем Аркамбалем со стороны республиканской армии. — Аркамбаль де ла Вут, Жак Филипп (1751-1843) — французский военный чиновник, во время войн Республики комиссар-распорядитель (одно из высших должностных лиц полевого казначейства) в нескольких армиях; в 1796-1798 гг. — начальник материального снабжения в военном министерстве; в 1798-1799 гг. комиссар-распорядитель Римской армии; после завоевания Наполеоном Неаполя в 1806 г. занимал ряд высших постов при дворе и в военном ведомстве (в том числе некоторое время был военным министром) Иоахима Мюрата, правившего в Неаполе в 1808 — 1815 гг.

… Корпус Макдональда собирался захватить Капуа врасплох … — Французские войска напали на Капуа 3 января 1799 г., но операция закончилась для них неудачей.

… Французы попытались также перейти Вольтурно вброд у Кайяццо … — Вольтурно — река в Южной Италии; имеет истоки в Апеннинах и, протекая через области Молизе и Кампания, впадает в Гаэтский залив Тирренского моря северо-западнее Неаполя; в нижнем течении (от города Капуа) — судоходна. Кайяццо — город в провинции Казерта (область Кампания) в 17 км к северу от провинциального центра на правом берегу нижнего течения реки Вольтурно; берет начало от древнего поселения племени самнитов Кайятия, затем завоеванного Римом; в средние века находился в подчинении аббатства Монтекассино и герцогства Бе-невенто. 3 января 1799 г. близ Кайяццо неаполитанцы нанесли поражение войскам Макдональда.

… Перемирие получило название Спаранизское, по имени селения Спаранизе … — Спаранизе — селение в области Кампания, в провинции Казерта; расположено в 32 км к северо-западу от провинциального центра. 11 января 1799 г. в Спаранизе была достигнута договоренность о заключении перемирия между Неаполитанским королевством и Францией. Оно было подписано Франческо Пиньятелли и генералом Шампионне. На основании этого документа правительство Бурбонов взяло на себя обязательство выплатить Франции 10 миллионов франков и передать в ее владение часть территории Неаполитанского королевства с городами Беневенто, Ачерра и Капуа. Спаранизское перемирие соблюдалось недолго: воспользовавшись начавшимися в Неаполе антифранцузскими выступлениями, Шампионне 23 января 1799 г. захватил город.

… соединить Тацита с Вальтером Скоттом. — Тацит — см. т. 28, примеч. к с. 314.

Скотт, Вальтер (1771 — 1832) — английский писатель и поэт, создатель жанра исторического романа; собиратель и издатель памятников шотландского фольклора; автор исторических и историко-литературных трудов.

… власть народную, нарождающуюся, но уже сознающую свои права, которым предстояло получить признание только шестьдесят лет спустя. — Имеется в виду подъем национально-освободительного движения в Италии в 1859 — 1860 гг. и революция, приведшая к объединению страны. В Королевстве обеих Сииилий эп революция началась восстанием в апреле 1860 г. К октябрю власть неаполитанских Бурбонов была свергнута во всей Южной Италии. 21 октября на территории Неаполитанского королевства состоялся плебисцит, утвердивший его присоединение к Пьемонту. В январе 1861 г. был избран общеитальянский парламент, провозгласивший создание единого королевства Италия.

Веласко, Антонио (ум. в 1799 г.) — капитан неаполитанского флота; участник Неаполитанской революции; 24 октября 1799 г. покончил жизнь самоубийством; согласно свидетельствам источников, во время очередного допроса судья Спецьяле, стараясь сломить волю узника, заявил о своем намерении отправить его на эшафот; в ответ Веласко бросил в лицо судье слова: «Трусливый палач, не в твоей власти распоряжаться моей жизнью», затем выбежал на балкон и прыгнул вниз, на каменные плиты двора; не приходя в сознание, он скончался.

… ряд подробностей, которые наши читатели не найдут ни у Куоко, писателя добросовестного … — Куоко — см. т. 28, примеч. к ее. 12 и 13.

… ни у Коллетты, автора предубежденного и обуреваемого страстями … — Коллетта, Пьеро (1775 — 1831) — генерал, литератор и историк; родился в неаполитанской буржуазной семье среднего достатка; незадолго до революции 1799 г. стал офицером королевской армии и в ходе кампании 1798 г. сражался против Шампионне, затем увлекся республиканскими идеями, что оказало решающее влияние на его судьбу; по возвращении Бурбонов был арестован и с трудом избежал смертного приговора, после чего пережил тяжелый моральный кризис, выразившийся в частой смене занятий и нравственных приоритетов; преодолеть этот кризис ему помогло возвращение в Неаполь французов; в период правления Жозефа Бонапарта вновь поступил на государственную службу и одновременно принял на себя редактирование правительственной газеты «Мониторе наполетано». Иоахим Мюрат высоко ценил знания и опыт Коллетты и включил его в свое ближайшее окружение, наградив званием государственного советника и титулом барона. Коллетта был сторонником умеренной конституции и отвергал революционные методы борьбы против власти Бурбонов. После революции 1820 г. он эмигрировал и поселился во Флоренции, где написал «Историю Неаполитанского королевства с 1734 по 1825 год» («Storia del Reame di Napoli dal 1734 sino al 1825», которая была опубликована в 1834 г., после смерти автора, и привлекла внимание читающей публики. За первым изданием последовали многочисленные переиздания и переводы на французский, немецкий и английский языки. Современники воспринимали его «Историю» как вклад в дело борьбы за свободу Италии и высоко ценили гуманистический характер высказанных им идей и благородство литературной формы.

… мы приведем некоторые подробности из «Памятных записок для изучения истории последней революции в Неаполе» … Автор записок Бартоломее N… — неаполитанец … — Имеется в виду Нардини, Бартоломео — горячий сторонник Неаполитанской республики, но одновременно, по оценке историков, «беспристрастный исследователь» событий 1799 г. Упоминаемая здесь брошюра носит название «Памятные записки для изучения истории последних революций в Неаполе, или подробности событий, которые предшествовали вступлению французов в этот город в 1799 году и которые затем воспоследовали, собранные их очевидцем Б.Н.» («Memoires pour servir a l'histoire des dernieres revolutions de Naples, ou detail des evenemens qui ont precede et suivi l'entree des Frarujais dans cette derniere ville, recueillis par B.N., temoin oculaire»). Брошюра была написана в 1799 г., но впервые опубликована в 1803 г. в Париже, где автор находился в изгнании; итальянское издание вышло в свет в 1864 г. в качестве приложения к газете «Италия», редактором которой был неаполитанский республиканец Луиджи Сеттембрини; скорее всего именно этим изданием пользовался Дюма, заканчивавший свой роман в Неаполе.

… Это похоже на Светония, который пишет ad narrandum, non ad probandum. — Светоний — см. т. 28, примеч. к с. 316. «Narro ad narrandum, non ad probandum» («Рассказываю, чтобы рассказывать, а не доказывать») — крылатое латинское выражение, которое восходит к сочинению древнеримского писателя, теоретика ораторского искусства Марка Фабия Квинтилиана (ок. 35 — ок. 96) «Об образовании оратора» («Institutionis oratoriae», X, 1,31).

… отослан … в Санта Марию. — Санта Мария — город в 6 км к юго-востоку от Каггуа (см. также т. 28, примеч. к с. 64).

… Немцы создали почти что культ Карла Занда, убившего Коцебу … — Коцебу, Август Фридрих Фердинанд, фон (1761 — 1819) — немецкий драматург, романист и журналист; по мнению некоторых современников, его произведения отличались фальшивой сентиментальностью, а характеры героев казались неестественными, что, однако, не мешало их чрезвычайной популярности у широкой европейской публики; во время оккупации германских земель наполеоновскими войсками жил в Эстонии; в 1813 г. вернулся на родину, но с 1817 г. числился на русской дипломатической службе (считался командированным в Германию); последние годы жизни провел в Мангейме в великом герцогстве Баден; выступая как журналист, вел неустанную пропаганду идей Священного союза (созданного в 1815 г. объединения монархов Европы) и осуждал любые проявления свободомыслия и академические свободы. Политические пристрастия и деятельность Коцебу вызывали ненависть в среде патриотически настроенного и вольнолюбивого студенчества, что и привело к его убийству в 1819 г. Карл Людвиг Занд (1795 — 1820) — студент-богослов из Эрлангена (Бавария); заколол Коцебу кинжалом в его доме в Мангейме, за что был предан суду и приговорен к смертной казни. Поступок Занда был сочувственно встречен передовой молодежью не только Германии, но и других стран.

… и Штапса, покушавшегося на Наполеона. — Штапс, Фридрих (1792 — 1809) — студент из Германии, сын пастора; во время смотра войск по случаю заключения Шёнбруннского мирного договора 14 октября 1809 г., окончившего войну между Францией и Австрией, привлек к себе внимание офицера из свиты Наполеона, был арестован и признался в намерении совершить покушение на жизнь императора-тирана, приносящего несчастье его стране; отказался от всякой милости со стороны Наполеона, заявив ему: «Убить вас — это не преступление, это долг!»; 17 октября 1809 г. по приговору военного суда был расстрелян.

… Неизвестный, который убил Росси … — Росси, Луиджи Одоардо Пеллегрино, граф (1787-1848) — в начале карьеры профессор права в Болонье, затем в Женеве; в 30-е гг. XIX в. перешел на французскую службу, читал лекции по политической экономии и государственному праву; вскоре после получения французского гражданства (1838) стал пэром Франции; с 1845 г., будучи посланником при Ватиканском дворе, энергично содействовал избранию на папский престол Пия IX (см. примеч. к с. 389) и одобрял его стремление к проведению реформ; после начала Февральской революции 1848 г. лишился места посланника в Риме, но был избран в римскую Палату депутатов, на ступенях которой 15 ноября был убит неизвестным. Свойственные Росси надменность и высокомерие сделали его фигуру чрезвычайно непопулярной в Риме; его политика возбуждала как недовольство духовенства, так и подозрения революционеров.

… и Аджесилао Милане, который пытался ударом штыка заколоть Фердинанда II… — См. т. 28, примеч. к с. 564.

… образование всегда было классическим, следовательно — республиканским. — Классическим в Европе XVIII — нач. XX в. называлось гуманитарное образование, основное место в котором занимало изучение древних языков, а также истории, искусства и права античности. Так как расцвет античной культуры в значительной степени приходится на время господства республиканских институтов в Риме и особенно в Греции, то, по мнению автора, лица, получившие классическое образование, должны были быть настроены по-республикански.

… популярность Луи Филиппа … поддерживалась благодаря многочисленным покушениям, которым он подвергался в течение восемнадцати лет своего царствования … — Луи Филипп — см. т. 28, примеч. к с. 139.

… Если вы закажете во Франции службу в память Фиески, Алибо и Леконта, кто решится прийти на нее? — Фиески, Джузеппе (1790 — 1836) — корсиканский авантюрист, бывший солдат, преступник и полицейский агент; 28 июля 1836 г. во время смотра национальной гвардии Парижа совершил покушение на Луи Филиппа выстрелом из «адской машины», состоявшей из 24 соединенных ружейных стволов. Это привело к большому числу жертв, но король отделался царапиной. Мотивы преступления остались невыясненными. Арестованный Фиески выдал несколько республиканцев; их судили и казнили вместе с ним, хотя свое участие в покушении они категорически отрицали. Покушение Фиески послужило поводом для принятия законов, стеснявших свободу печати и ужесточавших судебную процедуру.

Алибо, Луи (1810 — 1836) — капрал одного из полков французской армии; разжалованный за драку, в 1834 г. вышел в отставку и поступил на гражданскую службу; в 1836 г. совершил неудавшееся покушение на жизнь Луи Филиппа, за что был приговорен к смертной казни.

Леконт, Пьер (1798-1846) — французский солдат, в 1815 г. добровольно вступивший в королевскую гвардию; в 1823 г. участвовал во французской интервенции против революции в Испании; затем служил в лесном ведомстве Франции, откуда был уволен; 16 апреля 1646 г. в качестве мести за отказ назначить ему пенсию совершил в королевском замке Фонтенбло в окрестности Парижа покушение на Луи Филиппа; в июне был казнен, несмотря на заступничество Виктора Гюго.

… история Италии заключена между покушением Муция Сцеволы на царя этрусков и убийством Цезаря Брутом и Кассием. — Сцевола, Гай Муций (VI в. до н.э.) — легендарный герой Древнего Рима; в 508 г. до н.э. попытался убить царя этрусков Порсену, осаждавшего Город; схваченный в неприятельском лагере, сжег свою правую руку на пылавшем жертвеннике, чтобы показать свое презрение к боли и смерти; устрашенный мужеством сынов Рима, Порсена приказал снять осаду. За этот подвиг Гай Муций получил прозвище Сцевола («Левша»),

Порсена, Ларе (VI в. до н.э.) — царь этрусского города Клузия; по преданию, в 508 г. до н.э. вел войну с Римом за восстановление на престоле изгнанного царя Тарквиния Гордого.

Цезарь, Брут, Кассий — см. т. 28, примеч. к ее. 22, 98, 315.

… Он добавил главу к своей книге «De officiis» … — «De officiis» («Об обязанностях») — один из философских трактатов Цицерона (см. т. 28, примеч. к с. 98), в которых он с точки зрения римской рабовладельческой аристократии излагает свои взгляды на государство и право. Эта работа, как и другие философские сочинения Цицерона, не является оригинальной, а повторяет мысли философов Древней Греции, однако она сыграла большую роль в деле знакомства римского общества с греческой философией. Здесь речь идет о третьей, заключительной главе этого труда.

… Франция достаточно цивилизованна, чтобы поместить в один ряд Лувеля и Лассенера … — Лувель — см. т. 28, примеч. к с. 21. Лассенер, Пьер Франсуа (1800 — 1836) — сын торговца из Восточной Франции, учившийся в духовном коллеже, откуда был исключен за недостойное поведение; позже совершил несколько убийств, неслыханных в истории криминалистики и вызвавших в стране большое волнение; был казнен.

… если она делает исключение для Шарлотты Корде, то лишь по причине физического и нравственного ужаса, который вызывал жабообразный Марат. — Корде д'Армон, Шарлотта де (1768 — 1793) — убийца Марата; по-видимому, участница заговора жирондистов и роялистов против диктатуры якобинцев; была казнена. Марат, Жан Поль (1743-1793) — ученый-естествоиспытатель, публицист, виднейший деятель Французской революции, один из вождей партии якобинцев; с осени 1789 г. издавал в Париже газету «Друг народа», на страницах которой с присущей ему одержимостью разоблачал планы сторонников контрреволюции. Противники нередко представляли его мысли и дела в искаженном виде, изображали его не знающим пощады кровавым чудовищем. 13 июля 1793 г. Марат был заколот кинжалом Шарлоттой Корде.

Масса, Оронцио, герцог ди Галуньяно (1760 — 1799) — офицер-артиллерист, командир батальона неаполитанской королевской армии; в 1792 г. вышел в отставку; после начала революции вступил в республиканскую армию, имел чин генерала артиллерии, командовал гарнизоном замка Кастель Нуово; казнен в Неаполе 14 августа 1799 г.

… как в отсутствие главы государства знамя исчезало с купола Тю-ильри. — О Тюильри см. т. 28, примеч. к с. 435.

… инспектор куртины Миникини вел переговоры с народом … — Куртина — участок крепостной ограды между двумя соседними бастионами.

Миникини, Винченцо — генерал неаполитанской королевской армии; 24 декабря 1798 г. от имени наместника Пиньятелли приказал сбросить в море боеприпасы и ружейный порох, чтобы они не стали достоянием французов. … остановились у «Albergo reale». — См. т. 28, примеч. к с. 560.

… В течение двух с половиной лет, проведенных мною в Неаполе, во дворце Кьятамоне … — См. т. 28, примеч. к с. 257.

… Ла Гала, жаривший их на костре и пожиравший! — Ла Гала (ум. в 1864 г.) — итальянский преступник; был приговорен к смертной казни. 4 марта 1864 г. Дюма присутствовал на судебном процессе Ла Гала и описал этот суд в двух статьях, опубликованных 13 и 20 марта в парижской республиканской газете «Le Petit Journal» («Маленькая газета»), выходившей с 1863 г.

… собрались в старой базилике Сан Лоренцо, где столько раз обсуждались права народа и королевской власти. — Базилика Сан Лоренцо Маджоре (Большая церковь святого Лаврентия) — старинный неаполитанский храм, построенный в стиле французской готики французскими мастерами короля Карла Анжуйского во второй пол. XIII в.; в 1742 г. на средства семейства Сан Феличе к церкви был пристроен новый фасад в пышном стиле барокко; с раннего средневековья здание церкви служило чем-то вроде ратуши.

… предложила его как народного генерала. — Это было официальное звание, предложенное князю Молитерно неаполитанскими республиканцами и с восторгом принятое лаццарони. Однако в этой должности он пребывал приблизительно 10 дней, до взятия Неаполя французами, после чего присоединился к победителям.

… Но только три цвета неаполитанского флага были — синий, желтый и красный. — То есть его три цвета отличались от цветов французского национального флага времен Революции — сине-бело-красного.

… Толпа устремилась в Казорию … — Казория — селение в 10 км северо-восточнее Неаполя.

… удалился в небольшой домик в Каивано … — Каивано — селение в 6 км к северу от Казории.

… расположился лагерем перед небольшим городком Аверса. — Аверса — см. т. 28, примеч. к с. 20.

… развалины замка, в котором королева Джованна убила своего мужа … — См. т. 28, примеч. к с. 51.

… получила отпущение этого греха, продав папе Клименту VIАвиньон за шестьдесят тысяч экю … — Климент VI (в миру Роже де Бофор; 1291 — 1352) — папа, правивший в Авиньоне (см. т. 28, примеч. кс. 238) с 1342 г.

Королева Джованна, уступившая папе Авиньон, имела на этот город наследственные права, так как Прованс, где он находится, одно время входил во владения Неаполитанского королевства.

… Как Тиберий, он вынужден каждую ночь искать себе новую спальню. — О Тиберий см. т. 28, примеч. к с. 42.

… Я не мог бы, подобно персидскому царю, предоставить ему, как Фемистоклу, пять городов моего царства … — Фемистокл (ок. 525 — ок. 460 до н.э.) — государственный деятель и полководец Древних Афин; во время греко-персидских войн (500-449 до н.э.) выдвинул план активного сопротивления противнику на море; под его руководством в 480 г. до н.э. объединенный греческий флот одержал над персами победу у Саламина.

Политические противники изгнали его из Афин (471 г. до н.э.), и он нашел убежище при дворе персидского царя Артаксеркса (правил в 465 — 424 гг. до н.э.). Плутарх сообщает, что Фемистоклу были пожалованы пять городов, чтобы поступлениями с них он оплачивал расходы на хлеб, вино, рыбу, постель и одежду («Фемистокл», 29).

… после битвы при Маренго … — 14 июня 1800 г., скрытно перейдя Альпы и зайдя в тыл австрийской армии, Бонапарт разгромил ее у селения Маренго в Ломбардии. Тем самым господство французов в Северной Италии, утраченное в результате побед Суворова и разгрома Неаполитанской революции в 1799 г., было восстановлено.

… его … обменяли на отца того, кто пишет эти строки; этого пленника король Фердинанд захватил обманным путем и держал под замком в Бриндизи. — Шампионне предоставил Макку право свободного возвращения в Австрию, но в дороге он был арестован по распоряжению Директории и препровожден в Париж. Придя к власти, Бонапарт в кон. 1799 — нач. 1800 г. освободил генерала под честное слово, но Макк воспользовался своей свободой, чтобы нарушить обещание и бежать в расположение австрийских войск. Это произошло в 1800 г., ранее заключения соглашения об освобождении генерала Дюма (см. т. 28, примеч. к с. 14), который был в заточении с 17.03.1799 по 05.04.1801.

Бриндизи (древн. Брундизий) — город и порт на юге Италии, в Апулии, на берегу Адриатического моря; с глубокой древности важнейший узел морских сообщений.

… в 1804 году генерал Макк получил командование армией в Баварии. — Накануне развернувшейся осенью 1805 г. войны Франции против третьей европейской коалиции (Австрия, Англия, Королевство обеих Сицилии, Россия и Швеция) Макк был назначен руководителем группы австрийских войск на Дунае, получившей название Дунайской армии. Номинальным ее командующим был эрцгерцог Фердинанд. Эта армия названа здесь Баварской, так как ее операции велись в Южной Германии на территории королевства Бавария, союзника Наполеона.

… он заперся в крепости Ульм, где после двух месяцев блокады подписал самую позорную капитуляцию … — Дунайская австрийская армия вторглась в Баварию 9 сентября 1805 г. Войска Наполеона начали наступление 25 — 26 сентября. К середине октября после ряда упорных боев австрийские войска были оттеснены к городу Ульм, где 20 октября принявший командование Макк (эрцгерцог Фердинанд сумел прорваться с небольшим отрядом кавалерии) капитулировал.

… кара эта была смягчена и заменена пожизненным заключением в Шпильберге. — Шпильберг — крепость в Чехии, входившей до 1918 г. в состав австрийской монархии; с XVII в. до сер. XIX в. тюрьма, в которой содержались многие известные люди того времени.

… французский главнокомандующий передвинулся … вперед, к Маддалони. — Маддалони — селение в 7 км юго-восточнее Казерты.

… не имея намерения сочинять, подобно Титу Ливию, речи ораторов … — Тит Ливии — см. т. 28, примеч. к с. 314.

… установили батареи на улице Толедо, на Кьяйе и площади Пинье. — Площадь Пинье (соврем, площадь Кавура) — большая и сильно вытянутая площадь перед Бурбонским музеем (см. т. 28, примеч. кс. 354).

… Бурбонский сбир донес на адвоката Фазуло … — Фазуло, Никола (1768 — 1799) — неаполитанский адвокат, участник революции 1799 г.; в нач. 90-х гг. участвовал в якобинском движении, подвергался арестам; в 1799 г. был председателем Центрального якобинского комитета и исполнял обязанности главы полиции; был членом Законодательной комиссии; казнен после возвращения Бурбонов.

Площадь монастыря святой Троицы — вероятно, речь идет о площади Тринита Маджоре (см. примеч. к с. 708).

… с высоты своего донжона он наблюдал за триумфом короля … — Донжон — главная башня средневековой крепости; служила местом последней защиты и убежища при нападении неприятеля.

… не притязая на глубокомыслие совы. — В древности сова считалась одним из символов мудрости и была атрибутом Афины Паллады (см. т. 28, примеч. к с. 261).

… Нет ли у вас первого тома «Анналов» Тацита, где рассказывается о любовных делах Клавдия и похождениях Мессалины? — Тацит — см. т. 28, примеч. к с. 314.

По свидетельству Тацита («Анналы», XI), в Риме были известны многочисленные любовные похождения Мессалины (см. т. 28, примеч. к с. 426), третьей жены императора Клавдия (см. т. 28, примеч. кс. 51). В конце жизни Мессалина, по словам Тацита, «была поглощена своей новой и близкой к помешательству влюбленностью. Ибо она воспылала к Гаю Сильвию, красивейшему из молодых людей Рима, такой необузданной страстью, что расторгла его брачный союз …» (XI, 12); дождавшись отъезда Клавдия, она торжественно справила все свадебные обряды со своим любовником; об этом узнал Клавдий и, находясь под влиянием своих приближенных, охваченных страхом перед угрозой государственного переворота, не поверил оправданиям Мессалины — она была казнена (XI, 37-38).

Император Клавдий, не выносивший жизни вне брака, вскоре после казни Мессалины женился в четвертый раз; его избранницей стала Агриппина Младшая (см. т. 28, примеч. к с. 51) — дочь знаменитого полководца, консула Германика Юлия Цезаря (15 до н.э. — 19 н.э.), брата Клавдия (по матери). «Женитьба дяди на племяннице, — замечает Тацит, — была делом неслыханным; такой союз считался кровосмесительным», но римский Сенат одобрил его (XII, 5).

… Нет ли у вас «Новой науки» Вико ? — Вико, Джамбаттиста (1668 — 1744) — выдающийся итальянский физик и юрист, автор не понятого современниками, но высоко оцененного потомками труда «Основания новой науки об общей природе наций» («Principi di una scienza nuova d'intorno alia comune natura delle nazioni», 1725), посвященного проблемам философии истории. По утверждению Вико, ход истории определяется объективными законами, внутренне присущими человеческому обществу, творцом которого является Бог; самопроизвольной созидательной силой истории он называет духовность человека, а историческую науку определяет как сознание человечества о собственных деяниях; важным элементом философии служит теория круговорота развития всех наций по циклам, каждый из которых кончается кризисом и распадом общества. В 1827 г. книга была издана в Париже, во французском переводе, под названием «Принципы философии истории» («Principes de la philosophie de l'histoire»).

… Нет ли у вас «Хроники монастыря святого Архангела в Баиано» ? — В данном случае у Дюма анахронизм: речь идет о книге «La Cronica del convento di Sant'Archangelo a Bajano», опубликованной в Неаполе много позже, в 1820 г. В 1829 г. эта работа была издана во французском переводе в Париже.

… пошел к аптекарю и велел приготовить самый крепкий настой цикуты … — Цикута — многолетняя трава, растущая у воды и на болотах; приготовленным из нее ядом пользовались в Древних Афинах для умерщвления приговоренных к смерти.

… выпить свою долю яда, освященного Сократом. — См. т. 28, примеч. к с. 284. … назидательный роман в духе «Монахини» Дидро … — Дидро, Дени (1713 — 1784) — французский писатель-просветитель, философ-материалист; автор многих философских трудов, критических очерков о французском искусстве; ему принадлежат многочисленные художественные произведения (романы, повести, новеллы, драмы) и знаменитая философская повесть «Племянник Рамо». «Монахиня» — незаконченный роман Дидро (1760): трагическая история незаконнорожденной девушки, насильно заточенной в монастырь.

… или семейную драму вроде «Жертв монастыря» Монвеля. — Монвель — театральное имя французского актера и драматурга Жака Мари Буте (1745 — 1812), отца знаменитой артистки мадемуазель Марс (1779-1847).

«Жертвы монастыря» — прозаическая драма в четырех действиях Монвеля; впервые поставлена в театре Французской комедии (см. т. 28, примеч. к с. 384), называвшемся тогда театром Республики, в марте 1791 г.

… Пусть это будет «История» Полибия, «Записки» Цезаря … — См. т. 28, примеч. к с. 208.

… подобно г-ну де Лонэ, коменданту Бастилии … — Лонэ, Бернар Рене, маркиз де (1740 — 1789) — комендант крепости-тюрьмы Бастилия; после ее штурма 14 июля 1789 г. в начале Великой французской революции был зверски убит восставшими.

… грациозно сложив крылья, они позволяют увлечь себя, как океаниды Флаксмена. — Океаниды — в древнегреческой мифологии морские богини, дочери титана (бога старшего поколения) Океана. Флаксмен, Джон (1755 — 1826) — английский художник и скульптор; прославился как иллюстратор произведений античных авторов; с 1800 г. член и профессор лондонской Академии художеств. Здесь речь идет об иллюстрации к трагедии Эсхила (см. т. 28, примеч. к с. 624) «Прикованный Прометей»; на ней изображены океаниды, оплакивающие судьбу своего двоюродного брата — титана Прометея, который похитил у богов огонь для людей, научил их искусствам и ремеслам, за что по повелению верховного бога Зевса был прикован к скале. Этот рисунок вошел в альбом гравюр, выполненных по рисункам Флаксмена к сборнику трагедий Эсхила (Лондон, 1795).

… добавил, как Людовик XV, провожавший глазами похоронные дроги г-жи де Помпадур … — Помпадур, Жанна Антуанетта Пуасон, маркиза де (1721 — 1764) — фаворитка короля Франции Людовика XV (1710 — 1774; правил с 1715 г.); оказывала значительное влияние на дела государства.

… нашел его за бутылкой сиракузского. — Сиракузское — столовое вино, производимое в провинции Сиракуза в южной части Сицилии.

… Подобным нектаром Александр Шестой отравлял своих гостей! — Папа Александр VI (см. т. 28, примеч. к с. 317), в миру Родриго Борджа, был известен развратной жизнью и преступлениями, в том числе тайными убийствами своих противников.

… как бы нитью Ариадны в лабиринте политики. — Ариадна — см. т. 28, примеч. к с. 35.

… они стали стягивать пушки в Поджореале, Каподикино и Каподи-монте. — Поджореале («Королевский холм») — район возвышенности у северо-восточной окраины Неаполя; получил свое название от окруженной великолепными садами загородной виллы, построенной в стиле Возрождения в кон. XV в. для короля Альфонса I (т. 28, примеч. к с. 256); в XVII в. вилла пришла в запустение и через владение была проложена улица того же названия с великолепным фонтаном.

Каподикино — селение на небольшом расстоянии от северо-восточных окраин Неаполя.

Каподимонте — селение у северной границы Неаполя; ныне один из городских районов, примыкающий к одноименному дворцу (см. т. 28, примеч. к с. 146).

… пришлет мне бутылку асприно для возбуждения аппетита… — Асп-рино — см. т. 28, примеч. к с. 506.

… то же, что сюренское в Париже. — Сюрен — город на Сене у западных окраин Парижа. Парижский винодельческий район не принадлежит к числу лучших во Франции: там производятся низкосортные дешевые вина.

… на столе лакрима кристи и монте ди прочида! — Лакрима кристи (Lacrima Christi — «Слезы Христа») — высокосортное белое столовое вино, а также сорт итальянского муската; делается из винограда, выращиваемого на склонах Везувия. Это вино производилось в небольшом количестве и подавалось в XVIII-XIX вв. только к столу аристократов.

Монте ди прочида — вино из винограда, выращенного на склонах возвышенностей острова Прочида (см. т. 28, примеч. к с. 43), который известен плодородием своей почвы.

… прищелкнув языком с таким видом, словно только что выпил стакан шамбертена, шато-лафита или бузи. — Шамбертен — высококлассное красное вино из группы бургундских. Шато-лафит — высококлассное красное вино из группы бордоских; производится из винограда, произрастающего у замка (фр. chateau) Лафит в винодельческом районе Медок в Юго-Западной Франции

Бузи — популярная французская водка (по терминологии страны — хлебное вино), производимая в деревне Бузи (в Северной Франции, в окрестности города Реймса).

… Неаполь являл сейчас ту же картину, какую наблюдал в Риме восемнадцать столетий назад Нерон. — Имеется в виду грандиозный пожар, случившийся в Древнем Риме в 64 г. Он длился 9 дней (по другой версии — 6 дней и 7 ночей) и нанес Городу огромный ущерб. Ходили слухи, что поджечь Рим приказал сам император Нерон (см. т. 28, примеч. к с. 51), чтобы перепланировать его по-новому. В исторических источниках подтверждений этим слухам нет, и им не верили даже авторы, относившиеся к Нерону отрицательно. Однако, чтобы пресечь опасные толки, Нерон возложил вину за катастрофу на христиан и устроил одно из первых гонений на них.

… декламируя стихи Горация под аккомпанемент лиры, возомнить себя божественным императором, преемником Клавдия и сыном Агриппины и Домиция. — Согласно Светонию, Нерон наблюдал за огнем с высокой башни, «наслаждаясь … великолепным пламенем, и в театральном одеянии пел „Крушение Трои“„ („Нерон“, 38). … как французский паладин, говорите: «Поступай как велит долг — и будь что будет!“ — Паладин — храбрый рыцарь, преданный королю или дамам. … Это сказал рыцарь Баярд. — Баярд — см. т. 28, примеч. к с 607.

… они ничего не несли, подобно четвертому офицеру Мальбрука … — Мальбрук — герой популярной народной песни о полководце, собравшемся на войну; известна во Франции (а в местных вариантах и в некоторых соседних странах), по крайней мере, с сер. XVI в., если не раньше. Специалисты считают, что прообразом ее героя был, возможно, некий рыцарь, участвовавший в крестовых походах; однако с нач. XVIII в. этот герой стал ассоциироваться с английским полководцем Джоном Черчиллем, герцогом Мальборо (1650 — 1722), неоднократно и успешно воевавшим с французами. Непосредственным поводом для возникновения широко распространившейся «классической» редакции этой песни было ложное известие о гибели Мальборо в победоносной для него и неудачной для французов битве при Мальплаке (1709).

В двенадцатом куплете этой песенки, где описываются похороны Мальбрука, говорится, что один из сопровождавших его к могиле офицеров нес большую саблю, а другой не нес ничего.

… двинуть их на Беневенто через Венафро, Морконе и Понтеландоль-фо. — Беневенто — см. 28, примеч. к с. 83.

Венафро — древний город в Южной Италии в Неаполитанских Апеннинах в верховьях реки Вольтурно (область Абруцци); расположен в 25 км к юго-западу от провинциального центра Изерниа; в I в. до н.э. стал колонией ветеранов римской армии; в средние века находился в зависимости от герцогства Беневенто, а потом получил статус княжества и перешел к семье Караччоло, которая владела им до XVIII в.

Морконе — город в области Кампания (провинция Беневенто); расположен в 38 км к северо-западу от провинциального центра, в горном массиве Матезе.

Понтеландольфо — город в 6 км югу от Морконе, в направлении к Беневенто.

… понимал стратегию большой войны, то есть правильного сражения, и вместе с тем был искусен в умении вести малую войну, то есть войну в горах… — Иначе говоря, был знаком с новейшими военно-стратегическими концепциями, зародившимися в военном искусстве в кон. XVIII — нач. XIX в. в войнах Французской республики и Наполеона и оформившимися в военной теории в первой пол. XIX в. «Большой войной» называлась война, ведущаяся массовыми регулярными армиями, которые применяли ударную стратегию генерального сражения, зачастую решавшего исход кампании. Такое сражение, разыгрывавшееся по новым тактическим приемам, и названо здесь правильным. «Малой войной» называлась война партизанская, в которой участвовали небольшие отдельно действующие войсковые отряды, а также отряды местных жителей, сопротивлявшихся вражескому вторжению. Горная война с участием не только партизан, но и крупных соединений как род военных действий оформилась в указанный период истории.

… обостренное чувство опасности, что так сильно развито у краснокожих племен Северной Америки, описанных Фенимором Купером. — Купер, Джеймс Фенимор (1789-1851) — знаменитый американский писатель, автор романов, посвященных борьбе индейцев против завоевателей-европейцев; симпатии читающей публики вызывали не только бесстрашные индейцы, но и лучшие из пришельцев — защитники их свободы и справедливости, олицетворявшие смелость и благородство; действие нескольких романов Купера происходит в Европе, где он провел около семи лет (с 1826 г.).

… Он поднялся до Изерниа … — Изерниа — см. т. 28, примеч. кс. 581.

… они дошли до Бойано… — Бойано — селение в 20 км к юго-востоку от Изерниа, по направлению к Морконе.

… знаменитое Кавдинское ущелье, где в 321 году до Рождества Христова римские легионы под командованием консула Спурия Постумия были разбиты самнитами … — См. т. 28, примеч. к с. 280.

… в сопровождении одного из верных гусаров отправился в путь. — Гусары — род легкой кавалерии, появившийся в сер. XV в. в Венгрии как дворянское ополчение; название произошло от венг. huszar — «двадцатый», так как на службу назначался каждый двадцатый дворянин. Во Франции первые гусарские полки, сформированные в кон. XVII в., были затем распущены. Вторично гусарские части были введены в состав французской армии накануне Революции.

… орудие деспотизма каких-нибудь Камбизов, Дариев и Ксерксов. — Камбиз — см. т. 28, примеч. к с. 26. Дарий, Ксеркс — см. т. 28, примеч. к с. 472.

… заставили римлян поверить, что захватят город Луцерию … — Луцерия (соврем. Лючера) — город в Южной Италии на восточных склонах Апеннин (соврем, область Апулия), к северо-востоку от Беневенто.

… Это западню подготовил самнитский полководец Гай Понтий … — Гай Понтий (ум. в 292 г. до н.э.) — самнитский полководец, одержал победу над римлянами в Кавдинском ущелье; впоследствии попал в плен и был казнен в Риме.

… он пошел посоветоваться со своим отцом Гереннием. — Геренний Гай Понтий (IV — III вв. до н.э.) — самнитский мудрец, отец полководца Гая Понтия. Эпизод с советом Геренния изложен Титом Ливией (IX, 3).

… запели «Марсельезу» и двинулись в путь. — «Марсельеза» — см. т. 28, примеч. к с. 472.

… по виа дель Пасконе подошла к мосту Магдалины … — Виа дель Пасконе — дорога в северо-восточной части Неаполя, у возвышенности Поджореале; когда-то на ее месте располагалось городское пастбище (ит. pascone — «пастбище»).

… генерал Дюфресс, заменивший Макдональда … — Дюфресс, Симон Камилл (1762 — 1833) — французский генерал (1793), бывший актер, в 1792 г. вступивший в армию волонтёром; участник войны с первой антифранцузской коалицией; в 1798 — 1799 гг. служил в Римской армии и участвовал в походе на Неаполь (был комендантом этого города), затем попал в немилость вместе с Шампионне; возвращенный впоследствии в армию, участвовал в войнах Наполеона и был возведен им в баронское достоинство; во время «Ста дней» поддержал императора, за что был уволен Бурбонами в отставку.

… этого Кориолана Свободы, во имя великой богини объявившего войну деспотизму. — Гней Марций Кориолан — согласно античной традиции, предводитель римских войск в войне с италийским племенем вольсков, получивший свое прозвище за взятие города Корио-лы в 493 (или 492) г. до н.э. Преследуемый народными трибунами (по одной версии — за несправедливый раздел добычи, по другой — за попытку уничтожить саму их должность), он бежал к воль-скам и возглавил их армию, осадившую Рим; как повествует легенда, уступая мольбам матери и жены, согласился снять осаду с родного города, за что был убит вольсками. Этот сюжет использовался как в литературе (к примеру, в трагедии «Кориолан» Шекспира), так и в живописи.

Карафа сравнивается здесь с Кориоланом, так как он, подобно этому римскому полководцу, объявил войну родной стране, но не из чувства личной обиды, а во имя свободы.

… под начальством Келлермана, имевшего у себя генерала Руска … — Келлерман — см. т. 28, примеч. к с. 321. Руска — см. т. 28, примеч. к с. 468.

… того, кто на глазах у автора этих строк упал мертвым при осаде Суасона в 1814 году … — Суасон — город в Северной Франции в департаменте Эн, в 90 км северо-восточнее Парижа; во время вторжения войск шестой антинаполеоновской коалиции во Францию весной 1814 г. несколько раз переходил из рук в руки. Здесь, вероятно, имеется в виду бомбардирование Суасона прусскими войсками 3-4 марта, когда город занимал отряд поляков, служивших Наполеону.

Суасон расположен неподалеку от городка Виллер-Котре, где родился и провел детские годы Дюма.

… под предводительством главнокомандующего, в чьем распоряжении были генералы Дюгем и Монье. — Дюгем — см. т. 28, примеч. кс. 417.

Монье, Жан Шарль (1758-1816) — французский генерал (1797); участник войн с первой и второй антифранцузскими коалициями; после 1800 г. попал в немилость к Бонапарту и вышел в отставку; в эпоху Реставрации получил титул графа (1814) и пэра (1815). … под командованием генерала Матьё Мориса и командира бригады Бруссье. — Матьё Морис — см. т. 28, примеч. к с. 420. Бруссье, Жан Батист (1766-1814) — французский генерал (1799); предназначался семьей для духовной карьеры, но в 1791 г. вступил в армию волонтёром; участвовал в походе Д’Гампионне на Неаполь и был привлечен к ответственности вместе с ним; позднее был возвращен в армию и с отличием участвовал в наполеоновских войнах; в разгар блестящей военной карьеры скоропостижно скончался.

… перед Порта Капуана в начале подъема Казаяьнуово … — Казаль-нуово (соврем, улица Казанова) — располагается на восточной окраине Неаполя у Капуанских ворот; название связано с именем богадельни «Новый дом», построенной королем Карлом II Анжуйским (см. т. 22, примеч. к с. 521) в нач. XIV в. В этой богадельне он и скончался в 1309 г.

…Дюгем … подозвал своего адъютанта Ордонно … — Вероятно, имеется в виду Луи Ордонно (1770-1855) — до Революции торговый служащий; в 1792 г. добровольно вступил во французскую армию и с отличием участвовал в войнах Республики и Империи; получил чин генерала и титул барона; после падения Наполеона примкнул к Бурбонам; в 1823 г. участвовал в подавлении революции в Испании; с 1829 г. в отставке.

… приказал взять две роты гренадер … — Гренадеры — солдаты, обученные бросанию ручных гранат; появились в европейских армиях в первой пол. XVII в.; уже в конце этого столетия составляли отборные подразделения, назначавшиеся в самые ответственные места боя.

… Это были ветераны, сражавшиеся при Монтебелло и Риволи. Вместе с Ожеро они форсировали Аркольский мост; вместе с Бонапартом — мост Риволи. — Здесь подразумеваются некоторые сражения первой Итальянской кампании Бонапарта 1796-1797 гг., но сражение при Монтебелло произошло 9 июня 1800 г., то есть во время второй Итальянской кампании Бонапарта (французский авангард генерала Ланна нанес в нем поражение превосходящим силам австрийцев); так что, скорее всего, имеется в виду сражение при Мон-тенотте (см. т. 28, примеч. к с. 25). О сражении при Риволи см. там же.

В сражении при Арколе (см. там же) ключевым пунктом был мост через реку Адидже; он был взят знаменитой в истории атакой, которую возглавил сам командующий со знаменем в руках. Ожеро руководил действиями полка, штурмовавшего мост.

… назначаю тебя генерал-адъютантом! — Генерал-адъютант — должность штабного офицера в чине полковника или подполковника; была установлена во Франции в 1790 г.; в армиях Республики было всего 30 генерал-адъютантов, и они составляли особую офицерскую корпорацию.

… бивак генерала был разбит между виа дель Васто и Ареначчей … — Виа дель Васто — имеется в виду переулок Васто а Капуана в северо-восточной части старого Неаполя у Капуанских ворот; название получил от искаженного ит. слова «quasto» («порча», «вред», «разрушение»), так как этот район был сильно разрушен в XIII в. во время очередного иностранного вторжения.

Ареначча («Песчаная») — дорога, проходившая вне городской черты мимо всей восточной окраины Неаполя от окрестностей приюта Неимущих почти до берега залива; располагается в местности, где добывался строительный песок, отчего и получила свое название.

… орудия легкой артиллерии под командой генерала Эбле… — Эбле — см. т. 28, примеч. к с. 417.

… собирают фашины, чтобы развести костры у ворот … — Фашины — связки хвороста, тростника и т.п., применяемые в военно-инженерном деле для устройства полевых укреплений, строительства дорог, заполнения рвов при штурмах и т.д.

… Они захватили монастырь святого Мартина … — См. т. 28, примеч. к с. 449

… он не смог пройти через camposanto. — Имеется в виду т.н. Старое кладбище в северо-восточной окрестности Неаполя или дорога к нему — страда дель Кампосанто.

… он видел перед собой длинную улицу Фориа … — Улица Фориа идет от приюта Неимущих в юго-западном направлении к центру города; проложена на месте сточного канала; название получила от построенного на ней в XVII в. дворца князя Форино из рода Караччоло.

… Республиканцы дошли до здания Гранили … — Гранили — построенное в восточной части Неаполя в 1739 г. обширное зернохранилище (ит. grano — «зерно»); впоследствии это здание было превращено в казарму

… мост находится под защитой домов с бойницами на улице Марина и в предместье Сан Лорето … — Здесь, скорее всего, имеется в виду Маринелла (см. т. 28, примеч. к с. 53).

Предместье Сан Лорето — небольшой район у восточной окраины Неаполя на берегу залива между фортом дель Кармине и мостом Магдалины; лежит к северу от Маринеллы.

.. за ним как оплот обороны высится форт дель Кармине … — Форт дель Кармине — см. т. 28, примеч. к с. 16.

… по откосу Петрайо поднялись к крепости … — Петрайо — идущая в гору улица в западной части старого Неаполя в районах Кьяйа и Вомеро.

… у ворот Святого Яну ария на улице Фориа. — Ворота Святого Яну-ария — замечательное средневековое укрепление Неаполя; находились в северо-восточной части старого города между площадью Пинье (см. примеч. к с. 38) и улицей Фориа.

… войти в город через улицу Трибу ноли и Сан Джованни а Карбонара. — Улица Трибунали («Судебная») находится в восточной части Неаполя; идет от здания Викариа к центру города в юго-западном направлении; название получила от располагавшихся в Викариа судов (трибуналов) Улица Сан Джованни а Карбонара — см. т. 28, примеч. к с. 564.

… их фланги и тылы находились под угрозой одновременного восстания вАбруцци, Капитанате и Терра диЛаворо … — Капитаната — старое название современной провинции Фоджа в Южной Италии; лежит на берегу Адриатического моря, к востоку от Неаполя.

… Цезарь говорил: «Во всех сражениях, которые я вел, я бился за победу, при Мундея сражался за жизнь». — Эти приписываемые Гаю Юлию Цезарю (см. т. 28, примеч. к с. 22) слова приводит Плутарх («Цезарь», 56).

Битва при Мунде в Южной Испании близ Кордубы (соврем. Кордова), происходившая в 45 г. до н.э., была выиграна Цезарем с большим трудом, что объяснялось превосходством сил и отвагой его противников — сыновей Гнея Помпея: Гнея-младшего, который погиб в сражении, и Секста (75-35 до н.э.). Победа Цезаря положила конец гражданской войне и ознаменовала начало его единовластия.

… вошел, предшествуемый своими драгунами … — Драгуны — см. т. 28, примеч. к с. 468.

… не сомневались, что стены Капу а падут перед ними, как стены Иерихона рухнули перед израильтянами. — Иерихон — один из древнейших городов в Палестине близ реки Иордан; между 1400 — 1260 гг. до н.э. был завоеван израильтянами. Согласно библейскому преданию (Навин, 6: 19), они разрушили стены города звуками священных труб и криками воинов.

… люди шли из кварталов Малого мола и Санта Лючии. — Малый мол (Моло Пикколо) — улица близ восточного (малого) мола торговой гавани Неаполя, как и Санта Лючия (см. т. 28, примеч. к с. 221), заселенная беднотой.

… по равнине, отделяющей Санта Марию, старую Капую, от новой … — См т. 28, примеч. к с. 64.

… бежали и соединились только в Казальнуово. — Казальнуово ди Наполи — селение, расположенное чуть восточнее Казории.

… продвинули свои аванпосты до площади Сан Джузеппе … — Вероятно, имеется в виду площадь Сан Джузеппе деи Руффи в восточной части Неаполя, недалеко от кафедрального собора.

… Келлерман дошел до конца улицы Кристаллини … — Улица Кри-сталлини («Зеркальная», от ит cristallo — «хрусталь», «зеркало») располагается в северной части Неаполя, недалеко от площади Пинье; на ней находились некогда лавки ремесленников, изготовлявших и продававших хрусталь, зеркала, стекло.

