Понсон дю Террайль

Опустошители

(Полные похождения Рокамболя-15)

* * *

В Париже бывают ночи, ужасающие своим безмолвием и мраком. Туман стушевывает все крыши домов, мелкий дождь делает мостовую и тротуары скользкими, ветер задувает пламя фонарей, а мрачная Сена течет между своих каменных берегов.

На набережной — ни души, на мостах — ни одного экипажа.

Молчит обширная столица; мирные и честные граждане предались покою, зато мир воров и мошенников ожил, зашевелился и готовится к своим трущобным похождениям.

В одну из таких глухих ночей, которую мы только что описали, между двумя мрачными арками моста Сиэ и моста Аршевеве медленно подвигался огромный плот.

Впереди сидели трое и шепотом разговаривали между собой. Четвертый на другом конце плота управлял большим рулем, сделанным из огромного бревна.

— Пожалуй, мы по этой погоде и не доберемся к двум часам до кабака тетки Курносой.

Одного из них звали Мармузэ, это был молодой человек лет двадцати, другого, управлявшего рулем, — Смерть Храбрых, третьего — Скворец и, наконец, четвертого — Нотариус.

Это все были члены общества опустошителей, имевшие главное сходбище в трактире под вывеской «Арлекин», который содержала тетка Курносая.

Этот кабачок был на левом берегу Сены за Пюто и не доходя нескольких шагов до Курбвуа.

Итак, этим-то четырем членам общества опустошителей пришлось спасти в эту ночь двух утопленников… Первый из них был Жан-мясник, которому вновь удалось бежать и который бросился в воду из-за того только, что он был невольным предателем своего начальника Рокамболя.

Второй человек, спасенный ими в эту ночь, был сам Рокамболь.

Они принесли его в кабак Курносой, и обстоятельство спасения такой особы, как Рокамболь, не могло не произвести в кабачке серьезного волнения. Слава о Рокамболе и его делах уже давно приводила в какой-то бешеный восторг всех мошенников Парижа и провинций. Рокамболя привели в чувство и отвели ему самое почетное место во всем кабаке Курносой — обширную комнату во втором этаже.

Появление его среди опустошителей произвело такой фурор, что большинство из них тотчас же пожелало сменить своего бывшего начальника, называвшегося Пирожником, и назначить вместо него самого Рокамболя.

Пирожник был вынужден немедленно удалиться.

Рокамболь, очнувшись и узнав от Жана-мясника, что тот хотел утопиться из-за того только, что он так неосторожно выдал своего господина, тотчас же простил его и велел ему сказать остальным опустошителям, чтобы они ничего не предпринимали без него и дожидались того времени, когда он окончательно поправится.

— Если Бог мне поможет, — думал он, — я постараюсь спасти многих из них от преступлений и навести их на путь истины и добра.

Здесь кстати будет сказать, что любовь Рокамболя к Бланш д'Асмолль окончательно исправила и переделала этого человека, который с этих пор решился употребить всю свою остальную жизнь на тайную борьбу с пороком и злом.

Болезнь его, происходящая от раны, нанесенной ему графиней Василисой, сделала то, что в продолжение нескольких дней он был положительно не в состоянии вставать с постели. Около него в это время постоянно находились: Жан-мясник, Мармузэ и Смерть Храбрых, которые были фанатично преданы ему.

Пирожник, изгнанный своими товарищами, конечно, хотел отомстить Рокамболю и отправился было к Тимолеону, чтобы посоветоваться с ним относительно своей мести, но его удивление не имело границ, когда уже знакомый нам Лоло сообщил ему, что Тимолеон исчез из Парижа.

Рокамболь же, по словам Лоло, находился в коротких отношениях с рыжей, то есть с тайной полицией.

Пирожник был так обескуражен этим известием, что молча отправился в улицу Орти Сент-Оноре, «в меблированные квартиры», как значилось на маленькой дощечке, висевшей над грязным и отвратительным входом одного из больших домов этой улицы.

Пирожник был, конечно, в состоянии заплатить за помещение более удобное, но привычка — вторая натура, и, кроме того, он надеялся увидеть там народ.