… 3плювиоза VIIгода Республики… — Плювиоз («месяц дождей») — один из месяцев французского республиканского календаря; соответствовал 20-21 января — 18-19 февраля.

… подходил к Иммаколателле. — См. т. 28, примеч. к с. 270.

… беглым шагом пересек улицу Пильеро. — Улица Пильеро — см. т. 28, примеч. к с. 238.

… петарда взорвалась, сорвав ворота с петель. — Петарда — здесь: старинный разрывной снаряд (металлический сосуд с порохом) для взрыва мостов, крепостных стен и т.п.

… вихрем пронесясь по улице Стелла … — Улица Стелла проходит к северу от Бурбонского музея.

… отступая через улицу Санта Мария ин Константинополи и подъем Студи. — Улица Санта Мария ин Константинополи (Святой Марии Константинопольской) — одна из главных в Неаполе; проходит чуть восточнее улицы Толедо параллельно ей и выходит на площадь Пинье с юга; получила свое название от расположенной на ней одноименной церкви.

Подъем Студи продолжал улицу Толедо к северу.

.. пересечь площадь Спирито и Меркателло … — См. т. 28, примеч. к с. 55.

… путь лежал через улицу Ортичелло, переулок Сан Джакомо деи Руффи и улицу Арчивесковадо … — Улица Ортичелло (соврем, улица Луиджи Сеттембрини) находится в северо-восточной части исторического Неаполя, продолжает улицу Карбонара к западу. Улица Арчивесковадо («Архиепископская») располагалась в центре Неаполя в районе Сан Лоренцо и относилась к приходу кафедрального собора.

… говорил на местном наречии как уроженец Бассо Порто … — Бассо Порто — см. т. 28, примеч. к с. 178.

… от фасада, смотрящего на церковь святого Фердинанда … — См. т. 28, примеч. к с. 15.

… до фасада, выходящего на Дарсену. — Дарсена — то же, что и военная гавань (см. т. 28, примеч. к с. 600).

… смешался с толпой братьев, певших в церкви «Dies ilia, dies irae». — «Dies irae, dies ilia» («День гнева — день сей») — начальные слова католической заупокойной молитвы на слова из библейской Книги пророка Софонии (1: 15), жившего в VII в. до н.э. и предсказавшего в своем сочинении гибель Израильско-Иудейского царства.

… мраморного великана, древнего изваяния Юпитера Статора, украшавшего Дворцовую площадь — Юпитер (гр Зевс) — верховный бог-громовержец в античной мифологии.

Статор (лат. Stator — «Останавливающий») — одно из прозвищ Юпитера в Древнем Риме, поскольку он считался предводителем войска, который останавливал римлян, бегущих от врагов.

… остановился перед церковью Санта Мария ди Порто Сальво и объявил, что желает видеть дона Микеланджело Чикконе. — См. т. 28, примеч. к с. 187.

… Это были: Баффи, Покрио, Пагано, Куоко, Логотета, Карло Лау-берг, Бассаль, Фазуло … — Баффи — см. т. 28, примеч. к с. 221. Покрио — возможно, здесь опечатка в оригинале и имеется в виду Джузеппе Поэрио (1775 — 1843) — видный неаполитанский адвокат и политический деятель, сторонник республиканских и просветительских идей; в 1799 г. во главе отряда республиканцев неудачно участвовал в военных действиях против армии Руффо; был приговорен к каторжным работам, но освобожден уже в 1801 г.; во время владычества французов (1806 — 1815) занимал видные государственные должности; участвовал в Неаполитанской революции 1820 — 1821 гг.; в 1823 — 1833 гг. находился в изгнании. Пагано — см. т. 28, примеч. к с. 161. Куоко — см. т. 28, примеч. к с. 12.

Логотета, Джузеппе (1758-1799) — неаполитанский адвокат, республиканец, член Исполнительной комиссии; казнен после возвращения Бурбонов.

Лауберг, Карло (1762-1834) — один из наиболее известных деятелей Неаполитанской республики 1799 г.; сын французского офицера; ученый, автор трудов, посвященных проблемам химии, физики, математики и философии; свободный монах, не принадлежавший ни к какому ордену; принимал деятельное участие в якобинском движении в Неаполитанском королевстве в 90-е гг. XVIII в.; правительственные преследования вынудили его бежать из Неаполя, куда он вернулся с французской армией, при которой состоял в качестве аптекаря; после провозглашения республики стал председателем первого временного правительства. Отъезд Шампионне привел к отстранению Лауберга от должности председателя — он был переведен из Центрального комитета в Законодательный, а в скором времени был вынужден снова покинуть Неаполь, так как против него были выдвинуты ложные обвинения, задевавшие его честь; в 1812 г. в качестве аптекаря сопровождал армию Наполеона во время его похода на Россию; в 1814 г. стал членом французской Королевской медицинской академии; умер в Париже.

Бассаль, Франческо (1752-1802) — участник Французской и Неаполитанской революций, бывший священник, по происхождению француз; депутат Конвента; в Неаполе в 1799 г. был членом временного правительства и министром финансов; был арестован вместе с Шампионне, а после освобождения сопровождал генерала в армию. Фазуло — см. примеч. к с. 38.

… сейчас не та пора, когда святой Яну арий имеет обыкновение совершать свое чудо … — О чуде святого Януария см. т. 28, примеч. кс. 17.

… остатки гробницы, заключающей в себе, по словам археологов, прах автора «Энеиды». — Согласно традиции, гробницей Вергилия (см. т. 28, примеч. к с. 15) считается римский колумбарий (хранилище урн с прахом покойника), расположенный недалеко от церкви Сан-та Мария ди Пие ди Гротта в районе Позиллипо.

… любимый поэтом холм Позиллипо, откуда он любовался местами, которые обессмертил в шестой книге «Энеиды». — Этот район находится к северо-западу от Неаполя в окрестности Поццуоли. Согласно шестой книге поэмы Вергилия, Эней, приплыв из Африки и Сицилии, высадился на итальянском берегу около города Кумы, севернее Поццуоли. Там он вопросил о своей судьбе местную прорицательницу сивиллу Кумскую, нашел с ее помощью вход в преисподнюю и спустился туда на свидание с тенью своего отца. На Мизенском мысу он тогда же похоронил своего спутника Мизена (см. т. 28, примеч. к с. 15).

… перед монументом, воздвигнутым попечением Саннадзаро … — Саннадзаро — см. т. 28, примеч. к с. 80.

… не принесла вреда дереву Аполлона … — Согласно античной мифологии, лавр считался священным деревом Аполлона: бог носил венок из его зелени, листья лавра украшали его лиру и колчан. Эта легенда обязана происхождением мифу о нимфе Дафне, которая, спасаясь от преследований влюбленного Аполлона, была превращена своим отцом, речным богом Пенеем, в лавр. И тогда опечаленный Аполлон сделал листья лавра вечнозелеными, а само дерево — своим атрибутом.

Установление памятников Вергилию в Мантуе и в Неаполе было декретировано двумя французскими генералами в Мантуе — Миол-лисом, в Неаполе — Шампионне — Миоллис (см т 28, примеч кс 315), который в период французского владычества долгое время был губернатором в Мантуе, а затем в Риме, в мае 1797 i предложил соорудить в честь Вергилия простую пирамиду и украсить ее ветками лавра и мирта Однако этот скромный проект был оттеснен другим, грандиозным, который никогда не был осуществлен

Набережная Витториа («Победы») — расположена на западной окраине Неаполя XVIII в , в настоящее время составляет часть улицы Партенопы, с запада вливается в площадь Витториа (см т 28, примеч к с 629), замыкающую набережную Кьяйа И набережная, и площадь получили название в честь победы, одержанной соединенным флотом Испании, папы, Венеции, Неаполя и еще нескольких итальянских государств 7 октября 1571 г над турецким флотом близ города Лепанто (соврем Нафпактос) у западных берегов Греции Сражение при Лепанто (в ходе его турецкий флот был уничтожен) сыграло видную роль в истории военно-морского искусства, показав превосходство парусных военных кораблей над галерами и артиллерии над абордажным боем вопреки максиме одного великого моралиста, будто мужчины лучше хранят чужие тайны, а женщины — свои — Точнее «Мужчина соблюдает чужую тайну вернее, чем собственную, а женщина лучше хранит свою, нежели чужую» (ЖЛабрюйер, «Характеры, или Нравы нашего века», гл III «О женщинах», 58) Лабрюйер, Жан де (1645 — 1696) — французский писатель, сатирик-моралист, в своих произведениях (из которых главное — «Характеры», 1688) обличал аристократию, церковников и буржуа-выскочек, осуждал вмешательство церкви во все области жизни, выступая при этом в защиту религии против вольнодумцев Максима (от лат maxima — «основное правило», «принцип») — краткая формула, выражающая какой-либо этический или логический принцип, норму поведения

Элеонора Фонсека Пиментелъ, с которой нам вскоре предстоит встретиться — См т 28, примеч к с. 14

…гренадеры достигли Метрополии — Метрополия — архиепископский собор святого Януария, возведен на месте, где уже существовали две раннехристианские базилики, возникшие после разрушения античного храма Аполлона В 1294 г Карл I Анжуйский принял решение объединить обе базилики в одну План Карла 1 был реализован его внуком Роберто Анжуйским (1265 — 1343, правил с 1309 г), церковь была торжественно открыта в 1315 г архиепископом Неаполя в присутствии Роберто, его жены и придворных.

Неаполитанцы по-особенному относятся к одной из часовен (капелл) в ней, необыкновенно почитают ее и посещают чаще других Она носит название часовни Сокровищ святого Януария и представляет собой подлинную церковь в церкви, в ней хранится ампула с кровью святого и его череп Часовня была воздвигнута в 1608 г во исполнение обета, данного неаполитанцами своему святому покровителю в надежде спастись от чумы, эпидемия которой охватила город Настоящим произведением искусства является обшивка передней части алтаря часовни, изготовленная из серебра и украшенная рисунками Дионисио Ладзари (1683), которые были искуснейшим образом исполнены Джан Доменико Виначча (1692), на обшивке алтаря представлены эпизоды перенесения мощей святого Януария из Монтеверджике в Неаполь 13 января 1497 г Позади алтаря возвышается отлитая в бронзе величественная статуя святого В часовне находится также статуя, изготовленная из позолоченного серебра, в которую заключены мощи святого Януария и его череп (его можно видеть через специальное окошко) Украшением скульптуры служит епископская мантия и бесценная митра, усеянная драгоценными камнями Здесь же хранится старинная урна, в которую заключена ампула с кровью Необыкновенный интерес представляют 51 серебряная статуя покровителей Неаполя (они также установлены в часовне) В первую субботу мая процессия верующих переносит статую святого Януария и его «свиту» в церковь Святой Клары, что предусмотрено старинной привилегией Сокровища святого Януария — это драгоценные подарки, преподнесенные ему многими членами европейских королевских фамилий.

Луиза, подобно сестрице Анне, в тревоге всматривалась в дорогу в надежде кого-нибудь увидеть — Сестрица Анна — персонаж старинной французской народной сказки «Синяя борода», пересказанной в XV11 в Шарлем Перро (см т 28, примеч к с 19), когда Синяя борода готовится убить свою последнюю жену, ее сестра Анна из окна высматривает скачущих на помощь братьев и отвечает на вопросы, что она видит на дороге

На нем было нечто вроде шапки улана — Уланы — вид легкой кавалерии, вооруженной пиками, впервые появились в XIII — XIV вв в монголо-татарском войске, а затем в XVI в — в Литве и Польше, в XVIII в — в армиях Австрии и Пруссии, носили особые головные уборы на конической шапке, непосредственно покрывавшей голову, была укреплена основанием вверх трех— или четырехугольная пирамидка, иногда увенчанная небольшим султаном султаном, который напоминал плюмаж тамбурмажора — Тамбурмажор (от фр tambour — «барабан» и major — «старший») — унтер-офицер, возглавляющий в полку команду барабанщиков и горнистов, для подачи сигналов и задания темпа исполнения имел особую трость с украшениями На эту должность обычно назначались унтер-офицеры высокого роста, носившие богато украшенный мундир с левого плеча свисал красный доломан — Доломан (от тур «до-лиман») — один из видов военного мундира первоначально у гусар, затем у всех родов войск до кон XIX — нач XX в , имел различную форму, но отличительный его признак — отделка шнурами, другое название — «венгерка»

…словно в Испании во время корриды — Коррида (бой быков) — вид общественных увеселений, известный еще в Древней Греции и Риме, а в новое время особенно популярный в Испании и оттуда проникший в Латинскую Америку и Южную Францию: сражение пеших и конных бойцов с доведенным до ярости быком.

… У Белых ворот была сооружена баррикада … — Белые ворота (Порт'Альба) — см. т. 28, примеч. к с. 250.

… впереди, на углу улица Сан Пьетро а Маелла, догорал дворец … — На этой улице, расположенной чуть восточней площади Меркателло, находится церковь Сан Пьетро а Маелла, которая была построена в XIII в. Джованни Пипино ди Барлетта, фаворитом Карла II Анжуйского; храм этот известен ботатой внутренней росписью.

… Святой Яну арий, покровитель Неаполя и главнокомандующий неаполитанских войск. — В этой главе Дюма использовал в сжатом виде главу XIX «Святой Януарий, мученик Церкви» из своей книги «Кориколо» (1842).

… ему не строят церквей, как святому Петру и святому Павлу, во всех странах мира … — Святой Петр — один из первых учеников, апостолов Иисуса; считается главой христианской церкви. Святой Павел (I в. н.э.) — апостол, один из величайших проповедников христианства; автор четырнадцати посланий, входящих в Новый завет; первоначально носил имя Савл и жестоко преследовал христиан, но потерял зрение; исцеленный по воле Иисуса, он раскаялся, уверовал в Христа и стал ревностным распространителем его учения.

Апостолы Петр и Павел — одни из самых почитаемых христианских святых; праздник их отмечается в один день, и храмы часто воздвигаются во имя обоих святых сразу.

… если бы весь мир грозил обрушиться вокруг Горациева праведника … — Имеется в виду образ справедливого и твердого в решениях мужа из оды Горация (см. т. 28, примеч. к с. 138), посвященной Августу:

Кто прав и к цели твердо идет, того

Ни гнев народа, правду забывшего,

Ни взор грозящего тирана

Ввек не откинут с пути, ни ветер …

Пускай весь мир, распавшись, рухнет -

Чуждого страха сразят обломки.

(«Оды», III, 3, 1 — 8; пер. Н.Гинцбурга.)

… уже десять столетий Неаполя бы не существовало, или же он понизился бы в ранге, уподобившись таким городкам, как Поццуоли и Байя. — Поццуоли — см. т. 28, примеч. к с. 64. Байи (соврем. Байя; см. том 28, примеч. к с. 21) в средние века пришли в упадок и во время написания романа находились в полном запустении.

… Нормандцы правили Неаполем … — В XI в. на Южную Италию стали совершать набеги выходцы из герцогства Нормандия, потомки норманнов-викингов из Скандинавии, осевших в нач. X в. в Северной Франции; в ИЗО г. они завоевали Неаполь.

… Швабы правили Неаполем… — Швабы — в первоначальном смысле слова второе название аллеманов, одного из племен, живших в нач. I в. на юго-западе Германии, там, где в X — XIII вв. существовало немецкое герцогство Швабия. Позднее (вплоть до XIX — нач. XX в.) швабами называли жителей этого региона и иногда всех немцев вообще.

Здесь, однако, имеются в виду императоры Священной Римской империи из династии Гогенштауфенов (1138 — 1264), которые в 1197 — 1268 гг. были одновременно герцогами Швабскими и государями Королевства обеих Сицилии, то есть Неаполя.

… Анжуйцы правили Неаполем … — См. т. 28, примеч. к с. 15.

… Арагонцы, в свою очередь, захватили трон Неаполя … — В 1442 г. король Арагона Альфонс V (правил в 1416 — 1458 гг.) после нескольких лет династических усобиц, основываясь на своих правах разведенного мужа (1421 — 1423) Джованны II (см. т. 28, примеч. к с. 51), занял Неаполь и стал королем Обеих Сицилии под именем Альфонса I.

… Испанцы подчинили своей тирании Неаполь … — Последовавшее в кон. XV в. объединение Арагона и Кастилии в единое королевство Испанию отдало Неаполь в руки правителей из испанских династий вплоть до самого объединения Италии.

… Наконец, французы заняли Неаполь… — В феврале 1495 г. Неаполь был занят без боя войсками французского короля Карла VIII (1470-1498, правил с 1483 г.), который предъявил права на Неаполитанское королевство, основываясь на родстве с Анжуйской династией. Это был начальный эпизод итальянских войн 1494 — 1559 гг. — борьбы Франции с Испанией и Священной Римской империей за Италию. Однако уже в июле 1495 г. французы были вытеснены из Неаполя испанцами. Походы французских войск на Неаполь в 1524-1525 и 1528-1529 гг. были неудачны. В Неаполитанском королевстве Франции утвердиться не удалось. … Эти самые слова мы уже писали в 1836 году … — Дюма впервые посетил Неаполь в 1835 г. и написал книгу путевых впечатлений от этой поездки — «Корриколо». Она была опубликована в газете «Век» («Le Siecle») в Париже в 1842-1843 гг.

… восходит по прямой линии к семье римских Януариев, которая сама имеет претензию считать своим прародителем Януса. — Янус — в древнеримской мифологии бог дверей, входов и выходов и вообще всякого начала; при обращении к богам его имя обычно называлось первым, в его честь был назван первый месяц года — январь. Поскольку каждая дверь обращена на две стороны — наружу и к богам дома, Янус считался двуликим, отчего возникло выражение «двуликий Янус», означающее коварство. Сам бог часто изображался с двумя лицами, смотрящими в противоположные стороны — в прошлое и будущее.

… при понтификате святого Марцеллина … — Марцеллин — святой католической церкви, мученик; папа римский в 296 — 304 гг.; погиб во время гонения на христиан, предпринятого императором Диоклетианом.

… Удивительна судьба этой епархии, которая начинается святым Януарием и заканчивается г-ном Талейраном! — Талейран-Перигор, Шарль Морис (1754 — 1838) — выдающийся французский дипломат; происходил из старинной аристократической семьи; в 1788 — 1791 гг. — епископ Отёнский; в 1789 г. — член Учредительного собрания, где присоединился к депутатам от буржуазии; в 1792 г. ездил с дипломатической миссией в Лондон, затем жил в Америке; министр иностранных дел Директории в 1797 — 1799 гг., Наполеона в 1799-1807 гг., Людовика XVIII в 1814-1815 гг.; с 1808 г. — шпион русского правительства; посол Июльской монархии в Лондоне в 1830-1834 гг.; был известен крайней политической беспринципностью и корыстолюбием; в 1806 г. после завоевания Неаполя французами получил от Наполеона во владение княжество Беневенто и титул князя Беневентского.

… Последнее гонение на христиан происходило при императорах Диоклетиане и Максимиане … — Диоклетиан, Гай Аврелий Валерий (ок. 245 — 313) — римский император в 284 — 305 гг. с титулом августа; был возведен на престол солдатами; установил новую систему управления — доминат, при которой император считался уже не первым сенатором и гражданином, а неограниченным господином; для удобства осуществления власти назначил себе соправителя; провел ряд реформ, подавил народные восстания; жестоко преследовал христиан; в 305 г. отказался от власти. Максимиан (Аврелий Валерий Максимиан Геркулий; 240-310) — римский император, в 285-305 гг. соправитель Диоклетиана, управлял западной частью империи; вместе с ним отказался от престола; в 307 г. снова объявил себя императором, но, потерпев поражение в борьбе за власть, покончил с собой.

… императоры Констанций и Галерий, при которых христиане имели небольшую передышку. — Констанций I Хлор (Марк Флавий Валерий Констанций; 264 — 306) — римский император в 293 — 306 гг., помощник Максимиана по управлению западной частью империи с титулом цезаря; в 305 г., когда Диоклетиан и Максимилиан сложили с себя власть, был провозглашен августом; покровительствовал христианам, хотя сам оставался язычником; отец Константина I Великого; умер в Британии во время похода против северных племен.

Галерий (Гай Галерий Валерий Максимииан; 242 — 311) — в 293 — 305 гг. сопровитель Диоклетиана по восточной части империи с титулом цезаря; один из главных вдохновителей преследования христиан; после отречения Диоклектиана объявил себя августом и императором; правил в восточной части империи, изменив накануне смерти свою политику по отношению к христианам.

… Сессий, диакон Мизенский … — Соссий (ум. в 305 г.) — христианский святой, мученик, пострадавший вместе со святым Януарием; вначале он и его товарищи были отданы на съедение зверям, а после того как те не тронули святых, был умерщвлен мечом. День его памяти 21 апреля и 19 сентября. Диакон — см. т. 28, примеч. к с. 237.

… Прока, диакон Поццуолъский. — Прокл (Прокул; ум. в 305 г.) — христианский святой из Путеол, мученик; пострадал вместе со святыми Януарием, Соссием и др.; был казнен по приказу местного правителя Тимофея. Память его отмечается 12 июля и 19 сентября.

… всем префектам и проконсулам Римской империи шлет привет! — Префект (от лат. prefectus — «начальник») — в Древнем Риме название некоторых административных и военных должностей и лиц, их исполняющих. Проконсул — см. т. 28, примеч. к с. 352.

… пленники не позволили запугать себя угрозами проконсула Тимофея … — Тимофей (кон. Ill — нач. IV в.) — проконсул, в 304 г. — правитель города Кумы в Южной Италии; ревностно выполнял указ Диоклетиана о гонении на христиан и во время мучений святого Януария был поражен слепотой; святой исцелил своего мучителя, но Тимофей в Христа все же не уверовал.

… протянул ей два сосуда, с помощью которых он только что совершал таинство пресуществления … — Пресуществление — см. т. 28, примеч. к с. 435.

… амфитеатр Капуи … откуда, как известно, сбежал Спартак … — Спартак — один из самых известных персонажей истории Древнего Рима; уроженец Фракии, проданный в рабство, ученик ка-пуанской школы гладиаторов; в 73 или 74 гг. до н.э. возглавил восстание рабов, начавшееся в Кампании, а затем охватившее другие южные области Италии. Армия Спартака, насчитывавшая около 70 тысяч человек, смогла одержать ряд важных побед над римскими войсками, но в 71 г. до н.э. во время сражения на границе Апулии и Лукании Спартак был убит, и проконсул Марк Ли-циний Красе (ок. 115 — 53 до н.э.) сумел нанести тяжелый удар повстанческой армии, однако ее разрозненные отряды в течение еще нескольких лет продолжали сражаться в различных частях Италии.

… Нерон устроил здесь празднество в честь царя Армении Тиридата 1, который, будучи изгнан из своего царства Корбулоном, поддерживавшим Тиграна, явился к сыну Домиция и Агриппины требовать свою корону обратно. — Тиридат I — царь Армении (ок. 52 — 73), брат парфянского царя Вологеза I; вскоре после восшествия на престол вынужден был в результате поражения, нанесенного ему Корбулоном, бежать и укрыться во владениях Вологеза. Новый этап борьбы между Римом и Парфией за власть над Арменией закончился победой парфян, которые, не желая возобновления вражды, согласились с предложением императора Нерона провести праздник коронации Тиридата в Риме. Описание этого пышного праздника, поразившего воображение современников, содержится у Светония («Нерон», 13).

Корбулон, Гней Домиций (ум. в 67 г.) — один из самых опытных и удачливых военачальников во время правления Клавдия и Нерона; успешно сражался с германскими племенами, а также против Армении и Парфии. Испытывая ревность к славе Корбулона, Нерон отправил его со специальной миссией в Грецию, а вслед за ним послал приказ предать его смерти. Корбулон предугадал намерение императора и покончил с собой. Существуют сведения, что он был автором «Записок», в которых шла речь о его деятельности на Востоке, в том числе в Армении. Тигран II Великий — см. т. 28, примеч. к с. 427. … был препровожден на площадь Вулкана, расположенную возле полупотухшего кратера на равнине Сольфатара … — Сольфатар — вулкан в окрестности Поццуоли; окружен фонтанами из струй сернистого газа и водных паров; на равнине вблизи него находятся многочисленные серные источники.

… Константин, который впоследствии стал Константином Великим и утвердил торжество христианской веры … — Константин I Великий (см. т. 28, примеч. к с. 340), стремясь найти религию, которая могла бы оправдать абсолютную монархическую власть, решительно изменил политику Рима по отношению к христианам; изданный им в 313 г. Миланский эдикт предоставлял христианам полные права и создавал условия для превращения их религии в государственную; христианское духовенство постепенно становилось одной из главных опор императорской власти.

… бежал из Никомедии в Йорк, где застал своего отца Констанция Хлора при последнем издыхании … — Никомедия (соврем. Измит в Турции) — древний город в северной части Малой Азии, основанный в сер. III в. до н.э., резиденция царей Вифинии; после превращения этого царства в римскую провинцию в I в. до н.э. стал ее главным городом; в древности — крупный ремесленный и торговый центр; в период поздней Римской империи был резиденцией Диоклетиана и Константина (до перенесения в 330 г. столицы в Константинополь).

Константин, оказавшийся в ту пору во власти Галерия, жил в Никомедии как заложник и бежал оттуда, обманув императора. Йорк (древн. Эборак) — город в Британии, один из старинных ее промышленных и церковных центров; основан ок. 71 г. как римская колония на месте поселения бриттов.

… подобно святому Павлу на пути в Дамаск, почувствовал, что пала пелена с глаз моих … — Чудесное прозрение апостола Павла (см. примеч. к с. 118) описано в Евангелии: «И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел; и, встав, крестился» (Деяния, 9: 18).

… отправляется совершать свое чудо в соборе святой Клары … — Собор святой Клары — см. т. 28, примеч. к с. 45.

… донья Катарина де Садонваль, жена старого графа де Лемоса, вице-короля Неаполя … — Вероятно, имеется в виду граф де Лемос, дон Педро Фернандес де Кастро, маркиз де Сарриа (1576 — 1622), вице-король Неаполя в 1610 — 1616 гг.

… Гвидо, Доменикино и кавалер д 'Арпино приехали в Неаполь. — Гвидо Рени — см. т. 28, примеч. к с. 426.

Доменикино — Дзампьери, Доминико (по прозвищу Доменикино; 1581-1641) — итальянский художник, ученик болонской Академии братьев Карраччи; в 1602 г. вместе с Аннибале Карраччи выполнил ряд работ для галереи Фарнезе в Риме. Последний цикл его фресок недолгое время находился в часовне Сокровищ святого Януария. Фрески, украшавшие купол часовни, не были закончены (Доменикино внезапно скончался). Враждебное отношение со стороны неаполитанских художников преследовало его и после смерти: Лан-франко, которому была поручена работа в часовне, уничтожил все фрески, созданные его предшественником, и сохранилось лишь несколько фрагментов. Кавалер д'Арпино — Чезари, Джузеппе (прозванный кавалером д'Арпино; 1568 — 1640), итальянский художник, уроженец Арпино (провинция Фрозиноне); в 1589 г. работал в Неаполе, где создал цикл фресок, украшавших стены монастыря святого Мартина; с 1592 г. до конца своих дней жил и работал в Риме, пользовался покровительством папского двора, который предпочитал его всем другим художникам.

…явился Джесси со своими двумя учениками, чтобы заменить Гвидо, своего учителя. — Джесси, Джованни Франческо (1588 — 1649) — итальянский художник, родом из Болоньи, один из учеников Гвидо Рени; в нач. XVI в. вместе с учителем отправился в Рим, а затем в Равенну и Мантую; обретя самостоятельность, создал собственную школу, из которой вышло несколько известных художников; вместе с учениками создал большое количество фресок и живописных полотен, украшающих стены храмов и галерей Болоньи, Флоренции и других городов Италии; его пребывание в Неаполе относится к сер. 40-х гг. XVII в.

… Эспанъолетто, Коренцио, Ланфранко и Станционе стали хозяевами положения … — Эспаньолетто («Испанец») — прозвище испанского художника и графика Хосе Риберы (ок. 1591 — 1652). Первые уроки живописи Он получил в Испании (Валенсия); продолжал учение в Италии, куда переселился ок. 1610 г.; его наставниками были мастера, работавшие в Риме, Палермо и Венеции; большую часть своей жизни провел в Неаполе, пользовался славой самого лучшего и самого знаменитого художника королевства. Кисти Риберы принадлежат изображения многих католических святых. Пользуются большой известностью его картины, написанные на мифологические сюжеты; одним из шедевров художника считается «Снятие с креста» — полотно, хранящееся в неаполитанском монастыре святого Мартина.

Коренцио, Велисарио (1558 — ок. 1643) — итальянский художник (вероятно, грек по происхождению); до того как обосновался в Неаполе, работал в Риме и Венеции; как живописец невысоко ценился современниками, но был хорошим декоратором — его росписи украшают многие храмы Неаполя.

Ланфранко, Джованни (1582-1647) — итальянский художник, представитель стиля барокко; в 1633/1634-1646 гг. работал в Неаполе, расписывал кафедральный собор, монастырь святого Мартина и ряд церквей; автор ряда фресок и картин на религиозные и мифологические темы; для его творчества характерны драматические образы, контрасты света и тени, высокое мастерство живописи; вместе с Риберой резко выступал против Доменикино и Рени — мастеров, идеализирующих свои образы.

Станционе, Массимо (1585-1656) — один из самых известных неаполитанских художников, работавших в столице королевства в XVII в.; был прекрасным рисовальщиком и мастером светотени, его работы отличались необыкновенной выразительностью.

… Эспанъолето создал свою монументальную композицию «Святой, выходящий из пещи огненной» … — Фреска на сюжет чуда, совершенного святым Януарием: заключенный в пылающую печь, он вышел из нее целым и невредимым.

… дверьми из литого серебра, украшенными гербом Карла II, короля Испании. — Карл II (1661 — 1700) — последний король Испании (с 1665 г.) из династии Габсбургов; отличался слабым здоровьем и мало участвовал в делах управления; в его царствование Испания переживала глубокий экономический и политический упадок; завещание королем своих владений французскому принцу, внуку Людовика XIV, привело к общеевропейскому конфликту, т.н. войне за Испанское наследство.

…располагая свободой не более, чем дожи, которые не могли покинуть пределы города … — Дож (от лат. dux и ит. duca — «f ерцог») — титул правителя Венецианской республики, с VIII в. избиравшегося ее гражданами. Власть дожа, вначале почти самодержавная, с кон. XII в. была сильно ограничена в пользу городской аристократии; с 1310 г. дожи не имели права покидать Венецию.

… словно кричите: «Святой Фиакр!» или «Святой Криспин!» — Фиакр (ок. 600 — 670) — святой католической церкви, ирландский монах, небесный покровитель садовников; день его празднуется 30 августа.

Криспин (ум. в 287 г ) — католический святой, занимался вместе с братом Криспинианом башмачным ремеслом в Суасоне; во время гонения на христиан был брошен в котел с расплавленным оловом; день его празднуется 25 октября.

… Сыном плотника и бедной девушки. — Отцом Иисуса юридически считается святой Иосиф Обручник, муж девы Марии, который не отпустил ее, узнав, что жена зачала от Святого Духа. По преданию, он был бедным плотником в Назарете, хотя происходил из царского рода О жизни его из канонической христианской литературы известно очень мало; по-видимому, он скончался, когда Иисусу было 12 лет. Под его именем известно апокрифическое евангелие «История Иосифа-плотника».

… Иисус Христос попросту лаццароне из Назарета … — Назарет — город в Палестине, место жительства родителей Христа.

… не имел власти повелеть лаве вернуться в свои берега, как он повелел это морю .. — Имеется в виду библейский эпизод сотворения мира: «И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша» (Бытие, 1: 9).

Это действие Бога приписывается здесь Иисусу Христу, так как, согласно традиции, он единосущен Богу Отцу.

… ее заклинали именем святых даров и пресуществления. — См. т. 28, примеч. к с. 435.

… как сделал это Нептун, усмиривший бушующий океан словами «Quos ego!». — Нептун (гр. Посейдон) — бог моря в античной мифологии. Словами «Я вас!» («Quos ego!») Нептун в «Энеиде» Вергилия (I, 135) успокаивает разбушевавшиеся ветры. Это выражение в его исходном латинском варианте вошло во французский язык.

… как римские клиенты признавали превосходство своего патрона. — В Древнем Риме клиентами называли свободных граждан, отдававшихся под покровительство знатного и богатого лица — патрона (лат. patronus — «защитник», «покровитель»). Они получали от патрона всякого рода защиту и материальную помощь, но фактически находились от него в зависимости и были обязаны помогать ему в различных предприятиях, главным образом политических. Святой Гаэтано (1480 — 1547) — видный итальянский церковный деятель; после окончания юридического факультета университета Падуи отправился в Рим; в 1516 г. стал священником и получил приход; одновременно много времени и сил отдавал благотворительности, посещая больницу для неизлечимо больных при соборе Сан Джакомо; позднее стал главным инициатором создания подобной больницы при церкви Спирито Санто в Венеции; в 1523 г. вернулся в Рим; в следующем году отказался от своего прихода и вместе с будущим папой Павлом IV (1476 — 1559; папа с 1555 г.) и другими соратниками возвестил в соборе святого Петра о разработанных ими новых правилах религиозной жизни, которые получили одобрение в папской грамоте Климента VII (1478 — 1534; папа с 1523 г). Таким образом было положено начало новой религиозной общины, названной потом орденом театинцев, по имени родного города основателей — Киети (лат Теате). Орден получил официальное признание в 1540 г.; одновременно был утвержден его устав, предписывающий членам ордена соблюдать строгий монастырский режим, сохраняя апостольскую простоту; театинцы не должны были иметь никакой собственности: ни наследственной, ни заработанной, ни приобретенной с помощью подаяния, то есть жить тем, что посылает Господь, уповая на божественный промысел. Наибольший успех идеи и деятельность святого Гаэтано имели в Венеции и Неаполе. В 1671 г. он был канонизирован Климентом X (1590-1676; папа с 1670 г.); праздник, связанный с его именем, отмечается 7 августа.

… не проклинайте его ни именем «Пасхи Господней», как делал это Людовик XI. . — Людовик XI (1423-1483) — король Франции с 1461 г.; проводил политику централизации страны и подавления мятежей феодалов; значительно увеличил королевские владения.

.. ни «чревом Христовым», как божился Генрих IV… — Генрих IV — см. т. 28, примеч. к с. 47.

.. время их жития проверке не подвергается и не требуется предъявлять доказательств, относящихся к 1399 и 1426 году. — 1399 год считался точкой отсчета для причисления к родовитому дворянству во Франции. Претендент должен был доказать наличие благородных предков не позже, чем с этой даты.

.. и какое участие принял в этом Шампионне. — Для этой главы Дюма заимствовал некоторые материалы из двух глав книги «Корриколо»: глава XXI «Чудо» и глава XXII «Святой Антоний — узурпатор».

… в Неаполь входили рыбаки из Кастелламмаре … — Кастелламмаре (Кастелламмаре ди Стабия) — укрепленный город и порт на берегу Неаполитанского залива, в 25 км по морю к юго-востоку от Неаполя; расположен на месте древнего города Стабия, разрушенного извержением Везувия вместе с Геркуланумом и Помпеями в 79 г.

… старуха с седыми растрепанными волосами, подобная Кумской сивилле … — Из сивилл особенно славилась Кумекая сивилла (т.е. из города Кумы близ Неаполя), оставившая т.н. Сивиллины книги, которые использовались в Древнем Риме для официальных гаданий.

… делая три шага вперед и один назад, как пилигримы, давшие обет. — Пилигрим (др.-нем. piligrim от ит. pellegrino — «чужеземец») — странствующий богомолец, паломник. Пилигримы принимали на себя самые причудливые обеты.

… процессия движется необузданно, какДюранс… — Дюранс — река в Южной Франции (длина 305 км), приток Роны; известна сильными наводнениями в нижнем своем течении.

… или независимо, как Луара … — Луара — одна из крупнейших рек Франции (длина 1012 км); протекает по центральной и западной части страны и впадает в Атлантический океан.

… монахов всех орденов и всех мастей: капуцинов, доминиканцев, ка-мальдулов и кармелитов — обутых и босоногих. — Капуцины — см. т. 28, примеч. к с. 76.

Картезианцы — см. т. 28, примеч. к с. 438.

Доминиканцы (или орден братьев-проповедников) — нищенствующий монашеский орден католической церкви, основанный святым Домиником (1170 — 1221) в нач. XIII в.; первоначально вменял себе в обязанность главным образом миссионерскую деятельность, но вскоре в его ведение была передана инквизиция; во Франции, где орден до Революции имел большое распространение, его членов называли также якобинцами.

Камальдулы — монашеский католический орден, основанный в нач. XI в.; отличался чрезвычайно строгим, аскетическим уставом; его монастыри представляли скорее сообщества отшельников, собравшихся лишь для богослужений, но к XIII в. орден приобрел большие богатства и строгость жизни монахов была ослаблена. Однако продолжавшаяся внутри ордена борьба между крайними аскетами и сторонниками смягчения устава привела в XVI в. к распаду его единой организации на группы монастырей в отдельных странах. В кон. XVIII в. в связи с Французской революцией и реформами Просвещения большинство монастырей ордена в Европе было упразднено. В нач. XIX в. многие из них были восстановлены.

Кармелиты — католический монашеский орден с очень строгим уставом; получил свое название от горы Кармель (в Палестине), на которой, по преданию, в XII в. была основана первая его община.

… благодаря собранию наиболее почитаемых имен календаря и мартиролога … — Мартиролог (гр. martyrologos, от martyros — «мученик» и logos — «слово») — в церковной литературе сборник повествований о христианских мучениках.

… обвиняя святого Петра в его предательствах, святого Павла в его идолопоклонстве, святого Августина в его проказах, святую Терезу в ее экстазах, святого Франческо Борджа в его принципах, святого Гаэтано в его беспечности … — Во время Тайной вечери перед арестом Христа в ответ на клятву Петра (см. примеч. к с. 118) положить душу за учителя Иисус ответил: «Истинно, истинно говорю тебе: не пропоет петух, как отречешься от меня трижды». Предсказания Иисуса сбылись в ту же ночь, когда Петр трижды отрекся от него, ответив «нет» на вопрос: «Не из учеников ли его и ты?» После третьего отречения «тотчас запел петух» (Иоанн, 13: 38; 18: 15-27). Святой Павел (см. примеч. к с. 118) до крещения принадлежал к иудейской фарисейской семье, строго соблюдавшей ветхозаветные обряды.

Самым знаменитым произведением святого Августина (см. т. 28, примеч. кс. 613) является «Исповедь» (400 г.). В воспоминаниях о днях, когда для него было закрыто сияние божественной истины, Августин с сожалением признавался, что родители предоставляли ему в «забавах большую свободу, чем это требовалось разумной строгостью» («Исповедь», 111, 8). Как человек, получивший божескую помощь и старающийся победить свою греховность, он предавался раскаянию, описывая мальчишеские набеги на соседние сады: «О, вражеская дружба, неуловимый разврат ума, жажда вредить на смех и в забаву!» («Исповедь», IX).

Святая Тереза (или Тереза из Авилы; 1514-1582) — небесная покровительница Испании; писательница, автор многочисленных произведений, относящихся к мистической литературе; по ее собственному признанию, после вступления в орден кармелиток она не раз испытывала сомнения в правильности выбранного ею пути, но после мистического экстаза, родившего видение небесного херувима, пронзившего ее сердце, утвердилась в своем решении выполнять возложенную на нее свыше миссию — совершать чудеса во славу своего ордена, создавать и переустраивать кармелитские монастыри. Будучи убеждена в необходимости передать другим плоды работы своей души и отвечая на просьбы своих духовников, Тереза сочетала ежедневные изнурительные монастырские труды с писательской деятельностью. Ее литературные произведения, чрезвычайно сильно воздействовавшие на чувства читателей, были связаны с ее аскетическим и мистическим опытом. Особой известностью пользовались «Книга рассказов», которая содержит письма, адресованные ее духовникам, и «Путь к совершенству». Посвященный ей праздник отмечается 15 октября.

Святой Франческо Борджа (1510 — 1572) — герцог Гандийский, правнук папы Александра VI; в 1539 г. был назначен Карлом V вице-королем Каталонии и управлял этой провинцией в течение нескольких лет. Обстоятельства различного свойства заставили его вернуться на родину и способствовали принятию решений, мысль о которых появилась задолго до 1546 г., когда он заявил о своем желании посвятить свою жизнь служению церкви. В течение нескольких лет он занимался изучением проблем богословия и в 1551 г., передав владение фамильным имуществом и титулами старшему сыну, получил сан священника. Еще в период пребывания в Каталонии произошло сближение Борджа с иезуитами, что привело к его назначению уполномоченным Общества Иисуса в Испании и Обеих Индиях. Общество было основано испанским дворянином Игнатием Лойолой (1491 — 1556) в Париже в 1534 г. и утверждено папой Павлом IV в 1540 г. Разнообразная деятельность Общества вызвала недовольство и подозрения инквизиции, и она добивалась ареста Борджа, обвиняя его в распространении еретических идей. Покровительство Пия IV (1499-1565; папа с 1559 г.) положило конец преследованиям и способствовало его включению (1565) в Викариат — организацию Общества, обладавшую совещательными и контролирующими функциями, а затем избранию на должность генерала. Его важной заслугой перед Обществом считается создание римской коллегии иезуитов. Борджа был канонизирован папой Климентом X в 1671 г. Праздник его имени отмечается 10 октября. Общество Иисуса не было монастырским орденом; система его построения основывалась на абсолютном авторитете «черного папы» — старшего генерала, подчиненного папе римскому. Основные правила морали, изложенные в уставе 1558 г., позволяли им, в зависимости от обстоятельств, произвольно толковать религиозно-нравственные требования, предъявляемые церковью к католикам, оправдывая любой поступок стремлением к высшей цели — «вящей славе Божьей».

Под беспечностью святого Гаэтано (см. примеч. к с. 131) понимается, вероятно, свойственная монахам-аскетам основанного им ордена театинцев привычка жить, уповая лишь на Бога.

… как страшный пороховой привод, должен был поджечь Неаполь. — Пороховой привод — приспособление для воспламенения заряда взрывчатых веществ: специально устроенный горючий шнур либо насыпанная пороховая дорожка, по которой огонь бежит к заряду.

… страшный калабрийский священник, кюре Ринальди … — Ринальди, дон Реджо и Раймонди — сельский священник из Калабрии; участник роялистского движения, агент королевы Марии Каролины.

Мушкетон — старинное ружье облегченного образца.

… как 14 июля для французов. — 14 июля 1789 г. — день взятия Бастилии, начало Великой французской революции, национальный праздник Франции.

… Революция 1647 года … — Имеется в виду народное восстание в Неаполе под руководством Мазаньелло (см. т. 28, примеч. к с. 237).

… о трех первых мучениках итальянской свободы — Витальяни, Галь-яни и Эммануэле Де Део. — См. т. 28, примеч. к с. 54.

…с кровоточащей, как у Христа, раной в боку. — Христос и два разбойника были распяты в пятницу. Чтобы не оставлять их тела висеть в субботу, в великий праздник, иудеи просили римского правителя Понтия Пилата убить казненных. Когда воины пришли к кресту Иисуса, он был уже мертв, «но один из воинов копьем пронзил ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода» (Иоанн, 19: 34). Вот почему на картинах распятия Христос изображается с кровавой раной в боку.

… казалось своего рода неопалимой купиной, политическим Синаем. — Неопалимая купина — чудесный горящий, но не сгорающий куст терновника, в пламени которого, согласно Библии, Бог явился пророку Моисею (Исход, 3: 2).

Синай — горная группа в южной части Синайского полуострова в Юго-Западной Азии, на стыке ее с Африкой. Согласно Библии, там находится гора Хорив, на которой Моисей получил от Бога законы для народа израильского; в переносном смысле Синай — священное место.

… Мы идем при полном бакштаге … — Бакштаг — курс парусного судна, при котором направление ветра образует с диаметральной плоскостью судна угол больше 90 градусов, то есть корабль идет против ветра; при полном бакштаге этот угол превышает 135 градусов.

… идти в кильватере … — То есть следовать за идущим впереди судном (букв.: идти в кильватерной струе, по следу, остающемуся на воде позади корабля).

… спустить брамселя … — См. т. 28, примеч. к с. 239.

… и держаться к ветру! — То есть двигаться против ветра под максимально возможным углом между его направлением и диаметральной плоскостью корабля; на морском профессиональном языке — «идти бейдвинд».

Рангоут — деревянные круглого сечения детали парусного корабля, служащие для постановки и несения парусов. … Взять грот на гитовы! — Грот — нижний прямой парус грот-мачты. «Взять грот на гитовы» — подтянуть нижние концы фота к рее, что уменьшает площадь паруса и, следовательно, давление ветра.

… Спустить большой кливер! — Кливера — передние косые паруса, устанавливаемые на бушприте, горизонтальном или косом брусе, выступающем вперед по носу корабля.

… судно … шло под контр-бизанью, тремя марселями и малым кливером. — Контр-бизань (или косая бизань) — один из видов нижних парусов, ставящихся на бизань-мачте, третьей от носа корабля. Марсель — прямой парус, второй снизу на фок-мачте и грот-мачте и, как правило, первый снизу на бизань-мачте.

… отнесется к вам не с большим уважением, чем к последнему из наших гардемаринов. — Гардемарин (от фр. garde-marine — «морская гвардия») — кандидат на производство в первый офицерский чин, проходящий практику на военном корабле.

Паркинсон, Уильям Стендвей (ум. после 1808 г.) — офицер английского флота, в 1798 — 1799 гг. лейтенант на флагманских кораблях Нельсона; во время роялистских репрессий в Неаполе безуспешно пытался добиться для Караччоло более почетного вида казни, чем повешение; летом 1799 г. был послан с депешами в Англию; в 1808 г. произведен в капитаны первого ранга, но вскоре умер.

… если мы будем идти тем же галсом … — Галс — курс парусного судна относительно ветра, а также отрезок пути, пройденный на этом курсе.

… Корабль вышел из ветра, сменившегося на южный … — То есть из-за перемены направления ветра он перестал наполнять паруса, и корабль потерял ход. Паруса на мачтах при таком положении начинают беспорядочные взмахи — полощутся, что создает опасную нагрузку на рангоут, особенно когда мачты несут полную парусность.

Поворот оверштаг — поворот парусного судна носом против ветра.

… фор-марсель все сильнее гнул стеньгу книзу … — Фор-марсель — второй снизу прямой парус на фок-мачте.

Стеньга — продолжение мачты в высоту; соединяется с мачтой специальными приспособлениями и также вооружается парусами.

… теперь перед нами до берега полтораста льё открытого моря! — В северо-западном направлении от Капри ок. 400 км до берегов Корсики.

… направлялся бы от Азорских островов в Рио-де-Жанейро… — Азорские острова — архипелаг в восточной части Атлантического океана; принадлежат Португалии.

Рио-де-Жанейро — порт на атлантическом побережье Южной Америки, в описываемое в романе время главный город Бразилии, тогда португальской колонии.

… сильно пострадавшим при Абукире … — См. т. 28, примеч. к с. 21.

… уже виднеется возле мыса Ликоса … — Ликоса — мыс на побережье Тирренского моря в Южной Италии, западная оконечность южного берега Салернского залива; находится в 65 км к юго-востоку от Капри.

… прикрепил к сигнальному фалу. — Фалы — снасти для подъема деревянных деталей парусного вооружения корабля и вывешивания сигнальных флагов.

… Корабль находился недалеко от Амантеа и мог бы войти в залив Санта Эуфемия. — Амантеа — город и порт в Южной Италии, в Калабрии, на берегу Тирренского моря.

Санта Эуфемия — залив Тирренского моря на побережье Калабрии, расположен несколько южнее города Амантеа.

… судно, борясь с ветром в Лионском заливе, потеряло три свои мачты … — Лионский залив — часть Средиземного моря, прилегающая к южному берегу Франции.

… и, как блокшив, вернулось в порт Кальяри на буксире … — Блокшив — старое, сданное порту судно со снятым вооружением и механизмами; служит плавучим складом или казармой. Кальяри — порт на острове Сардиния, главный город всего острова и провинции Кальяри.

… Стромболи, откуда уже доносились отдаленные раскаты … — См. т. 28, примеч. к с. 611.

… держать на юго-юго-восток — так, чтобы Салина была по ветру, — и пройти между Панареа и Липари. — Салина, Панареа, Липари — острова из группы Липарских (см. т. 28, примеч. к с. 111).

… Корабельный хирург, доктор Битти … — Битти, сэр Уильям (ум. в 1842 г.) — английский моряк, поступил во флот в молодые годы, совершил кругосветное путешествие; затем стал врачом; был хирургом на флагманском корабле Нельсона в Трафальгарском сражении и принял последний вздох адмирала.

… еще далеко от Мессины, Милаццо или залива Санта Эуфемия. — Милаццо — город на северном побережье острова Сицилия между Мессиной и Палермо.

… принайтовить их самыми крепкими канатами … — «Принайтовить» — привязать какие-либо предметы на корабле, обвивая их несколько раз тросом, который в этом случае называется найтовом.

… судно легло бы в дрейф … — «Лечь в дрейф» — расположить паруса таким образом, чтобы одни сообщали судну движение вперед, а другие — назад. Таким образом, корабль, попеременно совершая движения в противоположные стороны, в итоге остается на месте.

… принесите свет к вант-путенсам грот-мачты. — Вант-путенсы — на судах XVII — XVIII вв. несколько длинных звеньев цепи особой фррмы, крепившиеся снаружи бортов корабля; за вант-путенсы закладывались блоки для крепления такелажа.

… большой фок освободился от ликтросов! — Ликтрос — пеньковый несмоленый трос, используемый для обшивки кромок парусов.

… Бросай лот! — Лот — прибор для измерения глубины моря; здесь имеется в виду ручной лот — особого рода свинцовая гирька на тросе (лотлине).

Сажень — старая единица длины, равная шести футам (1,83 м); для измерения расстояний на море применялась обычно семифутовая сажень (2,14 м).

… морские валы яростно клубятся на расстоянии полукабельтова от судна. — Кабельтов — см. т. 28, примеч. к с. 39.

… Возьми три рифа на крюйселе! — Рифы — ряды свободно висящих снастей на парусах. «Взять рифы» — связать несколько рядов этих снастей, что уменьшает площадь паруса.

Крюйсель (или крюйс-марсель) — на военных кораблях первый снизу прямой парус.

… напоминал завывание псов Сциллы … — См. т. 28, примеч. к с. 67.

… он летел, уходя от бури, со скоростью в одиннадцать узлов … — Узел — единица скорости в морской навигации: 1 морская миля в час (1,852 км в час).

… если бросили бы лаг … — Лаг — навигационный прибор для измерения скорости судна.

… уроженец сицилийской деревеньки Пане … — Возможно, имеется в виду деревня Паче дель Мела, расположенная в 10 км к юго-востоку от Милаццо.

… Оно доходит до Паолы … — Паола — город на Апеннинском полуострове на берегу Тирренского моря, несколько севернее залива Санта Эуфемия.

… крикнул с фор-марса впередсмотрящий. — Фор-марс — марс (см. т. 28, примеч. к с. 245) на фок-мачте.

… оконечность утлегаря уже повисла над пеной. — Утлегарь — продолжение бушприта.

… три брам-стеньги сломались … — Брам-стеньга — см. т. 28, примеч. к с 245.

… масса воды нахлынула на блинд … — Блинд — квадратный парус, устанавливаемый на специальной рее (блинда-рее) на бушприте.

… плыть в открытое море под марселями, фоком, бом-кливером и фок-стакселем. — Бом-кливер — третий от первой мачты косой парус, устанавливаемый на бушприте.

Фор-стаксель — первый от первой мачты косой парус, устанавливаемый на бушприте.

… дал обет блаженному Франциску Паоланскому .. выстроить ему храм, подобный собору святого Петра в Риме. — См. т. 28, примеч. к с. 407.

… ужасные вздохи, подобные тем, которыми титан, поворачиваясь в своей могиле, всякий раз сдвигает с места Сицилию. — Речь идет о гиганте Энкеладе. Согласно античным мифам, в битве с богами-олимпийцами за власть над миром богиня Афина (рим. Минерва) навалила на нет остров Сицилию, и с тех пор всякий раз, как он пытается повернуться, земля сотрясается.

Гиганты — в древнегреческой мифологии смертные дети богини Геи — Земли, косматые змееногие великаны; вступили в борьбу с богами-олимпийцами, но были побеждены и уничтожены. В позднейшей литературе их часто смешивают с титанами — богами старшего поколения.

.. сегодняшнюю ночь они проведут во дворце короля Рожера. — См т. 28, примеч. к с. 122.

… обогнул мыс Орландо … — Орландо — мыс на северном побережье Сицилии, восточнее Палермо.

… врач Битти и капеллан Скотт перенесли мальчика в каюту … — Скотт, Александр Джон (1768-1840) — английский флотский священник, сопровождал Нельсона в плавании в Средиземное море в качестве секретаря, переводчика и капеллана; в 1805 г. участвовал в Трафальгарском сражении и присутствовал при смерти адмирала; с 1816 г. — капеллан принца-регента, будущего короля Георга IV.

… судно обогнуло мыс Чефалу. — Чефалу — мыс у одноименного города на северном побережье Сицилии примерно в 60 км восточнее Палермо.

… на горизонте уже показалась гора Пеллегрино … — Пеллегрино — гора к северо-западу от Палермо (606 м).

… корабль собирался обогнуть мыс Дзафферано … — Дзафферано — мыс к востоку от Палермо.

… пробрался через один из пушечных портов… — Пушечные порты — на судах парусного флота герметически закрывающиеся прорези в бортах, через которые при стрельбе выдвигаются дула орудий.

… словно он служил на флоте короля Георга. — Георг III — см. т. 28, примеч. кс. 17.

.. выбрасывая через клюзы сверкающие брызги. — Клюз — отверстие в борту для пропускания якорной цепи. … Приказ Адмиралтейства ни для кого не делает исключения. — Адмиралтейство — в Англии кон. XVIII — сер. XX в. высший орган управления и командования военно-морскими силами.

… против улицы Толедо стояли кареты … — Улица Толедо (соврем. улица короля Виктора Эммануила) — одна из главных в Палермо; отходит от порта перпендикулярно берегу.

… вы назначите туда наиболее достойных членов вашего клира. — Клир — общее наименование священнослужителей какой-либо церкви.

… как сказал какой-то поэт … круты ступени чужбины и горек хлеб изгнания. — В «Божественной комедии» Данте рассказывает о встрече со своим предком, который предсказал поэту его судьбу — изгнание из Флоренции: «Ты будешь знать, как горестен устам // Чужой ломоть, как трудно на чужбине // Сходить и восходить по ступеням» («Рай», XVII, 58 — 60; пер. М.Лозинского).

… чудесный улов рыбы в заливе Кастелламмаре и то, как он убивает сотнями диких кабанов в лесу Фикудза. — Кастелламмаре — залив на северном берегу Сицилии, омываемом Тирренским морем, к западу от Палермо. Фикудза — лес в гористой местности в 30 км южнее Палермо.

… Тело же маленького принца было перенесено в часовню короля Рожера. — Эта дворцовая часовня, строительство которой было начато при Рожере II в 1132 г., была освящена в 1140 г.

… должен был напоминать только фиолетовый траур … — Траурное облачение католических священников имеет фиолетовый цвет.

… трон — моя Голгофа. — Голгофа — см. т. 28, примеч. к с. 386. … тотчас составил себе партию реверси. — Реверси — карточная игра, в которой выигрывает партнер, набравший наименьшее количество взяток.

… гнушался дворянством мантии. — Дворянство мантии — выходцы из богатой буржуазии, которые в конце средних веков, покупая государственные должности и поместья разорившейся аристократии, сами приобретали права дворянства.

… после Нимрода … был поистине одним из самых страстных охотников … — Нимрод — см. т. 28, примеч. к с. 141. … король терпеть не мог прически «под Тита» … — См. т. 28, примеч. кс. 161.

. . как сказала Екатерина Медичи о герцоге де Гизе, был похож: на окрашенный в цвет железа тростник, который сгибается, если на него надавить посильнее. — Герцог Генрих Гиз (1550 — 1588) — глава французских католиков, боровшихся против короля Генриха III (см. т. 28, примеч. к с. 140) и Генриха Наваррского (будущего короля Генриха IV); напуганный народным восстанием в Париже (1588), вступил в переговоры с Генрихом III, который по совету своей матери Екатерины Медичи (см. там же) приказал убить его

… если бы он пожелал, как Цезарь, всегда оставаться первым — Плутарх сообщает, что, проезжая через жалкий альпийский городок, Цезарь сказал друзьям: «Что касается меня … то я предпочел бы быть первым здесь, чем вторым в Риме» («Цезарь», 11).

… великолепное поместье, приносящее пять тысяч унций золота дохода … — Унция — 1/12 часть фунта, ок. 30,59 г.

… восседал посередине спальни на некоем подобии трона, на котором г-н де Вандом принимал Альберони. — Альберони, Хулио (1664 — 1752) — испанский государственный деятель и дипломат; по происхождению итальянец; кардинал, первый министр и фактический правитель Испании (1717 — 1719), откуда в 1719 г. был изгнан.

Здесь Дюма намекает на исторический анекцо; о знакомстве Ван-дома (см. т. 28, примеч. к с. 419) с Альберони, приведенный им в романе «Шевалье д'Арманталь» (гл. VII). Когда Альберони явился в 1702 г. к герцогу в качестве посланца от герцога Пармского, французский полководец якобы принял его, сидя на походном стульчаке Альберони начал шутить по поводу этого обстоятельства и, понравившись герцогу, успешно выполнил свою миссию. Впоследствии он поступил на службу к Вандому, отправился с ним в Испанию, что и положило начало его карьере.

Эпизод этот заимствован из «Мемуаров» французского политического деятеля и писателя Луи де Рувруа, герцога де Сен-Симона (1675-1755).

… там играли в фараон … — Фараон — карточная игра, весьма популярная во второй пол. XVIII — нач. XIX в. и часто упоминаемая в художественной литературе. Заключалась в том, что игрок должен был угадать карту (он ставил на нее деньги), брошенную банкометом на определенную сторону.

… метала ли она банк или понтировала. — «Метать банк» — то есть быть банкометом, хозяином, ведущим в некоторых карточных играх (в том же фараоне): брать и открывать выходящие из колоды карты.

«Понтировать» — играть против банкомета в некоторых карточных играх (фараон, банк, штосе), то есть ставить деньги на выходящие карты; в более широком смысле слова — играть в карты вообще.

… письмо Нельсона … обращенное к сэру Спенсеру Смиту … — Смит, Джон (по другим данным — Джеймс) Спенсер (1769 — 1845) — английский дипломат, начавший свою службу в качестве атташе посольства в Турции; в 1799 — 1804 гг английский посланник в Стамбуле; затем выполнял ряд дипломатических и секретных миссий в Испании и Германии; брат знаменитого адмирала сэра Сиднея Смита (см. примеч. к с. 735).

… князь был изгнан в Кальтаниссетту. — Кальтаниссетта — город в центральной части Сицилии, к юго-востоку от Палермо.

… покинул Палермо неделю назад, собираясь отправиться в замок Фаворита … — Фаворита — королевское владение на морском берегу неподалеку от Палермо; включало дворец, построенный в царствование Фердинанда IV, и сады, полные экзотических растений и стилизованные под китайское искусство построек. Это имение было окружено летними домами местной аристократии.

… составляет ученые комментарии к «Erotika Biblion». — «Erotika Biblion» («Эротическая Библия») — непристойная книга Мирабо (см. т. 28, примеч. кс. 161) о нравах древности; была издана в Риме в 1783 г.

… Ее написал граф Мирабо во время заточения в замке Иф. — Замок Иф — небольшая крепость на одноименном острове у средиземноморского побережья Франции близ Марселя; построена в XVI в.; служила государственной тюрьмой.

Мирабо был заключен в замке Иф в 1775 г. за самовольную отлучку из места ссылки.

…он еще не овладел волшебным жезлом Мерлина … — Мерлин — в средневековой сказочной литературе пророк и великий волшебник, сын земной девушки и дьявола, один из главных героев цикла легенд о короле древних бриттов Артуре (V — VI вв.). Легенды о Мерлине являются отражением апокрифа о библейском царе и мудреце Соломоне; имя его впервые появляется в романах и хрониках XII в. На их основе в последующие века в мировой литературе (вплоть до XX в.) было создано множество сочинений о Мерлине и других персонажах Артурова цикла.

… располагайтесь в этом кресле «с комфортом», как говорит мой друг Нельсон … — Английское «comfort» было во время действия романа иностранным словом и вошло во французский язык лишь в 1815 г.

… когда они сядут на корабль, вы последуете восточным берегом Калабрии … — Несмотря на обещание королевы, французские принцессы (см. т. 28, примеч. к с. 299) при поспешном бегстве неаполитанского двора 23 декабря 1798 г. были просто забыты в Казерте. Добравшись до Манфредонии, они не обнаружили там никакого корабля и после бесплодных поездок между этим городом и Фоджей достигли Бриндизи, где погрузились на корабль только 5 февраля. Однако через некоторое время они были принуждены возвратиться на берег. Тартана — небольшое средиземноморское судно с одной мачтой.

… служит интендантом по моей рекомендации в городке Монтеиази … — Монтеиази — город в Апулии; лежит в 10 км к северу-востоку от портового города Таранто.

… высадился в Калабрии с герцогом Саксонским, своим коннетаблем и своим главным конюшим. — Коннетабль — одна из высших должностей при французском королевском дворе в средние века, главнокомандующий армией.

… а сами отправились морем в Корфу. — Корфу — см. т. 28, примеч. к с. 419.

… вся провинция Бари поднялась на защиту трона. — Бари — провинция в Южной Италии (область Апулия), прилегающая к берегам Адриатического моря; ее административный центр — крупный портовый город Бари.

… не отказался бы прогнать французов из Неаполя и повесить на площади Меркато Веккьо несколько якобинцев. — Меркато Веккьо — Старый рынок (см. т. 28, примеч. к с. 231).

… двинусь на Козенцу… — Козенца — небольшой город в Калабрии; административный центр одноименной провинции.

… войти в историю сразу и как Монк, и как Ришелье. — Монк, Джордж (1608 — 1670), герцог Эльбмерл — английский генерал и флотоводец, участник Английской революции; активно содействовал восстановлению монархии в Англии в 1660 г. Ришелье — см. т. 28, примеч. к с. 359.

… маркиз Франческо Такконе прибыл в Мессину с пятьюстами тысячами дукатов … — Такконе, Франческо, маркиз — генеральный казначей Королевства обеих Сицилии; незадолго до начала похода Руффо был послан к нему Актоном в качестве походного казначея; он получил предписание всемерно содействовать осуществлению планов кардинала, снабжая армию денежными средствами, оружием и амуницией, но необходимые поставки так и не были осуществлены.

… генерал Данеро, комендант гарнизона Мессины … — Данеро, Джованни — генерал, начальник гарнизона Мессины; после прибытия королевской семьи на Сицилию должен был, выполняя специальный приказ, неукоснительно наблюдать за побережьем, обращенным к Калабрии, всеми средствами препятствуя причаливанию любого судна и высадке людей, используя средства, обычно применяемые при введении карантина.

… Предметом нашего особого внимания и самых действенных попечений должны стать Калабрии, Базиликата, провинции Лечче, Бари и Салерно. — Калабрии — имеются в виду Верхняя и Нижняя Калабрии.

Базиликата — т. 28, примеч. к с. 136.

Лечче — провинция на юго-востоке Италии; центр ее находится в одноименном городе. Бари — см. примеч. к с. 204.

Салерно — провинция на юге Италии; центр ее находится в одноименном городе (см. т. 28, примеч. к с. 608).

… двух или трех асессоров из магистратуры … — Асессор — в некоторых государствах Европы присяжный заседатель в суде. Магистратура — название судебного ведомства в ряде европейских государств.

… те же обязательства по отношению ко мне приняла на себя Россия … — Согласно договору от 29 декабря 1798 г., Россия и Королевство обеих Сицилии заключили между собой союз против Франции. Договор гарантировал границы обеих держав, обязывавшихся не подписывать сепаратного мира с общим врагом. Россия предоставляла в распоряжение короля Неаполя военные корабли и войска, которые должны были действовать под командой его генералов, хотя все планы утверждались военным советом с участием представителей русского командования.

… эскадры этой державы уже приближаются к нашим берегам … — Эскадра русских кораблей Черноморского флота под командованием адмирала Ф.Ф.Ушакова до марта 1799 г. совместно с турецкими судами вела осаду острова Корфу (см. т. 28, примеч. к с. 419); к берегам Южной Италии первые русские корабли подошли только летом того же года.

… ограничиться чтением требника и раздачей благословений. — Требник — богослужебная книга, по которой отправляются т.н. требы, церковные обряды, совершаемые по просьбе верующих: крестины, бракосочетания, отпевание покойников и т.д.

… развернув лабарум Константина и провозгласив: «In hoc signo vin-ces!» — Лабарум — знамя византийского императора Константина I (см. т. 28, примеч. к с. 340) с монограммой Христа и девизом: «In hoc signo vinces!» (лат.) — «Сим победиши!»

Во время борьбы за императорскую корону со своими соперниками (306-312) Константин не был еще христианином, но покровительствовал новой вере и пользовался поддержкой христиан. Накануне решающей битвы под Римом Константин и его войско, по преданию, видели в небе крест из звезд и надпись «Сим победиши!». Той же ночью Константину явился Господь и повелел сделать знамя с крестом и украсить крестом шлемы солдат. Лабарум представлял собой шест, на верхнем конце которого в кругу находился шестиконечный крест. Ниже креста была поперечная планка со штандартом, на котором был начертан указанный девиз. После победы Константин уверовал в Христа и в 313 г. издал т.н. Миланский эдикт о веротерпимости, уравнивавший в правах христианство с другими культами.

… могу вас препоручить великому исповеднику в Риме. — То есть кардиналу, возглавляющему высший церковный суд папского престола в Риме.

.. из Калабрии прибыл советник донАнджело ди Фьоре… — См. т. 28, см. примеч. 12.

… грубые черты, зловещий и подозрительный взгляд составляли разительный контраст с его нежным именем. — Фьоре (ит. fiore) — означает «цветок».

… Пальми, Баньяра, Сцилла и Реджо стоят на пути к народовластию. — Пальми — небольшой город на северо-западном побережье Калабрии, в заливе Джоя Тирренского моря. Баньяра (Баньяра Калабра) — городок на побережье Калабрии, в 10 км южнее Пальми.

Сцилла — небольшой город с замком на калабрийском побережье Тирренского моря, в 8 км к юго-западу от Баньяры. Реджо — см. т. 28, примеч. к с. 5.

… высадился через час на побережье Катоны … — Катона — селение в Калабрии на восточном берегу Мессинского пролива, прямо напротив Мессины.

… в том самом месте, которое во времена, когда Калабрия составляла часть Великой Греции, носило название Columna Rhegina. — Согласно греческому географу Страбону (64/63 до н.э. — 23/24 н.э.), Регийский столп («Columna Rhegina») находился в ста стадиях (ок. 18 км) от греческой колонии Регий (соврем. Реджо ди Калабрия), входившей в состав Великой Греции (см. т. 28, примеч. к с. 37).

… Достигнув некогда берегов Африки, Сципион упал на землю и, приподнявшись на одном колене, воскликнул: «Эта земля — моя!» — Здесь, вероятно, имеется в виду Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (см. т. 28, примеч. к с. 22).

Однако данный эпизод связан не с Сципионом, а с Юлием Цезарем. Согласно Светонию («Божественный Юлий», 59), когда Цезарь в конце 47 г. до н.э. прибыл в Африку для борьбы с расположенными там войсками помпеянцев, он, высаживаясь на берег, споткнулся и упал, что считалось плохим предзнаменованием. Тогда, перетолковывая этот знак в свою пользу, Цезарь раскинул по земле руки и воскликнул: «Ты в моих руках, Африка!» … этого сурового края, который во времена Древнего Рима служил убежищем беглым рабам и носил название Бруттий. — Бруттий — отсталый горный скотоводческий район в Калабрии (побережье региона было занято греческими колониями, местные же племена жили внутри страны); в кон. III в. до н.э. был покорен Римом, а его жители обращены в государственных рабов; в 72 — 71 гг. до н.э. Бруттий был одним из центров восстания рабов под предводительством Спартака (см. примеч. к с. 122).

… на берегу этого живописного пролива. — То есть Мессинского пролива, отделяющего Сицилию от Калабрии.

… Руффо написал энциклику и разослал ее епископам, приходским священникам и прочим духовным лицам … — Энциклика — послание папы римского епископам (а через них — всем верующим) по важнейшим вопросам политики и религии; пишется на латинском языке, получает название по первым ее словам и обязательна к исполнению. Здесь же речь идет о пастырском послании другого рода.

… назначал место сбора: жителям гор — Пальми, жителям равнин — Милето. — Пальми — см. примеч. к с. 216.

Милето — небольшой город в Калабрии, неподалеку от северо-западного ее побережья.

… баркас, огибавший острую оконечность мыса Фаро … — Фаро — мыс на Сицилии, ее северо-восточная оконечность.

… были заняты маленьким латинским парусом … — Латинский парус — один из видов треугольных парусов, сохранившихся с древности до наших дней почти без изменения.

… удерживал шкот левой рукой … — Шкот — снасть, идущая от нижнего угла паруса и служащая для управления им.

… Отечество было в Спарте, где Леонид, защищая его, отдал свою жизнь при Фермопилах… — См. т. 28, примеч. к с. 423.

… отечество было в Афинах, где Фемистокл победил персов в битве при Соломине … — См. примеч. к с. 34.

… отечество было в Риме, где Курций бросился в пропасть. — Курций, Марк (IV в. до н.э.) — храбрый юноша, герой древнеримской легенды. Согласно преданию, в 362 г. до н.э. на римском форуме образовалась пропасть; по объяснению жрецов, это означало, что отечество в опасности и она будет предотвращена только тогда, когда Рим пожертвует лучшим своим достоянием. Услышав это, Курций заявил, что лучшее достояние Рима — храбрость его сынов и оружие, и на коне и в полном вооружении бросился в пропасть, после чего она закрылась.

… Неужели вы думаете, что если бы в один прекрасный день какое-то политическое потрясение сбросило с трона Цезарей Клавдия и Мессалину, то, скажем, Корбулон оказал бы большую услугу человечеству, если бы ушел из Германии со своими легионами и восстановил на троне слабоумного императора и развратную императрицу! — Клавдий и Мессалина — см. т. 28, примеч. к с. 51. О Корбулоне см. примеч. к с. 122.

… Они подобны тем, кого Данте считает более других заслуживающими презрения: они не служат ни Богу, ни Сатане. — Имеются в виду строки Данте: «И с ними ангелов дурная стая, // Что, не восстав, была и не верна // Всевышнему, средину соблюдая. // Их свергло небо, не терпя пятна; // И пропасть Ада их не принимает, // Иначе возгордилась бы вина» («Ад», III, 37-42; пер. М.Лозинского).

… Пий Шестой был лишен престола. — См. т. 28, примеч. к с. 45. … Вспомните Кориоланау вольсков … — См. примеч. к с. 76.

… Конде отнюдь не обесчестил себя, приняв сторону фрондеров … — См. т. 28, примеч. к с. 23.

… тот, кто очернит в истории имя Дюмурье, сделает это не потому, что этот бывший министр Людовика Шестнадцатого сражался за республику, а потому, что он изменил, предавшись Австрии. — Дюмурье, Шарль Франсуа (1739 — 1823) — французский полководец; в молодости вел жизнь, полную авантюр, участвовал во многих войнах; во время Революции перешел на ее сторону, примкнув к жирондистам; в 1792 г. министр иностранных дел; в 1792 — 1793 гг. во время войны с первой антифранцузской коалицией европейских государств командовал армией: под его руководством французские войска отразили в 1792 г. вторжение неприятеля; в 1793 г. был обвинен в сношениях с неприятелем и бежал за границу; окончил жизнь в эмиграции.

… Фрески принадлежали кисти Солимены … — Солимена, Франческо (1657-1747) — итальянский художник, пользовавшийся в XVIII в. большой известностью. Среди его произведений особенно ценились фрески церкви Сан Паоло в Неаполе.

… поэт Винченцо Монти … — Монти, Винченцо (1754 — 1826) — известный итальянский поэт классического направления, филолог и политический деятель, священник; в нач. 90-х гг. XVIII в. осуждал якобинский террор и защищал светскую власть папы; после 1794 г. изменил свои политические взгляды: в своих патриотических сочинениях резко выступал против церкви, призывал к единству Италии; в 1799 г. был на службе Партенопейской республики; в нач. XIX в. стал официальным поэтом Наполеона, что не помешало ему после падения императора восхвалять австрийских Габсбургов; автор нескольких написанных в стихах трагедий, пользовавшихся большим успехом у публики.

… и маэстро Доменико Чимароза. — См. т. 28, примеч. к с. 14. … женщина тридцати — тридцати пяти лет … — Элеонора де Фонсека Пиментель родилась в 1752 г., следовательно, в 1799 г. ей было 47 лет

… Она совмещала в себе таланты баронессы де Сталь, Дельфины Ге и г-жи Ролан. — Сталь — см. т. 28, примеч. к с. 221.

Ге, Дельфина (1804 — 1855), более известная под своей фамилией по мужу де Жирарден — французская писательница, начинавшая как поэтесса; автор многочисленных романов, рассказов и драматических произведений. Госпожа Ролан — см. т. 28, примеч. к с. 14.

… В поэзии она соперничала с Метастазио … — Метастазио — см. т. 28, примеч. к с. 221.

… был соперником Альфиери … — Альфиери, Витторио, граф (1749 — 1803) — знаменитый итальянский поэт, драматург, автор более 20 трагедий и шести комедий, нескольких политических и дидактических сочинений; многие произведения поэта были созданы в 70 — 80-е гг. XVIII в., но свободолюбивые и патриотические идеи, вдохновлявшие его, получили особый отзвук на Апеннинском полуострове на рубеже веков, когда под влиянием Французской революции там стало развиваться национальное движение за объединение Италии.

… служил у глупого и алчного князя Браски, племянника папы Пия VI… — У Пия VI было несколько племянников, носивших фамилию Онести, но называвших себя Браски-Онести по фамилии своего дяди. Старший из них, Лодовико (1748 — 1818), командовал папской гвардией; другой, Ромуальдо (1753 — 1830), стал кардиналом, а позднее — ближайшим помощником папы Пия VII (см. примеч. к с. 727).

… в целях обогащения которого папа поддерживал скандальный процесс Лепри. — Маркиза Лепри, одна из самых красивых женщин Рима, родила своего первого ребенка ровно через 9 месяцев после смерти мужа и, основываясь на правах новорожденной, завладела его наследством. Тогда младший брат покойного маркиза возбудил в одном из судов Ватикана процесс о признании этого ребенка незаконным, чтобы самому вступить в права наследства. При первом слушании младший Лепри дело выиграл. Тогда Пий VI, полагавший, что «состояние в пять миллионов — не такая вещь, на которую можно было бы наплевать», подверг честных судей немилости и назначил новый состав суда, присудивший наследство маркизе. Часть состояния Лепри унаследовал также племянник папы князь Браски. Согласно сочинению «Рим, Неаполь и Флоренция» французского писателя Стендаля (1783 — 1842), дело Лепри, начавшееся в 90-х гг. XVIII в., продолжалось еще и в 1816 г., так как семейство Лепри оспорило вторичное решение папского трибунала.

… Монти написал три трагедии — «Аристодем», «Гай Гракх» и «Манфреди» — и «Бассвилиану», поэму в четырех песнях на смерть Бассвиля. — Трагедия «Аристодем» вышла в свет в Парме в 1789 г.

Трагедия «Гай Гракх» была опубликована в 1800 г. «Манфреди» («Галеотто Манфреди, князь Фаенцы») — трагедия в стихах.

Точное название поэмы: «Смерть Бассвиля, последовавшая в Риме 14 января 1793 года». О Бассвиле см. т. 28, примеч. к с. 312.

… стал секретарем Директории Цизальпинской республики … — Цизальпинская республика — см. т. 28, примеч. к с. 416.

… он только что сочинил слова «Итальянской марсельезы» … — «Итальянской марсельезой» Дюма называет патриотический «Гимн свободе» Монти.

… в девятнадцать лет начал свою карьеру, по плодовитости и успеху равнявшуюся карьере Россини. — Россини, Джоаккино Антонио (1792 — 1868) — итальянский композитор, прославившийся главным образом своими операми, из которых наиболее известны «Севильский цирюльник» (1816) и «Вильгельм Телль» (1829); с 1815 г. был постоянным композитором театра Сан Карло в Неаполе; в 1824 г. возглавил Итальянскую оперу в Париже; в 1836 г. вернулся в Италию; в 1855 г. снова приехал в Париж и оставался там до самой смерти.

… как Аполлон и музы превосходят других обитателей «Парнаса» Титона дю Тилле … — Парнас — горный массив в Фокиде; в древнегреческой мифологии местопребывание бога-Аполлона, покровителя искусства, и его спутниц — девяти муз. Эврар Титон дю Тилле (1677 — 1762) — первоначально офицер французской пехоты и управляющий королевской оружейной мануфактурой; в 1697 г. вышел в отставку и занимался литературой; автор сочинения о знаменитых ученых всех времен и их памятниках; выдвинул идею т.н. «Французского Парнаса» — памятника, прославляющего Людовика XIV и выполненного в бронзе в 1718 г. Луи Гарнье «Парнас» представлял собой бога Аполлона верхом на Пегасе (крылатом коне поэтов в греческой мифологии), окруженного скульптурами деятелей французского искусства того времени в античных одеждах. В 1727 г. Тилле выпустил сочинение «Описание выполненного в бронзе Парнаса с алфавитным списком поэтов и музыкантов, изображенных на нем» («Description du Parnasse execute en bronze, suivie d'une liste alphabetique des poetes et des mu-siciens assembles sur se monument»). Группа Гарнье до последнего времени хранилась в Парижской Национальной библиотеке, а ныне находится в Версальском музее.

… герцогиня де Пополи и герцогиня де Кассано. — Герцогиня Мария де Пополи и герцогиня де Кассано (см. т. 28, примеч. к с. 159), родные сестры, происходили из семейства Карафа и были известны своими симпатиями к Французской революции; активные сторонницы Неаполитанской республики 1799 г., обе они были изгнаны после реставрации.

… как Ангелика Кауфман в живописи … — См. т. 28, примеч. к с. 17.

… Жорж Санд в литературе … — Жорж Санд (или Занд, настоящее имя — Аврора Дюпон, по мужу Дюдеван; 1804-1876) — французская писательница, в своих многочисленных романах выступавшая как поборница утопического социализма; защитница идей равенства и прав человека, в особенности женщин; много писала о тяжелых условиях жизни простых людей; была близка с рядом самых выдающихся людей своего времени.

… классический наряд Жан Жака Руссо … — Руссо — см. т. 28, примеч. к с. 152.

… Он родился в Бриенце, маленькой деревеньке провинции Базиликата … — Бриенца — селение у истоков реки Меландро, к юго-западу от города Потенца.

… был учеником знаменитого Дженовези … — Дженовези, Антонио (1712 — 1769) — итальянский ученый и священник, профессор математики Неаполитанского университета, автор нескольких философских трудов; в 1753 г. занял новооткрытую кафедру политической экономии; своими лекциями, которые, вопреки обычаю, он читал на итальянском, а не на латинском языке, приобрел большую известность. Эти лекции, впервые выпущенные в свет в 1765 г., выдержали несколько изданий и были переведены на испанский и немецкий языки.

. Он был также близким другом Гаэтано Филанджери, автора «Науки законодательства». — Филанджери, Гаэтано (1752 — 1788) — итальянский просветитель; его знаменитая «Наука законодательства» («La Scienza della Legistatizione») была опубликована в Неаполе в 1780-1785 гг. и несколько раз переиздавалась на итальянском, французском, испанском и немецком языках и причислялась современниками к лучшим произведениям просветительской литературы; «Наука законодательства» вызвала восхищение Б Франклина, а Наполеон Бонапарт назвал Филанджери одним из своих учителей. Успех трудов Филанджери был определен широтой взглядов автора, его универсальным подходом к проблемам европейских государств, страстным утверждением необходимости реформ, которые должны были мирным путем обновить экономическую, социальную и культурную жизнь Европы. Книги Филанджери, несомненно, оказали влияние на процесс духовного развития общества первой четверти XIX в., в частности они сыграли известную роль в формировании идеологии декабризма.

… приятность речи заслужили ему прозвище «Платон из Кампании» … — О Платоне см. т. 28, примеч. к с. 624.

… он написал «Уголовную юрисдикцию» … заслужившую почетный отзыв французского Национального собрания. — Упомянутый труд Марио Пагано называется по-итальянски «Delia Giurisdizione cri-minale».

Здесь имеется в виду Законодательное собрание, созванное на основе Конституции 1791 г. и провозгласившее Францию конституционной монархией. Собрание начало свою работу 1 октября того же года и заседало до осени 1792 г., когда в результате народного восстания 10 августа вынуждено было уступить власть Конвенту.

… узник написал свою «Речь о прекрасном» … — Оригинальное ее название: «Discorso sul bello».

… Куоко, еще не столь знаменитый, каким он стал после своих широко известных «Очерков о революциях в Неаполе» … — См. т. 28, примеч. к ее. 12 и 13.

… политической газеты в духе французского «Монитёра». — Имеется в виду «Монитёр универсель» («Le Moniteur universel» — «Всеобщий вестник»), выходивший в Париже с 1789 по 1901 гг.; в 1799 — 1869 гг. — официальный правительственный орган.

… в случае реставрации … главный редактор «Республиканского монитора» заслуживал бы виселицы, как выражались шуты господина де Пурсоньяка. — О газете «Республиканский монитор» см. т. 28, примеч. к с. 14. В комедии-балете Мольера «Господин де Пурсоньяк» ее заглавного героя, тупого провинциального дворянина, заставляют отказаться от женитьбы, ложно обвинив в попытке многоженства. В одной из сцен комедии (II, 13) два адвоката поют: «Да, многоженство — грех ужасный, // И петлей наказуем он» (пер. стихов В. Левика); шуты, действующие лица балетных интермедий этой пьесы, в упомянутой сцене не участвуют.

… Председательствовал Карло Лауберг. — Лауберг — см. примеч. кс. 101.

Serraglio dei Poveri («Зверинец бедных») — так назывался в народе приют Неимущих (см. т. 28, примеч. к с. 560).

… передовую статью «Партенопейского монитора», который появится завтра, в субботу, шестого февраля тысяча семьсот девяносто девятого года. — Первый номер новой газеты вышел не 6, а 2 февраля 1799 г.

… я считаю по старому стилю и думаю, что вы еще не вполне привыкли к новому… — Имеется в виду новый революционный календарь, введенный во Франции в 1793 г.

… Это был успех Коринны, воспевавшей в Капитолии исчезнувшее величие римлян … — Имеется в виду эпизод из романа Жермены де Сталь «Коринна, или Италия» (II, 3), посвященного борьбе за права женщины. В этом эпизоде героиня (см. т. 28, примеч. к с. 99) произносит на римском Капитолии импровизацию на тему «Слава и счастье Италии», навеянную воспоминаниями о древнем величии Рима.

… при виде ангела Господня, заставшего их под зеленой кроной, среди цветов, в ту минуту, когда они только что сказали друг другу «Я люблю тебя» … — Согласно библейскому преданию, Адам и Ева, вкусив плоды с заповедного дерева в раю и совершив грехопадение, «услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая» (Бытие, 3: 8). Ангела же Бог поставил охранять путь к дереву жизни после изгнания согрешивших из рая (Бытие, 3: 24).

… отделившую мир от их неведомого никому Эдема. — Эдем — название земного рая в Библии; в переносном смысле — благодатный, райский уголок.

… подобно юной деве античных времен, поверяющей свою тайну Венере … — Богиня любви и красоты Венера (гр. Афродита), посвящающая юную девушку в тайны замужества, — один из сюжетов античной живописи (фреска на эту тему находится, например, в музее Ватикана).

… готовится новая Сицилийская вечерня … — Имеется в виду народное восстание в Палермо против французских завоевателей 31 марта 1282 г.; началось оно, как гласит легенда, по звону колокола к вечерне. В различных городах Сицилии было тогда убито более трех тысяч французов.

… не более жестоко, чем Варфоломеевская ночь … — См. т. 28, примеч. к с. 607.

… проливать на его раны бальзам доброго самарянина … — Согласно Евангелию, в ответ на вопрос одного законника, кого же считать ближним человека, Иисус (Лука, 10: 30 — 35) рассказал притчу о том, как один путник был ограблен и изранен разбойниками и брошен на дороге. Никто из прохожих не помог ему, и только некий милосердный самарянин (житель города Самария в Палестине, язычник с точки зрения правоверного иудея) сжалился над раненым, перевязал его раны, возлил на них масло и вино, привез в гостиницу и снабдил деньгами.

… положил на стол карточку с изображением геральдической лилии. — Три белые лилии служат геральдическим знаком герба Бурбонов.

… в том самом дворце Ангри, где шестьдесят лет спустя будет жить Гарибальди. — Дворец Ангри — принадлежал князьям д'Ангри из семьи Дориа; сооружен по проекту Луиджи Ванвителли (см. т. 28, примеч. к с. 346) его сыном Карло; завершение строительства относится к 1775 г.; расположен в центре Неаполя восточнее улицы Толедо и занимает целый квартал.

Гарибальди, Джузеппе (1807 — 1882) — народный герой Италии, полководец, бывший моряк, один из крупнейших вождей революционной демократии; выступал за объединение страны и освобождение ее от иностранного господства «снизу», то есть в результате народного движения; в 30-х гг. XIX в. сражался за независимость южноамериканских республик; участвовал в революции 1848 — 1849 гг. в Италии; в 1870-1871 гг. воевал на стороне республиканской Франции во Франко-прусской войне; в мае 1860 г. во главе отряда добровольцев-интернационалистов (т.н. «тысячи») прибыл в Сицилию на помощь крестьянскому восстанию против Бурбонов. В этой экспедиции участвовал Дюма, предоставивший в распоряжение Гарибальди свою яхту (этот поход описан Дюма в книге «Гарибальдийцы», опубликованной в 1861 г). Одержав победу, Гарибальди в августе высадился в Неаполе; став после уничтожения монархии Бурбонов фактически диктатором Южной Италии, он передал ее под власть Сардинского королевства, но после этого сам был фактически сослан на остров Капреру, где жил ранее; в 1862 и 1867 гг. совершил две попытки ликвидировать власть папы в Риме, однако они были пресечены французскими и сардинскими войсками.

… углубляются в горы через Каву и достигают Салерно … — Кава — ущелье в горах Латтари по пути из Неаполя в Салерно.

… поверхность залива, по которому скользили стаи баланселл, тартан, фелук … — Баланселла — большая лодка с одной мачтой и острым носом и острой кормой, судно прибрежных жителей Испании и Италии.

… объяснял своей пастве эту книгу, источник всей человеческой морали, совершенно неизвестную неаполитанскому простонародью. — В средние века католическая церковь использовала Священное писание исключительно на латинском языке, которым владело только

духовенство и незначительная образованная прослойка имущих слоев общества. Богослужебные книги на живые языки не переводились (это начали делать протестантские богословы) и поэтому были недоступны огромному большинству верующих.

… Мы только собираем жатву — камбалу, триглу, лобанов, миног, мурен, скатов, омаров, тюрбо, лангустов … — Камбала — рыба из отряда костистых, обитающая на всем пространстве мирового океана, кроме Антарктики; ценный объект промысла. Тригла, лобан — см. т. 28, примеч. к с. 266.

Минога — низшая рыба из отряда круглоротых; водится в водах умеренного пояса Северного и Южного полушарий; некоторые виды миног являются промысловыми.

Мурена — съедобная змеевидная зубастая рыба из семейства угрей; распространена главным образом в Средиземном море. Скаты — ценные промысловые рыбы, образующие подотряд акулообразных; имеют своеобразную уплощенную форму; обитают главным образом в прибрежной полосе тропических и субтропических морей; некоторые их виды достигают значительных размеров и имеют электрические заряды; объект промысла. Омары — род морских ракообразных, очень похожих на речных раков; активны ночью; употребляются в пищу. Тюрбо — см. т. 28, примеч. к с. 48.

Лангусты — беспозвоночные ракообразные животные; обыкновенный лангуст, обитающий в Средиземном море, — ценный объект промысла.

… Евангелие учит: «Кто дает бедным, ссужает Бога». — Это перефразированное поучение из библейских Притчей Соломоновых: «Благотворящий бедному дает взаймы Господу, и он воздаст ему за благодеяние его» (19: 17).

… Господь Бог дунет на эти стены, и они падут, как стены Иерихона. — См. примеч. к с. 88.

… груженные зерном корабли, которые идут из Апулии и Берберии! — Апулия — область в Южной Италии у Адриатического моря; один из основных аграрных районов страны; в древности была населена италийским племенем апулов, от имени которых получила свое название; служила объектом греческой колонизации и неоднократных завоеваний; с XIII в. вошла в состав Неаполитанского королевства. Берберия — см. т. 28, примеч. к с. 100.

… «Любовь сильна, как смерть» … — Здесь в несколько перефразированном виде Дюма цитирует стих из библейской Песни песней Соломона (8: 6): «Ибо крепка, как смерть, любовь».

… Шекспир сказал устами Цезаря: «Опасность и я — два льва, рожденные в один и тот же день, но я был первым». — Полностью этот отрывок из монолога Цезаря («Юлий Цезарь», II, 2) звучит так:

… отлично знает Опасность, что ее опасней Цезарь. Мы с ней два льва, в один и тот же день Рожденные, но я страшней и старше. (Пер. И.Мандельштама.)

… при виде Авеля, убитого Каином, Ева заломила свои материнские руки и воскликнула. «Горе! Горе! Горе! Смерть пришла в мир!» — Земледелец Каин и пастух Авель — в Библии сыновья Адама и Евы; Бог принял жертву Авеля, но отверг жертву Каина. Зависть и гнев привели к братоубийству; Авель стал первой жертвой среди людей (Бытие, 4: 3-8).

Изложенного здесь Дюма эпизода в Библии нет. Возможно, он навеян скорбным монологом Евы из третьего акта мистерии великого английского поэта Байрона (1788-1824) «Каин» (1821) … видеть Эдем у своих ног и рай над своей головой … — Рай противопоставляется здесь Эдему (см. примеч. к с. 234) как небесное обиталище почивших праведников.

Пестум — древний город в Кампании на побережье Тирренского моря в 35 км к юго-востоку от Салерно; основан греческими колонистами в VI в. до н.э., позднее заселен италийскими племенами; ныне лежит в развалинах, среди которых можно увидеть остатки выдающихся памятников античной архитектуры.

Понтийские болота — см. т. 28, примеч. к с. 210. … суровой архитектуры тех эллинских племен, родиной которых были подножия Оссы и Олимпа … — То есть древнегреческих, от второго названия греков — «эллины».

Осса — горный массив в Фессалии (Северо-Восточная Греция). Олимп — горный хребет, отделяющий Фессалию от Македонии. … племен, которые, вернувшись с безуспешной войны в Пелопоннесе, куда увлек их Гилл, сын Геракла, нашли свою страну захваченной перребами … — Пелопоннес — полуостров в южной оконечности Балканского полуострова (Южная Греция).

Гилл — старший сын Геракла (см. т. 28, примеч. к с. 62) и каледонской царицы Деяниры; после смерти отца стал предводителем потомков Геракла — гераклидов, изгнанных из наследственных владений прародителя на Пелопоннесе. Мифологическая история гераклидов отражает реальные события: вторжение в кон. XII — нач. XI в. до н.э. дорийцев, одного из северных греческих племен, на Пелопоннес и крушение местных ахейских государств. Согласно легенде, гераклиды окончательно утвердились в Пелопоннесе в результате успешного завершения третьего похода, который возглавлял Аристомах, внук Гилла (сам Гилл погиб в поединке во время второго похода); таким образом, дорийцы вернули себе наследство их великого предка Геракла (этим наследством не по закону владели микенский царь Эврисфей и его потомки).

Перребы — сильное и воинственное племя, жившее в Северной Македонии; принадлежали к племенам группы пелазгов, населявших территорию Греции во II тыс до н.э.

… им пришлось оттуда уйти, оставив тучные долины Пенея лапифам и ионийцам … — Пеней — река в Фессалии и Македонии, впадающая в Фермейский залив Эгейского моря.

Лапифы — в греческой мифологии племя, обитавшее в лесах Оссы и Пелиона (Фессалия); родоначальником племени был Ла-пиф — сын Аполлона и нимфы Стильбы; его потомки во время многочисленных сражений, которые они вели с другими народами, не раз оправдывали свое имя, в переводе означающее «дерзкие»

Ионийцы — одно из греческих племен, получившее, согласно мифам, название от Иона (по одной из версий, сына Аполлона), воспитанного в храме отца в Дельфах. Следуя своей судьбе, Ион переселился в Афины, а спустя некоторое время стал царем, и с тех пор жители этого государства именовались ионянами. Сыновья Иона дали название четырем племенам — филам, на которые делилось население Аттики.

… найти себе приют в Дриопиде, что с тех пор стала называться Доридой … — Дриопида — область Древней Греции, лежавшая у горы Эта; впоследствии называлась Доридой.

… через сто лет после Троянской войны … отбить у пеласгов, преследуя их до самой Аттики, Микены и Тиринф, что еще и доныне славятся огромными руинами … — Троянская война — см. т. 28, примеч. кс. 15.