Он не ошибся…

Здесь действительно был сброд, все отребье человеческого рода, и у него, как бывшего начальника опустошителей, нашлось между этим людом много знакомых и даже друзей.

Здесь же находилась отвратительная Мадлена Шивот, все лицо которой было покрыто массой рубцов. Она благодаря своему железному организму поправилась от раны, нанесенной ей Вандой, и теперь стала заниматься воровством детей.

Шивот, пылавшая глубокой и ужасной ненавистью к Рокамболю, подтвердила вполне слова Лоло относительно того, что Рокамболь принадлежит теперь к рыжим, и с охотою согласилась подтвердить это и в кабаке Курносой.

А теперь мы вернемся несколько назад.

Когда Рокамболь был принесен в кабак к Курносой и когда он, придя в себя, разговаривал с Жаном-мясником, то к нему явились два депутата от опустошителей — Смерть Храбрых и Нотариус и от имени почти всех своих товарищей стали просить его принять начальство над их шайкой.

Рокамболь сказал им, что он подумает, и вместе с тем завел разговор с Нотариусом.

— Немного повыше Шарантона, как вы знаете, — начал Нотариус, — Сена делает изгиб, оставляя вправо пригорки.

— Это ведь холмы Вильнев Сен-Жорж, — заметил Рокамболь.

— Именно там, недалеко от берега, стоит уединенный домик, окруженный большим садом. Жители его, старик и молодая дама, по-видимому, принадлежат к знати.

— Вероятно, отец с дочерью?

— Не знаю, вообще о них говорят разное. Они почти никогда не выходят, и мало кто из соседей видел их. Дама всегда в трауре. А вся прислуга их состоит из старой горничной и старика же садовника.

— Это хорошо.

— Я собрал подробные сведения об этом домике через Мармузэ.

— Что же ты узнал?

— Три дня тому назад Мармузэ спрятался в саду у них и провел там часть ночи.

— Прислуга их спит в беседке, господин и дама заперлись в комнате, освещенное окно которой выходит в сад. Они, как видно, ложатся спать очень поздно и, по-видимому, живут не очень-то согласно.

— Да?

— Мармузэ слышал, как они бранились. Старик кричал, а молодая дама плакала и ломала руки в отчаянии, но так как окно было закрыто, то Мармузэ и не мог расслышать того, что они говорили.

— Все это очень хорошо, — сказал Рокамболь, — но есть ли у них деньги?

— Старик ушел из комнаты дамы и в сердцах хлопнул очень сильно дверью… Затем, немного погодя, осветилось другое окно; тогда Мармузэ спустился на землю, перебрался ползком и влез на дерево, бывшее прямо против этого окна.

— Что же он увидел?

— Старик открыл железный сундук и стал пересчитывать кучу банковских билетов и кадочки, наполненные золотом.

— О! о!..

— Можете себе представить, каким нетерпением горит теперь вся наша шайка и Пирожник.

— Так, — заметил Рокамболь, — но они подождут меня. Я принимаю ваше предложение… Ступай вниз, — добавил он твердо, обращаясь к Нотариусу, — и скажи, что я запрещаю приступать к каким бы то ни было действиям без меня.

— Провалился наш Пирожник! — прошептал Смерть Храбрых.

Оба бросились бегом вниз.

Посмотрим теперь, кто проживает в Вильнев Сен-Жорж, и познакомимся с таинственными обитателями уединенного домика.

Описание уединенного жилища, сделанное Нотариусом Рокамболю, было довольно верно.

Дом был куплен уже пять лет, и обитатели его были непроницаемы для всех.

Одни слуги их выходили из него в селение за провизией, но никогда ни с кем не разговаривали.

Послушаем теперь, что происходило и говорилось в этом домике во время ссоры, которую Мармузэ скорее угадал, нежели услышал.

Молодая женщина сидела в спальне на кушетке перед камином, на котором стояла лампа, освещавшая эту комнату. Свет ее падал прямо на молодую женщину и освещал ее замечательно красивое, но бледное болезненное и нервное лицо.

Ей было на вид около двадцати пяти или двадцати семи лет, а ее лицо было кавказского типа.

— Вот уже прошло много времени с тех пор, как мы здесь, батюшка, — говорила она, — и еще больше времени прошло с тех пор, как вы однажды ночью, усыпив меня чем-то наркотическим, оторвали от меня моего новорожденного ребенка, как оторвали перед тем человека, бывшего перед Богом моим мужем. О, батюшка, когда же вы положите конец моим страданиям?

Старик упорно молчал.

— Неужели вы мне не отдадите ребенка? — произнесла умоляющим голосом молодая женщина.

— Это плод преступления.

— О, — простонала она.

Но вдруг ее бледные щеки вспыхнули румянцем, и глаза засверкали. Она выпрямилась и с гневным движением подошла прямо к старику, изумленному такою смелостью. Он привык встречать в ней беспрекословную покорность его железной воле.

— Я хочу знать…— начала она.

— Знать… но что? — сказал он ледяным тоном.

— Что сталось с Константином?

— Он в России и по-прежнему не оставляет своего полка.

Но молодая женщина не поверила этому ответу.

— О, — проговорила она. — Вы лжете! Когда же будет конец моим страданиям, батюшка? Неужели вы не возвратите меня к мужу и не отдадите мне моего ребенка?

Старик пожал плечами и ничего не ответил.

— Батюшка, — сказала она умоляющим голосом, — неужели в вас нет жалости? Неужели вас до такой степени ослепляет семейная вражда и застарелая, смешная в наш век, ненависть?

Старик все молчал и ходил по комнате, наконец он остановился и тихо сказал:

— Дочь моя!..

— Я больше вам не дочь, а ваша жертва, а вы мой палач.

— Берегитесь!

Но она громко крикнула:

— Где Константин?

— Вы этого не узнаете.

— Что вы сделали с моим ребенком?

— Он умер.

— Вы опять лжете! — вскрикнула она. Старик только пожал плечами.

— У вас расстроены нервы, — сказал он, — вам бы следовало напиться чаю и лечь в постель.

С этими словами он вышел, сильно хлопнув дверью.

Прошло несколько минут, молодая женщина снова опустилась на кушетку и залилась слезами, ломая себе в отчаянии руки.

Но дверь снова отворилась, и на этот раз в комнату вошел человек лет сорока, с неприятной и зловещей наружностью.

Это был один из лакеев, приехавших с таинственными обитателями виллы.

Он нес на подносе чай.

Молодая женщина посмотрела на него, и вдруг в голове ее сверкнула молнией какая-то мысль.

— О, я заставлю говорить хоть этого!

Слуга поставил чай на столик перед молодой женщиной и хотел уже уйти, но она остановила его.

— Нишель, — сказала она, — открой этот сундук. Нишель тотчас же исполнил это приказание.

Тогда молодая женщина приказала ему вынуть из сундука маленький ящичек, на крышке которого было написано «Надея».

Молодая женщина вынула из этого ящичка маленький пистолет и, зарядив его, направила его прямо на стоявшего перед ней лакея.

Затем Надея, так звали молодую девушку, решительно сказала:

— Отец ушел в свою комнату, и ни он, и никто другой не сумеет помочь тебе, потому что моя пуля поразит тебя прямо в сердце, если ты хоть пикнешь.

— Чего же вы хотите от меня, сударыня? — спросил он дрожащим от страха голосом.

— Я хочу знать…

Слуга еще больше затрясся.

— Сударыня, — прошептал он, — если я скажу вам, генерал убьет меня.

— А если ты будешь упорствовать, то я тебя убью немедленно.

— Пощадите, сударыня, пощадите, — пробормотал слуга.

— Ты служил у моего отца в Варшаве, ты должен знать все, что произошло.

— Но клянусь вам, сударыня…

— Не клятвопреступничай…

Но Надея настаивала, и тогда Нишель, наконец, решился рассказать ей все.

— Сударыня, — начал он, — ваш отец генерал Коми-строй изменил Польше.

При этих словах Надея отступила от изумления и даже вскрикнула от этого неожиданного сообщения.

— О…— сказала она. — Это… невозможно… Это ложь…

— В таком случае убейте меня, — ответил ей хладнокровно слуга.

— Так говори же, несчастный!

— Сударыня, — ответил ей Нишель, — я вам только что сказал сущую правду. Ваш отец лжет вам… Лейтенанта Константина арестовали однажды вечером в Варшаве по обвинению в содействии инсургентам.