Аттика — приморская область на юго-востоке Средней Греции; во II в. до н.э. аттические поселения образовали политическое объединение во главе с Афинами, которые играли одну из ведущих ролей в истории классической Греции.

Микены — древнегреческий город в области Арголида на Пелопоннесе, возникший, по-видимому, в III тыс. до н.э.; столица царства, сказания о котором занимают большое место в древнегреческой мифологии и которое достигло наибольшего могущества в XIII — XII вв. до н.э.; один из центров т.н. микенской культуры, предшествовавшей культуре классической Греции. В Микенах, разрушенных в сер. V в. до н.э., сохранились остатки пышных монументальных построек, свидетельствующих о величии этого города во времена его расцвета.

Тиринф — древний город в Арголиде, возникший в III тыс. до н.э.; по-видимому, находился под влиянием Микенского царства; своего расцвета достиг в XVI — XIII вв. до н.э.; известен развалинами монументальных крепостных стен и царского дворца; окончательно разрушен ок. 470 г. до н.э.; был одним из центров микенской культуры и неоднократно упоминается в древнегреческих сказаниях.

… Арголиду, где они нашли гробницу Агамемнона … — Арголида — область на северо-востоке Пелопоннеса, в эпоху микенской культуры — одна из самых развитых частей Греции; после дорийского завоевания в XII в. до н.э. распалась на ряд городов-государств; в IV в. до н.э. подчинилась Спарте; затем вошла в состав римских владений.

В древнегреческой мифологии, в «Илиаде» и «Одиссее» Гомера и в античных трагедиях Агамемнон — богатый и могущественный царь Микен, брат царя Спарты Менелая, чью жену похитил троянский царевич Парис, что вызвало Троянскую войну, в которой Агамемнон возглавлял войска греческих героев. После падения Трои он вернулся домой, но был убит женой Клитемнестрой, давно готовившейся отомстить ему за жестокость, проявленную им по отношению к ее детям, и за супружескую измену. Могущество и богатство Агамемнона в мифах отражают господствующее положение Микен среди ранних государств Пелопоннеса.

Гробница Агамемнона в науке неизвестна. Однако при раскопках 70-х гг. XIX в. (уже после смерти Дюма) в Микенах было обнаружено несколько царских погребальных сооружений. Одно из них получило название «Сокровищницы Атрея» — отца Агамемнона.

… и Лаконию, жителей которой они низвели до положения илотов, а самое страну превратили в Спарту в живое воплощение их сурового и мрачного гения … — Лакония — область на Пелопоннесе в долине реки Эврот; на ее территории размещалось спартанское государство, которое иногда в обиходе называлось вторым именем Лаконии — Лакедемон.

Илоты — земледельческая часть населения в древней Спарте, бесправные государственные крепостные, прикрепленные к земле полноправных граждан — спартиатов; сословие илотов образовалось, по-видимому, из местных жителей, покоренных дорийцами, а затем пополнялось за счет населения других покоренных областей Древней Греции.

Спарта — город-государство на Пелопоннесе в Древней Греции; было известно своим суровым военным бытом, храбростью и высокой воинской подготовкой ее граждан; по своей культуре занимало в Древней Греции одно из последних мест.

… запечатленного в законах Ликурга. — Ликург — см. т. 28, примеч. к с. 421.

… когда во время Мессенских войн им понадобился поэт, они заняли у афинян Тиртея. — Мессения — область Древней Греции, занимавшая юго-западную часть полуострова Пелопоннес; ее плодородные земли были заселены с глубокой древности, и на них выросли крупные города (I) тыс. до н.э.). В результате Первой Мессенской войны (743 — 724 гг. до н.э.) она была покорена Спартой, а ее жители превращены в илотов. Их восстания в 685 — 668 и 464 — 455 гг. до н.э. (Вторая и Третья Мессенские войны) были подавлены. В сер. IV в. до н.э. после падения могущества Спарты Мессения получила независимость, а со II в. до н.э. после покорения Греции Римом вошла в состав его владений.

Тиртей (VII в. до н.э.) — древнегреческий поэт, живший сначала в Афинах, затем переселившийся в Спарту, автор элегий и маршевых песен — эмбатерий. Согласно преданию, во время одной из войн спартанцам предсказали, что они добьются успеха, если во главе их армии будет стоять военачальник, присланный из Афин. Афиняне, боявшиеся победы надменных спартанцев, прислали хромого Тиртея, который был школьным учителем. Но их коварство не повредило Спарте: песни Тиртея воодушевляли воинов и помогли им одержать победу.

… южные бризы доносили им благоухания Сибариса, а северный ветер — испарения Байев. — Сибарис — см. т. 28, примеч. к с. 421. Байи — см. т. 28, примеч. к с. 21.

… Среди полей роз, цветущих дважды в год, эти три грозных гранитных храма поднялись как протест против теплого климата… — Земли, окружавшие южноиталийские греческие колонии, отличались высоким плодородием, а их близость к побережью способствовала мореходству, что создавало благоприятные условия для превращения их в города-государства (полисы). Свидетельством могущества и процветания этих городов являются сохранившиеся в Пестуме величественные руины древнегреческих сооружений: базилики (сер. VI в. до н.э.), храма Посейдона (сер. V в. до н.э.) и храма богини земледелия и плодородия Деметры (кон. V в. до н.э.). Для описаний окрестностей Пестума в данном романе Дюма использовал описания своего путешествия в Южную Италию в 1835 г. в книге путевых заметок «Капитан Арена» (1841).

… О заговоре он проведал нечаянно, сидя у дверей, как некий точильщик узнал о заговоре Катилины … — Здесь намек на некую статую, находившуюся XVI в. в Риме, а ныне хранящуюся в одном из музеев Флоренции. Она изображает точильщика с ножом в руках перед точильным камнем. Однако мастеровой не занят своим делом и даже не смотрит на круг, а всматривается и вслушивается во что-то постороннее. Среди объяснений такой необычной для изваяния позы было предположение, что статуя изображает раба, выдавшего, по преданию, властям заговорщиков во главе с Катилиной (см. т. 28, примеч. к с. 317).

Однако Плутарх пишет, что Цицерон, будучи консулом, получил сведения о заговоре от любовницы одного из сообщников Катилины и от галльских послов, которых заговорщики хотели привлечь на свою сторону («Цицерон», 16, 18).

… заслуживает перед современниками и потомками звания «мудрец», не хуже, чем Фалес или Солон … — Фал ее (Талес) из Милета (640 — ок. 562/550 до н.э.) — древнегреческий философ, живший в Малой Азии, основоположник античной философии; согласно преданиям, был также путешественником, купцом, инженером, политическим деятелем и дипломатом; входил как первый в число т.н. «семи мудрецов» — самых выдающихся мыслителей древности.

Солон (640/635 — ок. 559 до н.э.) — государственный деятель Древних Афин; провел реформы, способствовавшие ликвидации пережитков родового строя, становлению государственности и рабовладельческой демократии; причислялся греками к составу «семи мудрецов».

… В свое время я уже рассказывал об этих несчастных лошадях-призраках, которые едва дышат, но летят как ветер. — См. «Корриколо» (гл. II, «Лошади-призраки»).

«Если сомневаешься — воздержись» — одно из изречений Заратуштры (между X и первой пол. VI в. до н.э.), основателя древнеиранской религии зороастризма; впоследствии стало крылатым выражением.

… избавиться от цепня можно, только оторвав ему голову … — Цепень — ленточный червь, паразитирующий в органах и тканях человека и животных.

.. вернулся с прогулки в Эболи или в Монтеллу. — Эболи (древн. Эбурум) — небольшой город в Южной Италии в провинции Салер-но, в 25 км к юго-востоку от ее центра.

Монтелла (Монтелла Сорбо) — населенный пункт в горах Пицентини, в 60 км северо-восточнее Салерно.

…в ее красоте было то новое, что отличало Галатею-женщину от Галатеи-статуи. — Согласно греческому мифу, богиня любви Афродита, вняв молениям кипрского царя, знаменитого скульптора Пигмалиона, который влюбился в созданную им статую, оживила ее. Девушка получила имя Галатеи и стала женой Пигмалиона.

… на улице Медина, между улицей Флорентийцев и переулком Сгидзитиемо. — Медина — старинная улица в центре Неаполя, неоднократно менявшая свое имя; начинается от Кастель Нуово и идет в северном направлении до улицы Монтеоливето; в XVII в. в начале улицы по повелению испанского вице-короля герцога Медина (см. т. 28, примеч. к с. 51) был сооружен прекрасный фонтан, получивший его имя, которым тогда же стала называться и вся улица.

Улица Флорентийцев отходит к западу от улицы Медина в конце ее; названа так потому, что проходила в районе, где в XIV в. обосновалась община живших в Неаполе выходцев из Флоренции.

… велела кучеру высадить ее у фонтана Медина, то есть в конце улицы Мола. — Улица Мола тянулась вдоль северного фасада Кастель Нуово и вела на Мол; на нее выходили улицы Медина и Порто.

… Вблизи улицы Порто кучер заявил, что карета дальше не пойдет … — Улица Порто («Портовая»; соврем, улица Агюстино Депретиса) расположена неподалеку от торгового порта и берега Неаполитанского залива; идет от Кастель Нуово в северо-восточном направлении; находится в непосредственной близости от берега залива и старого неаполитанского порта.

… на углу улицы Мола и спуска Сан Марко. — Спуск Сан Марко располагается неподалеку от Кастель Нуово, отходит к востоку от улицы Медина у ее начала; название получил по имени знатного неаполитанца маркиза Сан Марко Каванилья, который в XVIII в. купил и отреставрировал находившийся здесь старинный дворец XV в.

… между театром Сан Карло и театром Фондо находится стоянка наемных экипажей … — Театр Фондо (соврем, театр Меркаданте) — оперный театр в Неаполе, помещающийся на площади Кастелло; открылся в 1779 г. постановкой оперы Чимарозы «Мнимая неверность» («L'Infedelta fedele»).

… для любителей музыки, слушавших в ту пору шедевры Чимарозы и Паизиелло … — Паизиелло — см. т. 28, примеч. к с. 436.

… о ныне приезжающих послушать оперы Беллини, Россини и Верди. — Беллини, Винченцо (1801 — 1835) — итальянский композитор, автор 11 опер, самые известные из которых «Капулетти и Монтекки» (1830), «Сомнамбула» (1831), «Норма» (1832) и «Пуритане» (1835). Россини — см. примеч, к с. 225.

Верди, Джузеппе (1813-1901) — итальянский композитор, автор 26 опер, нескольких кантат, духовных сочинений, вокальных ансамблей, романсов и песен; мировую известность получили оперы, созданные в 50-е гг. XIX в. — «Риголетто» (1851), «Трубадур» (1852), «Травиата» (1853), а также «Аида», один из его последних шедевров (1870). Постановки многих сочинений Верди (как и Беллини) сопровождались патриотическими демонстрациями, направленными против австрийского господства в Италии.

… Неаполь воздвигнет тебе алтари, как Афины воздвигали их богине Минерве, покровительнице отечества. — О Минерве, покровительнице Афин, см. т. 28, примеч. к с. 261.

… Седьмое февраля! Страшная дата! — События здесь несколько смещены: заговор Беккеров был открыт 5 апреля, а статья о Луизе Сан Феличе была напечатана в «Мониторе» 13 апреля.

… В числе арестованных … два брата Йорио, магистрат и епископ … — Священник Йорио (см. т. 28, примеч. к с. 88) был братом председателя суда неаполитанского адмиралтейства.

… Никогда слова «dulcia linquimus arva» Вергилия не имели отклика более печального и более громкого. — «Dulcia linquimus arva» («Родные края покидаем») — слова пастуха Мелибея из сельской поэмы Вергилия «Буколики» (1, 3; пер. С.Шервинского). По мнению некоторых комментаторов, словами Мелибея автор оплакивает изгнание, к которому он сам был приговорен после битвы при Филиппах (см. примеч. к с. 426).

… одни в Монтелеоне, другие в Катандзаро или в Кротоне … — Мон-телеоне — небольшой город в Апулии.

Катандзаро — небольшой город в Калабрии неподалеку от ее южного побережья (залива Скуиллаче в Ионическом море); основан в X в. для защиты Южной Италии от нападений арабов. Кротоне — город и порт на Ионическом море, на восточном побережье Калабрии; стоит на месте греческой колонии Кротон, которая была основана в VIII в. до н.э. и служила крупным торговым и культурным центром.

… бедные поденщики, с трудом зарабатывающие десять гранов в день. — Гран — см. т. 28, примеч. к с. 189.

.. говорит писателъ-санфедист Доменико Саккинелли … — Саккинелли, Доменико — аббат, викарий (помощник, заместитель) Руф-фо; автор сочинения «Исторические мемуары о жизни кардинала Фабрицио Руффо» («Метопе storiche sulla vita del cardinal Fabrizio Ruffo»), вышедшего в свет в Неаполе в 1836 г.

… Праздность тяготила его по меньшей мере так же, как Ореста угнетала его невиновность … — В древнегреческой мифологии и античных трагедиях Орест — сын Агамемнона; по воле богов он отомстил за смерть предательски убитого отца, поразив убийцу — свою мать Клитемнестру.

Здесь Дюма передает слова Ореста (III, 1, 772) из трагедии Ж.Расина (см. т. 28, примеч. к с. 195) «Андромаха» (1667). Андромаха — вдова предводителя троянцев Гектора, образ верной тоскующей супруги; сюжет трагедии Расина (одна из многих на эту тему) — жизнь героини в плену после падения Трои.

… Через пять-шесть дней капуцин добрался до Пиццо. — Пиццо — городок в заливе Санта Эуфемия на западном побережье Калабрии.

… Они вступили в заговор с первым джеттаторе Неаполя… — Джеттаторе — колдун, насылающий порчу.

… он двинулся в Таранто … — Таранто (древн. Тарент) — город и порт в Южной Италии на берегу одноименного залива (область Апулия, провинция Лечче); основан греками в 707 г до н.э.; в III в. до н.э. был завоеван Римом; в XI в. подчинялся норманнам, а затем вошел во владения Неаполитанского королевства. … Правда, английский консул затребовал их … — Это был Перкин Магра, королевский агент и консул в Тунисе, один из корреспондентов Нельсона.

… Из Таранто они направились в Мезанъе … — Мезанье — город в Апулии, неподалеку от побережья Адриатического моря, в 50 км к северо-востоку от Таранто ив 12 км к юго-западу от порта Брин-дизи.

… В Мезанье они узнали, что город Ориа настроен демократически. — Ориа — город в Апулии, в 15 км юго-западнее Мезанье.

… Во Франкавилле пришлось обменяться с демократами несколькими ружейными выстрелами … — Франкавилла (Франкавилла Фонтана) — город в Апулии, в 20 км к западу от Мезанье.

… вошли в Остуни, где царила полнейшая анархия. — Остуни — город в Апулии, неподалеку от побережья Адриатического моря, в 25 км к северу от Франкавиллы.

… ужасны были все союзники Бурбонов во все времена от Фердинанда I до Франческо 11… — Фердинанд IVстал называться Фердинандом I в 1815 г. (см. т. 28, примеч. к с. 149).

Франческо II — см. т. 28, примеч. к с. 140.

… Таранто и Мартина пребывали в том же положении… — Мартина Франка — небольшой город в Апулии, неподалеку от берега Адриатического моря, в 30 км севернее Таранто.

… Аккуавива и Альтамура, напротив, были республиканскими до фанатизма. — Аккуавива (Аккуавива делле Фонти) — город в Апулии, неподалеку от побережья Адриатического моря. Альтамура — город в Апулии, в 25 км к юго-западу от Альтамуры.

… только там мы и можем уничтожить семиглавую гидру. — Намек на Лернейскую гидру, страшную многоголовую змею (согласно большинству греческих мифов, голов было девять), убитую Гераклом. Образ Лернейской гидры вошел в речевой оборот как символ чего-то ужасного.

… французы покинули Бари и продвигаются к Казамассиме. — Казамассима — город в Апулии, неподалеку от берега Адриатического моря, в 18 км к югу от Бари.

… сформировать воинскую колонну и направить ее в Потениу. — Потенца — город в Базиликате, административный центр одноименной провинции.

… богатого землевладельца Базиликаты по имени Никола Аддоне. — Аддоне, Никола — житель города Потенца, сын богатого землевладельца, сторонник республики; после взятия Потенцы роялистами участвовал в попытке восстановить там республиканские власти; вслед за победой реакции бежал во Францию.

… жил в Потенце и был близким другом епископа этого города монсинъора Серрао. — Серрао, Джованни Андреа (1731-1799) — епископ города Потенца; принадлежал к одной из самых влиятельных семей небольшого калабрийского города Филадельфия; входил в число священнослужителей, старавшихся связать республиканские идеи с евангельскими текстами и посланиями апостола Павла; его проповеди были враждебно встречены большинством жителей Потенцы; после того как он поддержал создание новых республиканских органов самоуправления, эта враждебность переросла в ненависть; он постоянно подвергался оскорблениям и угрозам и был вынужден в течение месяца скрываться в своем доме; однако спасти свою жизнь ему не удалось: он погиб во время резни, устроенной противниками Республики.

… то были потомки или — кто знает? — быть может, предшественники наших кондотьеров. — Кондотьер (ит. condottiere — «наемник») — в Италии XIV — XVI вв. предводитель наемного военного отряда; эти наемники были известны своими грабежами и жестокостью и за деньги готовы были перейти на сторону вчерашнего противника. В переносном смысле кондотьер — человек, готовый ради выгоды защищать любое дело.

В первой пол. XIX в. слово «кондотьер» приобрело еще один смысл. Оно стало означать человека, готового на любой риск, с авантюрной жилкой, и применялось к людям самых различных занятий, потеряв при этом первоначальный отрицательный характер.

… задумал вместе со своим братом Базилио Аддоне очистить город от шайки бандитов. — Аддоне, Базилио Джованни Паскуале (род. в 1772 г.) — после разгрома города роялистами и убийства епископа Серрао предпринял попытку восстановить в Потенце республиканское правление, однако в конце концов потерпел поражение и вместе с братом Никола бежал во Францию; вернулся в 1807 г. вслед за завоеванием страны Наполеоном; после 1815 г. участвовал в движении карбонариев.

… известный под кличкой Сорчетто … — Сорчетто (ит. Sorcelto) — «Мышонок».

… старуха, бесстрастная, как парка… — Согласно античной мифологии, парки (мойры) — неумолимые и суровые богини, определяющие судьбы людей.

… на другом — мундир полкового адъютанта. — Полковой адъютант — офицер, исполнявший в XIX в. в нескольких европейских армиях должность начальника штаба полка.

… Фейпу … возглавлял гражданскую комиссию, посланную в Неаполь, чтобы получить контрибуцию … — Фейпу, Гийом Шарль, шевалье де Мезонселль (1752 — 1817) — французский государственный деятель; в 1775 г. окончил Военную школу, до 1780 г. служил в армии; после неудачной попытки принять участие в Войне за независимость американских колоний Англии отказался от привлекавшей его военной карьеры и выбрал другой путь — изучение различных наук; в 1791 г. примкнул к якобинцам; с марта 1792 г. генеральный секретарь министерства внутренних дел; в 1795-1796 г. министр финансов; в последующий период занимал ряд важных должностей: представителя Французской республики в Пьемонте, гражданского комиссара в Генуе (в этом качестве участвовал в дипломатической подготовке Итальянской кампании Бонапарта), Милане и Неаполе; к недолгому сбою в карьере привел его конфликт с Шампионне; переворот 18 брюмера вернул его к активной государственной деятельности: он был назначен префектом одного из департаментов, а с 1808 г. был министром финансов Жозефа Бонапарта в Испании; по свидетельству современников, до конца своих дней имел репутацию честного человека

… Виктор Межан — был только что назначен Директорией на место Тьебо … — Межан, Жозеф (или Джузеппе; 1764 — 1831) — французский офицер итальянского происхождения, участник войн Республики и Империи; в 1799 г комендант замка Сант'Эльмо в Неаполе; после сдачи Неаполя был отдан под суд по обвинению со стороны Шампионне и нескольких других офицеров в позорной капитуляции крепости; однако ему удалось отделаться лишь отставкой из армии; через несколько лет вернулся на военную службу и после 1808 г. участвовал во французской интервенции в Испании, но там снова попал под суд и был окончательно уволен в отставку.

… свои эполеты полкового адъютанта он нашел однажды утром под подушкой одной из многочисленных любовниц Барраса … — Баррас — см. т. 28, примеч. к с. 96.

… не стал ни Цезарем, ни Кромвелем. — Кромвель, Оливер (1599 — 1658) — один из вождей Английской революции, лорд-генерал (главнокомандующий) с 1650 г., лорд-протектор (глава государства) с 1653 г.

… вышел … шумно и угрожающе, как Тартюф, уведомивший Оргона, что дом Оргона теперь принадлежит ему. — Имеется в виду сцена из комедии Мольера «Тартюф» (IV, 7). Святоша Тартюф, втершийся в семейство недалекого Оргона, выманил у хозяина документ о передаче дома в свое владение. Когда Оргон, возмущенный тем, что Тартюф волочится за его женой, выгнал святошу, тот, уходя, пригрозил, что лишит покровителя его имущества.

… вместе посетить авгиевы конюшни … — Авгиевы конюшни — согласно древнегреческой мифологии, не убиравшийся в течение многих лет скотный двор царя Элиды Авгия. Очистил его в один день Геракл: он направил через конюшню реку, воды которой унесли весь навоз. От этого мифа произошли крылатые выражения «авгиевы конюшни», «очистить авгиевы конюшни», означающие какое-нибудь запущенное дело и успешное его выполнение.

… обогнул «сапог», и, пока его преосвященство причаливал у его подъема, он высадился у каблука, то есть в Бриндизи. — Намек на очертания Апеннинского полуострова, в плане напоминающие сапог, что неоднократно шутливо обыгрывалось в литературе и карикатурах. Южная Италия составляет как раз низ этого сапога. Руффо высадился в Калабрии, то есть как бы на подъеме. Бриндизи (см. примеч. к с. 34) расположен на противоположной от Калабрии стороне Апеннинского полуострова — как бы у каблука.

… Верхняя Калабрия и вся Терра ди Отранто в огне. — Терра ди Отранто — район города Отранто на юге Апулии.

… Ваши Гоши, Марсо, Клеберы стали генералами сразу… — См. т. 28, примеч. кс. 14.

… вдоль всей линии боевых действий между Романьей и Неаполем и крепостями Чивителлы и Пескары. — Романья — см. т. 28, примеч. к с. 359. Чивителла, Пескара — см. т. 28, примеч. к с. 581.

… буду уничтожать этих страшных гарпий … — Гарпии — в древнегреческой мифологии крылатые чудовища, птицы с девичьими головами, носительницы зла и несчастий; в переносном смысле гарпия — злая женщина.

… какие доходы получали пятеро заседавших в Люксембургском дворце … — То есть члены французской Директории (см. т. 28, примеч. кс. 98).

… Директория, несколько членов которой занимали в армии высокие посты … — Точнее, речь идет о том, что некоторые члены Директории еще во времена Конвента были его представителями на театре военных действий. Это была обычная практика посылки комиссаров-депутатов на ответственные участки фронта и тыла. Такими представителями были, например: Баррас — в армии, подавлявшей восстание в Тулоне; Жан Батист Ребель (или Ревбель; 1747 — 1807), член Директории в 1795 — 1798 гг., — в начале 1793 г. комиссар при французских войсках, осажденных в западногерманском городе Майнце на Рейне; Мерлен (см. примеч к с. 320) — комиссар в армии, подавлявшей крестьянское восстание в Вандее на северо-западе Франции.

… Если бы я мог помешать вам брать даже одно денье … — Денье — французская старинная медная монета, 1/12 су.

… Только варвар … какой-нибудь Атилла или Гейзерих, может обесславить такую победу, как наша … — Аттила (ум. в 453 г.) — предводитель союза гуннских племен с 434 г.; в 40-х и 50-х гг. V в. совершил несколько опустошительных вторжений в Римскую империю. В 451 г. на равнине у города Шалон-сюр-Марн римская армия, состоявшая главным образом из галлов и других варварских племен, нанесла поражение гуннам, после чего Аттила отступил за Рейн. В истории это сражение обычно называется битвой на Каталаунских полях

Гейзерих (Гензерих, или Гейзарих) — король германского племени вандалов в V в.; возглавлял в 429 г. их переселение из Испании, куда они были оттеснены другими племенами, в Африку, где он завоевал римские владения на этом континенте; в 455 г. совершил опустошительный набег на Рим.

… Директория объявляет достоянием Франции имущество неаполитанской короны … — В Неаполитанском королевстве парижская Директория осуществляла ту же политику беззастенчивого грабежа, что и в других захваченных французами итальянских государствах; к концу 1796 г. в виде контрибуций и реквизиций была собрана огромная по тем временам сумма — 57,8 миллиона франков; французы вывозили из Италии не только деньги, но и картины старых мастеров, античные статуи и другие художественные и культурные сокровища; в Неаполитанском королевстве были ограблены многие особо почитавшиеся церкви.

… вклады, сделанные в пользу орденов Мальтийского и Константиновского… — Вклад — здесь пожертвование в форме денег, земли и т.п. Мальтийский орден — см. т. 28, примеч. к с. 20. Константиновский орден Святого Георгия — см. т. 28, примеч. к с. 340.

…. аллодиальные поместья … — Аллод — в раннем феодализме земельная собственность, находящаяся в полном распоряжении владельца и свободная от феодальных повинностей; была постепенно вытеснена другими формами землевладения и в развитом феодальном обществе в Европе сохранилась в ряде стран как пережиток.

… все — вплоть до античных ценностей, еще зарытых в песках Помпей и лаве Геркуланума. — Комиссаров Директории, несомненно, привлекали и сокровища Помпеи и Геркуланума (см. т. 28, примеч. к с. 82). Археологические раскопки в Помпеях начались в 1748 г. при короле Карле III, но работы велись медленно и без определенного плана; наиболее ценные находки и открытия были сделаны после возникновения единой Италии; к кон. XIX в. были раскопаны две пятых всего города; археологические исследования продолжаются и в наши дни. Раскопки Геркуланума начались в 1732 г. и продолжались до 30-х гг. XX в.; здесь были отрыты театр, форум, храмы, жилые здания, произведения искусства и целая библиотека греческих рукописей (1752).

… Вместо того чтобы, следуя завету Сен-Жюста, глубоко взрывать почву лемехом революционного плуга, он хотел пройтись по обществу бороной цивилизации. — Сен-Жюст, Луи Антуан де (1767 — 1794) — ближайший соратник Робеспьера; депутат Конвента; в 1793 — 1794 гг. член Комитета общественного спасения; сыграл большую роль в организации побед Франции в войне против первой коалиции контрреволюционных европейских государств; после переворота 9 термидора был казнен.

Здесь имеются в виду слова Сен-Жюста из его доклада в Конвенте 3 марта 1794 г. о порядке исполнения декрета против врагов революции: «Те, кто делают революцию наполовину, лишь роют себе могилу».

… Фурье желал заставить все человеческие способности, даже дурные, содействовать достижению единой социальной цели… — Фурье, Франсуа Мари Шарль (1772 — 1837) — французский утопический социалист, разработавший в своих трудах план организации нового, совершенного общества, основанного на принципах гармонии.

… мобильные колонны, организованные в Риме генералом Сент-Сюзанном … — Сент-Сюзанн, Жиль Жозеф Мартен Брюнето, граф де (1760 — ок. 1833) — офицер французской королевской армии, примкнувший к Революции; участник войн Республики; с 1794 г. бригадный генерал; с воцарением Наполеона получил сан графа и стал сенатором (1804), но ушел с действительной военной службы; во время «Ста дней» поддержал императора; в 1815 г. отказался от участия в суде над маршалом Неем, перешедшим к Наполеону, и примкнул к либеральной оппозиции Бурбонам.

… получил от Директории распоряжение явиться в Париж к военному министру. — Военным министром Французской республики до 21 февраля 1799 г. (с 23 июля 1797 г.) был генерал Шерер (см. примеч. к с. 318), а далее в течение нескольких месяцев (до 2 июля 1799 г.) бывший инженерный офицер, в ту пору бригадный генерал, Луи Антуан Детуф Миле де Мюро (1756-1825).

… вы один из мужей Плутарха. — См. т. 28, примеч. к с. 59. … Это был «Монитёр». — См. примеч. к с. 227.

… город, который превзойдет Афины своей неблагодарностью … — Здесь имеются в виду частые в истории Древних Афин преследования, изгнания и даже казни заслуженных граждан из-за политической и идейной вражды, в результате интриг, доносов и т.д. Такая судьба, например, постигла Фемистокла (см. примеч. к с. 34).

… В Болонье генерал Лемуан передал этому Сципиону, который, казалось, скорее поднялся на Капитолий, чтобы вознести благодарение богам, чем спустился на Форум, чтобы быть там обвиненным, письмо … — Лемуан, Луи (1754 — 1842) — с 1783 г. солдат французской королевской армии, присоединившийся к Революции, с 1796 г. генерал; в 1798 г. был направлен в Римскую армию, с успехом участвовал в боях с неаполитанской армией; в январе 1799 г. был отозван в Париж; после установления режима личной власти Бонапарта был уволен в отставку, но в 1813 г. в связи с угрозой Франции со стороны европейской коалиции вновь оказался на военной службе — был комендантом одной из крепостей; в 1814 г. вернулся к частной жизни.

Согласно Титу Ливию, Публий Корнелий Сципион (см т. 28, примеч. к с. 22) и его брат Луций Корнелий были обвинены в том, что они, ведя войну против сирийского царя Антиоха, получили от него взятку. Выступая в суде на Форуме, Сципион сказал: «Ныне годовщина того дня, когда я счастливо и благополучно в открытом бою сразился в Африке с Ганнибалом и карфагенянами. А потому справедливо было бы оставить на сегодня все тяжбы и ссоры. Я отсюда сейчас же иду на Капитолий поклониться Юпитеру Всеблагому Величайшему, Юноне, Минерве и прочим богам, охраняющим Капитолий …» (XXXVIII, 51). Сопровождаемый римским народом, великий полководец триумфально обошел все храмы Капитолия. Однако после этого он удалился в свое поместье, на суд больше не являлся и умер у себя в деревне.

… от имени главнокомандующего Итальянской армией Шерера объявили новый декрет Директории … — Шерер, Бартелеми Луи Жозеф (1747 — 1804) — французский генерал; начал военную службу за пределами Франции, на родину вернулся в 1791 г.; на протяжении 1794 г. командовал дивизиями различных армий; после заключения Базельского мира (1795) был назначен главнокомандующим Итальянской армией; его безынициативность вызвала недовольство Директории, и это место занял Наполеон Бонапарт; в 1797 — 1799 гг. был военным министром, а затем снова принял на себя командование французскими войсками в Италии; потерпел ряд поражений и был заменен генералом Моро.

… член Директории Мерлен, которому после падения ее власти пришлось начинать свою карьеру с низших чинов магистратуры при Бонапарте и стать генеральным прокурором при Наполеоне — Мерлен, Филипп Антуан, граф (1754-1838) — французский политический деятель, адвокат; член Учредительного собрания, затем Конвента (под именем Мерлен из Дуэ); до переворота 9 термидора одобрял политику якобинцев и участвовал в создании Революционного трибунала; крушение якобинской диктатуры резко изменило его позицию, и он перешел на сторону ее противников; в 1795 г. был назначен министром юстиции; с 8 октября 1797 г. по 16 мая 1799 г. — член Директории; в период власти Наполеона — прокурор кассационного суда; после реставрации Бурбонов, как и многие другие члены Конвента, голосовавшие за казнь короля, был изгнан из Франции.

… генерал Шерер … будет так жестоко побит австрийским генералом Краем и русским генералом Суворовым. — Край, Пауль, барон фон Крайова (1735 — 1804) — австрийский генерал, участник войн первой и второй европейских коалиций (1792-1797 и 1798-1802 гг.) против Французской республики; в 1799 г. под общим начальством А.В.Суворова (см. т. 28, примеч. к с. 375) действовал в Северной Италии против французов и одержал несколько частных побед над войсками Шерера; руководил блокадой и взятием крепости Ман-туя; в 1800 г. неудачно командовал австрийскими войсками на дунайском театре военных действий.

… Жубер, сердце, безгранично преданное Революции … — См. т. 28, примеч. к с. 95.

… Он послал его из Милана в Модену … — Модена — город в Северной Италии, к юго-востоку от Милана (см. т. 28, примеч. к с. 100); в сер. XVI — сер. XIX в. один из центров одноименного герцогства; в 1796 г. был занят французами и до 1814 г. входил в состав Цизальпинской республики, а затем — Итальянского королевства.

… из Милана в Турин, где его заключили в крепость. — Турин — город в Северо-Западной Италии; в 1720-1860 гг. (с перерывом) столица Сардинского королевства; в 1798 г. был занят французами; в 1799 г. ненадолго освобожден войсками Суворова; в 1800-1814 гг. находился под властью Франции.

… ветераны его армии, армии Самбры-и-Мёзы! — Армии Французской республики обычно назывались по театру, на которых они действовали (Альпийская, Итальянская), или по важному географическому объекту на этом театре (Рейнская). Армия Самбры-и-Мёзы — крупное объединение французских войск, названное по имени рек Самбры и Мёзы и действовавшее на Нижнем Рейне в кампаниях 1795 и 1796 гг. войны Франции с первой коалицией. Шампионне был одним из генералов этой армии. Самбра — судоходная река, приток реки Мёз; протекает в Северной Франции и Бельгии. Мёз (Маас) — река в Северной Франции, Бельгии и Нидерландах.

… вынудило генерала Моро, сменившего Шерера на посту главнокомандующего Итальянской армией, отправить Шампионне в Гренобль. — Моро — см. т. 28, примеч. к с. 197. Гренобль — город в Юго-Восточной Франции, вошел в ее состав в 1349 г.; столица провинции Дофине, а затем административный центр департамента Изер.

… Перед трибуной Совета пятисот Мари Жозеф Шенье вскричал … — Совет пятисот — нижняя палата Законодательного корпуса Французской республики в 1795-1799 гг.; согласно Конституции III года (1795-го), избирался двустепенными выборами по цензовой системе, в количестве 500 членов (отсюда его название) не моложе 30 лет; треть состава должна была каждый раз переизбираться; обладал законодательной инициативой; прекратил свое существование в 1799 г. после установления режима личной власти Бонапарта.

Шенье, Мари Жозеф (1764-1811) — французский драматург, поэт и публицист; сторонник Французской революции и Республики; участвовал в организации массовых революционных празднеств, написав для них несколько песен и гимнов; преданный сторонник Наполеона Бонапарта, которого он называл спасителем Франции.

… Вспомните слова прославленного историка: «Несправедливая власть может причинить зло честному человеку, но ей не дано его обесчестить». — Это слегка измененные слова Вольтера из его труда «Век Людовика XIV» («Le Siecle de Louis XIV», 1751), глава XI. Вольтер (настоящее имя — Франсуа Мари Аруэ; 1694-1778) — французский писатель, поэт, философ; выдающийся деятель эпохи Просвещения; сыграл большую роль в идейной подготовке Великой французской революции.

… наступил день 30 прериаля … — 28 прериаля VII года Республики по новому французскому календарю (16 июня 1799 г.) во Франции разыгрался конфликт между радикальным большинством Совета пятисот и исполнительной властью. Совет выступил с резкой критикой политики Директории, обвиняя ее в ухудшении финансового положения Республики и в военных поражениях. На случай обострения положения Совет даже принял закон, гарантирующий его неприкосновенность от покушений исполнительной власти. 30 прериаля (18 июня 1799 г.) Совет добился смены трех членов Директории.

Прериаль («месяц лугов») — один из месяцев французского республиканского календаря, соответствовал 20-21 мая — 18 — 19 июня.

… из состава Директории были изгнаны Трейяр, Ларевельер-Лепо и Мерлен; их места заняли Гойе, Роже Дюко и генерал Мулен. — Трейяр, Жан Батист (1742 — 1810) — французский политический деятель и дипломат; по профессии адвокат; депутат Конвента; голосовал за казнь Людовика XVI; присоединился к перевороту 9 термидора; в 1795 — 1797 гг. депутат Совета пятисот; затем был посланником в Неаполе; 15 мая 1798 г. был избран членом Директории, но впоследствии его выборы были признаны незаконными; помогал Бонапарту в совершении государственного переворота 18 брюмера; потом служил ему и был награжден графским титулом.

Ларевельер-Лепо, Луи Мари (1753 — 1824) — французский политический деятель, по профессии адвокат, республиканец; член Учредительного собрания и Конвента; голосовал за казнь короля, но одновременно выступал с резкой критикой политики якобинцев, что повлекло за собой объявление его вне закона и бегство его за пределы Франции; после крушения якобинской диктатуры снова стал членом Конвента, участвовал в выработке Конституции III года и был избран первым президентом Совета пятисот, который рекомендовал его в члены Директории Переворот 18 брюмера и создание Консульства положили конец его политической карьере. Гойе, Луи Жером (1746 — 1830) — французский политический деятель; по профессии юрист; был близок к якобинцам; член Законодательного собрания; член Директории с 17 июня 1799 г. Дюко, Роже (1754-1816) — граф; французский государственный деятель, адвокат; член Конвента, голосовал за казнь короля; в 1797 г. был избран председателем Совета старейшин (верхней законодательной палаты); 19 июня 1799 г. стал членом Директории, а после 18 брюмера — одним из трех консулов (наряду с Бонапартом и Сиейесом); во время Империи был вице-президентом Сената; после окончательной реставрации Бурбонов вынужден был покинуть Францию.

Мулен, Жан Франсуа Огюст (1752 — 1810) — французский генерал; пошел на военную службу в возрасте 16 лет; в последующие годы сменил несколько профессий; после начала Революции вступил в парижскую национальную гвардию; обратил на себя внимание командиров при подавлении восстания в Вандее и был назначен бригадным генералом; принимал участие в осаде Бреста, затем был переведен в Альпийскую армию; в 1795 г. нанес ряд поражений пьемонтским войскам; 20 июня 1799 г. стал членом Директории; после переворота 18 брюмера был уволен Бонапартом со службы, но снова вернулся в армию в 1804 г.; во время службы в Дунайской армии в 1809 г. болезнь заставила его уйти в отставку, и вскоре он умер.

… Камбасерес получил портфель министра юстиции … — Камбасе-рес, Жан Жак Режи де (1753 — 1824) — французский государственный деятель, юрист; депутат Конвента, близкий к жирондистам; в 1793 г. разрабатывал проект нового гражданского законодательства; министр юстиции с 20 июля 1799 г. по 24 декабря 1799 г.; в период правления Наполеона был одним из ближайших сотрудников императора и получил титул герцога Пармского; великий канцлер Империи; после возвращения Бурбонов был некоторое время в изгнании.

… Франсуа де Нёвшато — министра внутренних дел … — Франсуа де Нёвшато, Никола Луи (1750 — 1828) — французский государственный деятель, в 1791 — 1792 гг. депутат Законодательного собрания; дважды был министром внутренних дел: с 16 июля 1797 г. по 13 сентября 1798 г. и с 17 июня по 22 июня 1799 г. (именно об этом втором назначении здесь и идет речь), затем — послом в Вене; при Империи стал сенатором (1804) и графом; был также плодовитым писателем и членом Французской академии.

… Бернадот был назначен военным министром. — Бернадот (см. т. 28, примеч. к с. 95) был военным министром со 2 июля по 14 сентября 1799 г.

… исполнительная Директория декретом 17 числа сего месяца назначает Вас главнокомандующим Альпийской армией. — Назначение Шампионне, сменившего Жубера, который отбыл в Италию, датировано 17 мессидора (5 июля 1799 г.).

… Обнимаю Вас, потому что люблю. — Это письмо, датированное 20 мессидора VII года (8 июля 1799 г.), 22 мессидора (10 июля) было опубликовано в газете «Монитёр».

… Жубер … проиграл сражение при Нови и дал убить себя. — В сражении у города Нови в Северной Италии 15 августа 1799 г. русско-австрийские войска под командованием Суворова нанесли поражение французской армии. Жубер был убит шальной пулей в начале сражения, когда примчался в передовые порядки своих войск; командование армией принял Моро.

… Шампионне … проиграв сражение при Фоссано … тяжело заболел и умер … — Сражение у города Фоссано в Северо-Западной Италии произошло 4 ноября 1799 г.; войска Шампионне потерпели поражение от австрийской армии и вынуждены были отступить.

… последний вздох знаменитый генерал испустил в Антибе. — Антиб — город и порт на юге Франции, на берегу Средиземного моря.

… Его прах покоится в Квадратном форте. — Квадратный форт — укрепления антибской гавани, построенные в XVI в. по проекту знаменитого французского военного инженера маршала Вобана (см. т. 28, примеч. к с. 388).

… приехав в небольшую общину Борджа, встретил там депутацию от города Катандзаро … — Борджа — городок в 12 км к юго-западу от Катандзаро.

… Она состояла из председателя rota (суда) … — Rota — состав какого-нибудь суда. Например, Sacra Rota («Священная Рота») — высший церковный суд Ватикана, юрисдикции которого подлежат действия высших иерархов католической церкви и некоторые гражданские дела, в частности разводы. В данном случае имеется в виду местный судебный орган.

Нава, Алессандро — роялист, входил в депутацию, посланную городом Катандзаро к Руффо; после восстановления власти Бурбонов был назначен прокурором джунты, которая судила патриотов.

… всем там заправляет некий дон Франческо Де Джильо … — Де Джильо, Франческо — главарь отряда санфедистов, действовавшего в окрестностях Катандзаро; бандиты Джильо подвергали жестокому разграблению владения сторонников якобинцев из соседних деревень и Катандзаро, куда они вступили после падения городской республики. Лишь суровый приказ, направленный Де Джильо кардиналом Руффо, положил конец контрреволюционной анархии.

… дойдя до реки Короче, древнего Кротала … — Кораче (древн. Кротал) — небольшая река на западе Калабрии, впадающая в залив Скуиллаче Ионического моря.

… Эти развалины, виднеющиеся и доныне (автор настоящей книги их посетил, следуя тем же путем, что и кардинал Руффо), представляют собой остатки храма Цереры … — По-видимому, Дюма посетил это место летом 1860 г., когда после освобождения Сицилии он высадился в Калабрии и двинулся маршем на Неаполь. Церера — исконная италийская богиня производительных сил земли, произрастания и созревания злаков, повелительница загробного мира, а также покровительница материнства и браков; с III в. до н.э. сближалась с греческой богиней Деметрой; особо почиталась римским простонародьем, противопоставлявшим ее богам знати.

Грандиозные руины упомянутого здесь храма находятся в местечке Роччелетта в 15 км к югу от Катандзаро.

… в часе ходьбы от них находятся руины Амфиса … — Амфис (Амфисия, или Амфисум) — в древности населенный пункт на юге Италии; ныне не существует.

… где скончался Кассиодор, первый консул и министр Теодориха, короля готов. — Кассиодор, Флавий Марк Аврелий (ок. 490-575) — политический и культурный деятель рубежа древности и раннего средневековья; принадлежал к числу крупных италийских землевладельцев; уже в ранней молодости пользовался покровительством остготского короля Теодориха; в 507-511 гг. выполнял обязанности его личного секретаря (квестора), а в 514 г. стал консулом и в течение последующих тридцати лет продолжал занимать высокие государственные должности; удалился отдел после захвата Рима византийцами, когда осознал крушение планов создать могучее итало-готское государство, построенное по римскому образцу; поселился на юге Италии в одном из своих имений (он дал ему имя Виварий — «Питомник», «Заповедник»), вскоре превратившемся в монастырское убежище; все свое время и все свои силы вместе с учениками посвящал занятиям литературой и богословием; написал апологетическую «Историю готов», дошедшую до нас в сокращенном изложении, составил обширный сборник официальных документов остготских королей; сыграл большую роль в сохранении античного литературного наследия, организовав переписывание произведений древних авторов.

Остготы (острогоTM, грейтунги) — восточная ветвь германского племени готов; в кон. V в. вторглись в Италию, где образовали свое государство, разрушенное в сер. VI в. византийцами. Теодорих (ок. 454-526) — король остготов с 493 г., один из основателей их государства в Италии; стремился сохранить существовавшие там рабовладельческие отношения; опирался на знать своего племени и на местную римскую аристократию.

… там же он написал свой последний труд «Трактат о душе». — «Трактат о душе» («De anima») — латинское сочинение Кассиодора, посвященное защите философских учений Платона (см. т. 28, примеч. к с. 624) и Августина (см. т. 28, примеч. к с. 613); состоит из 12 глав, содержит также обширный молитвенник.

… с двумя пушками и одной гаубицей. — Гаубица — артиллерийское короткоствольное орудие для навесной стрельбы (под углом возвышения до 70 градусов); появилась в европейских армиях в XV в.

… экспедиция отправлялась под командованием подполковника Переса де Вера. — Перес де Вера, Натале — офицер королевского Бурбонского полка, участник похода Руффо, к которому присоединился сразу после высадки кардинала в Калабрии вместе с отрядом добровольцев; один из военных руководителей роялистов.

… В качестве парламентёра к ним присоединили капитана Дандано де Марчедуза. — Дандано де Марчедуза, Рафаэле — роялист, участник похода Руффо; офицер при Пересе де Вера, посланный им парламентёром в Кротоне, где он вступил в тайные переговоры с местными контрреволюционерами.

… Этот бандит, по прозвищу Панзанера, был известен более чем десятком убийств. — Панзанера, дон Алогао (настоящее имя — Анджело Паонесса) — южноитальянский бандит, в начале 1799 г. присоединившийся к армии Руффо; участвовал со своей бандой во взятии и разграблении Кротоне; после этой операции не последовал за войсками кардинала, а вернулся к разбойничьей жизни в окрестностях Катандзаро, которую вел ранее и продолжал вести, даже входя в отряд санфедистов.

… Эта двойная манна небесная в пустыне была весьма кстати … — Манна — некое крупитчатое сладковатое вещество, из которого пекли лепешки и которое Бог, согласно библейской легенде (Исход, 16), в течение сорока лет посылал с неба древним евреям для питания во время их скитаний в Синайской пустыне после ухода из египетского плена. Отсюда произошло выражение «манна небесная», означающее ценный и приятный дар.

… пройдя через Кутро, достиг окрестностей Кротоне … — Кутро — небольшой город в южной части Калабрии, неподалеку от побережья Ионического моря; расположен в 12 км юго-западнее Кротоне.

… это древний Кротон, соперник Сибариса. — Сибарис — см. т. 28, примеч. кс. 421.

… Он был столицей одной из республик Великой Греции в Бруттии. — Великая Греция — см. т. 28, примеч. к с. 37. Бруттий — см. примеч. к с. 217.

… Чистотой нравов, мудростью общественных установлений Кротон был обязан Пифагору: он основал там школу и сделал город врагом Сибариса. — Пифагор (см. т. 28, примеч. к с. 152) на 40-м году жизни поселился в Кротоне, где способствовал возникновению религиозно-мистических союзов (гетерий), включавших его учеников и последователей (пифагорейцев). Гетерии объединяли прошедших особые испытания представителей олигархических семей, убежденных сторонников и защитников аристократической формы правления.

В 510 г. до н.э. сибариты начали войну с Кротоном, закончившуюся их поражением; кротонцы полностью разрушили Сибарис и затопили его территорию водами реки Крафис, изменив ее течение.

… Кротон был родиной многих прославленных атлетов, и среди прочих знаменитого Милана … — Милон из Кротона (или Кротонский) — древнегреческий атлет, многократный победитель на Олимпийских и Пифийских играх.

… подобно Мартену из Нора и Матье изДрома, он прославил пусть не весь департамент, но свой родной город … — Мартен, Никола Фер-динан Мари Луи Жозеф (1790 — 1847) — французский политический деятель, орлеанист; министр общественных работ (1836 — 1839) и министр юстиции (1840). Большую известность ему принесли участие в качестве свидетеля обвинения в процессе 1834 г. против корсиканца Джузеппе Фиески (см. примеч. к с. 23) и руководство строительством во Франции железных дорог; во время революции 1848 — 1849 гг. был депутатом Учредительного собрания (под именем Мартен из Нора).

Нор — департамент на севере Франции, у границы с Бельгией; административный центр его — Лилль.

Матье, Филипп Антуан (1808 — 1865) — французский политический деятель, прославившийся также научной деятельностью и изданием «Метеорологического альманаха»; во время революции 1848 — 1849 гг. был депутатом Учредительного, а затем — Законодательного (1849-1851) собраний (под именем Матье из Дрома). Дром — департамент в Юго-Восточной Франции, в среднем течении реки Роны.

… Из Кротона … был знаменитый врач Демокед … — Демокед (или Демокид; ум. в 504 г. до н.э.) — знаменитый греческий врач, по слухам превосходивший искусством всех своих современников, философ и политический деятель; был родом из Кротона; зять атлета Милона; известность приобрел в Греции и Персии; вернувшись в Кротон, принял участие в политической борьбе в городе на стороне аристократической партии и был убит.

… живший при дворе Поликрата Самосского, того неправдоподобно счастливого тирана, кто в чреве рыб находил перстни, брошенные им в море … — Легенда о перстне Поликрата (VI в. до н.э.), тирана острова Самос у берегов Малой Азии, содержится в «Истории» Геродота (III, 40-43): счастье, сопутствовавшее Поликрату во всех его делах, вызвало тревогу его союзника, египетского царя Амасиса, посоветовавшего тирану расстаться с какой-нибудь дорогой для него вещью, чтобы умилостивить богов, столь ревнивых к человеческому счастью; Поликрат бросил в море свой любимый перстень, но через несколько дней перстень вернулся к нему — его нашли в чреве рыбы, подаренной Поликрату рыбаком, то есть жертва Поликрата не была принята, и это предвещало ему страшные испытания. И действительно, Орет, сатрап города Сарды, столицы Мидийского царства, обманным путем заманил Поликрата к себе, подверг жесточайшей пытке, а затем велел распять.

… в Кротоне родился и Алкмеон, ученик Аминты … — Алкмеон Кро-тонский (V в. до н.э.) — современник и ученик Пифагора, известный врач, вместе с Демокедом стоял во главе греческой медицинской школы; автор книги «О душе»; первым оперировал глаз и высказал предположение о существовании нервов.

… Кротон был опустошен Пирром … — Пирр (319 — 273 до н.э.) — царь Эпира (в Северной Греции) в 307-302 и 296-273 гг. до н.э.; видный полководец, противник Рима; после победы, с огромными потерями одержанной над римлянами в 279 г. до н.э., воскликнул: «Еще одна такая победа, и мы погибли».

Этот исторический эпизод породил крылатое выражение «Пиррова победа», означающее успех, достигнутый несоразмерно дорогой ценой.

… захвачен Ганнибалом и снова отвоеван римлянами… — Кротон был занят армией Ганнибала (см. т. 28, примеч. к с. 22) ок. 216 г. до н.э., во время Второй Пунической войны. Римляне заняли город после 212 г. до н.э., когда инициатива в войне перешла к ним.

«Небольшие подарки поддерживают дружбу» — известная французская пословица.

… сам святой Губерт, покровитель охотников… — Святой Губерт — епископ Льежский (ум. в 727 г.); считался покровителем охотников.

… не давала спать многим его подданным, в том числе настоятельнице монастыря урсулинок в Калътаниссетте … — Урсулинки — женский монашеский орден, основанный в первой пол. XVI в. в честь святой Урсулы и принявший устав святого Августина. Кальтаниссетта — см. примеч. к с. 194.

…на полпути между Палермо иДжирдженти. — То есть в центральной части Сицилии, так как город Палермо расположен на ее северном берегу, а Джирдженти — на южном.

Джирдженти (соврем. Агридженто; древн. Агригент, или Акра-гант) — город и порт в Сицилии, возникший как греческая колония в VI в. до н.э.; указанное название носил в XIX в.; административный центр провинции Агридженто.

… подобно тому, как Карл IXмолитвами подготовился к убийству гугенотов … — Речь идет о Варфоломеевской ночи (см. т. 28, примеч. к с. 607).

… В Виллафрати был назначен привал … — Виллафрати — населенный пункт в 35 км к югу от Палермо.

… Неаполитанские флаги реют на всех Понцианских островах. — Понцианские острова — небольшой архипелаг в Тирренском море к западу от Неаполя; назван по крупнейшему его острову — Понца.

… вырвал пуговицы с изображением колпака Свободы. — Имеется в виду фригийский колпак (см. т. 28, примеч. к с. 101).

… при штурме города Андрия вАбруцци было убито три тысячи французов. — Андрия — город в Южной Италии, в 12 км от адриатического побережья.

… вытирая пальцы батистовым носовым платком, как сделал это Гамлет, после того как дерзкая в руке череп Йорика. — Имеется в виду сцена на кладбище из трагедии Шекспира «Гамлет, принц Датский» (V, 1): заглавный герой предается размышлениям над черепом покойного королевского шута Йорика. У Шекспира платок не упоминается ни в тексте трагедии, ни в ремарках.

… дона Карло Гранозио из Джиффони … — Джиффони — селение в 12 км к северо-востоку от Салерно.

… служившего непосредственно под началом гнусного комиссара Фер-динандо Руджи. — Руджи, Фердинандо (1760 — 1799) — офицер неаполитанского военного флота, лейтенант, полномочный комиссар Партенопейской республики в Салерно.

… убит мною в местечке, называемом Пуджи, в районе Понтеканъя-но … — Селение Понтеканьяно Фаиано находится в 12 км восточнее Салерно.

.. Веселый товарищ — Трубридж перефразирует здесь слова из трагедии «Гамлет» (V, I): рассматривая череп Йорика, Гамлет говорит, что шут был «человек бесконечно остроумный, чудесный выдумщик» (пер. М.Лозинского). В оригинале трагедии. «A fellow of infinite jest, of most exellent fancy».

… последние аргументы королей, которые хотят остаться тиранами … — Намек на латинский девиз, который отливался на французских пушках с XVII в. по приказу Людовика XIV: «Ultima ratio regum» («Последний довод королей»).

… перед тем как овладеть Андрией, надо было занять Сан Севере. — Небольшой город Сан Северо (провинция Фоджа, область Апулия) лежит приблизительно в 100 км северо-западнее Андрии.

… В Чивитавеккья наши славные каторжники продолжают защищаться … — Чивитавеккья — см. т. 28, примеч. к с. 100.

… французы, объединившись с цизалъпинцами … — Имеется в виду армия Цизальпинской республики (см. т. 28, примеч. к с. 416).

… Один только святой император не двигается с места. — Ко времени написания письма активные действия против французских армий австрийские войска вели на Верхнем Рейне — в Германии, Швейцарии и Италии. «Святым» Руффо называет австрийского императора Франца (см. т. 28, примеч. к с. 162) потому, что официальный его титул был «император Священной Римской империи».

… оставил в Фодже Бруссье … — Бруссье — см. примеч. к с. 77.

… В Бовине … приказал расстрелять бунтовщиков … — Бовино — средневековый городок в Южной Италии (провинция Капитаната, область Апулия); лежит в 30 км к юго-западу от Фоджи.

… Генерал Форе, командовавший одним из двух отрядов … — Форе, Жан Мари (1752 — 1799) — французский генерал, участник войн Французской республики.

… подобно тем римлянкам, что пришли умолять Кориолана. — См. примеч. к с. 76.

… все жители Гаргано, гор Табурно и Корвино … — Гаргано — полуостров на восточном берегу Апеннинского полуострова, вдающийся в Адриатическое море; у его основания расположены Сан Северо и Фоджа. Табурно — см. т. 28, примеч. к с. 346.

… что касается штандартов, то это были просто покрывала с алтарей. — Штандарт — вид знамени в кавалерии некоторых европейских армий в XVI — XX вв.; отличался квадратной формой и небольшими размерами; имел приспособления для крепления к стремени и удержания его всадником.

… у сторонников Бурбонов остались только три важных укрепленных пункта — Андрия, Трани и Мольфетта. — Трани — небольшой портовый город в Апулии, в 12 км к северо-востоку от Андрии. на берегу Адриатического моря.

Мольфетта — портовый город на берегу Адриатического моря, в 12 км от Трани в юго-восточном направлении.

… широкие рвы, защищенные брустверами … — Бруствер — небольшая насыпь на верху окопа или траншеи для удобства стрельбы и наблюдения, защиты от пуль, снарядов и т.д.; в XVII — XIX вв. широко применялась в полевой и долговременной фортификации.

… двери блиндированы. — Блиндирование (от фр. blinder — «защищать от выстрелов») — в XVIII — XIX вв. присыпка к укрепленному объекту толстого слоя земли.

… в Андрию прибыл из Битонто полк … — Битонто — небольшой город в Апулии, в 35 км восточнее Андрии

… Подобно Бруту, осуждающему своих сыновей, Карафа подал голос за полное уничтожение города … — Луций Юний Брут (см. т. 28, примеч. к с. 98) осудил на смерть своих сыновей, перешедших на сторону Тарквиния.

Корсары (от ит. corsaro — «пират») — морские разбойники; с XVI в. корсарами назывались моряки судов-корсаров (или каперов), которые их владельцы снаряжали с разрешения правительства для ведения крейсерской войны против морской торговли противника.

…со стороны Бишелье заговорили пушки. — Бишелье — город и порт в Южной Италии на Адриатическом море в провинции Бари, в 6 км восточнее Трани.

… рассказал генерал Эксельманс … — Эксельманс, Реми Жозеф Изи-дор (1775 — 1852) — французский военачальник, начал службу волонтёром в 1791 г.; отличился во время Неаполитанской кампании 1799 г.; затем участник наполеоновских войн, получил чин генерала и титул графа; во время «Ста дней» примкнул к императору, за что в 1816 г. был изгнан из Франции; при Июльской монархии член Палаты пэров; в 1851 г. получил чин маршала.

… обнаженный, как Ромул Давида … — Ромул — легендарный сын бога войны Марса, основатель и первый царь Рима (753 — 716 до н.э.); устроитель римского государства; согласно преданиям, во время солнечного затмения был живым унесен вихрем на небо, а по другой версии — убит знатью.

Давид, Жак Луи (1748 — 1825) — знаменитый французский художник; в годы Революции депутат Конвента, близкий к Робеспьеру; создал ряд картин большого общественного звучания; инициатор создания музея Лувра; в годы Империи — придворный живописец Наполеона.

Здесь речь идет о картине Давида «Сабинянки» (1799) на сюжет из легендарной истории Древнего Рима. Римляне, не имевшие при основании города жен, похитили девушек соседнего города Сабина. Когда же сабиняне пошли на похитителей войной, сабинянки примирили их со своими мужьями. На картине Давида изображен момент, когда женщины бросаются между воинами, готовыми вступить в бой. На переднем плане картины виден обнаженный, прикрытый только шлемом и щитом Ромул, собирающийся поразить копьем также обнаженного (согласно художественной традиции того времени) предводителя сабинян. Между ними — девушка, разводящая противников раскинутыми руками. Современниками эта картина воспринималась как призыв к прекращению революционной борьбы и войн Республики.

… Сражались сначала в воздухе, как призраки, которых Вергилий видел возвещавшими смерть Цезаря … — В книге первой своей сельской поэмы «Георгики» Вергилий перечисляет много чудесных явлений, свершившихся во время убийства Цезаря; среди них «привиденья со странной бледностью были // Видны во мраке ночном» (477 — 478; пер. С.Шервинского).

… Этторе Карафа, как второй Бренн, бросил на весы свое решение … — Бренн — имя или, вернее, титул вождя галлов, группы племен, живших в древности на территории современных Франции, Швейцарии и Северной Италии и совершивших в нач. IV в. до н.э. нашествие на Рим.

Галлы тогда наложили на Город контрибуцию в тысячу фунтов золота. Когда же римляне отказались взвешивать золото неверными гирями врага, предводитель галлов со словами «Горе побежденным!» («Vae victis!») бросил на весы свой меч. Это выражение стало крылатым.

… военный гений Дюмурье важнее несгибаемой честности Роланда. — Дюмурье — см. примеч. к с. 222.

Роланд — доблестный рыцарь, герой «Песни о Роланде», французского эпоса раннего средневековья; погиб в битве с маврами (то есть с завоевавшими Испанию арабами) в Ронсевальском ущелье в Пиренеях. Образ заглавного героя в эпосе — воплощение французского патриотизма.

Реальный Роланд, прототип героя эпоса, племянник императора Карла Великого, погиб в 778 г. в бою с воинами испанской народности басков. Образ Роланда был использован в своих произведениях итальянскими поэтами эпохи Возрождения.

… советовал ему не затевать сражений, удовлетвориться охраной проходов через ущелья Базиликаты, подобно тому, как Леонид охранял Фермопилы … — Через ущелья гористой Базиликаты (см. т. 28, примеч. к с. 136) ведут пути из Калабрии в Неаполь. О Леониде и Фермопилах см. т. 28, примеч. к с. 423.

… они подошли к селению Кастеллуччо … — Два селения Кастеллуч-чо — Верхнее и Нижнее — находятся приблизительно в 40 км к северо-западу от Кастровиллари.

… ущелья, соединяющие Козениу с Кастровиллари … — Кастровиллари — небольшой город в северной части Калабрии, неподалеку от границы с Базиликатой, к северу от Козенцы (см. примеч. к с. 206).

… судебный пристав Шьярпа. — Шьярпа — прозвище Курчио Джер-рардо, главы контрреволюционеров области Салерно; до революции был одним из младших офицеров, состоявших при салернском суде; в начале республиканского правления хотел перейти на службу в жандармерию, но получил отказ, что послужило причиной его перехода на сторону Бурбонов; 14 апреля 1799 г. в Кастеллуччо разгромил отряд Скипани, заставил его повернуть к Неаполю и забыть о намерении остановить наступление Руффо; прославился жестокими расправами с республиканцами и дерзкими грабежами; после восстановления королевской власти получил за особые заслуги титул барона; пользовался поддержкой и Жозефа Бонапарта, который присвоил ему чин подполковника и поставил во главе отряда, состоявшего из его соратников — салернских разбойников.

… Скипани был неким калабрипским Анрио … — Анрио, Франсуа (1761-1794) — мелкий служащий, ставший командующим национальной гвардией Парижа в 1793-1794 гг.; якобинец, сторонник Робеспьера; казнен вместе с ним после переворота 9 термидора.

… эти фурии метались по полю сражения, подобно колдуньям Лука-на … — Фурии (эринии, или эвмениды) — богини мщения в античной мифологии, преследовавшие преступника душевными муками и угрызениями совести. В переносном смысле фурия — злая, несносная женщина.

Лукан, Марк Анней (39 — 65) — римский поэт, автор неоконченной исторической поэмы «Фарсалия, или О гражданской войне», посвященной войне 49 — 47 гг. до н.э. между Цезарем и Помпеем. Здесь упоминается эпизод поэмы: сын Помпея Секст (см. примеч. к с. 87) советует фессалийской колдунье Эрихто колдовскими чарами вызвать душу недавно убитого солдата и вопросить ее о будущем (VI, 415-830).

.. прибыли в Кариати, где его преосвященство был принят епископом. — Кариати — небольшой город на восточном побережье Калабрии в заливе Таранто.

Епископом этого города тогда был монсиньор Феличе Антонио ди Алессандриа.

… Панедиграно, приговоренный пожизненно к каторжным работам … — Панедиграно («Пшеничный хлеб») — кличка калабрийца Никола Гуальтиери; по приказу Руффо он сформировал отряд из приговоренных к различным наказаниям преступников, освобожденных из многих тюрем королевства; они были высажены на калабрийском берегу английскими моряками и, наводя ужас на местное население, двинулись к Неаполю; имел репутацию человека крайне жестокого и немилосердного; учиненные им после падения Республики зверские убийства и грабежи вызвали в Неаполе всеобщий протест и привели к его аресту, санкционированному королем.

… лорд Стюарт, приехав вступить во владение городом Мессиной .. — Стюарт, Чарлз (1753 — 1801) — английский генерал; по его приказу английские войска числом в 3 000 солдат и офицеров, находившиеся на острове Менорка, были направлены в 1799 г. в Сицилию для оказания помощи кардиналу Руффо.

… переложил вину на коменданта гарнизона Данеро … — Данеро — см. примеч. к с. 206.

.. император порвал наконец с французами. — Кампоформийский договор 1797 г. между Францией и Австрией не разрешил противоречий между этими государствами, а означал только передышку в войне, фактически продолжавшейся. В 1798 г. французы провели ряд территориальных захватов в Италии, Швейцарии (часть ее заняли австрийские войска), Германии и Голландии; началась экспедиция Бонапарта в Египет. Все это ускоряло формирование второй антифранцузской коалиции. В марте 1799 г. начались военные действия в Германии. В апреле 1799 г. Австрия потребовала прекратить работу конгресса в Раштадте, собравшегося для решения территориальных вопросов в Германской империи, и разорвала отношения с Францией.

Директория объявила войну Австрии и великому герцогству Тосканскому 12 марта 1799 г.

… есть твердая надежда, что король Прусский присоединится к коалиции … — Эта надежда не оправдалась. Прусский король Фридрих Вильгельм III (1770 — 1840); правил с 1797 г.) продолжал вероломную политику по отношению к своим бывшим союзникам, которую его страна проводила с 1795 г., заключив сепаратный мир с Францией. В 1799 г. Пруссия осталась нейтральной и не вступила во вторую коалицию, предоставив воевать своим соперникам в Германии и Восточной Европе — Австрии и России.

… если сравнить этот поход кардинала Руффо с походом, предпринятым Гарибальди шестьдесят лет спустя … — См. примеч. к с. 245.

… У второго — такие помощники, как Тюкери, Дефлотт, Тюрр, Бик-сио, Телеки, Сиртори, Козенц … — Тюкери, Людвиг (1828-1860) — венгерский патриот, участник революции 1848 — 1849 гг. в Венгрии; после ее поражения был вынужден эмигрировать и поступить на службу в армию турецкого султана; принимал участие в Крымской войне; в 1859 г. в Италии вступил в Венгерский легион, действовавший на стороне Гарибальди, участвовал в организованной им и его сподвижниками экспедиции «Тысячи» для поддержки народного восстания, вспыхнувшего в Сицилии в начале весны 1860 г.; был убит в Палермо. Гарибальди, чтя память своего сподвижника, назвал его именем один из фрегатов неаполитанского флота.

Дефлотт, Поль (1817 — 1860) — французский морской офицер, демократ и социалист, участник революции 1848-1849 гг. во Франции, депутат Законодательного собрания (1850 — 1851) от Парижа; в чине полковника участвовал в экспедиции Гарибальди в Южную Италию; был убит при высадке в Калабрии.

Тюрр, Иштван (1825-1908) — венгерский офицер, участник революции 1848-1849 гг. в Италии и в Германии; сражался в Крымской войне на стороне союзных войск против России; в 1860 г. участвовал в походе Гарибальди в Южную Италию; с 1861 г. генерал итальянской армии.

Биксио, Джироламо (Нино, 1821-1873) — итальянский демократ; участвовал в военных действиях революции 1848 — 1849 гг. в Италии; в 1860 г. принимал участие в походе Гарибальди в Южную Италию; с 1862 г. генерал итальянской армии; в 1870 г. командовал отрядом гарибальдийцев, занявших Рим. Телеки — по-видимому, граф Шандор (Александр) Телеки (1820 — 1892), венгерский офицер, участник революции 1848-1849 гг. в Венгрии, после ее поражения эмигрировал; в составе Венгерского легиона участвовал в походе «Тысячи» Гарибальди, получил чин генерала итальянской армии; в 1867 г. вернулся по амнистии на родину.

Сиртори, Джузеппе (1813 — 1874) — итальянский патриот, генерал, участник многолетней борьбы за создание единой независимой Италии; был одним из активных организаторов похода «Тысячи»; после роспуска волонтёров Гарибальди вступил в ряды итальянской королевской армии; много раз был членом Палаты депутатов Итальянского королевства.

Козенц, Энрико (1812 — 1898) — итальянский революционер, капитан артиллерии неаполитанской армии; участник революции 1848 — ] 849 гг. в Италии; в 1860 г. командир одной из гарибальдийских частей во время похода в Южную Италию; после взятия Неаполя — военный министр; с 1861 г. — генерал итальянской армии, командовал дивизией, в 1881 — 1893 гг. — начальник генерального штаба; был депутатом и сенатором Итальянского королевства.

… Брут умирает, говоря: «Добродетель, ты всего лишь слово!» — Потерпев поражение в войне против сторонников Цезаря, Брут (см. т. 28, примеч. к с. 98) покончил жизнь самоубийством. Согласно преданию, перед смертью он процитировал стихи из трагедии Ев-рипида «Медея»: «О добродетель! Ты всего лишь пустое имя, презренная рабыня судьбы!» Эти слова содержатся во французском переводе трагедии, но отсутствуют в известном (и, видимо, единственном) русском переводе И.Анненского.

Еврипид (ок. 480/484-406 до н.э.) — древнегреческий поэт, автор трагедий на мифологические сюжеты.

Медея — в древнегреческой мифологии и античных трагедиях злая волшебница, совершившая при помощи колдовства множество преступлений.

… Папа Григорий VII велит высечь на своей гробнице: «Я любил справедливость и ненавидел неправедность. Вот почему я умираю в изгнании». — Эти слова, согласно преданию, произнесенные Григорием VII (см. т. 28, примеч. к с. 608) в час его кончины, отсутствуют, однако, на его могиле в соборе святого Матвея в Салерно.

… Костюшко, падая, шепчет: «Finis Poloniae!» — Костюшко, Тадеуш (1746-1817) — польский дворянин, убежденный республиканец; участник Войны за независимость североамериканских колоний Англии; один из вождей польского национального восстания 1792 — 1794 гг., которое значительно затруднило действия Австрии, Пруссии и России против революционной Франции; в октябре 1794 г. был взят в плен русскими и ненадолго заключен в Петропавловскую крепость; после освобождения жил в США, Франции и Швейцарии.

Цитированные в романе слова Костюшко произнес 10 октября 1794 г. в сражении под Мацеёвицами, в котором его отряд был разбит русскими войсками, а сам он ранен и взят в плен.

… о третьей реставрации не могло быть и речи … — Имеются в виду два восстановления Бурбонов на неаполитанском троне: после разгрома революции 1799 г. и после изгнания наполеоновского ставленника Мюрата в 1815 г.

… лес Риторто Гранде возле Тарсиа … — Тарсиа — населенный пункт в Апулии, к югу от Кастровиллари, на берегу реки Крати.

… остальных приговорили к пожизненному заключению в подземельях Мареттимо. — Остров Мареттимо — второй по размерам среди Эгадских островов; лежит западнее острова Фавиньяна (см. примеч. к с. 684).

… остановилась во владениях герцога де Кассано … — Владения герцогов Кассано находились на северо-востоке Калабрии.

… больше двух ладоней в высоту… — Ладонь — старинная мера длины: 7,4 см.

… растянувшись на огромное пространство, она походила на авангард Ксеркса. — Возглавляя в 480 г. до н.э. вторжение в Грецию, Ксеркс (т. 28, примеч. к с. 472) собрал огромную армию до 150 тысяч человек пехоты и несколько десятков тысяч кавалерии. По сообщениям античных писателей, его армия достигала 800 тысяч человек. В действительности армии Востока даже в новое время в значительной степени представляли собой кочевые конгломераты, включавшие в себя семьи воинов, стада, рабов, лагерную прислугу и т.д. Все это занимало большое пространство, и такие армии, естественно, казались европейцам, чрезвычайно преувеличивавшим их численность, огромными.

… На биваке останавливались обычно подле какого-нибудь из прекрасных источников, столь часто встречающихся в Калабрии; один из них, Бандузия, был воспет Горацием. — Гораций (см. т. 28, примеч. к с. 138) родился в Базиликате (провинция Лукания) близ города Ванузии (соврем. Веноза), то есть в районе описываемых Дюма военных действий. Недалеко оттуда находился источник, хранительницей которого была нимфа Бандузия. Получив в 31 г. до н.э. от своего покровителя Мецената (т. 28, примеч. к с. 51) имение в Лации, северо-восточнее Рима, Гораций в память о родных местах назвал местный источник именем Бандузии. Бандузийскому ключу посвящено одно из самых известных стихотворений Горация:

Ключ, звенящий хрусталь, мой Бандузийский ключ … («Оды», III, 13, 1; пер. Н.Шатерникова.)

… обычно они называют себя Zampognari и приходят в Неаполь для участия в девятидневных празднествах Immacolata и Natale. — Zampognari («волынщики», от ит. zampogna — «волынка») — абруц-цские пастухи, приходившие на праздничные дни играть в города, особенно во время церковного праздника Непорочного зачатия Пресвятой Девы, который католики отмечают в течение восьми дней, начиная с 8 декабря. 25 декабря по католическому календарю следует праздник Рождества Христова.

… достигли Матеры, главного города Базиликаты … — Матера — город в области Базиликата (см. т. 28, примеч. к с. 136), центром которой является Потенца.

… сопровождаемый кулевриной тридцать третьего калибра … — Под калибром здесь понимается отношение длины ствола артиллерийского ствола к диаметру его канала.

Кулеврина — длинноствольная пушка (с калибром от 18 до 50), применявшаяся в европейских армиях и на флотах в XV — XVII вв.

Мортира — короткоствольное орудие (с минимальным калибром), преимущественно осадной артиллерии, для навесной стрельбы по закрытым целям.

Зарядный картуз — мешок из плотной ткани, в который для удобства и быстроты стрельбы заранее отмеривался порох артиллерийского заряда (применялся с XVII в.).

… гордившемся своим грузом, так же как лафонтеновский знаменитый «Осел, везущий мощи». — «Герой» басни Лафонтена «Осел, везущий мощи» заважничал, получая наравне со своей ношей воскурения фимиамом и поющиеся в ее честь церковные гимны. Лафонтен, Жан де (1621 — 1695) — французский поэт, автор басен и шуточных фривольных сказок.

… при высадке войск, которую производил в Барлетте. — Барлетта — небольшой портовый город в Апулии, на побережье Адриатического моря, в 10 км западнее Трани.

… Название его… происходит от его высоких стен. — Название Альтамура (см. примеч. к с. 290) образовано от лат. altus — «высокий» и mums — «стена».

… правительство отправило туда два кавалерийских эскадрона под командованием генерала Мастранджело из Монтальбано … — Мастранджело, Феличе (1773 — 1799) — неаполитанский генерал, сторонник революции; был послан в Альтамуру для организации обороны. Монтальбано (Монтальбано Ионико) — небольшой город на юге Италии, недалеко от залива Таранто Ионического моря, известный с римских времен; родина генерал Мастранджело.

… послав ему в помощники как комиссара Республики священника по имени Никола Паломбо из Авильяно … — Паломбо, Никола (1746 — 1799) — священник родом из Авильяно; по поручению временного правительства Республики выполнял обязанности его уполномоченного представителя; казнен в Неаполе 14 октября 1799 года. Авильяно — город в Базиликате, в провинции Потенца.

… стреляет из ружья в лаццарони на Пиньясекка … — Площадь Пиньясекка («Сухой шишки») и одноименная улица находятся восточнее улицы Толедо и несколько южнее Меркателло.

… обвиняя в лихоимстве одного из своих коллег — Массимо Ротондо. — Ротондо, Просдочимо (1757-1799) — неаполитанский адвокат, участник патриотического движения; вынужденный в 1798 г. покинуть столицу, он вернулся туда в начале следующего года и был назначен одним из членов временного правительства; в марте возглавил комитет по делам финансов; беспощадная борьба, развернувшаяся в Неаполе между различными политическими течениями, привела к его устранению; 23 марта делегация, выступавшая от имени 800 граждан, обвинила его и еще нескольких деятелей в растрате казенных средств и потребовала от правительства их отставки.

… они захватили двух военных инженеров — Винчи и Оливьери … — Винчи, Джузеппе (ум. в 1799 г.) — инженер в армии роялистов; был взят республиканцами в плен в Альтамуре и через три дня расстрелян.

Оливьери, Джузеппе (ум. в 1799 г.) — инженер в армии Руффо; был взят в плен вместе с Винчи и расстрелян.

… получил от кардинала приказ немедленно перебросить всю свою кавалерию на территорию Латерцы… — Латерца — город в Базили-кате, к востоку от Матеры.

… передал командование людьми своему лейтенанту Винченцо Ду-ранте … — Дуранте, Винченцо — лейтенант в армии Руффо, адъютант Де Чезари; написал сочинение о действиях его отряда в 1799 г.

… отец магистр Ломастро, бывший провинциал доминиканцев … — Магистр — высокое звание в иерархии католических монашеских орденов; один из руководителей ордена.

Провинциал — в католических монашеских орденах глава монастырей и других орденских учреждений, расположенных в определенном округе — провинции. Доминиканцы — см. примеч. к с. 134.

… в поисках сравнений им следует обратиться к временам Сагунта и Карфагена. — Сагунт — древний город неподалеку от средиземноморского побережья Испании на месте современного Сагунто близ Валенсии, крупный торговый порт; в 219 г. до н.э. был взят и разрушен карфагенянами, что привело к войне Карфагена (см. т. 28, примеч. к с. 50) с Римом; в 219 г. до н.э. завоеван римлянами и стал одним из их опорных пунктов на Пиренейском полуострове. Мария Клементина — см. т. 28, примеч. к с. 20. Леопольда Бурбон — см. т. 28, примеч. к с. 412. Мария Кристина — см. т. 28, примеч. к с 634; впоследствии жена герцога Карла Феликса Женевского (1765 — 1830) из Савойской династии, короля Пьемонта с 1821 г.

Мария Амелия — см. т. 28, примеч. к с. 139. Мария Антония — см. т. 28, примеч. к с. 634.

… крест со священным девизом лабарума императора Константина … — См. примеч. к с. 214.

… эти важные события совершались в Терра ди Бари … — Терра ди Бари — область города Бари (см. т. 28, примеч. к с. 143).

… Суворов, еще воодушевленный своими победами над турками … — Имеются в виду победы Суворова (см. т. 28, примеч. к с. 375) в период Русско-турецкой войны 1787 — 1791 гг.

… пересек Германию и, пройдя ущельями гор Тироля, вошел в Верону, принял командование над объединенными армиями …и овладел Бре-шией. — А.В.Суворов принял командование русско-австрийскими войсками 15 апреля 1799 г.

Верона — сильная крепость в Северной Италии, одна из вершин т.н. Итальянского четырехугольника (вместе с Пескьерой, Мантуей и Леньяго), важнейшей стратегической позиции в этом регионе; была занята австрийской армией еще до начала военных действий — 27 марта 1799 г.

Брешия — главный город одноименной провинции в Ломбардии (Северная Италия); в апреле 1799 г. находилась на пути наступления армии Суворова; 20 апреля была взята австрийским авангардом генерала Края (см. примеч. к с. 320).

… Французские войска … были разбиты при Штоккахе в Германии и при Маньяно в Италии. — Штокках — город в Южной Германии, около которого французские войска 25 марта 1799 г. потерпели серьезное поражение от австрийцев; результатом этой битвы был срыв общего наступления французской армии и ее отход за Рейн. Маньяно — деревня неподалеку от Вероны; здесь французские войска 5 апреля 1799 г. потерпели поражение от австрийцев. … Макдональд … занял пост Шампионне. — Приказ об отзыве Шам-пионне в Париж и о замещении его Макдональдом был датирован 13 февраля 1799 г.

Чиленто — провинция на юге Кампании.

… протягивая через Ионическое море руку русским и туркам и через Тирренское — англичанам. — Ионическое море, часть Средиземного, расположено между южным побережьем Италии и западным берегом Греции; в начале 1799 г. там находилась соединенная русско-турецкая эскадра, оперирующая против французских войск у Ионических островов.

В Тирренском море, прилегающем к западному берегу Италии, находилась эскадра Нельсона, содействовавшая армии Руффо и охранявшая Сицилию.

… уступить Неаполю гражданина Абриаля … — Абриаль, Андре Жозеф (1756-1828) — французский политический деятель, по профессии адвокат, участник Французской революции; комиссар Республики при кассационном суде; в 1799 г. был послан в Парте -нопейскую республику для организации гражданского управления; затем был министром юстиции (1799 — 1802) и служил Наполеону.

… о том, что случилось в Кастелламмаре, узнали крестьяне Леттере и Граньяно … — Леттере — селение в Кампании, в 4 км к востоку от Кастелламмаре (см. примеч. к с. 133). Граньяно — деревня в 3 км восточнее Кастелламмаре.

… жители окрестных гор, недалеко ушедшие от пастухов времен древних самнитов … — См. т. 28, примеч. к с. 238.

… если вы неаполитанец, то я ирландец … — Макдональд принадлежал к семье выходцев из Шотландии, а не Ирландии.

… если бы оказался в Дублине… — Дублин — столица и главный порт Ирландии; расположен на ее восточном побережье; известен с 111 в.; в сер. XII в. был захвачен англичанами и стал центром английской колониальной администрации; в XVIII в. — центр ирландского национально-освободительного движения.

… я придерживаюсь мнения Сен-Жюста, который сказал: «Тот, кто не роет глубоко, роет себе могилу». — См. примеч. к с. 315.

… В «Памятных записках для изучения истории последних революций в Неаполе» говорится так … — Речь идет о книге Нардини (см. примеч. кс. 21).

…в Неаполе возобновились безумства 1792 — 1793 годов… — Так Дюма называет события времен Великой французской революции.

… подобно древнему Скамандру, брал слово, чтобы стать на сторону народа … — В древнегреческой мифологии и «Илиаде» Скамандр (другое его имя — Ксанф) — бог одноименной реки, протекающей под Троей; родственник троянских царей, который в их войне с греками помогает троянцам.

Здесь имеется в виду эпизод из «Илиады»: Скамандр, русло которого было заполнено трупами троянцев, обращается ч их убийце Ахиллесу с просьбой выгнать из речного потока оставшихся в живых и истреблять их на равнине (XXI, 209 — 221). Получив отказ, Скамандр бросил на Ахиллеса свои волны и чуть не утопил его, но был укрощен огнем, посланным на него сторонником греков богом-кузнецом Гефестом (рим. Вулканом).

… «Восстань, Лазарь, и изыди из гроба твоего». — Имеется в виду евангельский эпизод воскрешения Христом его знакомого Лазаря. Иисус велел отвалить камни, которыми была завалена могильная пещера, и воззвал к покойнику (в православной традиции: «Лазарь! иди вон»), после чего тот воскрес (Иоанн, 11: 43).

… посреди Королевской площади … как раз там, где Фердинанд, устрашенный бурей, поклялся возвести храм святому Франциску Паоланскому … — Речь идет о Дворцовой площади, где впоследствии был воздвигнут храм Франциску Паоланскому (см. т. 28, примеч. к с. 407).

… догмат триединства, совершенно неизвестный в ту эпоху и едва различимый сегодня: «Свобода, равенство и братство». — Знаменитая триединая формула: «Свобода, равенство, братство» содержалась в «Декларации прав человека и гражданина», принятой французским Национальным собранием 26 августа 1789 г. «Декларация» провозглашала неотъемлемыми правами человека свободу личности, свободу слова, равенство граждан государства перед законом, право на сопротивление угнетению; священным и неприкосновенным было объявлено право частной собственности. Лозунг «Свобода, равенство и братство» оказал влияние на всю Европу.

… шли только те трагедии или драмы, в которых героями были Брут, Тимолеон, Гармодий, Кассий или Катон. — Здесь имеются в виду две «трагедии свободы» Альфиери (см. примеч. к с. 225) «Брут 1» и «Брут II», посвященные героям древнеримской истории Луцию Юнию Бруту (см. т. 28, примеч. к с. 98) и Марку Юнию Бруту (см. там же).

Тимолеон (Тимолеонт; ок. 411 — 336/337 до н.э.) — древнегреческий полководец и политический деятель из Коринфа, сторонник рабовладельческой демократии; в 364 г. участвовал в убийстве своего брата, установившего в городе тиранию; в 344 г. до н.э. был послан с небольшим войском в Сиракузы, сицилийскую колонию Коринфа, на помощь местным демократам; восстановил там и в ряде других сицилийских греческих городов демократический образ правления, отстоял их от покушений Карфагена. Ему посвящена одна из «трагедий свободы» Альфиери. Гармодий — см. т. 28, примеч. к с. 315.

Кассий — см. т. 28, примеч. к с. 98.

Катон — см. там же. Здесь речь может идти о мелодраме «Катон в Утике» (1728) Метастазио (см. т. 28, прмеч. к с. 221), музыка Леонардо Винчи.

… «Гимн свободе» Винченцо Монти … — См. примеч. к с. 224. … первый поручил калабрийцу Спано … — Спано, Агамемноне (ум. в 1799 г.) — участник Неаполитанской революции, республиканский генерал; летом 1799 г. командовал отрядом национальной гвардии, посланным преградить наступление роялистов на Неаполь; был взят в плен, приговорен к смерти и 19 июля казнен.

… командование другим — генералу Вирцу … — Вирц, Джузеппе (ум. в 1799 г.) — швейцарский офицер на службе Фердинанда IV; примкнул к республике и получил чин генерала; убит при взятии Неаполя роялистами.

… Он предоставил законодательную власть двадцати пяти гражданам, исполнительную — пяти и составил министерство из четырех человек. — Согласно установлениям Партенопейской республики, законодательную власть представляла специальная комиссия, а исполнительную осуществляли пять директоров, в подчинении которых были министры, руководившие своими ведомствами.

… тот назвал ему советника Спецьяле как человека, на которого можно положиться. — Спецьяле — см. т. 28, примеч. к с. 398.

… не знаю, то же ли самое происходит во Франции и был ли Верже перед казнью лишен сана … — Верже, Жан — французский священник, которому было запрещено служить; 3 января 1857 г. во время религиозной церемонии убил в церкви ударом ножа архиепископа Парижского Сибура (1792 — 1857); был казнен.

… оказались в какой-нибудь маленькой бухте Новой Каледонии и присутствуем на совете антропофагов… — Новая Каледония — группа островов в юго-западной части Тихого океана; с 1853 г. колония Франции; во второй пол. XIX в. — место ссылки политических и уголовных преступников.

Антропофаги (от гр. anthropos — «человек» и phagein — «пожирать») — людоеды.

… содрали клещами кожу с тонзуры … — Тонзура — выбритое или выстриженное место на макушке у католических монахов и священников; символизирует отречение духовного лица от мира (обычай распространен с V в.).

… Точно так же при папе Пие IXбыл искалечен легатом Феллетти капеллан Гарибальди Уго Басси … — Пий IX (1792 — 1878) — в миру граф Джованни Мария Мастаи Феретти, римский папа с 1846 г.; один из вдохновителей европейской реакции и противников объединения Италии; стремился к упрочению идейных и политических позиций католической церкви, выступая против прогрессивных учений своего времени; после присоединения Папской области к Итальянскому королевству (1870) отказался признать этот акт, заперся в Ватикане и объявил себя «моральным узником». Дюма в своей газете «Независимый» вел кампанию против претензий Пия IX на сохранение своей светской власти.

Басси, Уго (в крещении Джузеппе, новое имя принял в 1835 г.; 1801 — 1849) — итальянский священник, получил философское и богословское образование, преподавал (1824 — 1828) в религиозном учебном заведении в Неаполе; затем объехал всю Италию, пропагандируя во время проповедей в церквах либеральные идеи; участник итальянской революции 1848 — 1849 гг.; в одном из ее эпизодов — войне Австрии и Пьемонта — служил священником в пье-монтской армии; в марте 1849 г. присоединился к Гарибальди и стал его адъютантом и капелланом, участвовал в борьбе Римской республики против французской интервенции, а после поражения республиканцев — в походе Гарибальди на помощь осажденной австрийцами Венеции; в августе 1849 г. был взят австрийцами в плен и через три дня расстрелян.

… адмирал граф Сент-Винцент, крейсировавший в Гибралтарском проливе … — Сент-Винцент — см. т. 28, примеч. к с. 527.

.. французскую эскадру, которая ловко ускользнула от лорда Кейта. — Кейт, Джордж Эльфинстон, виконт (1746 — 1823) — английский адмирал (1794), участник войны против американских колоний и войн республиканской и наполеоновской Франции; в 1799 г. сменил Джервиса на посту командующего средиземноморским флотом; в 1801 г. прикрывал высадку английских войск в Египте, за что из пэров Ирландии был переведен в английские пэры и стал таким образом членом палаты лордов; в 1815 г. руководил отправкой Наполеона в ссылку на остров Святой Елены.

… сопровождал суда из Ньюфаундленда, груженные солью, из Лиссабона и Сетубала на Понантские острова … — Ньюфаундленд — большой остров у атлантического побережья Северной Америки, колония Англии.

Лиссабон — город и порт на атлантическом побережье Пиренейского полуострова, столица Португалии.

Сетубал (Сетувал) — крупный торговый порт в Португалии, в 30 км юго-восточнее Лиссабона; один из важных предметов его вывоза в XIX в. — соль, добываемая из солончаков на берегу океана.

Понантские острова — общее название островов, расположенных в Атлантическом океане к западу от Европы. Понант — на средиземноморском морском жаргоне еще со времен Древнего Рима название Атлантического океана и лежащих в нем земель.

… какой-то люгер … выстрелил по нему из пушки … — Люгер — легкое трехмачтовое парусное судно.

…он шел под водительством знаменитого Брюи, которого не следует путать с Брюэсом, разорванным надвое ядром при Абукире. — Брюи, Эсташ (1759 — 1805) — французский военный моряк, адмирал (1798), участник Войны за независимость американских колоний Англии и войн Французской республики и Наполеона; во время Революции был уволен с флота как дворянин, но вскоре возвращен на службу; с 1798 г. — морской министр; в 1799 г., оставаясь в этой должности, во главе большой эскадры прорвал блокаду Бреста, вошел в Средиземное море, снабдил припасами французские войска, осажденные в Генуе, соединился с союзным испанским флотом и благополучно вернулся в Брест; в 1803 г. был назначен командующим флотом, готовившимся для десанта в Англию, но вскоре сдал командование из-за болезни.

Франсуа Поль де Брюэс д'Эгайе (1753 — 1798) — французский адмирал (1796), начал службу на флоте добровольцем в 13 лет; участвовал в Войне за независимость американских колоний Англии и в войнах Французской революции; в 1798 г. — командующий эскадрой, конвоировавшей Египетскую экспедицию Бонапарта; убит в сражении при Абукире.

… Ниже стояли подписи Трейяра, Ларевельер-Лепо и Барраса. — См. примеч. к с. 322 и т. 28, примеч. к с. 96.

… вышел из Неаполя под прикрытием батарей, расположенных в фортах Байи и Милисколы … — Байя — см. т. 28, примеч. к с. 21. Милискола — южный берег полуострова к западу от Неаполя, оконечности береговой дуги, образующей Неаполитанский залив.

… заперся в Пескаре, где его осадила армия Пронио. — Пескара — см. т. 28, примеч. к с. 581.

… Бывший бурбонский офицер Бассетти, назначенный командиром бригады… — Франческо Бассетти — офицер армии Фердинанда IV, примкнувший к Республике; после отъезда Макдональда был назначен главнокомандующим и сдал командование, по-видимому, после ранения; затем принимал участие в обороне Неаполя.

… подвергся нападению жителей Кавы, Кастелламмаре и соседних селений … — Кава де Тиррени — город в Кампании, неподалеку от побережья Салернского залива Тирренского моря.

… он двинулся дальше, прошел через Гравину, Поджорсини, Спинаццолу, миновал Венозу, родину Горация, затем Мельфи, Асколи и Бови-но. — Гравина — город в Апулии (провинция Бари), в 12 км к западу от Альтамуры; известен своим средневековым собором и феодальным замком неподалеку.

Поджорсини — населенный пункт в Апулии, на полпути от Гравины к Спинаццоле.

Спинаццола — небольшой город в Апулии, в 30 км к северо-западу от Гравины.

Веноза (см. примеч. к с. 360) находится в 25 км к западу от Спинац-цолы.

Мельфи — старинный город в Апулии, в 20 км к западу от Венозы; некогда был главным городом этой области.

Асколи (Асколи Сатриано) — город в Апулии, в 25 км севернее Мельфи Бовино (см. примеч. к с. 343) находится в 20 км к западу от Асколи.

Армия Руффо действовала на границе областей Апулия и Базилиата, продвигаясь на север и стремясь обойти Неаполь с востока.

… получил письмо, помеченное городом Бриндизи, от ученого Доломьё. — Доломьё, Деодат Ги Сильвен (1750-1801) — известный французский геолог и минералог; его именем назван один из видов минералов — доломит; в 1798 г. участвовал в экспедиции Бонапарта в Египет и вернулся во Францию только в 1801 г.: два года он провел в тюрьме Мессины, где оказался в качестве военнопленного и активного сторонника французского революционного правительства.

… Ученый находился под арестом в крепости этого города вместе с двумя генералами: Манкуром и Александром Дюма, моим отцом. — Генерал Александр Дюма — см. т. 28, примеч. к с. 14.

… Пристали к островку, приблизительно в одном льёот Таранто… — Видимо, это был остров Сан Пьетро ла Форча.

… То был «Сельский лекарь» Тиссо. — Тиссо, Симон Андре (1728 — 1799) — известный французский врач; учился в Швейцарии (Женева) и Франции (Монпелье), где в 1749 г. получил диплом; вел энергичную пропаганду в пользу проведения прививок, предупреждающих распространение оспы; этой теме было посвящено его сочинение «Доказательство полезности прививки» («L'inoculation justi-fiee», Losanna, 1756); начав врачебную практику, очень быстро приобрел обширную клиентуру и получил должность профессора Лозаннского медицинского коллежа; в 1780 г. был приглашен в медицинскую клинику города Павии, где также читал курс лекций; через три года вернулся в Лозанну и провел там последние годы жизни; был одним из самых известных медиков своего времени, внес значительный вклад в развитие терапии.

Здесь под названием «Сельский лекарь» подразумевается, вероятно, популярная книга Тиссо «Советы народу о здоровье, или Трактат о наиболее часто встречающихся болезнях» («Avis au peuple sur la same, ou Traite des maladies les plus frequentes»), выдержавшая несколько изданий в 60-е гг. XVIII в.

… В своих «Мемуарах» мы уже опубликовали рассказ о пленении генерала Дюма … — См. главу XIV «Мемуаров». Огромные по размерам «Мемуары» («Mes memoires»), охватывающие годы с 1802 по 1833, были опубликованы в 1852 — 1855 гг.

… четыреста пятьдесят русских солдат под командованием капитана Белли высадились в Манфредонии. — Белли, Генрих Генрихович (Григорий Григорьевич; ум. в 1826 г.) — контр-адмирал (1816) российского флота; в 1783 г. Белли переехал из Англии в Россию и был назначен мичманом на один из кораблей Донской флотилии; участвовал в Русско-турецкой войне 1787 — 1791 гг. В 1798 г. фрегат «Счастливый», которым командовал Белли в чине капитана 2-го ранга, действовал в операциях по освобождению Ионических островов от власти французов, а затем отправился к берегам Южной Италии. Отряд Белли, высадившийся у Манфредонии и вскоре выступивший по направлению к столице, состоял из 450 солдат, матросов и канониров, к которым присоединились представители дворянского ополчения Манфредонии. Захватив в мае 1799 г. Фоджу, Белли соединился с армией Руффо и получил небольшое подкрепление (120 чел.). 15 июня Руффо и Белли подошли к Неаполю и отряд Белли вступил в бой с главными силами республиканцев, сосредоточенными у моста Святой Магдалины. Это сражение было выиграно, что позволило войскам Руффо войти в Неаполь. 23 июня не без колебаний Белли подписал окончательный вариант акта о капитуляции неаполитанских замков. В ответ на заявление Нельсона о том, что достигнутое соглашение не может вступить в силу без одобрения короля, Мишеру, Белли и Ахмет по настоянию Руффо направили английскому адмиралу протест, однако Нельсон остался непреклонен. После 28 июня, когда было объявлено, что отправка судов в Тулон откладывается до прибытия Фердинанда IV, русские войска вынуждены были, по словам историка, «оставаться безмолвными свидетелями кровавых событий, последовавших за отменой капитуляции». За участие в неаполитанской операции Белли был пожалован Павлом I генеральской наградой — орденом Святой Анны 1-ой степени. От имени неаполитанского короля ему был вручен орден Святого Фердинанда (см. т. 28, примеч. к с. 40) и назначена большая пенсия.

… был принят с почестями, приличествующими солдатам великого императора. — Имеется в виду Павел I Петрович (1754 — 1801) — российский император с 1796 г., сын Екатерины II; в 1798 — 1799 гг. принял участие во второй антифранцузской коалиции, но в 1800 г. заключил союз с Бонапартом; был убит офицерами-заговорщиками, так как его внутренняя политика, самодурство, насаждение в армии прусских порядков и внешнеполитический курс (примирение с Францией и конфронтация с Англией) вызвали недовольство российского дворянства.

… в Мельфи неожиданно явился капитан Ахмет. — Ахмет — турецкий офицер, командир десантного отряда, посланного с турецких кораблей на помощь Руффо; от имени Турции подписал акт о капитуляции Неаполя.

… С острова Корфу его прислал Кади-бей … — Корфу — см. т. 28, примеч. кс. 419.

Кади-бей (точнее: Кадыр-бей) — турецкий адмирал, начальник отряда кораблей, посланного на помощь эскадре Ушакова (см. т. 28, примеч. к с. 26) для действий против французских сил на Ионических островах и в Южной Италии.

… великий визир отдал приказ … — Визир — в мусульманских странах титул министра; великий визир — первый министр султанской Турции.

… оказывать помощь королю Обеих Сицилии, союзнику Блистательной Порты. — Блистательная Порта (также Высокая, или Оттоманская) — общеупотребительное в Европе в XVIII — XIX вв. официальное наименование турецкого правительства, которое произведено от фр. porte («дверь», «ворота»), что является точным переводом турецкого и арабского названий канцелярии первого министра султана, соответственно: «паша капысы» (букв, «дверь паши») и «баб-и-али» (букв, «высокая дверь»).

… он не без некоторых колебаний решился отправить в общий поход крест Иисуса Христа и полумесяц Магомета, не считая английских еретиков и русских схизматиков. — Полумесяц как символ ислама появился значительно позже возникновения самой этой религии, основанной Магометом (см. т. 28, примеч. к с. 40). Первоначально полумесяц вместе с планетой Юпитер входил в гороскоп Османа I Гази (ок. 1259-1324/1326), основателя династии турецких султанов (1281), а затем стал символом Оттоманской империи и всего ислама.

Еретики — см. т. 28, примеч. к с. 45.

Схизматики (от гр. schisma — букв, «расщепление») — раскольники (название, которое взаимно дают друг другу православные и католики); появилось после разделения единой христианской церкви на православную (восточную) и католическую (западную) в 1054 г. Хотя причинами этого раскола выдвигались различия в догматике и обрядности, отмечаемые с VII в., он в действительности был вызван борьбой между римскими папами и константинопольскими патриархами, называвшими себя вселенскими, за верховенство над мировым христианством.

… Такого не бывало со времен короля Манфреда, а ведь известно, что у Манфреда дело обернулось довольно скверно. — — См. I. 28, примеч. кс. 256.

… сотрапезники могли пить во здравие … султана Селима … — См. т. 28, примеч. к с. 26.

… перешла через Офанто … — Офанто — река в Южной Италии, протекающая через области Кампания и Апулия, между Мельфи и Асколи, и впадающая в Адриатическое море.

… Для надзора за доставкой провианта был назначен особый комиссар по имени Ana … — Ana, Франческо — священник неаполитанской церкви Сайта Северина; в 1800 г. издал сочинение, содержавшее описание событий, участником и свидетелем которых он был в 1799 г.: «Краткие подробности некоторых необычайных событий, случившихся в ходе экспедиции его преосвященства дона Фабри-цио Руффо, кардинала Святой Римской Церкви, выполнявшего по воле Его Величества обязанности главного наместника Неаполитанского королевства, неподдельно правдиво изложенные доном Франческо Апа, благочинным столичной церкви Санта Северина, очевидцем событий, произошедших за все время с 17 марта по 13 июня 1799 года» («Brieve dettaglio di alcuni particolari awenimenti accaduti nel corso della campagna nella spedizione dell'eiTiinentissimo D.Fabrizio RufTo Cardinale di Santa Romana Chiesa qual Vicario Generate per Sua Maesta nel Regno di Napoli esposti nella sua genuina verita dal revesendo sacerdote D.Francesco Ара Arciprete della Metropolitana Chiesa di Santa Severina qual testimone di veduta, e di fatti dal 17 marzo a tutto il 13 giugno dell'anno 1799». Napoli, 1800).

… главари, действовавшие в Абруцци, в провинциях Кьети и Тера-мо … — Кьети (см. т. 28, примеч. к с. 595), как и Терамо — провинция в Средней Италии в области Абруцци, с центром в одноименном городе, — лежат довольно далеко на север от мест, где действовал Руффо.

… вбил себе в голову, будто Директория задумала экспедицию в Ирландию … — 90-е гг. XVIII в. были отмечены подъемом национально-освободительного движения в Ирландии, которое часто переходило в вооруженное сопротивление английским колонизаторам. В мае-июне 1798 г. в стране началось антианглийское восстание. Посланная ему на помощь французская морская экспедиция (август 1798 г.) была неудачной (так же как экспедиции 1796 и 1797 гг.). Однако предположение о возможности новой экспедиции в 1799 г. (тем более в благоприятное для мореплавания весеннее время) было вполне обоснованным.

… Гибралтарский пролив, охраняемый адмиралами Бридпортом и Джервисом … — Александр Худ, виконт Бридпорт (1727 — 1814) — английский адмирал; поступил на морскую службу в 14 лет; участник нескольких морских войн XVIII в. с Францией; в 1799-1800 гг. командовал эскадрой, блокировавшей атлантическое побережье Франции.

Джервис — см. т. 28, примеч. к с. 527.

… флот, что стоит в Кадисе и после снятия блокады получит свободу передвижения … — Испанские военные корабли из Кадиса весной 1799 г. присоединились к эскадре Брюи (см. примеч. к с. 390) и направились в Брест.

… французская армия была почти наголову разбита при Лоди, где произошло весьма кровавое сражение, вследствие чего имперские войска беспрепятственно вошли в Милан … — 26 — 28 апреля французские войска были разбиты русско-австрийской армией А.В.Суворова в сражении на реке Адда в Северной Италии. Это сражение распадалось на несколько эпизодов, в которых союзники в нескольких местах с боями переходили через Адду. Город Лоди, расположенный на берегу этой реки, находился в центре французских войск, развернутых на значительном протяжении по ее западному берегу. Однако 16 апреля французские войска покинули город и передвинулись севернее, к Кассано, где развернулись главные бои за овладение позицией. Победа на Адде и отступление французов открыли союзникам путь на Милан — главный город Ломбардии. 28 апреля он был занят казачьим полком. 29 апреля в Милан торжественно вступил Суворов и русские войска отпраздновали Пасху на главной площади.

… союзники заняли также Феррару и Болонью … — Ко дню написания цитируемого письма (17 мая) Болонья находилась еще в руках французов — там стоял авангард армии Макдональда, отходившей от Неаполя на соединение с главными силами в Северной Италии. Феррарой (в 50 км севернее) австрийцы овладели 11 — 12 мая.

… русские перебили всех, кто после отступления оскорблял ни в чем не повинного великого герцога и членов его семьи. — На самом деле отношение войск Суворова к итальянскому населению было гуманным; сведения о массовых расправах в Северной Италии, подобных неаполитанской, в исторической литературе не встречаются.

Здесь речь, видимо, идет о великом тершие Тосканском (см. примеч. ниже).

… в самый день отплытия фрегата … имперская армия должна была войти во Флоренцию и восстановить на престоле великого герцога. — Согласно договору, заключенному правительством великого герцогства Тосканского с Бонапартом в январе 1797 г., это государство (столицей его была Флоренция) должно было впредь в военных действиях в Италии оставаться нейтральным, но содержать на своей территории французский оккупационный корпус. Однако этот нейтралитет постоянно нарушался, и в начале 1799 г. французские войска заняли территорию герцогства, а 27 марта великий герцог Фердинанд III (1769-1824) бежал в Вену. В тот день, когда было написано это письмо, Флоренция и Тоскана были еще заняты Макдональдом, который двинулся дальше на север 29 мая.

Освобождение от французов Северной Италии вызвало в Тоскане восстание, и к июню 1799 г. она также была освобождена. За этим последовали репрессии против сторонников Франции: по политическим процессам было осуждено до 32 тысяч человек. Фердинанд III в свою столицу не вернулся. В 1800 г. Тоскану снова заняли французы, и в 1801 г. по Люневильскому миру с Австрией герцогство стало вассальным к Франции королевством Этрурия, а Фердинанд получил территориальную компенсацию в Германии. … одна австрийская колонна двинулась на Геную, а другая — на Пьемонт. — Суворов действительно собирался в мае-июне 1799 г. двинуться на Геную, но был отвлечен подходом сильной армии Мак-дональда из Южной Италии, которую и разбил 17 — 19 июня на реке Треббия.

Наступление русско-австрийских войск на Турин, столицу Пьемонта, началось под личным командованием Суворова в мае 1799 г.; город был занят союзниками 26 мая.

… осталось еще сорок тысяч свежих войск под командованием генерала Страссольдо… — Общая численность союзных войск в Северной Италии в это время достигала 100 тысяч человек, но они были рассредоточены на довольно значительной территории.

… всех этих людей следует покарать смертью, в особенности же Молитерно, Роккаромана, Караччоло, Фредеричи и им подобных. — Фредеричи, Франческо, маркиз де Пьетрасторнина (1735 — 1799) — кавалерийский генерал неаполитанской армии; в 1799 г. присоединился к Республике, неудачно сражался против сторонников Бурбонов в Апулии; был казнен в августе 1799 г. после возвращения Бурбонов.

… между островами и Капри они встретили два судна … — По-видимому, речь идет о Липарских островах, вблизи которых лежит путь от Палермо к Капри и Неаполю.

… Что касается депутатов и выборных лиц … право их назначения будет принадлежать только королю, а седили будут упразднены … — См. примеч. к с. 13.

… письмо от 6-го, писанное в Ариано … — Ариано Ирпино — город на востоке Кампании, в 40 км к юго-западу от Бовино.

… проскрипционный список, достойный Сумы, Октавиана или Тибе-рия … — Проскрипции (лат. proscriptio) — в политической борьбе 1 в. до н.э. в Древнем Риме списки подозрительных, объявленных вне закона; лицо, занесенное в проскрипционный список, могло быть безнаказанно убито, а его имущество подлежало конфискации; в переносном смысле — политические преследования.

Сулла — см. т. 28, примеч. к с. 354. Октавиан, Тиберий — см. т. 28, примеч. к с. 42.

… в стране, где нет слова, соответствующего нашему слову «любовница», — здесь оно звучит просто как «подруга». — В итальянском языке есть слово «любовница» (amante, amorosa), но есть и слово arnica имеющее два значения: «подруга» и «любовница».

… серебряной монетой, похожей на пиастр, но поменьше. — Пиастр — см. т. 28, примеч. к с. 190.

… На лицевой стороне красовалось изображение женщины в профиль, с высокомерным лицом, почти открытой грудью и маленькой короной на голове … — Это было изображение императрицы Екатерины II Алексеевны (см. т. 28, примеч. к с. 133), матери Павла I.

… с обратной стороны изображен был двуглавый орел, держащий в одной лапе земной шар, в другой скипетр. — На монете был изображен российский государственный герб, двуглавый орел, увенчанный короной и держащий в левой лапе шар с горизонтальной перевязью и крестом наверху — державу, а в правой — скипетр. . . подобно античной Ифигении, она жертва в руках Рока … — Ифигения — в древнегреческой мифологии и античных трагедиях дочь царя Агамемнона, предводителя греческого войска в Троянской войне; она была принесена в жертву богине-охотнице, покровительнице живой природы Артемиде (рим. Диане), чтобы та послала грекам попутный ветер. Согласно некоторым преданиям, Ифигения была обещана отцом в жертву Артемиде еще до своего рождения.

… совершил свое знаменитое путешествие Гораций вместе с Меценатом. — См. т. 28, примеч к с 279.

. . на эту дорогу можно попасть только через длинную узкую Бовинскую долину, своего рода калабрийские Фермопилы — Фермопилы — см. т. 28, примеч. к с. 423.

… По дну ущелья бешено несется поток Черваро… — Черваро — река в Кампании; стекает с восточных склонов Неаполитанских Апеннин и впадает в залив Манфредония Адриатического моря.

.. провел их через ряды московитов… — Московитами в средние века в Европе называли русских (вернее, всех подданных русского царя без различия национальности) по имени столицы их государства — Москвы.

… Посланные, хоть и не столь неверующие, как святой Фома, могли поступить так же, как и он: увидеть и притронуться. — Апостол Фома не хотел верить в воскресение Христа, говоря: «Если не увижу на руках его ран от гвоздей и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра его, не поверю». Через восемь дней Иисус явился ученикам и сказал Фоме: «Подай перст твой сюда и посмотри руки мои, подай руку твою и вложи в ребра мои; и не будь неверующим, но верующим» (Иоанн, 20: 25-27).

.. не выдержал атаки на берегах Сарно … — Сарно — река в Кампании; впадает в Неаполитанский залив между Торре Аннунциата и Кастелламмаре, протекая мимо развалин Помпеи.

… укрепился в малом форте Гранателло. — Гранателло — форт в районе Портичи.

… будет ждать тебя возле гробницы Сципиона … — Сципион (т 28, примеч. к с. 22) умер и был похоронен вблизи города Кумы в своем поместье, куда он удалился из Рима.

… доплыть вдоль побережья от Террачины до Остии. — Террачина (см. т. 28, примеч. к с. 322) находится северо-западнее Неаполя, приблизительно на полпути оттуда в Рим.

Остия (ныне Остия Антика) — древний город в устье реки Тибр, в 20 км к юго-западу от Рима; в древности была крупнейшим римским портом, непосредственно обслуживавшим столицу Империи; с сер. XIX в. — место археологических раскопок. … Члены Директории были в сборе … — Речь идет о пяти членах Исполнительной комиссии: д'Аньезе, Кьяйа, Логотета, Альбанезе и Аббамонти.

… Шьярпа в Ночере … — Ночера — город в Кампании, в 12 км к северо-западу от Салерно.

… Фра Дьяволо в Сессе и в Теано … — Сесса — см. т. 28, примеч. к с. 198.

Теано — город в Кампании, на западных склонах Неаполитанских Апеннин, в 60 км севернее Неаполя.

… падем со славой, с блеском, как Брут и Кассий в сражении при Филиппах … — Брут (см. т. 28, примеч. к с. 98) и Кассий (см. т. 28, примеч. кс. 315) после убийства Цезаря получили в управление провинции Македонию и Азию; они покончили с собой в 42 г. до н.э., проиграв сражение при Филиппах (Македония) во время т.н. Филиппской войны, которую начал против них Октавиан Август — наследник Цезаря.

… говоря себе: «Доблесть — это пустой звук!» — Древнеримский историк II в. Луций Анней (в некоторых источниках — Юлий) Флор в компилятивном сочинении «Две книги римских войн» (II, гл. «Война Кассия и Брута») передает предсмертный возглас Брута (см. примеч. к с. 358) так: «Доблесть существует только на словах, а не на деле!» Однако, по мнению некоторых исследователей, Флор неправильно здесь растолковал латинское слово «virtus», придав ему смысл военной доблести, а не моральной добродетели, которую имел в виду Брут.

… произнес ужасные слова, справедливость которых доказана тремя разделами: «Finis Poloniae!» — Внутренний политический кризис, национальные противоречия и политика соседних держав привели во второй пол. XVIII в. к падению польского государства — Речи Посполитой — в результате разделов территории Польши в 1772, 1793 и 1795 гг. между Австрией, Пруссией и Россией.

… привыкших к победам солдат, таких солдат, как у принца Евгения или Суворова … — Принц Евгений — см. т. 28, примеч. к с. 419.

… каре — это крепость, которую не может повредить ни артиллерия, ни кавалерия … — Тактика борьбы с каре (см. т. 28, примеч. к с. 474) как раз и состояла в разрыве их атаками кавалерии, иногда подготовленными артиллерийским огнем, что не раз происходило в войнах Революции и Империи.

… Давали оперу «Горации и Куриации», один из ста шедевров Чимаро-зы. — Опера «Горации и Куриации» (1794) написана на сюжет из истории Древнего Рима — сражение трех молодых римлян, братьев из рода Горациев, с тремя братьями Куриациями из соседнего города.

… никто бы не подумал, что Ганнибал стоит у ворот Рима. — Весной 211 г. до н.э. Ганнибал подошел со своей армией к Риму, надеясь отвлечь римлян от осады союзного ему города Капуи. Хотя карфагенский полководец, по-видимому, не собирался брать Город, появление там его войск вызвало панику. В оригинале романа приведена в переводе на французский язык латинская поговорка «Hannibal ad portas» («Ганнибал у ворот»), означающая близкую и грозную опасность. Эта поговорка относится именно к этому историческому событию, но возникла гораздо позже. Ее впервые употребил в I в. до н э. Цицерон (см. т. 28, примеч. к с. 98) в одной из своих речей против Марка Антония (см. т. 28, примеч. к с. 279), сравнивая его угрозу Риму с наступлением Ганнибала.

… выйдя на сцену в костюме гения Отечества .. — Со времен Древнего Рима слово «гений» означало не только высоко одаренную личность, но и духа-покровителя, сопровождающего человека всю его жизнь и руководящего его действиями и помыслами. В древнеримской мифологии гений — бог силы мужчины, олицетворение его духа и способностей. Считалось, что своих гениев имеет не только каждый человек, но и город, отождествлявшийся тогда с народом.

… на груду цветов упала пальмовая ветвь. — Пальмовая ветвь была символом страданий христианских мучеников, погибавших за веру; обычно они изображались с нею на картинах религиозного содержания.

. . развернула красное знамя и объявила отечество в опасности. — В XVIII в. красный флаг был знаком начала боевых действий; как революционный символ появился во Франции в 1832 г.

… полуслепой старик, знаменитый адвокат, в прошлом знаток древностей, служивший проводником императору Иосифу II во время его путешествия по Италии. — На с. 484 названо имя этого старика: Луиджи Серио (см. примеч. к с. 484).

Иосиф II (см. т. 28, примеч. к с. 151) был одним из самых деятельных государей своего времени и совершил множество поездок по своим владениям и соседним странам с целью ознакомиться с положением дел в этих краях.

… благороднейшие граждане Неаполя — Пагано, Конфорти, Баф-фи … — Пагано, Конфорти — см. т. 28, примеч. к с. 161. Конфорти, Франческо (1749 -

1799) — священник, теолог, юрист, автор многочисленных работ, посвященных проблемам церковного права, профессор истории Неаполитанского университета, знаток латинского, греческого и древнееврейского языков; после провозглашения Республики принимал участие в Законодательной комиссии и был министром внутренних дел. Баффи — см. т. 28, примеч. к с. 221.

… Главнокомандующим он назначил Бассетти … — Бассетти — см. примеч. к с. 396.

… его помощником — Дженнаро Серра, брата герцога де Кассано… — Серра, Дженнаро (1772 — 1799) — неаполитанский аристократ из семьи герцогов Кассано, заместитель командующего национальной гвардией Неаполитанской республики; был казнен после восстановления власти Бурбонов.

… генерал-адъютантом — Франческо Гримальди. — Гримальди, Франческо (1743 — 1799) — итальянский дворянин родом из Калабрии, мальтийский рыцарь, генерал-адъютант национальной гвардии Неаполитанской республики.

… Комендантом города стал Фредеричи … — Фредеричи — см. примеч. к с. 407.

… комендантом Кастель Нуово по-прежнему оставался кавалер Масса … — См. примеч. к с. 25.

… кардинал прибыл в Нолу … — Нола — см. т. 28, примеч. к с. 499. … по узкой полоске земли, не дававшей арагонским башням рухнуть в море. — См. т. 28, примеч. к с. 600.

… Возглавлял его знаменитый адвокат по имени Винченцо Лупо. — Лупо, Винченцо (1755 — 1799) — неаполитанский адвокат, сторонник республики, комиссар при высшем военном суде; казнен в Неаполе 20 августа 1799 г.

… ссылался то на Филанджери, тона Беккариа, двух недавно угасших светочей мысли … — Филанджери — см. примеч. к с. 226. Беккариа, Чезаре (1738-1794) — итальянский просветитель, автор нескольких сочинений, посвященных проблемам философии и экономики, и знаменитого труда, оказавшего большое влияние на развитие юридической науки: «О преступлениях и наказаниях» («Dei dehtti e delle penne», 1764); книга содержала уничтожающую критику феодального правосудия; для автора являлась несомненной необходимость скорейшего провозглашения принципов свободы и равенства людей перед законом.

… Робеспьер … ученик женевского философа, требовал у

Законодательного собрания отмены смертной казни. — Женевский философ — Жан Жак Руссо (см. т. 28, примеч. к 152). В ходе подготовки Конституции 1791 года Робеспьер (см. т. 28, примеч. к с. 161) многократно выступал с различными предложениями, содержавшими программу демократических преобразований, в частности он считал необходимым отменить смертную казнь за общеуголовные преступления.

… поворачивает с улицы Святого Варфоломея … — Улица Святого Варфоломея отходит под углом от улицы Медина и идет в юго-восточном направлении к порту; название получила от одноименной церкви, построенной на ней в сер. XV в.

… погляди, каков наш дебет. — Дебет (от лат. debet — «он должен») — в приходно-расходных бухгалтерских книгах: счет поступлений и долгов данному учреждению.

… принесу полбутылку императорского токая … — Полбутылка — французская мера жидкости, равная 0,37 л, и бутылка того же объема.

Токай — название группы высоклассных вин, производимых в местности Токай в Венгрии. Беккер называет это вино императорским, так как в XVIII в. местность, где оно производилось, входила во владения австрийского императора.

… Ведь услышал же Бог голос Авраама, молящего за Исаака… — Здесь имеется в виду известный библейский эпизод (Бытие, 22: 1 — 8):

Авраам, родоначальник древних евреев, по слову Бога безропотно готовился принести ему в жертву своего сына Исаака, однако в последнюю минуту ангел остановил руку Авраама, державшую жертвенный нож, и указал на запутавшегося в кустах ягненка. За это послушание Бог благословил Авраама и потомство его. … Мы выяснили, каков наш кредит … — Кредит (от лат. credit — «он верит») — в приходно-расходных книгах: счет расходов и долгов данного учреждения.

… князь ди Тарсиа подвергся преследованиям со стороны фискального прокурора Ванни … — См. т. 28, примеч. к с. 399.

… хорошо было бы заготовить циркуляр … — Циркуляр (от лат. circu-laris — «круговой») — письмо, сообщение, уведомление, обращенное одновременно к нескольким адресатам.

… приюту для подкидышей, госпиталю для неизлечимо больных и приюту Неимущих. — Госпиталь для неизлечимо больных (Incurabili) помещался в центре восточной торговой части Неаполя неподалеку от Бурбонского музея и площади Пинье.

… приказал слуге-калабрийцу ждать его на площади Мола .. — Площадь Мола — см. т. 28, примеч. к с. 238.

.. полный костюм крестьянки из Маиды … — Маида — по-видимому, Маида Марина — селение в Калабрии на берегу залива Санта Эуфемия. Богато украшенный наряд местных крестьянок Дюма описал в книге «Капитан Арена» (глава «Маида. Беллини»).

.. оставалось только сбегать поскорее на улицу Пие ди Гротта … — Улица Пие ди Гротта — продолжает набережную Кьяйа к западу, располагаясь чуть к северу от Мерджеллины.

… подобно древнеримским сенаторам, ожидать смерти, сидя в курульных креслах. — Согласно Титу Ливию, когда в 390 г до н э. галлы захватили Рим, римские сенаторы-старцы не покинули город, а пожелали умереть, принеся себя в жертву за отечество. «Они воссели в своих домах на креслах из слоновой кости, облачившись в те священные одежды, в коих вели колесницы с изображениями богов или справляли триумфы» (V, 41). Вначале варвары с благоговением взирали на стариков, застывших на пороге своих домов, но, после того как один из сенаторов, Марк Папирий, ударил жезлом из слоновой кости галла, вздумавшего погладить его по бороде, они пришли в бешенство и убили всех. Курульное кресло — см. т. 28, примеч. к с. 617.

… Когда подъезжали к дворцу Караманико .. — См. т. 28, примеч. к с. 101.

… Первую остановку он сделал у форта Вильена. — Форт Вильена располагался между Неаполем и Портичи; был построен в XVIII в.; происхождение названия форта точно не установлено: по одной из версий, он был построен по приказу последнего испанского вице-короля Фернандеса Пачеко ди Акунья, маркиза ди Вильена (правил в 1702-1707 гг.): другая версия связывает название форта с именем герцога Акалона, маркиза ди Вильена (вторая пол. XVIII в.). Форт Вильена был атакован тремя отрядами санфедистов-калабрийцев под командованием полковника Рапини и был взорван осажденными, что послужило началом кровавого сражения между санфедистами и республиканцами. По мнению нескольких авторов, в том числе и В.Куоко, решение взорвать форт принял Франческо Мартелли; П.Коллетта, служивший в это время в республиканских войсках, называет имя священника Тоскани из Ко-зенцы.

… Форт Вильена обороняли сто пятьдесят калабрийцев под командованием священника по имени Тоскана. — Тоскано (Тоскани), Антонио (1779 — 1799) — священник из города Козенцы, присоединившийся к революции, так как еще до 1799 г. был связан с масонами и якобинцами; один из командиров республиканской армии.

.. У Фердинанда имелся в Портичи дворец, где он проводил осень; герцог Калабрийский обычно почти все лето жил во дворце, расположенном по соседству с Фаворитой. — Упомянутый дворец в Портичи (см. т. 28, примеч. к с. 15) был построен для короля Карла III (см. т. 28, примеч. к с. 6) в 1738 г.; ныне в нем помещается сельскохозяйственный факультет Неаполитанского университета. Фаворита расположена на дороге между Резиной и Торре дель Греко.

… получил от епископа Людовичи сообщение … — Людовичи, Людо-вико — кардинал, королевский инспектор в провинциях Лучера, Монтефуско и Трани; выступал против массовых репрессий после подавления революции.

… Панедиграно … ожидается в Боско … — Боско (Боскореале) — селение к востоку от Неаполя в окрестности Везувия, близ города Торре Аннунциата.

… В руке он держал послание от маркиза де Куртиса … — Куртис, Микеле де — маркиз, губернатор Казерты; в июле 1799 г. был назначен членом королевского совета.

… высадится в Сорренто … — Сорренто — небольшой курортный город и порт на южном берегу Неаполитанского залива.

… остановился на святом Антонии Падуанском. — Святой Антоний Падуанский (Фернандо ди Мартино; 1195 — 1231) — родился в Лиссабоне в знатной семье, находившейся, согласно легенде, в родственной связи с герцогами Бульонскими, потомками Готфрида Бульонского (см. т. 28, примеч. к с. 150); в возрасте 15 лет был включен в состав коллегии каноников-августинцев при лиссабонском монастыре святого Винсента, а через два года переехал в Коимбру, где в течение девяти лет делил свое время между службой в церкви и занятиями наукой. В этот период возникают его первые связи с монахами-францисканцами, которые приводят его к вступлению в орден. Он готовится стать проповедником, принимает имя Антоний и для выполнения своей миссии отправляется в Африку; однако в силу различных неблагоприятных обстоятельств вынужден вскоре переселиться в Сицилию; в 1221 г. после участия в собрании совета (капитула), созванного в Ассизи святым Франциском, отправляется в отшельнический приют в Монтепаоло в Романье; там он ведет смиренную жизнь, но постепенно в Италии все шире и шире распространяются вести о творимых им чудесах. Слава чудотворца продолжала сопровождать Антония и после смерти и способствовала его скорой канонизации (1232) — он был назван святым Антонием Падуанским, что связано с названием города Падуи, где он скончался и где покоятся его мощи; день его почитания — 13 июня.

… Почему не на святом Антонии Великом, который своей жизнью куда больше заслуживал этой чести, чем Антоний Падуанский? — Святой Антоний Великий — см. т. 28, примеч. к с. 608. … легенда о его искушениях, ставшая известной всем благодаря гравюрам Калло… — Калло, Жак (1592/1593-1635) — французский художник, гравер и рисовальщик, один из основоположников реалистического направления во французской живописи; много рисовал на бытовые темы, хотя не чуждался фантастических, религиозных и аллегорических сюжетов; одна из наиболее известных его работ — серия рисунков «Искушения святого Антония».

… и его странный выбор товарища по отшельничеству … — По преданию, в своем уединении святой Антоний избрал себе в качестве компаньона свинью, которая у ряда восточных народов считалась животным нечистым.

… улицы Неаполя мгновенно опустели, словно улицы Фив, и онемели, будто улицы Помпеи. — Фивы — — древнегреческое название древнеегипетского города Уасет, расположенного на Ниле примерно в 675 км южнее Каира; в XXI и с XVI вв. до н.э. Фивы были столицей Египта и основным его религиозным центром; согласно рассказам античных авторов, были варварски разрушены в 525 г. до н.э. во время персидского завоевания. Однако город сохранил свое значение крупнейшего центра до IV — III вв. до н.э. и был окончательно уничтожен в 88 г. до н.э. Помпеи — см. т. 28, примеч. к с. 82.

… кардинал прибыл в Сомму … — Сомма Везувиана — населенный пункт на северном склоне Везувия.

… мог бы сказать, как Данте: «Если я останусь, кто же пойдет ? Если я пойду, кто останется?» — Так, согласно сочинению Д.Боккаччо «Жизнь Данте Алигьери» («Vita di Dante Alighieri», написана ок. 1360 г., издана в 1477 г.), ответил Данте (XXV, «Характер Данте») на приглашение партии флорентийских аристократов возглавить их посольство (1301) к папе Бонифацию VIII (1235 — 1303; правил с 1294 г.), поддержкой которого они хотели заручиться. Боккаччо, Джованни (1313 — 1375) — итальянский писатель, один из первых гуманистов и родоначальников литературы Возрождения, друг Данте; автор книги новелл «Декамерон» (1350 — 1353).

… безобразное лицо, рыжее, как у Иуды, борода … — Здесь имеется в виду Иуда Искариот (Иш-Кериоф — «человек из города Кериофа», откуда он был родом), один из двенадцати апостолов Христа, предавший учителя иудейским первосвященникам за 30 сребреников, а потом удавившийся из-за угрызений совести. Его имя стало нарицательным в значении «предатель».

… мог бы бежать по улице Ортичелло, либо через Гротта делла Марра, либо по переулку Руффи … — Гротта делла Марра — переулок, который отходит от улицы Ортичелло (см. примеч. к с. 97) в южном направлении и ведет к кафедральному собору. Переулок Руффи — см. примеч. к с. 97.

… удар с плеча, достойный Роланда. — См. примеч. к с. 350.

… не отличалась закалкой Дюрандаля … — Дюрандаль — в средневековых сказаниях чудесный меч Роланда; в «Песни о Роланде» герой перед смертью тщетно пытается сломать его о камень.

… появился Луиджи Серио, поддерживаемый двумя своими племянниками … — Серио, Луиджи (1744-1799) — неаполитанский адвокат и литератор, придворный поэт, с 1777 г. профессор красноречия в университете; воодушевленный революционными идеями, присоединился к Республике и принимал участие в обороне Неаполя; в июне 1799 г. был убит в сражении.

… передал всех калабрийцев, сражавшихся на его стороне, в распоряжение полковника Рапини … — Рапини, Франческо — полковник, командовавший отрядами калабрийцев в армии Руффо.

… В единоборстве между чужаками случается, что противники остаются в живых, но Этеокл и Полиник погибли оба. — В греческой мифологии и античных трагедиях Полиник — сын фиванского царя Эдипа; он был изгнан из родного города своим братом Этеок-лом, бежал в Аргос и оттуда повел войско против Фив. Жестокий поединок между Полиником и Этеоклом, разгоревшийся у фиван-ских стен, закончился смертью беспощадных друг к другу братьев.

… будто ковчег Завета, казалось, поражал смертью всякого, кто осмеливался прикоснуться к нему. — Ковчег Завета — главная святыня древних евреев: богато украшенный ящик из дерева, где хранились скрижали (каменные доски), на которых были записаны заповеди, данные Богом пророку Моисею. Ковчег был сделан по повелению и по описанию самого Бога (Исход: 25, 35 — 37). Здесь имеется в виду эпизод из Библии: когда повозка, в которой перевозили ковчег, накренилась, некий иудей Оза поддержал его; в наказание за дерзость (прикосновение к святыне) Бог поразил его смертью (2 Царств, 6: 6-8).

… Этого последнего из калабрийских спартанцев звали Фабиани. — Здесь проведена аналогия героической гибели этого отряда республиканцев со смертью трехсот спартанцев при Фермопилах (см. т. 28, примеч. к с. 423).

… У русских были пушки шестнадцатого калибра. — См. примеч. к с. 360.

… поспешил в сторону виа деи Соспири дела 'Абиссо. — Имеется в виду переулок Меркато, который ведет к Рыночной площади от улицы Нуова Марина; до 1850 г. носил название Sospiri di impiccati (ит. «Вздохи повешенных»).

… беседовали, сидя за столом, за фьяской вина со склонов Везувия… — Фьяска — фляга, большая оплетенная бутыль, пригодная для хранения вина и оливкового масла.

… Судя по ее имени, ей самим Богом назначено было выйти за рыбака. Ее звали Мариной. — Марина (Marina) — по-итальянски означает «Морская».

… маэстро Донато, неаполитанский палач. — См. т. 28, примеч. к с. 402.

… во Франции был один гражданин по имени Марат, так он в каждом выпуске своей газеты требовал триста тысяч голов! — См. примеч. к с. 24.

… Так они пришли на улицу Лавинайо … — Улица Лавинайо расположена между Рыночной площадью и Ноланской улицей в восточной части Неаполя, в одном из самых густонаселенных районов города. Местность обязана своим именем стокам дождевой воды (ит. lavac-chio — «грязная вода»), которые до расширения границ города, осуществленного по приказу арагонских королей в XV в., загрязняли улицы и вызывали различные болезни.

… дошли до улицы Санта Анна деи Ломбарди, оттуда по улицам Мон-теоливето и Медина достигли, наконец, ворот Кастель Нуово. — Улица Санта Анна деи Ломбарди продолжает улицу Монтеоливето к северу; своим названием обязана церкви Санта Анна деи Ломбарди («святой Анны Ломбардской»), расположенной к востоку от улицы Толедо, на площади Монтеоливето (в средние века эта церковь принадлежала монастырю Монте Оливето Маджоре, находившемуся рядом; построенная в 1414 г., она хранит многочисленные образцы искусства эпохи Возрождения).

Улица Монтеоливето находится в центре Неаполя, восточнее Толедо; продолжает улицу Медина к северу и заканчивается площадью, на которой стоит церковь Монте Оливето и одноименный фонтан.

… Место общего сбора — улица Пендино. — Улица Пендино находилась в восточной части Неаполя, вблизи кафедрального собора.

… мне снилось, будто я прекрасный пастух Парис и только что отдал яблоко, будто я пью нектар и вкушаю амброзию … — Парис — в древнегреческой мифологии и «Илиаде» сын троянского царя Приама, главный виновник Троянской войны.

Здесь имеется в виду знаменитый миф о «суде Париса». К Парису, пасшему стада, явились богини Гера, Афина и Афродита и потребовали, чтобы он назвал прекраснейшую из них и отдал победительнице приз — яблоко. За это Гера давала ему власть над Азией, Афина обещала сделать великим героем, Афродита сулила любовь прекраснейшей в мире женщины. Парис отдал яблоко Афродите и похитил с ее помощью прекрасную Елену, жену царя Спарты Ме-нелая, что принесло гибель Трое.

Нектар — в древнегреческой мифологии напиток богов, поддерживающий их вечную молодость. Амброзия — т. 28, см. примеч, к с. 388.

… не только на мосту Магдалины, но и на площади Понте … — Имеется в виду площадь Моста Магдалины (Ponte della Maddalena), расположенная на морском берегу, между предместьем Сан Лорето и мостом Магдалины.

… отряды растянулись до улицы Габелла. — Улица Габелла («Таможенной пошлины») находится близ церкви дель Кармине и примыкает к Маринелле у самого ее начала; на ее месте была таможенная застава, учрежденная здесь в 1484 г.

… побежали по улице Кончерия, кинулись кто в сторону набережной, кто в сторону улицу Сан Джованни.. — Улица Кончерия (Кончерия аль Меркато — «Дубильная у Рынка») расположена в восточной части Неаполя в районе Рынка; название ее происходит от располагавшихся здесь когда-то многочисленных мастерских ремесленников-дубильщиков кожи (conciapelli); они работали в этом переулке до того, как по повелению Карла II Анжуйского переселились ближе к морю; приказ был вызван жалобами горожан, страдавших от удушливых испарений, которые возникали при вымачивании кож.

Улица Сан Джованни — имеется в виду улица Сан Джованни а Маре («Святого Иоанна у Моря»; см. т. 28, примеч. к с. 253).

… плавал не хуже знаменитого Кола-рыбы, чей портрет украшает Рыбный рынок Неаполя … — Кола-рыба — получеловек-полурыба, герой легенды XIII в., распространенной в Южной Италии и особенно в Сицилии, но, возможно, имеющей истоки еще в античной мифологии. Согласно преданию, некий молодой человек из Мессины по имени Никола (уменьшительное — Кола) не хотел заниматься никаким делом, а все время проводил в море — в плавании, нырянии и добыче устриц. Тогда мать прокляла сына, и его тело обросло чешуей, а его руки и ноги превратились в плавники. Земляки прозвали его Кола-рыбой. Король Сицилии захотел взглянуть на него и велел ему достать со дна моря кольцо (по другим сведениям, кубок). Кола выполнил приказание, но, когда король послал его в море за чем-то вторично, больше на землю не вернулся. Рыбный рынок находился в восточной части Неаполя у Ноланских ворот и являлся одним из центров народной жизни города.

… вместе с двумя другими патриотами, Спано и Батистессой, препровожден на Прочиду. — Спано — см. примеч. к с. 380. Батистесса, Паскуале (ум. в 1799 г.) — неаполитанский республиканец, комиссар-распорядитель в провинции Чиленто; был повешен на острове Искья. Согласно сведениям, содержащимся в хронике событий того времени, после казни Батистесса все еще живым был брошен в одну из церквей и в продолжение целой ночи продолжал стонать и кричать; лишь утром палач исполнил приказание обезглавить его прямо в церкви.

… загробные сны, которых опасался Гамлет. — Намек на слова Гамлета из знаменитого монолога «Быть или не быть»: «Умереть, уснуть. — Уснуть! // И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность; // Какие сны приснятся в смертном сне» (III, 1; пер. М.Лозинского).

… Это воскресший Лазарь, он обнимает Марфу … — Лазарь — см. примеч. к с. 379.

Марфа — см. т. 28, примеч. к с. 388.

… благодарит Магдалину … — См. т. 28, примеч. к с. 388.

… как deus ex machina, явился к развязке. — Deus ex machina (лат. «бог из машины») — постановочный прием в античном театре: неожиданное спасительное вмешательство божества, которое появлялось на сцене при помощи сценического механизма и разрешало сложные взаимоотношения действующих лиц.

… бросился на Ломбардскую улицу, чтобы прорваться на улицу Толедо немного не доходя до Меркателло … — Вероятно, речь идет об улице Санта Анна деи Ломбарди (см. примеч. к с. 503).

… две-три сотни людей они оставили в Бурбонском музее … — Бур-бонский музей — см. т. 28, примеч. к с. 354.

… дойдя до imbrecciata делла Санита … — Imbrecciata — ложе из гравия и гальки, которое служит основанием щебеночного покрытия дороги или мостовой. Виа делла Санита проходит в северной части Неаполя, несколько южнее дворца Каподимонте; своим названием она обязана церкви Санта Мария делла Санита («святой Марии Здоровья»), сооруженной в короткий срок между 1602 и 1613 гг. Согласно мнению исследователей, это название связано с тем, что здесь будто бы совершались чудеса исцеления больных. Внезапные выздоровления, по неколебимому убеждению верующих, были вызваны существованием под церковью склепов святых великомучеников.

… установили батарею вблизи улицы Калче. — Улица Калче проходит параллельно виа делла Санита, к югу от нее.

… на улице Святой Марии Константинопольской выставили пост в сто человек. — См. примеч. к с. 94.

… по переулку Сан Сеполькро начал подниматься по крутому склону … — Переулок Сан Сеполькро («Священной гробницы») — одна из многочисленных улочек, уходящих от улицы Толедо к западу, в сторону замка Сант'Эльмо; получил это название в нач. XIX в. по имени находившейся здесь старинной маленькой церкви того же имени; до этого назывался переулком Сбиров, так как на нем помещался полицейский пост.

… громадное пространство от Байского залива до селения Маддало-ни. — Байский залив — бухта между приморскими городами Байя и Поццуоли, часть Неаполитанского залива. Маддалони — см. примеч. к с. 36.

… Сальваторе Роза, Анъелло Фальконе, Микко Спадаро (иными словами, самые выдающиеся таланты своего времени) … — Роза, Сальваторе (1615 — 1673) — известный итальянский художник и поэт; его кисти принадлежат выполненные с большим искусством пейзажи и батальные сцены; высоко ценятся также его офорты и рисунки пером. В истории итальянской литературы он остался как автор стихотворений и сатир, в которых находило выражение его недовольство современным искусством, оторванным от правды народной жизни. Свойственные Роза смелости, стремление к независимости и увлечение идеями утопического коммунизма Томмазо Кампанеллы (1568 — 1639) привели к появлению связанных с его именем различных мифов, нашедших отражение в литературе той эпохи.

Фальконе, Аньелло (1600-1665) — итальянский художник и гравер; прославился своими батальными картинами, сюжеты для которых он заимствовал из Священного писания, истории и поэзии; основал художественную школу, из которой вышло много выдающихся живописцев, в том числе и Сальваторе Роза; убийство испанцами одного из родственников Фальконе привело его к участию в восстании Мазаньелло, после подавления которого он на некоторое время эмигрировал во Францию; картины Фальконе ныне являются большой редкостью.

Микко, Спадаро (от ит. spada — «шпага»: отец художника был оружейником) — прозвище Доменико Гарджуло (1610 — ок. 1675), итальянского художника. Некоторое время он занимался ремеслом отца, затем стал посещать мастерские неаполитанских живописцев; приобретя самостоятельность, в течение нескольких лет создал ряд фресок в монастыре святого Мартина (1647-1659); в его творчестве особенно интересны работы, отражающие историю Неаполя и сцены современной художнику жизни королевства: «Торжественное шествие крови святого Януария во время извержения Везувия 1631 года», «Восстание Мазаньелло» и др.

… блистательная кисть Рубенса представила нам Искусства бегущими прочь от мрачного Гения войны … — Рубенс Питер Пауэл (Петер Пауль; 1577 — 1640) — фламандский художник, автор портретов и картин на религиозные, мифологические, аллегорические и жанровые сюжеты, отличающихся богатым колоритом, неотделимым от чувственной красоты образов.

Здесь имеется в виду картина Рубенса «Марс, отправляющийся на войну» (ок. 1637/1638), позже переименованная в «Последствия войны» и хранящаяся в галерее Питти во Флоренции. Картина изображает бесчинствующих воинов, похищающих женщин и детей, которых тщетно пытаются защитить божества любви.

… до улицы Франческа, где у них стояла батарея пушек крупного калибра, нацеленных на малый порт и торговый порт. — Улица Франческа находилась в восточной части Неаполя, рядом с Рынком и набережной.

. . позиции растянулись по улице Сан Джованни а Карбонара, площади Трибунали и улице Сан Пьетро ад Арам до самого замка дель Кармине. — Площадь Трибунали (соврем. Энрико де Никола) находится в восточной части города, у южного фасада Кастель Капуано; от нее отходит одноименная улица.

Улица Святого Петра ад Арам получила название от находившейся на ней одноименной церкви; расположена северней Порта Нолана в восточной части старого Неаполя; своим названием церковь обязана народному преданию о прибытии в Неаполь первого римского епископа, апостола Петра; считается, что церковь, получившая его имя, была построена близ алтаря, у которого Петр отслужил первую мессу в Неаполе и благословил первого епископа города. На самом деле сохранившийся алтарь относится к средневековой эпохе и не существует никаких доказательств пребывания апостола Петра в Неаполе. В XII в. церковное здание было расширено, и тогда же был основан монастырь, посвященный святому Петру и святой Кандиде; в последующие столетия церковь не раз перестраивалась, а в XVII в. была полностью реконструирована и названа «ад Арам» («при Алтаре»); в 1799 г. монастырь был превращен в казарму, а церковь разграблена и осквернена.

… был отправлен нарочный к полковнику Жирардону, командующему гарнизоном Капуа. — Жирардон, Антуан (1758 — 1806) — французский генерал (1799), бывший солдат королевской армии; участник республиканских и наполеоновских войн, в том числе Неаполитанской кампании 1798-1799 гг.; после ухода французов из Неаполя командовал оставшимися там войсками, с которыми отступил в Капуа, где капитулировал в июне 1799 г.

… Умрем! — в один голос отозвались присутствующие, словно римский сенат при известии о приближении галлов или Ганнибала. — См. примеч. к ее. 464 и 429.

… по Пиццофалъконе, вниз по улице Кьятамоне к Витториа … — Пиццофальконе («Соколиная вершина») — район в центре Неаполя на берегу залива к юго-западу от королевского дворца. Холм, на котором он расположен, в античную эпоху носил название Экиа; именно здесь возникло поселение, послужившее основой колонии Партенопея, населенной выходцами из города Кумы. На вершине этого холма Лукулл (см. т. 28, примеч. к с. 182) построил огромную виллу; к окружавшим ее землям относился и остров Мегариде, который назывался Крепость Лукулла; на его месте возник затем Ка-стель делл'Ово.

В эпоху средневековья холм получил название Пиццофальконе (оно зафиксировано первый раз в документах XII — XIII вв.). Согласно весьма правдоподобной версии, название напоминало о соколиной охоте, которая в то время была распространенным увлечением знатных неаполитанцев. Исследователи предполагают также, что название напоминало о вершине холма, где укрывались хищные птицы, служившие желанной целью многочисленных охотников. В 1799 г. на горе находилось укрепление, сообщавшееся с другими укреплениями и возвышенностями поблизости.

… оттуда по улице Санта Катерина и через Giardini к монастырю святого Мартина. — — Улица Санта Катерина продолжает улицу Кьяйа к юго-западу; получила свое название от находившейся здесь церкви святой Екатерины. Первое здание этой церкви восходит к 1582 г.; в XVII в. к ней был присоединен монастырь; в XVIII в. здание было снова расширено и украшено на средства, собранные населением Неаполя, а также предоставленные семейством Гонзаго.

Giardini (Джардини; ит. «Сады») — сады в районе замка Сант'Эльмо и монастыря святого Мартина.

… по улице Качьоттоли торопливо спускался нарочный … — Улица Качьоттоли — кривой спуск в северной окрестности замка Сант'Эльмо, ведущий в сторону улицы Толедо; получил свое название по фамилии семьи, владевшей расположенной здесь великолепной виллой.

… прошел по улицам Монтемилето и Инфраската … — Улица Мон-темилето находится близ улицы Толедо, к востоку от нее; получила название от прекрасного палаццо, построенного в 1654 г. по желанию князей Монтемилето; дворец славился своими террасами и висячими садами, а также хранившейся в нем реликвией — мощами ступни Святой Анны (в настоящее время хранится в одной из часовен кафедрального собора). … укреплением между улицей Нардонез и церковью святого Фердинанда … — Улица Нардонез находится в западном направлении от королевского дворца.

… добрались до улицы Кончеционе … — Улица Кончеционе («Непорочного Зачатия») расположена в центре Неаполя, неподалеку от улицы Толедо; свое название получила от существовавшего здесь старинного одноименного монастыря, разрушенного в 1819 г.

… Для начала толпа запрудила его церковь.. — То есть часовню святого Януария в кафедральном соборе.

… водворил на каменную тумбу на углу улицы Сант 'Элиджо. — Улица Сант'Элиджо — см. т. 28, примеч. к с. 253.

… австрийцы были разбиты при Веллетри вследствие обета, данного Карлом III, пока он прятался в печи. — Веллетри — см. т. 28, примеч. к с. 408.

… В 1793 году Франция низложила самого Господа Бога … — Осенью 1793 г. по инициативе некоторых деятелей Французской революции началось т н. дехристианизаторское движение, которое выражалось в провозглашении культов Разума и Верховного существа, закрытии многих церквей и монастырей.

… от имени короля наложил секвестр на его сокровища и все его имущество … — Секвестр — юридический термин: наложение ареста на имущество, запрещение, изъятие, насильственное похищение его.

… они появились на подъеме Сан Никола да Толентино. — Подъем Сан Никола да Толентино находится на западной окраине старого Неаполя; название получил от построенной здесь в XVII в. церкви во имя святого Николая; церковь входила в комплекс зданий, принадлежавших монахам-августинцам; в него входил также расположенный здесь великолепный старинный дворец, пожертвованный ордену в нач. XVII в. (там помещался новициат — училище для послушников).

Сан Никола да Толентино (Николай Толентинский; ум. в 1310 г.) — святой католической церкви из города Толентино (см. т. 28, примеч. к с. 312).

… на улице Сан Карло алле Мортелле их встретил такой же огонь … — Улица Сан Карло алле Мортелле («Святого Карла среди Миртов») лежит северо-западнее улицы Сан Никола да Толентино, ближе к замку Сант'Эльмо; получила свое название от одноименной церкви, основанной в 1616 г. и названной так потому, что вся территория вокруг нее представляла собой лес, в котором преобладали миртовые деревья (mortelle — на неополитанском наречии «мирт»).

… дойти по улице Инфраската до улицы Святого Януария Антинъян-ского … — Улица Святого Януария Антиньянского находилась на западной окраине Неаполя близ замка Сант'Эльмо и холма Вомеро у пригородного селения Антиньяно. Одноименная с ней церковь, давшая название улице, — одна из семи церквей, посвященных святому покровителю Неаполя; согласно легенде, именно здесь во время перенесения останков святого Януария (после того как император Константин дал дозволение на каноническое захоронение великомученика) впервые произошло чудо с его кровью: когда похоронная процессия, шедшая к катакомбам, достигла этой улицы, некая женщина вручила священникам сосуд с кровью святого, собранной во время принятия им мученической смерти, и тут кровь вскипела. В 1707 г. в память от этом событии была построена маленькая часовня, затем снесенная; на ее месте был поставлен бюст святого Януария.

… гражданин того, пока еще безвестного Града, который станет когда-нибудь столицей всего человечества. — Здесь имеется в виду эра всеобщего братства, равенства, свободы, которая, по представлению ее сторонников-современников, должна была наступить после Великой французской революции. Сам термин заимствован из сочинения святого Августина (см. т. 28, примеч. к с. 613) «О граде Божьем» («De civitate Dei»), под которым подразумевалась созданная верующими вечная мировая держава, воплощенная в церкви.

… стоит лишь явиться новому Иисусу Навину с полудюжиной труб — и рухнут стены Кастель делл 'Ово. — См. примеч. к с. 88.

… пошел по переулку Страда Нуова, по улицам Монте диДио и Понте ди Кьяйа … — Переулок Страда Нуова («Новая дорога») находился в районе Сан Фердинандо в приходе церкви Сан Марко ди Палаццо, недалеко от королевского дворца.

Улица Монте ди Дио («Горы Всевышнего») начинается от спуска Экиа в районе Пиццафальконе и ведет на северо-запад, к монастырю святого Мартина; название, восходящее к позднему средневековью, заменило старое, относящееся к античной эпохе, — Монте Экиа, что было дано холму выходцами из города Кумы, основавшими здесь колонию. Местность, где расположена улица, издавна была известна среди неаполитанцев как Монте ди Дио, так как существовавшие здесь военные укрепления эпохи Арагонской династии были вытеснены многочисленными и разнообразными религиозными структурами. В 1561 г. маркиз ди Трекизо дон Фер-ранте Лофрезо передал часть земли вблизи своего дворца монахам-доминиканцам, которые возвели здесь монастырь Спирито Санто; здесь же возник коллеж, получивший название «Монте ди Дио»; таким образом было официально признано название, сохранившееся в народной традиции.

Улица Понте ди Кьяйа («Моста Кьяйа») проходила мимо королевского дворца и соединяла Дворцовую площадь с улицей Толедо; ныне поглощена площадью Тренте и Триесте; название получила от некогда находившегося здесь моста (см. т. 28, примеч к с. 560).

… по откосу Петрайо добрался до монастыря святого Мартина. — См. примеч. к с. 85.

… батальон албанцев, неожиданно выскочив из переулка Васто, напал на малочисленный пост в Джардини … — Переулок Васто а Кьяйа расположен к северу от набережной Кьяйа.

… С последним ударом церковного колокола, отзвонившего «Ave Maria» … — Призыв к этой молитве (см. т. 28, примеч. к с. 76) вызванивается в Италии в час исхода дня и наступления ночи.

… уже поворачивал за угол переулка Сан Томмазо … — Переулок Сан Томмазо располагался в северной части города, в квартале Сан Джузеппе.

… «Каин, что ты сделал с братом своим?» — Точный библейский текст: «И сказал Господь (Бог) Каину: где Авель, брат твой?.. И сказал (Господь): что ты сделал?» (Бытие, 4: 9, 10). Каин, Авель — см. примеч. к с. 259.

… ринулся вниз по улице Таверна Пента … — Улица Таверна Пента находится рядом с улицей Толедо, название ей дала таверна Пента («Раскрашенная») — знаменитый в Неаполе трактир, названный так за его живописный вид и яркое внутреннее убранство; был построен на улице Толедо в XVII в.; просуществовал до 1754 г., когда на его месте был построен дворец.

… и переулку Колонне Кариати на улицу Толедо. — Колонне Кариа-ти — одна из многочисленных улочек, отходящих от улицы Толедо к западу, в сторону монастыря святого Мартина.

… санфедистский пост стоял у Санта Мария ин Портико… — Санта Мария ин Портико — район в западной части Неаполя между набережной Кьяйа и холмом Вомеро; название получил по одноименной церкви, украшением которой был образ Богоматери, перенесенный сюда из портика в римской церкви Санта Мария ин Кам-пителли.

.. пушки заклепаны. — Один из способов выведения из строя старинных орудий: в запальное отверстие вгонялся металлический штырь, в результате чего стрелять становилось невозможным.

… двинулся по улице Сан Паскуале и улице Санта Тереза а Кьяйа … — Улица Сан Паскуале а Кьяйа находится на западной окраине Неаполя XVIII в. и отходит к северу перпендикулярно набережной Кьяйа.

Улица Санта Тереза а Кьяйа начинается от улицы Сан Паскуале и идет на запад от нее; название ее происходит от одноименной церкви, построенной там в 1625 г

… остановился на улице Рочелла за дворцом Васто. — Улица Рочелла находилась рядом с набережной Кьяйа, близ площади дель Васто, где располагался дворец маркиза дель Васто.

… поднялся вверх по улице Санта Катерина … — Улица Санта Катерина — см. примеч. к с. 529.

… из лабиринта улочек, спускающихся от переулка Аффлитто к переулку Карита, вырвалась человеческая лавина … — Переулок Аффлитто находился в неаполитанском районе Сан Фердинандо, недалеко от королевского дворца.

Переулок Карита находится в центре исторического Неаполя и примыкает к западной стороне улицы Толедо.

… выехал через ворота Святого Януария на улицу Фориа … — См. примеч. к с. 86.

.. На площади Карита лошадь кардинала заупрямилась… — Площадь Карита находится в центре Неаполя, ее пересекает улица Толедо.

… вошел в монастырь Монте Оливето … — См. примеч. к с. 503.

… В числе заложников был кузен кавалера Мишеру … — Здесь речь идет о родственнике кавалера Мишеру, кавалерийском офицере … решили сделать то же, что делали обреченные на смерть древние римляне:устроить свободную трапезу. — Свободная трапеза — общая трапеза первых христиан перед началом их тайных богослужений, а также накануне их мученических казней.

… Не хватало лишь цезаря, к кому можно было бы обратить роковые слова: «Morituri te salutant!» — Полностью: «Ave, Caesar, morituri te salutant» — «Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!» Согласно Светонию, эти слова произносили матросы-гладиаторы, направляясь мимо императора Клавдия на корабли перед зрелищем морского боя, который тот устроил на Фуцинском озере в Средней Италии («Божественный Клавдий», 21). Впоследствии это выражение стало крылатым.

… празднество наподобие последнего пиршества сенаторов Капуи … — Древний италийский город Капуя (его развалины находятся рядом с соврем. Капуа) во время Второй Пунической войны отложился от Рима и встал на сторону Ганнибала. В 216 г. до н.э. он был снова взят римлянами. Тит Ливии рассказывает (XXVI, 14), что после решения капитулировать 27 сенаторов во главе с Вибием Виррием, чтобы не видеть разгрома родного города, собрались на прощальный обед, во время которого они приняли яд. Большинство же сенаторов, надеявшихся на милость Рима, было взято под стражу и через несколько дней казнено.

… Епископ делла Торре, член Законодательной комиссии … — Делла Торре, Бернардо (1745-1816) — епископ Леттере и Граньяно, автор нескольких сочинений на религиозные темы; после реставрации Бурбонов преследовался королевской апастью; был изгнан из Неаполя за то, что служил мессу в честь мучеников свободы и присоединился к Республике; вернулся в Неаполь в 1806 г. и до 1816 г. был там наместником римского папы.

… Город потерян. Никакие усилия, никакой человек, будь то сам Кур-ций, не могут его спасти. — См. примеч. к с. 220.

Фут, Эдвард Джеймс (1767 — 1833) — вице-адмирал английского флота; учился в морской академии в Портсмуте и в возрасте 23 лет начал службу на военном корабле; во время Неаполитанской кампании в чине капитана командовал отрядом английских кораблей; представляя адмирала Нельсона, по требованию неаполитанских республиканцев скрепил своей подписью условия их капитуляции, которые затем были нарушены; после окончания кампании намеревался потребовать суда, который рассмотрел бы его действия в Неаполе, но отказался от этой идеи, опасаясь нежелательных последствий.

… Руффо, осужденный в первой инстанции пристрастным и плохо осведомленным судьей — Историей, вернее, одним историком… — Вероятно, имеется в виду Куоко (см. т. 28, примеч. к с. 13).

… В силу совещания, предпринятого 3мессидора … — Мессидор («месяц жатвы») — десятый месяц французского республиканского календаря; соответствовал 19 — 20 июня — 18-19 июля.

… он сменил на посту командира этого корабля капитана Болла … — Болл — см. т. 28, примеч. к с. 361.

… Та, кого Иисус Христос укрыл своим плащом, была достойна прощения не более, чем ты. — В евангелиях содержится несколько эпизодов прощения Иисусом грешниц, однако плащ там нигде не упоминается. Скорее всего здесь имеется в виду эпизод с женщиной, уличенной в прелюбодеянии (см. т. 28, примеч. к с. 129). … если бы я мог войти в Неаполь с двенадцатью тысячами обещанных мне русских солдат, которым этот разбойник Тугут, наш зшыятый враг, помешал пройти в Италию! — Тугут, Иоганн Амедей Франц де Паула, барон (1734-1818) — австрийский государственный деятель и дипломат; министр иностранных дел (1794 — 1797; 1798 — 1801); один из основных организаторов второй коалиции европейских держав против Франции; в 1799 г. был председателем придворного военного совета («гофкригсрата») в Вене, пытался оттуда руководить операциями на театрах военных действий, стесняя инициативу командующих и мешая им.

… Одной из первых и самых необходимых мер дожно быть заключение кардинала-архиепископа в монастырь Монтеверджине или какой-нибудь другой, лишь бы он находился за пределами своего диоцеза. — Монастырь Монтеверджине — аббатство в горах, в 20 км западнее города Авеллино, то есть в довольно глухом месте, годном для ссылки.

Диоцез — здесь: в католических и протестантских странах название епархиального (церковно-административного) округа, подчиненного епископу или архиепископу.

… совершать таинства, которыми он так злоупотребил. — Таинства — в христианском богослужении семь культовых обрядов: причащение, крещение, покаяние, миропомазание, елеосвящение, священство и брак; их могут совершать только священнослужители.

… Есть еще … Натале из Вико Эквензе … — Натале, Микеле (1751 — 1799) — епископ Вико Эквензе, присоединившийся к республиканцам; был казнен после возвращения Бурбонов. Вико Эквензе — город на восточном берегу Неаполитанского залива, севернее Сорренто.

… отделился адмиральский ял. — Ял — военно-морская быстроходная шестивесельная шлюпка.

… мы могли бы представить автографии этих писем … — Автография — прием, который позволяет воспроизводить текст и рисунок, нанесенные специальными чернилами; так же называются и сами полученные таким путем оттиски.

… на борту «Громоносного» … — «Громоносный» («Foudroyant») — восьмидесятипушечный английский линейный корабль, один из самых маневренных, быстроходных и прочных судов флота кон. XVIII — нач. XIX в., флагман Нельсона в 1799 — 1800 гг.; спущен на воду в 1798 г.; был построен по образцу французского корабля, захваченного англичанами в 1758 г., и получил его имя; участвовал в войнах против Французской республики и Наполеона; с 1815 г. — учебно-артиллерийский корабль; находился в строю до 1892 г., затем был продан на слом в Германию, но выкуплен и отреставрирован в соответствии с первоначальным видом; в 1897 г. во время шторма получил тяжелые повреждения, после чего был сожжен.

Лесбийская Немезида. — В названии главы намек на противоестественные любовные отношения между королевой Каролиной и Эммой Гамильтон. Это влечение женщины к женщине еще в древности получило название лесбийской любви по имени греческого острова Лесбос в Эгейском море (см. также т. 28, примеч. к с. 19). Немезида — в греческой мифологии богиня возмездия; она наблюдает за деяниями людей и карает преступивших закон; относится к числу древнейших божеств, губительных для человека.

… «Sea-fforse» уже разрезал волны с отменной стремительностью, достойной мифического животного, чье имя он носил. — «Sea-Horse» (англ. букв. «Морской конь») — это гиппокамп из древнегреческой мифологии: морское животное, которое имеет вид коня с телом, оканчивающимся рыбьим хвостом; изображалось запряженным в колесницу морских богов или несущим их на своей спине. … Королева в это время пребывала на вилле Фаворита … — См. при-меч кс. 197.

… города, который сам называл себя Счастливым. — См. т. 28, примеч. кс. 122.

… восхитительную долину, тянущуюся вплоть до Кастелламмаре. — Вероятно, имеется в виду залив Кастелламмаре к западу от Палермо (см. примеч. кс. 181). Караччоло, Серджиани — см. т. 28, примеч. к с. 51.

… понимал речь матросов так же хорошо, как книжный язык Попа и Мильтона … — Поп, Александр (1688 — 1744) — один из лучших английских поэтов; автор нескольких поэм (философских, сатирических, ироикомических): «Опыты о морали», «Опыты о человеке», «Дунсиада», «Похищение локона» и др.; перевел на английский язык многие стихи Горация, «Илиаду» и «Одиссею» (в соавторстве); его творчеству были свойственны рационализм, склонность к иронии и искусное подражание античным образцам. Мильтон, Джон (1608 — 1674) — знаменитый английский поэт, публицист, переводчик и историк; принимал участие в Английской революции, был сторонником республики; самое знаменитое его произведение — поэма «Потерянный рай».

… В воду папистского омара! — Имеются в виду красные шляпа, кафтан и мантия, составляющие облачение кардинала. Приведенная реплика отражает распространенную в средние века среди англичан-протестантов ненависть к католикам, называемых папистами по имени их главы. Омар — см. примеч. к с. 250.

… лежала, опершись на локоть, словно копия Гермафродита Фарнезского. — Вероятно, речь здесь идет об античной статуе Гермафродита Боргезе, хранящейся ныне в музее Лувра. Свое название эта скульптура получила от первоначального ее местонахождения — художественного собрания на вилле знатного итальянского рода Боргезе в Риме.

Гермафродит — в древнегреческой мифологии прекрасный юноша, сын бога Гермеса (рим. Меркурия); по просьбе влюбленной в него нимфы боги объединили ее с юношей в одном двуполом существе.

… этого сфинкса, хранящего тайну королевы. — В литературе XIX в. сфинкс — символ загадочного, а также воплощение идеи о смежности страдания и наслаждения.

«Timeo Danaos et dona ferentes» — слова жреца Лаокоона, предостерегающего троянцев от введения в город деревянно! о коня, в котором спрятались греческие герои («Энеида», II, 49). Эти слова в поэме Вергилия повторяет Эней, рассказывая карфагенской царице Дидоне о гибели Трои. Фраза Лаокоона стала крылатым выражением, означающим: следует опасаться подарков врага. Данайцы (данаи) — древнегреческие племена, населявшие Арголи-ду (см. примеч. к с. 260); это название часто распространялось на всех греков; данайцы составляли дружины арголидских царей Агамемнона, Диомеда и др.

… Разве Рим не пустил в продажу и не продал на треть выше истинной цены поле, где расположился лагерем Ганнибал? — Здесь упоминается эпизод Второй Пунической войны, описанный Титом Ли-вием: поле у реки Анниен, всего в 4,5 км от Рима, где стояли войска Ганнибала, было назначено римским сенатом к продаже, чтобы продемонстрировать карфагенскому полководцу уверенность римлян в победе, и продано без всякой скидки (XXVI, 11).

… мы неаполитанцы эпохи короля Фердинанда, а не римляне времен Фабия. — Квинт Фабий Максим (ум. в 203 г. до н.э.) — римский полководец, диктатор, прозванный Кунктатором («Медлителем») за примененную им против Ганнибала тактику медленного изматывания врага.

… если ничего не сможете придумать, сошлитесь на тростник царя Мидаса. — Согласно одному из античных мифов, царь Фригии (государства в Малой Азии) Мидас, нанесший обиду Аполлону, был награжден им ослиными ушами. Тайну Мидаса знал только его цирюльник, потому что царь прятал свои уши под фригийской шапкой. Мучимый тайной, которую он никому не мог рассказать, цирюльник вырыл ямку в земле и шепнул туда: «У царя Мидаса ослиные уши». На этом месте вырос тростник, из тростника сделали свирель, которая рассказала о тайне царя всему свету.

… Узнаю карфагенское вероломство … — «Карфагенское вероломство» — крылатое выражение древних римлян, которые считали карфагенян лживыми и вероломными; его употребляли Тит Ливии, Цицерон и др.

… Он стал апостолом деспотизма, сеидом королевской власти. — Сеид — персонаж трагедии Вольтера «Фанатизм, или Магомет-пророк» (1742), преданный раб Магомета. Здесь Дюма употребляет это слово как возникшее на основе пьесы прозвище приверженцев французской королевы Марии Антуанетты, известное накануне и во время Французской революции.

… посланницей королевской власти была та, кого Екклесиаст называет «Чужачкой» … — Здесь имеются в виду слова из библейской

Книги премудрости Иисуса, сына Сирахова (9, 8): «Отвращай око твое от женщины благообразной и не засматривайся на чужую красоту». В латинском переводе эта книга называется «Екклесиастик», но это вовсе не библейская Книга Екклесиаста («Проповедника»), Слово «Екклесиастик» (здесь: «церковный») указывает на ее цер-ковно-поучительный характер.

… эта Венера — Астарта, эта нечистая лесбиянка. — Венера — Астарта — см. т. 28, примеч. к с. 35.

… почувствовал жалость к этому новому Адамастору, добровольно позволяющему женщине попирать стопою свою голову. — Адамастор — дух бури, герой эпической поэмы «Лузиады» португальского поэта Луишади Камоэнса (1524/1525 — 1580).

… все великие мужи обладают подобной слабостью, от Геркулеса до Самсона и от Самсона до Марка Антония. — Геркулес (см. т. 28, примеч. к с. 62) в наказание за убийство друга был продан на три года в рабство царице Лидии (в Малой Азии) Омфале, с которой вступил в связь. Омфала заставляла его надевать женское платье и прясть шерсть.

Самсон, богатырь древних евреев, судия народа израильского, был обольщен Далилой, женщиной из враждебного евреям племени филистимлян; она остригла волосы спящего богатыря, в которых заключалась его сила, и отдала героя в руки врагов. Марк Антоний (см. т. 28, примеч. к с. 279) влюбился в египетскую царицу Клеопатру (см. т. 28, примеч. к с. 19), славившуюся умом и красотой, и в значительной степени подчинил свою политику ее интересам.

… Мудрее не поступил бы и кардинал Ришелье, лучше не поступил бы и Баярд … — Ришелье — см. т. 28, примеч. к с. 359. Баярд — см. т. 28, примеч. к с. 607.

… Я спрошу мою пифию Эмму и моего оракула Гамильтона. — Пифия — жрица-прорицательница в храме Аполлона в Дельфах. Оракул — у народов Древнего Востока, греков и римлян жрец, отвечавший от имени богов на вопросы верующих, прорицавший будущее и возвещавший божественную волю.

… Через пять минут триумфеминавират уже заседал в каюте адмирала. — Триумфеминавират — союз трех женщин и мужчин (лат. trium — «три», femina — «женщина», vir — «мужчина»); слово образовано Дюма по аналогии с названием неофициальных союзов трех государственных деятелей Древнего Рима: триумвирата Цезаря, Помпея и Красса в 60 — 53 гг. до н.э. и триумвирата Октавиана, Антония и Лепида в 43 — 36 гг. до н.э.

… Дерево мерзости, высившееся перед королевским дворцом, повалено … — То есть повалено дерево Свободы (см. т. 28, примеч. к с. 98).

… с головы Джиганте сорван красный колпак. — Джиганте — см. т. 28, примеч. к с. 180.

Красный колпак — см. т. 28, примеч. к с. 101.

.. англичане сначала овладели Кастель Нуово, внутренней гаванью и королевским дворцом … — Внутренняя гавань — то же, что и военная гавань (см. т. 28, примеч. к с. 600).

… от имени короля Фердинанда — бригадный генерал Миникини. — См. примеч. к с. 26.

… председателя Исполнительной комиссии Эрколе д'Аньезе … — Д'Аньезе, Эрколе (1745 — 1799) — деятель Партенопейской республики, профессор литературы; казнен в Неаполе 1 октября 1799 г.

Пьятти — имеется в виду либо Антонио Пьятти (1771 — 1799), коммерсант, с апреля 1799 г. глава Национального казначейства, либо банкир Доменико Пьятти (1746 — 1799), казненный в один день с Антонио 20 августа 1799 г.

Альбанезе, Джузеппе Леонардо Мария (1759-1799) — юрист; член Законодательной комиссии, затем временного правительства Партенопейской республики; казнен после реставрации Бурбонов.

… Одна из этих ферм находилась в Кальвидзано, у подножия гор. — Кальвидзано — селение в 12 км северо-западнее Неаполя.

…он послал вместо себя герцога делла Саландра. — Герцог делла Саландра — см. т. 28, примеч. к с. 218.

Пачифико, Никола (1734 — 1799) — неаполитанский священник и ученый, изучавший ботанику и археологию; представитель знатного рода; во время революции вступил в национальную гвардию; казнен после восстановления монархии.

… по этому поводу г-да Кларк и Мак-Артур в «Жизни Нельсона» говорят … — Имеется в виду книга «Жизнь адмирала лорда Нельсона, кавалера ордена Бани, написанная по рукописям его светлости. Составлена преподобным Дж.С.Кларком и Джоном Мак-Артуром, эксвайром» («The Life of Admiral Lord Nelson, K.B., from his Lordship's manuscripts. By the Rev. J.S.Clarke and John Me Arthur, Esq. 2 vol. London, 1809).

Эта книга представляет собой чрезвычайную редкость: она была издана всего в двух экземплярах, из которых сохранился лишь один; впоследствии была переиздана.

Кларк, Джеймс Стенир (ок. 1765 — 1834) — английский священник и ученый, автор ряда трудов, член Лондонского королевского общества; домашний капеллан и библиотекарь принца Уэльского, будущего короля Георга IV.

Мак-Артур, Джон (1755 — 1840) — чиновник английского флота, секретарь Нельсона в 1803 г., сотрудник Кларка.

… показался нам куда более волнующим, чем роман, сочиненный Куоко или выдуманный Кометтой. — Куоко — см. т. 28, примеч. к с. 12. Коллетта — см. примеч. к с. 21

… вышли через небольшую потерну в сторону селения Антиньяно … — Антиньяно — см. примеч. к с. 535.

… боги-маны всегда охраняют клады … — Маны — в древнеримской мифологии добрые духи-покровители дома, души умерших предков. Культ манов, по преданию, был учрежден еще до основания Города Энеем и включал в себя скромные дары, которые бросали на дорогах, поминальные обеды в день праздника манов 21 февраля и жертвоприношения один раз в год. Эти жертвоприношения бросались в яму, где, согласно легенде, был вход в подземное царство — обиталище манов.

… Как говорят приверженцы Пророка … — То есть Магомета (см. т. 28, примеч. к с. 40).

… это было больше того, что Диоген требовал от Афин. — Имеется в виду рассказанный древнегреческим историком философии III в. до н.э. Диогеном Лаэртским эпизод из жизни философа Диогена Синопского (IV в. до н.э.). По преданию, Диоген зажег днем фонарь и ходил с ним, говоря: «Я ищу человека». Эти слова вошли в пословицу, обозначая способ искать истину, искать среди испорченного общества достойную личность.

… кардинал Руффо и главнокомандующий русской армией предложили Вам сдаться. — Речь идет о командующем русским десантом капитане Белли (см. примеч. к с. 402).

Лорд Кейт — см. примеч. к с. 389.

… продвинулась на сто восемьдесят ярдов через рвы … — Ярд — английская единица длины, равная 3 футам, или 91,44 см.

… Всю эту неделю кардинал, не шевельнув пальцем, просидел в своей палатке. — Намек на начало «Илиады»: Ахиллес, обиженный при разделе добычи, отказался сражаться и удалился в свой шатер.

… пришлите мне отчет о выполнении моих приказаний через Симо-нетти … — Симонетги — см. т. 28, примеч. к с. 193.

… переправил их из архива Неаполя в архив Турина … — Турин (см. примеч. к с. 320) был в 1861-1864 гг. столицей объединенного Итальянского королевства.

Дамиани, Феличе — председатель Государственной джунты 1799 г. Гвидобальди — см. т. 28, примеч. к с. 175.

Росса, Антонио делла — входил в Государственную джунту 1799 г., был одним из умеренных ее членов; после победы роялистов — глава полиции Неаполя.

Фьоре — См. т. 28, см. примеч. 12.

Самбуто, Гаэтано — представитель Сицилии в Государственной джунте; руководил в 1799 — 1800 гг. процессами, проходившими в Викариа и Гранили.

Спецьяле — см. т. 28, примеч. к с. 398. Нава, Алессандро — см. примеч. к с. 323.

Ванвителли, Гаспаре — адвокат, сын знаменитого архитектора Луиджи Ванвителли (см. т. 28, примеч. к с. 346).

Молес, Джироламо — адвокат; как и Ванвителли, принадлежал к неаполитанскому судебному ведомству и, как и он, выполнял обязанности «назначенного защитника» обвиняемых Государственной джунтой.

… в самый разгар царствования Фердинанда II… — Фердинанд II — см. т. 28, примеч. к с. 354.

… Подлый протоирей Ринальди хвалился … — Протоирей — первый в ряду священников при церкви.

… Неаполь был античной Партенопеей, дочерью нежной Эвбеи … — Эвбея — гористый остров у восточного побережья Средней Греции,

отделенный от нее узким проливом; отличается мягким средиземноморским климатом; в древности последовательно подчинялся Афинам, Македонии, Риму и Византии. Называя Неаполь дочерью Эвбеи, Дюма хочет сказать, что города этого острова были его метрополией, то есть Неаполь и Партенопея бьии основаны эвбейца-ми. В действительности их метрополией были Кумы, греческий город в италийской Кампании.

… а его залив — убежищем сирен. — Некоторые античные мифы называли обиталищем сирен (см. т. 28. примем к с 104) остров Капрею (Капри) у входа в Неаполитанский залив. В глубине залива у города Сиррент (соврем. Сорренто) находился храм сирен и могила одной из них.

… сладострастным празднествам, какие устраивала Клеопатра для Антония на озере Мареотис … — Клеопатра — см. т. 28, примеч. кс. 19.

Антоний — см. т. 28, примеч. к с. 279.

Мареотис (соврем. Марьют) — искусственное озеро в дельте Нила в ее западной части; образовано еще в древности из устья одного из рукавов этой реки рядом каналов; служило гаванью города Александрии, расположенного на его берегу.

… Комус, Вакх, Флора и Помона соединили на борту «Громоносного» свои лучшие дары. — Комус — вероятно, имеется в виду древнегреческий бог пиршеств.

Вакх (рим. Бахус) — одно из имен бога вина и виноделия Диониса в древнегреческой мифологии. Флора — см. т. 28, примеч. к с. 354.

Помона — в древнеримской мифологии богиня плодов, покровительница садов.

… Вина Франции, Венгрии, Португалии, Мадейры, Кейптауна, Ком-мандерии сверкали в графинах … — Мадейра — остров в Атлантическом океане, где производятся высококлассные столовые и десертные вина под общим названием «мадера».

Кейптаун (Капстад) — город и порт в Южно-Африканской республике близ мыса Доброй Надежды; основан голландцами в 1682 г., в 1806 г. захвачен англичанами и стал административным центром их Капской колонии, где с XVIII в. производилось крепкое сладкое десертное вино констанция, считавшееся соперником аналогичных португальских и венгерских вин.

Коммандерия как имя нарицательное — командорство, резиденция военно-монашеского ордена; здесь, вероятно, под Коммандерией понимается Кипр, который в 1191 г. был куплен орденом тамплиеров (храмовников) и стал его формальной резиденцией; многие прославленные вина Кипра до сих пор включают в свое название слово «Коммандерия».

… гигантские лангусты — прямые потомки тех, которых привозили Апицию со Стромболи … — Апиций — см. т. 28, примеч. к с. 48. Стромболи — см. т. 28, примеч. к с. 611.

… Таких чудес и волшебства не знали дворцы Армиды, воспетые в поэме Тассо. — См. т. 28, примеч. к с. 35.

… Праздник Нельсона окончился, как сон Гофолии, неожиданностью. — Гофолия (в католической Библии — Аталия), царица Иудеи (841 — 835 до н.э.), после смерти своего сына Охозии истребила весь царский род Давида, проложив тем самым себе путь к престолу. Однако первосвященник Иодай спас сына Охозии младенца Иоаса, скрывал его шесть лет и семилетнего короновал. Гофолия, услышав шум коронации, пошла в храм, но была там схвачена и впоследствии убита.

На этот сюжет Ж.Расином (см. т. 28, примеч. кс. 195) была в 1691 г. написана трагедия «Гофолия» («Аталия»), эпизод из которой (II, 5) здесь упомянут.

… сбежались с юта на бак … — Бак — носовая часть верхней палубы, а ют — задняя.

… корабля, направляющегося в Бейрут или в Сен-Жан-д 'Акр. . — Бейрут (древн. Берит) — город на восточных берегах Средиземного моря, крупный порт; во время действия романа принадлежал Турции; ныне — столица Ливана.

Сен-Жан-д'Акр (Акр, Акка) — город в Палестине на берегу Средиземного моря; был основан в III — II вв. до н.э. египетскими царями из греческой династии Птолемеев (Лагидов) и поэтому получил название Птолемаида, являясь одним из центров их государства. Название Сен-Жан-д'Акр город получил в кон. XI в. после взятия его крестоносцами, в честь рыцарей военно-монашеского ордена святого Иоанна Иерусалимского (Сен-Жан — «святой Иоанн»; этот орден позднее назывался Мальтийским); в кон. XVIII в. принадлежал Турции. В марте — мае 1799 г. Бонапарт безуспешно осаждал Сен-Жан-д'Акр. Неудача осады заставила его прекратить дальнейшее продвижение на Восток и вернуться в Египет.

… пойдешь отсюда через Авеллино, Беневенто, Манфредонию … — Авеллино — город в Южной Италии к северо-востоку от Неаполя, по пути к Адриатическому морю. Беневенто — см. т. 28, примеч. к с. 83. Манфредония — см. т. 28, примеч. к с. 79.

… сядешь на судно и доплывешь до Скутари илиДельвины … — Скута-ри (соврем. Шкодер) — город неподалеку от восточного берега Адриатического моря на севере современной Албании; в описываемое в романе время входил в состав Турции.

Дельвина — небольшой город в Южной Албании; в описываемое в романе время принадлежал Турции.

… ты пройдешь через Пиерию и прибудешь в Салоники … — Пиерия — горный кряж в Северной Греции западнее Салоник. Салоники — город и порт в Северной Греции на берегу Эгейского моря; в описываемое в романе время принадлежал Турции.

… в Салониках сядешь на корабль, который доставит тебя в Смирну, или на Кипр, или в Бейрут. — Смирна (соврем. Измир) — древнегреческий город в Измирском заливе Эгейского моря, крупный порт; принадлежит Турции.

Кипр — крупный остров у восточного берега Средиземного моря; в кон. XVIII в. принадлежал Турции.

… Там ты спустишься к францисканскому монастырю, поклонишься святому Гробу Господню … — Величайшая христианская святыня,

Гроб Господень, находится в храме Святого Гроба Господня, в западной части старого Иерусалима.

… ехал по дороге на Нолу — то был первый этап на пути его в Иерусалим. — Нола — см. т. 28, примеч. к с. 499.

… одна из наших маркитанток. — Маркитанты (от ит. mercatante — «торговец») — мелкие торговцы продуктами питания и предметами солдатского обихода, находившиеся при войсках в лагерях и походе.

… Вставай римлянка!.. Вставай Аррия! — Аррия (Аррия Старшая) — жена римлянина Цецины Пета, участника заговора против императора Клавдия в 42 г. Желая спасти мужа от бесчестящей его казни и заметив, что его решение покончить с собой начинает колебаться, она первая пронзила себя кинжалом и, передавая его мужу, сказала: «Пет, не больно».

Ее дочь, Аррия Младшая, жена Тразеи Пета, также хотела умереть вместе со своим мужем, осужденным на смерть, но ее уговорили остаться жить ради дочери.

… походкой, которой наделяет Вергилий мать Энея и которая выдает богинь… — Мать Энея, главного героя «Энеиды», была богиня любви и красоты Венера (гр. Афродита). Здесь имеется в виду эпизод поэмы, когда Венера предстала перед Энеем и его спутниками в образе спартанской девы (I, 314-315), но «поступь выдала им богиню» (I, 405).

… спустились по дороге Петрайо до переулка Санта Мария Аппарен-те. — Переулок Санта Мария Аппаренте («Явления Святой Марии») — ступенчатый переулок на склоне горы в западной части Неаполя, к югу от спуска Петрайо (см. примеч к с. 85); название произошло от искаженного имени церкви Санта Мария а Парете («Святой Марии на Стенке»), построенной там в 1581 г. Церковь получила такое название потому, что в ней на стене (ит. parete — «стена») находилось весьма почитаемое в Неаполе изображение Богоматери.

… опьяненного властью не хуже какого-нибудь Калигулы или Нерона. — Калигула — см. т. 28, примеч. к с. 7. Нерон — см. т. 28, примеч. к с. 51.

… хочется сказать словами Югу рты: «Не очень-то тепло в римских банях». — Слова Югуртьг «О Геракл, какая холодная у вас баня!» — приводит Плутарх («Гай Марий», 12). Югурта (160-104 до н.э., царствовал в 117 — 105 гг.) — царь Нумидии (государства в Северной Африке на территории соврем. Алжира в III — I вв. до н.э.); был взят в плен Корнелием Суллой (см. т. 28, примеч. к с. 354), в то время помощником римского полководца Гая Мария (см. примеч. кс. 11), проведен по Риму и брошен в глубокую, сырую и холодную яму, где он и умер после шести дней мучений.

… Здесь, по крайней мере, куда лучше общество, чем в Мамертинской тюрьме. — Мамертинская тюрьма — государственная темница в Риме, построенная еще в царский период его истории (VIII — VII вв. до н.э.); состояла из нескольких отделений и, как предполагают, находилась на склоне Капитолия. Согласно древним авторам, особенно страшным было ее подземное отделение — Туллианум. В Мамертинской тюрьме погиб Югурта.

… Такое же преимущество получили в свое время жирондисты … — Партия жирондистов (большинство ее руководителей происходило из департамента Жиронда в Южной Франции) представляла интересы промышленной, торговой и связанной с земледелием буржуазии, выигравшей в результате Французской революции и готовой защищать ее завоевания; до начала лета 1793 г. пользовалась наибольшим влиянием в Конвенте, но в результате народного восстания 31 мая — 2 июня 1793 г. в Париже жирондистские депутаты были изгнаны из Конвента, часть из них была арестована, часть бежала в провинцию, где некоторые из них погибли, а некоторые были задержаны. Лидеры жирондистов были судимы Революционным трибуналом на общем процессе 24 — 30 октября 1793 г. Последнюю ночь перед казнью приговоренные провели вместе и, согласно некоторым свидетельствам, за прощальным товарищеским ужином.

… В каждом из кругов этого ада, описать который было бы под силу только перу Данте … — В первой части «Божественной комедии» («Ад») Данте (см. т. 28, примеч. к с. 613) представляет преисподнюю разделенной на девять частей — кругов, в каждом из которых караются грешники, совершившие сходные преступления.

… Второй был полковник Гамбс, немец, служивший прежде под началом Макка … — Гамбс — см. т. 28, примеч. к с. 407.

… Монастырь этот был основан в 1411 году Кузелло д'Орильи, фаворитом короля Владислава … — Владислав (Ланчелот; 1374-1414) — сын неаполитанского короля Карла III; правил в Неаполес 1386 г.; проводил завоевательную политику, неудачно пытался покорить с помощью римских пап всю Италию, Венгрию и даже завладеть императорским престолом; скоропостижная смерть во время оргии помешала осуществлению его планов.

… в нем нашел свое убежище Тассо, сделав в нем остановку между безумием и тюрьмой … — См. т. 28, примеч. к с. 15.

… подземелье Фавиньяны — иначе говоря, могила особого рода. — Имеется в виду тюрьма на острове Фавиньяна (древн. Эгуза), самом крупном из группы Эгадских островов, лежащих у западного побережья Сицилии на широте города Трапани.

… видит вздымающуюся из моря между Марсалой и Трапами каменную глыбу, увенчанную фортом. — Марсала (древн. Лилибсй) — город и порт на западной оконечности острова Сицилия в провинции Трапани, в 30 км к югу от провинциального центра; по его имени названо производимое в округе крепкое десертное вино, отличающееся оригинальным вкусом и пользующееся мировой известностью.

Трапани — город и порт на западной оконечности Сицилии; административный центр одноименной провинции.

… уходивших в бесконечную даль, словно аллея Сфинксов в Фивах… — См. т. 28, примеч. к с. 196.

… замурлыкал себе под нос тарантеллу … — Тарантелла — см. т. 28, примеч. к с. 256.

Пульчинелла — см. т. 28, примеч. к с. 10.

… В пору неаполитанской революции он играл ту же роль, что Консъ-ержери во время французской … — Консьержери — часть Дворца правосудия в Париже, замок главного исполнительного чиновника Парижского парламента — консьержа (отсюда его название), затем тюрьма; в разгар Французской революции путь отсюда для заключенных лежал в основном на эшафот.

Перла, Доменико (1765 — 1799) — неаполитанский патриот, чиновник; был казнен после победы роялистов в июле 1799 г.

Трамалья, Антонио (1771 — 1799) — неаполитанский адвокат, сторонник революции; был казнен роялистами.

Котитта, Джузеппе (1761 — 1799) — сторонник Неаполитанской революции; по одним сведениям — хозяин гостиницы, по другим — служащий королевской библиотеки; был казнен роялистами.

Чикконе, Микеланджело — см. т. 28, примеч. к с. 187.

Карломаньо, Никколо (1762-1799) — неаполитанский адвокат, при Республике чиновник комитета помощи местной муниципальной власти; был казнен роялистами. Виталъяни, Андреа — см. т. 28, примеч. к с. 221.

Руссо, Гаэтано (1759 — 1799) — полковник королевской армии, сторонник Республики, офицер гарнизона Кастель дель Кармине; был казнен роялистами.

… не вписано в книгу Ammo Вануччи «Мученики итальянской свободы». — Вануччи, Атто (1808-1883) — итальянский историк, литературовед и журналист, родом из Тосканы; участвовал в итальянской революций 1848 — 1849 гг. и вынужден был бежать; в 1856 г. вернулся во Флоренцию, где занимался научной работой и преподаванием латинской литературы; автор трудов по истории итальянской и древней литературы и освободительного движения XIX в.; после объединения Италии — сенатор. Его книга «Мученики итальянской свободы с 1794 по 1848 год» («I Martiri della Liberta italiana dal 1794 al 1848») вышла во Флоренции в 1848 г. и выдержала много, изданий.

… был бедным трактирщиком, чье заведение расположилось у театра Фьорентини. — Театр Фьорентини — один из самых старых в Неаполе; построен в 1618 г. на одноименной улице (см. примеч. к с. 273).

… Вследствие переворота 28 прериаля … — См. примеч. к с. 322.

… Шампионне … вновь был поставлен во главе Альпийской армии и добился блестящих успехов. — Шампионне был назначен командующим армией Больших Альп 5 июля 1799 г.; 19 августа 1799 г. он был назначен командующим Итальянской армией. Его войска были расположены двумя группами в западной части Швейцарии и в районе Генуэзской Ривьеры в Северной Италии. С целью объединения разбросанных дивизий и отвоевания итальянских земель, откуда французы были вытеснены действиями Суворова, Шампионне в сентябре — ноябре предпринял два наступления на территорию Пьемонта: с севера с Альп и с юга из района Генуи. Обе операции закончились неудачей. В ноябре французские войска были разбиты в Северной Италии в сражении при Дженоле, после чего австрийцы начали действия против Генуи.

… брат его Жозеф письменно уведомлял его о положении французских армий в Италии … — Бонапарт, Жозеф — см т 28 примеч. кс. 312.

… Письмо было передано Бонапарту во время осады Сен-Жан-д'Акра … — См. примеч. к с. 669.

… мы узнаем наконец великую тайну, о которой спорят от времен Сократа до наших дней: есть ли у человека душа. — Сократ — см. т. 28, примеч. к с. 284.

В современной философии душа — понятие, выражающее исторически изменяющиеся воззрения на психику и внутренний мир человека. В религии и идеалистической философии — нематериальная субстанция, независимая от тела. Уже в первобытном обществе возникло представление о душе как двойнике тела. В античной философии развернулась борьба по вопросу о душе между материалистическим и идеалистическим направлениями: первое видело в душе часть природы, второе (в том числе и Платон, ученик Сократа, изложивший в своих трудах его воззрения) развивало мысль о всеобщей одушевленности космоса и теле человека как темнице души. В философии Просвещения (XVII — XVIII вв.) под душой стал пониматься внутренний мир человека.

… готов был, какАякс, поднять этот камень. — Согласно греческим мифам и «Илиаде», Аякс, сын Теламона (или Большой Аякс), — один из главных греческих героев, участвовавших в осаде Трои. В поединке с предводителем троянцев Гектором Аякс нанес тому сокрушительный удар, метнув в его щит огромный камень («Илиада», VII, 68-272).

… сидевших полукругом, возможно в подражание афинскому ареопагу. — Ареопаг (гр. Areios pagos — «холм Арея») — совет старейшин в Древних Афинах, заседавший еще с мифологических времен на этом холме и получивший от него свое название. В свою очередь, холм был назван так потому, что, согласно легендам, на нем судили бога войны Арея за совершенное убийство. Вначале ареопаг имел широкую политическую, судебную и религиозную власть, сочетая функции государственного совета, суда по особо важным и религиозным делам и суда конституционного; с сер. V в. до н.э. по мере развития афинской демократии (ареопаг был оплотом родовой аристократии) за ним осталось лишь рассмотрение дел об убийствах и святотатстве.

… Меня зовут Элеонора Фонсека Пиментель, мне тридцать два года. — См. примеч. к с. 224.

… она так же чиста, как Мадонна Пие ди Гротта, ее соседка. — Мадонна Пие ди Гротта — см. т. 28, примеч. к с. 52.

… Приговоренных повели по спуску Тринита Маджоре, по улице Тринита и переулку Стерто … — Спуск Тринита Маджоре («Главного храма Святой Троицы») находился близ северного фасада собора святой Клары (см. т. 28, примеч. к с. 45); он наискось отходил от улицы Монтеоливето к северо-востоку и вел к улице Тринита Маджоре, которая тянулась параллельно улице Трибунали, к югу от нее. Здесь же располагалась и площадь Тринита Маджоре, получившая название от стоявшей на ней церкви. Ныне улица и площадь Тринита Маджоре объединены и носят название Джезу Нуово («Новая церковь Христа»).

Переулок Сторто («Кривой») соединял улицы Тринита Маджоре и Трибунали. … поспешили до первого перекрестка улицы Куерча, откуда ответвляется переулок того же названия. — Улица Куерча («Дубовая») — располагалась в центре Неаполя у северного фасада церкви святой Клары; название получила от росшего на ней старого дуба — местной достопримечательности.

… какой вы желаете дать совет, милый наш Гиппократ … — Гиппократ (ок. 460 — ок. 370 до н.э.) — древнегреческий врач, реформатор античной медицины.

… плясать на конце веревки нелепую жигу … — Жига — старинный струнный музыкальный инструмент, от которого произошло название исполнявшегося под его аккомпанемент живого и веселого танца (XVI-XVII вв.).

… В этом перстне, как в перстне Ганнибала, кроется смерть его владельца. — Последние годы своей жизни Ганнибал, удаленный из Карфагена по настоянию римской дипломатии, вынужден был жить в Вифинии (в III — I вв. до н.э. самостоятельное государство в Малой Азии) при дворе царя Прусия II (царствовал в 186 — 148 гг. до н.э.). Чтобы не попасть в руки римлян, потребовавших его выдачи, Ганнибал принял яд, который он хранил в своем перстне.

… когда Клеопатре принесли аспида в корзинке с фигами, царица погладила его … — Как сообщают некоторые источники, смерть Клеопатры (см. т. 28, примеч. к с. 19) наступила от укуса змеи, принесенной ей в корзине с фруктами. Последнее предположение широко распространено и нашло отражение в художественной литературе.

Аспиды — семейство ядовитых змей, обитающих в жарком поясе Азии и в Африке.

Фиги (инжир) — сладкие плоды дерева инжир (оно же смоковница, фиговое дерево), произрастающего в Средиземноморье и в Азии.

Церковь Сант 'Агостино алла Цекка («Святого Августина на Монетном дворе») — находится в восточной части Неаполя к северо-западу от Рыночной площади; построена на месте одноименного старинного храма, известного с XI в.

… и одновременно сделал масонский знак. — См. т. 28, примеч. к с. 55.

Монастырь Лннунциаты — вероятно, имеется в виду одноименная церковь на восточной окраине Неаполя XVIII в., близ улицы Эджи-циака а Форчелла.

… Прошли немного по улице Трибунали, потом свернули налево по переулку Дзите, пересекли улицу Форчелла и вступили в переулок Сант 'Агостино делла Цекка. — Переулок Дзите — ведет от улицы Трибунали к югу, в сторону Рынка.

Форчелла — старинная улица в районе кафедрального собора и Ноланских ворот.

Переулок Сант'Агостино делла Цекка продолжает Дзите к югу.

… Немного не доходя улицы Пендино … — Улица Пендино — см. примеч. к с. 507.

… Дверь открылась, как открывается английская лестница в хорошо поставленной феерии … — Английская лестница — потайной ход, прикрытый стальным листом, который сразу же после того, как по маскируемой им лестнице кто-нибудь проходит, возвращается на прежнее место.

… увлек его к выходу на улицу Кьяветтьери аль Пендино. — Улица Кьяветтьери аль Пендино находилась в юго-восточной части Неаполя в районе Пендино (см. примеч. к с. 507).

… устремился через площадь Эльмо, по переулку Гранде, по улице Эджициака а Форчелла. — Переулок Гранде («Большой») находился в восточной части Неаполя в районе Рынка, к северо-востоку от церкви Сант'Агостино алла Цекка. Улица Эджициака а Форчелла — см. т. 28, примеч. к с. 252.

… они выехали из Неаполя через Ноланские ворота … — Ноланские ворота находились в ту пору на восточной окраине Неаполя на одноименной площади к северу от Рынка и площади дель Кармине; были сооружены в XV в. и вначале носили название Форчеллан-ские, так как располагались в районе Форчелла; во время перестройки городских стен, проходившей в период правления Арагонской династии, ворота были передвинуты: они открывали дорогу на Нолу, и это определило их новое название; состоят из арки и двух мощных башен, которые неаполитанцы называют «Надежда» и «Вера»; арка украшена великолепными рельефами, отражающими эпизоды жизни Фердинанда I (Ферранте; 1423-1494), короля Неаполя с 1458 г.

… понеслись по виа Сан Козмо … — Эта дорога ведет от Ноланской площади в восточном направлении.

… оказались на дороге на Казорию выше Каподикино, оставили справа Ачерру, слева Сант 'Антимо … — Ачерра — селение неподалеку от Неаполя в северном направлении по дороге на Казерту, в 6 км к северо-востоку от Казории (см. примеч. к с. 32). Сант'Антимо — селение в 15 км к северо-западу от Казории.

… ворвались на своих горячих конях в Кавдинское ущелье. — Кавдин-ское ущелье — см. т. 28, примеч. к с. 280.

Улица Франческа — см. примеч. к с. 527.

… отвратим взор от этого поля мерзкой бойни … — На самом деле казни этих неаполитанских патриотов происходили в разное время: так, Карафа был казнен 4 сентября, а Чирилло 29 октября 1799 г.

.. принять участие в конклаве, собранном для выборов преемника папы Пия VI. — Конклав (от лат. conclave — «запертая комната») — совет кардиналов, собирающийся для избрания римского папы после смерти его предшественника; по обычаю, конклав заседает в изолированном помещении и кардиналы не имеют права общаться с внешним миром, пока не завершат свою миссию.

Папа Пий VI (см. т. 28, примеч. к с. 45) умер в ссылке во Франции, в Балансе, 29 августа 1799 г. Его преемником был Пий VII (1742 — 1823), в миру граф Кьярамонти, избранный на конклаве кардиналов в Венеции в 1800 г. В обмен на незначительные уступки со стороны Наполеона он был вынужден подчиниться его влиянию, но все же в 1808 г. Папская область как самостоятельное государство была уничтожена, а сам Пий VII до 1814 г. находился в плену во Франции. По восстановлении своей власти в Риме он считался одной из опор европейской реакции.

… Сан Джордже ла Молара, родового владения князей дела Ричча… — Сан Джорджо ла Молара — город в Южной Италии, в 25 км к северо-востоку от Беневенто.

… Франческо Руффо, в свое время назначенный братом на пост военного инспектора … — Военный инспектор — офицер штаба, исполняющий функции наблюдения и контроля за отправлением службы.

… награждены Константиновскими орденами Святого Георгия. — См. т. 28, примеч. к с. 340.

… учредили орден Святого Фердинанда «За заслуги» … — См. т. 28, примеч. к с. 40.

… как еретику, ему нельзя было пожаловать орден Святого Януария … — См. т. 28, примеч. к с. 17.

… Он вызвал из Рима Канову и … заказал ему свою собственную статую в виде Минервы! — Канова, Антонио (1757 — 1822) — знаменитый итальянский скульптор и живописец эпохи классицизма. Громадная (3,6 м) статуя Фердинанда в виде Минервы (см. т. 28, примеч. к с. 261), выполненная в 1800-1820 гг., хранилась в Неаполе в Бурбонском музее.

… в бытность мою почетным директором изящных искусств … — Дюма был назначен смотрителем античных памятников Неаполя осенью 1860 г. после свержения неаполитанских Бурбонов и занятия города войсками Гарибальди (см. примеч. к с. 357).

… он вызвал собственного своего хирурга Антонио Виллари … — Виллари, Антонио (род. в 1759 г.) — один из самых известных и уважаемых неаполитанских медиков своего времени; обладал широкими знаниями и богатым практическим опытом, кроме того, отличался храбростью и остроумием; личный врач советника Спецьяле, он выполнял обязанности члена комиссии экспертов, привлеченных к обследованию состояния здоровья Луизы Сан Феличе, и долгое время уклонялся от составления заключения, которое требовал от него Спецьяле. По утверждению автора одной из его биографий, после того как стало ясно, что надежды Сан Феличе на беременность оказались ложными, Спецьяле со злорадством сообщил об этом Виллари. Ответ был впечатляющим: «Послушайте, советник, если существует персона, достойная виселицы, то это вы; однако знайте, если вас приговорят к смерти и вы объявите себя беременным, я не стану этого отрицать».

Шхуна — парусное торговое или промысловое судно; в XVIII — XIX вв. имела две-три мачты, большей частью с косыми парусами.

… оно построено на континенте, открытом Христофором Колумбом … — Колумб, Христофор (1451 — 1506) — испанский мореплаватель, по рождению итальянец; пытался найти кратчайший путь в Индию, плывя в западном направлении; в 1492 — 1504 гг. совершил четыре путешествия, во время которых открыл Антильские острова и часть побережья Южной и Центральной Америки; в истории географических открытий считается первооткрывателем Америки, хотя он до смерти так и не узнал, что открыл Новый Свет, и был убежден, что достиг восточных берегов Азии.

… протянул требуемую бумагу; ее у него взяли щипцами … — В XVIII в., когда даже у медиков не имелось точных представлений о механизме передачи инфекций людям, при приеме и передаче вещей, прибывших из мест подозрительных в санитарном отношении (а тогда, особенно на юге, подобных территорий было очень много), использовались специальные меры безопасности. Различные предметы принимались щипцами, а затем, как и письма, окуривались ароматическим дымом, деньги опускались в уксус и т.д.

… благодарственных молебнов, обращенных к святой Розалии, кроткой деве … — См. т. 28, примеч. к с. 122.

… лицо Минервы, вышедшей не из головы Юпитера, а из огромной глыбы каррарского мрамора … — Согласно одному из древнегреческих мифов, богиня Афина (рим. Минерва) родилась уже взрослой и в полном вооружении из головы верховного бога Зевса (Юпитера), когда бог-кузнец Гефест (Вулкан) расколол ему череп, чтобы избавить от головной боли.

Каррарский мрамор — высококачественный белый мрамор, употребляемый в ваянии; добывается в окрестностях города Каррара в Северо-Западной Италии.

… Массена разбил русских при Цюрихе … — В сражении при городе Цюрихе (Северная Швейцария) Массена (см. т. 28, примеч. к с. 197) 25-27 сентября 1799 г. нанес поражение русским войскам генерала A.M.Римского-Корсакова (1753-1840) и австрийскому корпусу генерала барона Фридриха фон Хотце (1739 — 1799), погибшему в этом бою. Русские войска потеряли в общей сложности до 15 тысяч человек (по другим сведениям — 8 тысяч) и в результате поражения были вынуждены отступить из Швейцарии.

… Брюн разбил англичан при Алкмаре. — См. т. 28, примеч. к с. 197.

… Суворов, оставив на поле сражения десять тысяч русских солдат, отступил, перейдя через пропасть, на дне которой бурлил Рейс, по мостику из двух сосен … — В данном случае действия А.В.Суворова (см. т. 28, примеч. к с. 375) в Швейцарии изображены Дюма неточно. Суворов и его войска в сражении при Цюрихе не участвовали и только 21 сентября начали наступление из Северной Италии через Южную Швейцарию к Цюриху на соединение с корпусом Римского-Корсакова. Здесь имеется в виду бой у Чертова моста через реку Рейс.25 сентября 1799 г. После взятия французской позиции и преодоления Рейса по восстановленному мосту Суворов 27 сентября вышел к Люцернскому озеру южнее Цюриха, где узнал о поражении и отступлении Римского-Корсакова. Оттуда русские войска начали с тяжелыми арьергардными боями отступление в восточном направлении через непроходимые горы и 8 октября вышли из окружения, а затем отступили в Австрию.

Общие потери русских в Швейцарском походе Суворова составили 5 тысяч человек (из 20 тысяч).

… Вследствие побед при Штоккахе в Германии, при Маньяно в Италии, у Треббии и при Нови австрийские войска стояли у подножия Альп … — Штокках, Маньяно — см. примеч. к с. 371. Треббия — см. примеч. к с. 406. Нови — см. примеч. к с. 322.

… Вар, наша древняя граница, оказался под угрозой. — Вар — небольшая река в Юго-Восточной Франции; впадает в Средиземное море; прилегающие к реке земли образуют территорию одноименного французского департамента; по Вару еще во времена Древнего Рима проходила граница между провинциями Цизальпинская Галлия (Галлия, лежащая по эту сторону Альп, территория современной Северной Италии) и Трансальпийская Галлия (Галлия, лежащая по другую сторону Альп, историческая предшественница Франции). В XVIII в. (до 1792 г.) Вар служил границей между Францией и Савойей. Осенью 1799 г. после поражений в Северной Италии остатки французских войск сосредоточились восточнее Вара на Ривьере; им противостояли превосходящие силы австрийцев. Таким образом, старая граница и департамент Вар были под угрозой вторжения.

… Рим и Папская область снова оказались в руках Буркарда и Про-нио… — Буркард (или Бурхард), Эммануэль (1744 — 1820) — швейцарский офицер-наемник во Франции; в 1787 г. был послан инструктором в Неаполь, где сделал блестящую карьеру: генерал-лейтенант в 1799 г., в 1801 г. военный губернатор Апулии, с 1802 г. вице-король Сицилии, а с 1815 г. генералиссимус (главнокомандующий) Королевства обеих Сицилии.

… прибыло с Мальты с попутным ветром, дующим от мыса Бон … — Мыс Бон (соврем. Эт-Тиб) — мыс на африканском берегу Средиземного моря в самой узкой его части на северо-востоке Туниса.

… имеет основание думать, что на одном из них находится генерал Бонапарт. — Бонапарт покинул Египет 23 августа 1799 г. и высадился в Южной Франции 9 октября.

… Между Сицилией и мысом Бон… оставив полевому борту Пантеллерию. — Пантеллерия — небольшой итальянский остров в Средиземном море, между Тунисом и Сицилией.

… Около тридцати семи градусов северной широты и девяти градусов и двадцати минут восточной долготы … — Эти координаты приходятся не на море, а на сушу (территория Туниса, близ города Матир).

… Сэр Сидней Смит блокирует порт Александрии … — Смит, сэр Уильям Сидней (1764 — 1840) — английский адмирал; в 1793 г. участвовал в операции против Тулона; в 1799 г. командовал морскими силами, действовавшими против французов во время Египетской экспедиции Бонапарта.

… к югу от мыса Пассеро меня внезапно настиг порыв северо-восточного ветра. — Пассеро — мыс на юго-восточной оконечности Сицилии.

… направил шхуну к острову Мареттимо … — См. примеч. к с. 359. … один называется «Мюирон», другой «Каррер» … Это имена людей … — Мюирон, Жан Батист де (1774-1796) — французский офицер-дворянин, присоединившийся к Революции, сын генерала старого порядка; участник войны Республики с первой антифранцузской коалицией; был в Италии адъютантом Бонапарта и закрыл его своим телом в сражении при Арколе, где был убит. «Каррер» — второй фрегат флотилии, доставившей Бонапарта во Францию (сам генерал находился на «Мюироне»); построен в Венеции, так же как и фрегат «Мюирон», имя которому дал Бонапарт.

… кто освободится первый, подождет другого на площади Четырех углов. — Площадь Четырех углов — небольшая восьмиугольная площадь в центре Палермо, примыкающая к улице Толедо; имеет такое оригинальное название потому, что на нее с четырех сторон выходят здания, фасады которых украшены аллегорическими изображениями времен года и статуями испанских королей и святых — покровителей Палермо; спроектирована в 1609 г.

… стояла на коленях … с распущенными волосами, с протянутыми руками, похожая на «Магдалину» Кановы … — Имеется в виду небольшая мраморная скульптура «Кающаяся Мария Магдалина», созданная Кановой в 1794 — 1796 гг. Скульптор изобразил святую сидящей на коленях; руки у нее протянуты вдоль бедер, а волосы заплетены в косу. Статуя находится во дворце Бьянко в Генуе, а ее авторское повторение (1809) в Эрмитаже в Санкт-Петербурге.

… ждала в той позе, в какой женщина, взятая в прелюбодеянии, ожидала Иисуса Христа. — См. т. 28, примеч. к с. 129.

… симпатические флюиды молодости пересеклись с магнетическими токами влюбленных. — Симпатический (гр. sympathies) — чувствительный, восприимчивый к влиянию.

Флюид (лат. fluidus — «текучий») — по представлениям XVIII в., гипотетическая тончайшая жидкость, наличием которой объясняли явления тепла, магнетизма, электричества; здесь имеется в виду другое значение флюида — некого «психического тока», излучаемого человеком.

… вытащил лесу, на которой, по счастью, повис кальмар … — Кальмары — морские моллюски из класса головоногих; распространены преимущественно в тропиках; некоторые их виды съедобны.

… стрелял перепелов в садах Багерии … — Багерия — небольшой курортный город в 12 км восточнее Палермо на морском берегу; место, где расположены летние загородные виллы аристократии.

… направился вместе с ним вдоль по набережной к Марине. — Марина (соврем. Форо Умберто I и Форо Италико) — набережная в Палермо, на косе, уходящей в море: популярное место прогулок, откуда открывается живописный вид на окрестности.

… один из матросов, провансалец родом, приготовил буйабес … — Буйабес — провансальское кушанье, острая и пряная рыбная похлебка, иногда приготовленная с вином.

… погрузился в звуки «Matrimonimo segreto», шедевра бедняги Чимаро-зы, который только что умер в Венеции от страха, что его повесят в Неаполе. — Это анахронизм: Чимароза (см. т. 28, примеч. к с. 14) умер позже, 11 января 1801 г.

… вернулись вовремя, чтобы услышать «Pria che spunti Гаигога». — «Pria che spunti Paurora» — партия из оперы Д.Чимарозы «Тайный брак».

… силы наши иссякают и нам придется, как Божественному учителю нашему, трижды упасть на дороге, изнемогая под тяжестью своей ноши. — Имеется в виду шествие Иисуса (в евангелиях он называется также и Учителем) к месту казни на Голгофу. В евангелиях не говорится, что Иисус трижды падал на этом пути, сказано только, что крест, на котором был распят Христос, нес за него некий Симон Киринеянин (Матфей, 27: 32; Марк, 15: 21; Лука, 23: 26). В евангелии от Иоанна (19: 17), однако, говорится, что Иисус нес свой крест сам.

Описание крестного пути Христа, основанное на апокрифах, Дюма дал в своем романе «Исаак Лакедем»; там рассказано, как Христос трижды падал под тяжестью своей ноши.

… Бог Страшного суда! Бог мститель! Бог Микеланджело! — Имеется в виду «Страшный суд» — одна из фресок Микеланджело (см. т. 28, примеч. к с. 346), которыми расписаны в 1534-1541 гг. алтарная стена и плафон Сикстинской капеллы — домашней церкви Ватиканского дворца.

… заранее окутает ее смертной плащаницей. — То есть погребальным покровом. Собственно плащаницей в христианстве называется одна из величайших ее святынь, полотняная ткань, в которую святой Иосиф Аримафейский завернул снятое с креста тело Иисуса (Матфей, 27: 59; Марк, 15: 46; Лука, 23: 53; Иоанн, 19: 40) и на которой отпечаталось его лицо.

… напротив маленькой церкви Святого Креста … — См. т. 28, примеч. к с. 436.

… где был некогда обезглавлен Конрадин. — См. т. 28, примеч. к с. 252.

… Предаю себя в руки твои, Господи! — Этот возглас является воспроизведением предсмертной формулы христианина, которая восходит, согласно евангелию от Луки (23: 46), к предсмертному воплю Иисуса на кресте: «Отче! в руки твои предаю дух мой». … Бонапарт … обманул бдительность Кейта и 8 октября высадился во Фрежюсе … — Фрежюс — небольшой город и порт на Средиземном море в Юго-Восточной Франции в департаменте Вар; около Фрежюса 8 октября 1799 г. высадился Наполеон, вернувшись из Египта.

… 9 ноября он произвел государственный переворот, известный под названием 18 брюмера. — 18-19 брюмера VIII года Республики (9 — 10 ноября 1799 г.) генерал Бонапарт совершил государственный переворот: фактически ниспровергнув республиканский строй, он установил режим личной власти, т.н. Консульство.

… 14 июня следующего года, выиграв битву при Маренго и подписав мир с Австрией и Обеими Сицилиями, он потребовал от Фердинанда прекратить казни … — На следующий день после сражения при Маренго (см. примеч. к с. 34) между австрийцами и французами было подписано перемирие на пять месяцев, и военные действия возобновились только в конце 1800 г. Вслед за новыми поражениями австрийцев между Францией и Австрией было заключено новое перемирие в Тревизо в Италии (15 января 1801 г.) и в Штейере в Германии (25 декабря 1800 г.). 9 февраля 1801 г. был подписан Люневильский мирный договор, согласно которому Австрия уступала Франции Бельгию и Люксембург, значительную часть своих итальянских владений, признавала вассальные по отношению к Франции республики в Голландии, Швейцарии и Италии и французскую границу в Германии по Рейну.

Военные действия между Францией и Королевством обеих Сицилии велись с конца 1800 г. в Тоскане, куда неаполитанская армия вступила, двигаясь в Северную Италию на помощь австрийцам. Потерпев поражение, войска Фердинанда отступили к своим границам. 6 февраля 1801 г. в Фолиньо было заключено перемирие, согласно которому Неаполитанское королевство закрывало свои порты для английских кораблей и передавало французам город и порт Таранто. Окончательный мирный договор был подписан 18 марта 1801 г. во Флоренции; он в основном подтверждал условия соглашения в Фолиньо. Монархия Бурбонов сохранялась, 10 тысяч французских солдат занимали города Отранто, Таранто и Бринди-зи. В итоге Королевство обеих Сицилии целиком оказывалось под французским контролем.

… злодеяния отцов пали на голову сыновей до третьего и четвертого колена. — Эти положения высказал Бог израильский пророку Моисею. Они содержатся в книгах Исход (34: 7) и Второзаконие (5: 9).

… сообщение об интересном обмене письмами, который состоялся недавно между ним и дочерью г-жи Сан Феличе. — Мария Эммануэла делли Монти Сан Феличе — дочь реальной Луизы Сан Феличе, супруга знаменитого итальянского врача Луиджи Петаньо.

… редактору газеты «L'Indipendente», которую г-н Александр Дюма издавал в Неаполе… — «L'Indipendente» («Независимый») — газета, издававшаяся Дюма на французском и итальянском языках во время его пребывания в Неаполе в 1860-1864 гг.; выходила с 11.09.1860, с перерывом между 18.05.1861 и 15.05.1863.

… заметка, подписанная А.Г. [87]… — Гужон, Адольф — сотрудник Дюма по «Независимому»; уезжая из Неаполя, Дюма поручил ему руководство этой газетой.

… в доме, примыкающем к приходской церкви Санта Анна ди Палаццо … — Церковь Санта Анна ди Палаццо («Святой Анны у Дворца») — находится в центре Неаполя; была заложена в 1562 г. членами религиозной общины Святого Таинства; первоначально называлась Санта Анна Веккья («Старая церковь Святой Анны»).

… в приходе Сан Либорио … — Это приход церкви Сан Либорио (великомученика, умершего в 397 г.; день его памяти 13 февраля), построенной в 1694 г. жителями квартала Карита в центре Неаполя, близ улицы Толедо, в качестве своего приходского храма; алтарь был украшен великолепным изображением небесного патрона церкви Позже храм святого Либорио соединился с соседней церковью Санта Мария делла Карита (1597) и составил с ней целый комплекс, в который входили также приют и коллеж для монахинь.

… утверждать в «Истории неаполитанских Бурбонов» … — Многотомная историческая хроника Дюма «Неаполитанские Бурбоны» (I Borboni di Napoli) вышла в свет в 1862 — 1863 гг.

… Фердинандо Ферри, волонтёра смерти в 1799 году и министра короля Фердинанда в 1848году… — Фердинандо Ферри (1767-1857) — чиновник судебного ведомства; в 1799 г. заявил о приверженности Республике, что вызвало сомнения у людей, знавших о его усердной службе королю; возможно, именно стремление очиститься от выдвигаемых против него обвинений заставило Ферри открыть тайну, доверенную ему Луизой Сан Феличе; после поражения революции восемь месяцев провел в тюрьме и около двух лет, до декабря 1801 г., находился в изгнании, а затем вернулся в Неаполь; во время второй французской оккупации Ферри сначала не участвовал в общественной жизни, но в 1806 г. принял предложенную ему должность заместителя интенданта одного из районов Неаполя и занимал ее более десяти лет; возвращение Бурбонов способствовало его новым служебным успехам: начав с должности советника Счетной палаты, через два десятилетия он стал ее президентом, а в 1841 г. получил пост министра финансов.

… Это святая Тереза и святой Августин … — См. примеч. к с. 136.

… пресловутый Ватия, чья башня вздымается у озера Фузаро, тот, о ком Сенека сказал: «О Vatia, solus sets vivere!» — Сенека, Луций Ан-ней (ок. 4 до н.э. — ок. 65 н.э.) — римский философ и писатель. О Сервилии Ватии Сенека вспоминает в своих «Нравственных письмах к Луцилию». Сервилии Ватия избрал для себя жизнь спокойную и бездеятельную, вызывавшую зависть многих людей, говоривших: «О Ватия, ты один умеешь жить!» Сенека же считал такую жизнь бесцельной и постыдной: «Он умел не жить, а прятаться» (LV, 3). Фузаро — озеро к западу от Байского залива.

… если человек не является Кальдероновым доном Гутьерре, он становится Мольеровым Жоржем Данденом. — Дон Гутьерре — персонаж драмы испанского драматурга Педро Кальдерона (1600 — 1681) «Врач своей чести»; ошибочно заподозрив свою жену в неверности, он тайно, с помощью лекаря, убивает ее.

Жорж Данден — действующее лицо комедии Мольера (см. т. 28, примеч. к с. 267) «Жорж Данден, или Одураченный муж».

… единственный Элизиум, где воскресают Дидона и Вергилий, Франческа и Данте, Эрминия и Данте … — Элизиум — Елисейские поля, в античной мифологии благодатное место, где блаженствуют после смерти избранники богов. Дидона — см. т. 28, примеч. к с. 35. Франческа да Римини, жена Джованни Малатеста, стала возлюбленной его брата Паоло и была убита мужем. Франческа да Римини стала знаменита благодаря «Божественной комедии», в которой Данте («Ад», V) рассказал ее историю. Эрминия — см. т. 28, примеч. к с. 150.

Сен-Гратьен — небольшой город во Франции вблизи Парижа в северном направлении; Дюма жил там на вилле «Катина» с мая по декабрь 1864 г.

Примечания

1

«Дневник принцессы Марии Антонии» (Примеч. автора.)

2

Кресло (ит.)

3

Чтобы рассказывать, а не доказывать (лат.)

4

Мы можем смело сказать, что этим руководителем якобинцев был не Чирилло, не Скипани, не Мантонне, не Веласко и не Этторе Карафа, поскольку в 1803 году, когда Бартоломео N… писал свою книгу, четверо первых были повешены, а последний обезглавлен. (Примеч. автора.)

5

«Об обязанностях» (лат.)

6

«Королевский приют» (ит.)

7

В минуту кончины (лат )

8

Среднее сословие (ит.)

9

Кладбище (ит.)

10

Мы приводим дословно выражение генерала Шампионне. (Примеч. автора.)

11

Кровь Христова! (ит.)

12

«День сей, день гнева» (лат.)

13

Дурачок (ит.)

14

Мучительная смерть (ит )

15

«Корриколо», глава XX, «Святой Януарий и его свита».

16

«Я вас!» (лат.)

17

Непреложное (лат.)

18

Чудо свершилось! (ит.)

19

Мы приводим все эти документы в подлиннике; их нет ни в одном историческом труде, ибо они были извлечены из тайников, где оставались скрытыми в течение шестидесяти четырех лет. (Примеч. автора.)

20

Аминь! (лат.)

21

Я сам видел приписку короля на этом прошении об отставке. (Примеч. автора.)

22

Шестьдесят тысяч франков. (Примеч. автора.)

23

«Эротическая Библия» (гр.)

24

Вторым «я» (лат.)

25

«Сим победиши!» (лат.)

26

Регийский столп (лат )

27

Зверинец бедных (ит )

28

Соблюдение порядка (ит )

29

У.Шекспир, «Юлий Цезарь», II, 2.

30

Парень (ит.)

31

Черт побери Мадонну! (ит.)

32

«Родные края покидаем» (лат.). — «Буколики», I, 3.

33

«Le Momteur universel», № 174 от 14 марта 1799 г.

34

Читателю известно, что в исторической части нашего повествования мы сообщали одни точные факты; мы ничего не выдумываем и ни о чем не умалчиваем. (Примеч. автора.)

35

Пурпуроносец (ит.)

36

Репки (ит.)

37

«Морской конь» (англ.)

38

Излишне говорить, что мы не изменяем ни одной буквы в этой записке и ограничиваемся тем, что даем ее буквальный перевод (Примеч автора)

39

Тем, кто сомневается в симпатии Фердинанда I к каторжникам, мы ответим выдержкой из одного письма кардинала Руффо: «В Чивитавеккья наши славные каторжники продолжают защищаться, и французы, объединившись с цизальпинцами и двинувшись на приступ, были храбро ими оттеснены Один только святой император не двигается с места». P.S. от 10 мая 1799 г. (Примеч. автора.)

40

Об этом поступке, столь смелом и столь успешно закончившемся, мне рассказал генерал Эксельманс, который, будучи в то время адъютантом, принимал участие в подвиге сорока пловцов и вторым вошел в малый форт. (Примеч автора)

41

«Конец Польше!» (лат.)

42

Волынщики (ит )

43

Непорочное зачатие (ит )

44

Рождество (ит )

45

Излишне говорить, что это послание скопировано с оригинала и, как все материалы, которые мы здесь приводим, переведено со строжайшей точностью. (Примеч. автора.)

46

Впоследствии французская королева. (Примеч. автора.)

47

Перед нами одно из таких прошений, подписанное человеком, который впоследствии стал министром Фердинанда 11. (Примеч. автора)

48

«Боже, спаси короля» (лат.)

49

«Боже, спаси республику» (лат.)

50

Читатель увидит, что эта формальность не остановила Нельсона, когда дело коснулось суда над Караччоло (Примеч. автора)

51

Будь я проклят! (англ )

52

Точно так же при папе Пие IX был искалечен легатом Феллетти капеллан Гарибальди У го Басси, перед тем как его расстреляли австрийцы Он благословил своих убийц окровавленной рукой, и от сильного взмаха руки при благословении лица его палачей залил поток крови (Примеч автора)

53

Дословно: ad una nazione cosi vile e egoista. [Нации столь низкой и себялюбивой (ит )

54

Мы опускаем строк пятнадцать, в которых королева настойчиво твердит, что необходимы жесткие кары. (Примеч. автора.)

55

Перевод Ю. Денисова.

56

Перевод Ю. Денисова

57

Посыльный (ит.)

58

Улочки (ит.)

59

«Палач! Палач!» (ит.)

60

Ручеек (ит.)

61

«Малага всегда Малага» (исп.)

62

Повторяем в десятый раз, что все письма и приказы, нами приведенные, есть не что иное, как точные копии официальных документов. (Примеч. автора.)

63

Бог из машины (лат.)

64

Щебенка (ит.)

65

Сады (ит.)

66

«Идущие на смерть приветствуют тебя!» (лат.)

67

Поскольку все дальнейшее является серьезным обвинением и чернит память Нельсона, снова напоминаем, что все приведенные нами письма, вплоть до кратчайшей записки, представляют собою подлинные исторические документы. В случае необходимости мы могли бы представить автографии этих писем, находящиеся в нашем распоряжении. (Примеч. автора.)

68

Таково было название нового судна Нельсона, которое снискало печальную славу 29 июня 1799 года. (Примеч. автора.)

69

Караччоло Серджиани, любовник королевы Джованны, имел неосторожность во время ссоры со своей царственной любовницей дать ей пощечину; в отместку за такое оскорбление королевского величества ему ударом топора раскололи голову. (Примеч. автора.)

70

Вергилий, «Энеида», II, 49

71

Безмерно блаженны — когда б они счастье свое сознавали! — жители сел (лат.). — Вергилий, «Георгики», II, 458-459

72

«Мелкими и ничтожными интригами» Нельсон называет настояния кардинала соблюдать договор, а «глупыми жалобами» — требования патриотов! Это доказывает, какую цену придавал Нельсон обещаниям королей и человеческим жизням. (Примеч. автора.)

73

Два слова об этом юноше: он не играет никакой роли в нашем повествовании, но история его конца помогает вообразить меру падения некоторых душ в ту эпоху. Ему отрубили голову, хотя он едва достиг шестнадцати лет. Через неделю после казни его отец дал званый обед судьям сына! (Примеч. автора.)

74

«Боже, храни короля» (англ )

75

Поскольку эту историю с уменьшением наградных палачу могут счесть нашим вымыслом, процитируем слова того же историка Куоко «Первой заботой Гвидобальди было договориться с палачом Ввиду внушительного количества тех, кого он собирался обезглавить, жалованье в десять дукатов за казнь, которое требовал палач в силу давно существовавшего соглашения, казалось ему чрезмерным Он рассудил, что если предложить палачу помесячное жалованье вместо отдельных выплат, то это приведет к значительной экономии, ибо он подсчитал, что палачу придется работать каждый день в течение, по меньшей мере, десяти или двенадцати месяцев» (Примеч автора)

76

Руби же, черт тебя подери!

77

«Вере и Добродетели» (лат.)

78

Вот черт! (ит.)

79

Вяленая треска (ит )

80

«Тайный брак» (ит.)

81

«Одетый в сукно» («vestito di panno») — знак аристократизма, перед которым преклонялись неаполитанцы в прошлом столетии. (Примеч. автора.)

82

«Прежде чем взойдет заря» (ит.)

83

«Независимый» (ит.)

84

«По поводу романа „Сан Феличе“« (ит.)

85

Адольф Гужон

86

«О Ватия, один ты умеешь жить!» (лат.) — «Письма к Луцилию», LV, 3

87

Адольф Гужон

Content

Александр Дюма
Сан-Феличе
Книга вторая

LXXVIII. СУД БОЖИЙ

LXXIX. ПЕРЕМИРИЕ

LXXX. ТРИ ПАРТИИ В НЕАПОЛЕ В НАЧАЛЕ 1799 ГОДА

LXXXI. ГДЕ СЛУЧАЕТСЯ ТО, ЧТО ДОЛЖНО БЫЛО СЛУЧИТЬСЯ

LXXXII. КНЯЗЬ МОЛИТЕРНО

LXXXIII. НАРУШЕНИЕ ПЕРЕМИРИЯ

LXXXIV. КОМЕНДАНТ ЗАМКА САНТ'ЭЛЬМО СТАНОВИТСЯ ГУМАННЫМ

LXXXV. ДИПЛОМАТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО КОМЕНДАНТА ЗАМКА САНТ'ЭЛЬМО

LXXXVI. ЗАПИСКА

LXXXVII. КАК ФРАНЦУЗСКОЕ ЗНАМЯ ПОЯВИЛОСЬ НАД ЗАМКОМ САНТ'ЭЛЬМО

LXXXVIII. КАВДИНСКОЕ УЩЕЛЬЕ

LXXXIX. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

ХС. НОЧЬ

XCI. ВТОРОЙ ДЕНЬ

XCII. ТРЕТИЙ ДЕНЬ

XCIII. В ПРЕДДВЕРИИ ИСПЫТАНИЯ

XCIV. ЧИТАТЕЛЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ДОМ-ПОД-ПАЛЬМОЙ

XCV. ОБЕТ МИКЕЛЕ

XCVI. СВЯТОЙ ЯНУАРИЙ, ПОКРОВИТЕЛЬ НЕАПОЛЯ И ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ НЕАПОЛИТАНСКИХ ВОЙСК

XCVII. СВЯТОЙ ЯНУАРИЙ И ЕГО СВИТА. АВТОР ВЫНУЖДЕН ЗАИМСТВОВАТЬ ИЗ СВОЕЙ КНИГИ «КОРРИКОЛО» ГОТОВУЮ ГЛАВУ, НЕ НАДЕЯСЬ НАПИСАТЬ ЛУЧШЕ

XCVIII. О ТОМ, КАК СВЯТОЙ ЯНУАРИЙ СОВЕРШИЛ СВОЕ ЧУДО И КАКОЕ УЧАСТИЕ ПРИНЯЛ В ЭТОМ ШАМПИОННЕ

XCIX. ПАРТЕНОПЕЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА

С. БУРЯ

CI. «АВАНГАРД» И «МИНЕРВА»

CII. БУРЯ (Продолжение)

CIII. О КАКОЙ МИЛОСТИ ПРОСИЛ ЛОЦМАН

CIV. ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО В ПАЛЕРМО

CV. НОВОСТИ

CVI. КАК НАСЛЕДНЫЙ ПРИНЦ МОГ БЫТЬ В ОДНО И ТО ЖЕ ВРЕМЯ В СИЦИЛИИ И В КАЛАБРИИ

CVII. ГРАМОТА КАРДИНАЛА РУФФО

CVIII. ПЕРВЫЙ ШАГ К НЕАПОЛЮ

CIX. ЭЛЕОНОРА ФОНСЕКА ПИМЕНТЕЛЬ

СХ. АНДРЕА БЕККЕР

CXI. ТАЙНА ЛУИЗЫ

CXII. МИКЕЛЕ-ДУРАЧОК ЗАНИМАЕТСЯ ПРОПАГАНДОЙ

CXIII. ВЕРНОСТЬ ЗА ВЕРНОСТЬ

CXIV. МИКЕЛЕ-МУДРЕЦ

CXV. СОМНЕНИЯ МИКЕЛЕ

CXVI. АРЕСТ

CXVII. АПОФЕОЗ

CXVIII. НА СЦЕНУ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ОДИН ИЗ НАШИХ СТАРЫХ ЗНАКОМЫХ

CXIX. САНФЕДИСТЫ

CXX. ГЛАВА, ГДЕ МНИМЫЙ ГЕРЦОГ КАЛАБРИЙСКИЙ ДЕЛАЕТ ТО, ЧТО ДОЛЖЕН БЫЛ СДЕЛАТЬ ГЕРЦОГ НАСТОЯЩИЙ

CXXI. НИКОЛА АДДОНЕ

CXXII. КОРШУН И ШАКАЛ

CXXIII. ОРЕЛ И КОРШУН

CXXIV. ОБВИНЯЕМЫЙ

CXXV. АРМИЯ СВЯТОЙ ВЕРЫ

CXXVI. НЕБОЛЬШИЕ ПОДАРКИ ПОДДЕРЖИВАЮТ ДРУЖБУ

CXXVII. ЭТТОРЕ КАРАФА

CXXVIII. СКИПАНИ

CXXIX. САНФЕДИСТЫ ПЕРЕД АЛЬТАМУРОЙ

CXXX. ЗНАМЯ КОРОЛЕВЫ

CXXXI. НАЧАЛО КОНЦА

CXXXII. ПРАЗДНИК БРАТСТВА

CXXXIII. ФРАНЧЕСКО КАРАЧЧОЛО

CXXXIV. МЯТЕЖНИК

CXXXV. ИЗ КОГО СОСТОЯЛА КАТОЛИЧЕСКАЯ АРМИЯ СВЯТОЙ ВЕРЫ

CXXXVI. ВЫСОЧАЙШАЯ ПЕРЕПИСКА

CXXXVII. РУССКАЯ МОНЕТА

CXXXVIII. ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ

CXXXIX. ГЛАВА, В КОТОРОЙ ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК ПРЕДЛАГАЕТ СОВЕРШИТЬ БЕСЧЕСТНЫЙ ПОСТУПОК, А ДРУГИЕ ЧЕСТНЫЕ ЛЮДИ ПО ГЛУПОСТИ ОТВЕРГАЮТ ЕГО

CXL. НЕАПОЛИТАНСКАЯ МАРСЕЛЬЕЗА

CXLI. СИМОНЕ БЕККЕР ПРОСИТ О МИЛОСТИ

CXLII. ЛИКВИДАЦИЯ

CXLIII. ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

CXLIV. АВАНПОСТЫ

CXLV. ДЕНЬ 13 ИЮНЯ

CXLVI. ДЕНЬ 13 ИЮНЯ (Продолжение)

CXLVII. ДЕНЬ 13 ИЮНЯ (Окончание)

CXLVIII. ЧТО СОБИРАЛСЯ ДЕЛАТЬ БЕККАЙО НА ВИА ДЕИ СОСПИРИ ДЕЛЛ'АБИССО

CXLIX. НОЧЬ С 13 НА 14 ИЮНЯ

CL. НОЧЬ С 13 НА 14 ИЮНЯ (Продолжение)

CLI. НОЧЬ С 13 НА 14 ИЮНЯ (Окончание)

CLII. ДЕНЬ 14 ИЮНЯ

XLIII. ДЕНЬ 14 ИЮНЯ (Продолжение)

CLIV. НОЧЬ С 14 НА 15 ИЮНЯ

CLI. ПАДЕНИЕ СВЯТОГО ЯНУАРИЯ — ТОРЖЕСТВО СВЯТОГО АНТОНИЯ

CLVI. ПОСЛАНЕЦ

CLVII. ПОСЛЕДНЕЕ СРАЖЕНИЕ

CLVIII. СВОБОДНАЯ ТРАПЕЗА

CLIX. КАПИТУЛЯЦИЯ

CLX. ИЗБРАННИКИ МЕСТИ

CLXI. АНГЛИЙСКИЙ ФЛОТ

CLXII. ЛЕСБИЙСКАЯ НЕМЕЗИДА

CLXIII. КАРДИНАЛ И АДМИРАЛ

CLXIV. ГЛАВА, В КОТОРОЙ КАРДИНАЛ ДЕЛАЕТ ВСЕ, ЧТО МОЖЕТ, ЧТОБЫ СПАСТИ ПАТРИОТОВ, А ПАТРИОТЫ ДЕЛАЮТ ВСЕ, ЧТО МОГУТ, ЧТОБЫ СЕБЯ ПОГУБИТЬ

CLXV. РУФФО ИСПОЛНЯЕТ ДОЛГ ЧЕСТНОГО ЧЕЛОВЕКА, А СЭР УИЛЬЯМ ГАМИЛЬТОН ПОКАЗЫВАЕТ СВОЕ ДИПЛОМАТИЧЕСКОЕ МАСТЕРСТВО

CLXVI. КАРФАГЕНСКОЕ ВЕРОЛОМСТВО

CLXVII. ДВА ДОСТОЙНЫХ ПРИЯТЕЛЯ

CLXVIII. ИМЕНЕМ ГОРАЦИО НЕЛЬСОНА

CLXIX. КАЗНЬ

CLXX. ГЛАВА, В КОТОРОЙ РОМАНИСТ ВЫПОЛНЯЕТ ДОЛГ ИСТОРИКА

CLXXI. ЧТО ПОМЕШАЛО ПОЛКОВНИКУ МЕЖАНУ ВЫЙТИ ИЗ ФОРТА САНТ'ЭЛЬМО ВМЕСТЕ С САЛЬВАТО В НОЧЬ С 27 НА 28 ИЮНЯ

CLXXII. ГЛАВА, В КОТОРОЙ ДОКАЗЫВАЕТСЯ, ЧТО БРАТ ДЖУЗЕППЕ ОБЕРЕГАЛ САЛЬВАТО

CLXXIII. БЛАГОПОЛУЧНОЕ ПРИБЫТИЕ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

CLXXIV. ВИДЕНИЕ

CLXXV. ОШИБКА, КОТОРУЮ СОВЕРШИЛ КАРДИНАЛ РУФФО

CLXXVI. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ДЕРЖИТ СВОЕ СЛОВО

CLXXVII. КРОКОДИЛОВА ЯМА

CLXXVIII. КАЗНИ

CLXXIX. ТРИБУНАЛ В ОБИТЕЛИ МОНТЕ ОЛИВЕТО

CLXXX. В ЧАСОВНЕ

CLXXXI. ВОРОТА ЦЕРКВИ САНТ'АГОСТИНО АЛЛА ЦЕККА

CLXXXII. КАК УМИРАЛИ В НЕАПОЛЕ В 1799 ГОДУ

CLXXXIII. ЧТО ПРОИЗОШЛО В НЕАПОЛЕ ЧЕРЕЗ ТРИ МЕСЯЦА

CLXXXIV. КАКИЕ НОВОСТИ ПРИВЕЗЛА ШХУНА «РАНЕР»

CLXXXV. МУЖ И ЖЕНА

CLXXXVI. МЕЛКИЕ ПРОИСШЕСТВИЯ ВОКРУГ ВЕЛИКИХ СОБЫТИЙ

CLXXXVII. РОЖДЕНИЕ НАСЛЕДНОГО ПРИНЦА

CLXXXVIII. ТОНИНО МОНТИ

CLXXXIX. ГЛАВНЫЙ ТЮРЕМЩИК

CXC. ПАТРУЛЬ

CXCI. КОРОЛЕВСКОЕ ПОВЕЛЕНИЕ

CXCII. МУЧЕНИЦА

ПРИЛОЖЕНИЕ

КОММЕНТАРИИ

Примечания