— Боже! Но возможно ли это?

— У него нашли компрометирующие его письма, подложенные к нему в портфель.

— О праведное небо! — вскричала Надея. — Его присудили к казни?!

— Да, его сослали в Сибирь.

Надея схватилась обеими руками за голову, выронив пистолет на стол.

— Что же касается вашего ребенка, — продолжал Нишель, — то ваш отец лжет, если он говорит, что тот умер.

Надея вскрикнула так неожиданно и так громко, что ее вопль разнесся по всему дому.

Старик, отец ее, услышал этот крик и бросился к комнате дочери.

Надея кинулась прежде всего к лампе и потушила ее, а затем затворила дверь на замок.

— Стойте смирно, сударыня, — прошептал Нишель, — или мы погибли.

В коридоре ясно раздавались шаги старика. Он остановился у двери комнаты. Нишель дрожал от страха. Надея молчала.

— Надея! — вскричал генерал Комистрой громким голосом.

Молодая женщина не потеряла духа и, притворившись, будто она внезапно проснулась, ответила:

— Что вам нужно, батюшка?

— Что с вами случилось? — спросил генерал через дверь, которую хотел отворить.

— Ничего, батюшка, я спала, и, верно, мне приснился какой-то кошмарный сон.

— А, — произнес он тоном, в котором ясно проглядывало сомнение.

Затем он добавил:

— Я даже думал, что вы не одна…

— С кем же я могу быть? — спросила Надея, у которой хватило духу слегка насмешливо засмеяться, так, чтобы генерал услыхал.

— Хорошо, — сказал последний и ушел.

Вскоре после этого раздался шум затворившейся за ним двери.

Надея подошла к окну и наблюдала за светом, выходившим из окна отцовской комнаты и освещавшим листву ближайших деревьев парка.

Мимо освещенного окна мелькала прохаживавшаяся взад и вперед тень. Надея догадалась, что отец ее собирается лечь спать. Вскоре тень исчезла, и огонь погас.

— Теперь отец лег спать, — заметила Надея, — и ты можешь опять говорить.

Но Нишель все еще дрожал, как осиновый лист.

— Говори, что сталось с моим ребенком.

— Он отдан в воспитательный дом.

— Боже! — произнесла Надея глухим голосом. — Но есть ли, по крайней мере, у вас какая-нибудь примета, по которой можно было бы узнать его?

— Я написал дневник и положил его в глиняный горшок, который зарыл около пятого дерева большой аллеи, направо от решетки… Если со мной случится какое-нибудь несчастье, а мне говорит предчувствие, что генерал убьет меня, тогда выкопайте этот горшок, прочтите рукопись, и вы все узнаете и найдете способ отыскать его. Прощайте, сударыня, прощайте!

Нишель выскочил в окно, а молодая женщина упала на колени и произнесла:

— Боже мой! Боже мой! Возьми меня под свою святую защиту! Господи! Возврати мне моего ребенка.

На другой день генерал вошел в комнату Надей и сказал ей холодно:

— Нишель уехал сегодня утром. Я послал его в Варшаву. Этот человек был скверным слугой.

Надея с ужасом посмотрела на своего отца, и в голове ее мелькнула ужасная мысль.

— Не убил ли он его? — подумала она.

Возвратимся, однако, в кабачок «Арлекин», а следовательно, и к Рокамболю.

В этот вечер посетители тетки Курносой волновались.

Почему? — спросите вы.

А потому, что мир воров составляет особый народ, который, подобно всем другим нациям, имеет свои перевороты.

Эта ночная армия, эти воины мрака, эти преторианцы порока, эти люди, отверженные обществом и питающие к нему непримиримую вражду и ненависть, поняли, однако, что дисциплина есть вещь почти первой необходимости и что армия мошенников и убийц нуждается в главе столько же, сколько и армия, защищающая священную почву отечества.

С той минуты, как бесчувственного Рокамболя принесли в кабак тетки Курносой, его репутация как известного и славного бандита утвердила за ним место начальника шайки, принадлежавшее до сего времени Пирожнику. Да и что такое Пирожник в сравнении с Рокамболем?

Едва прежний начальник клуба червонных валетов открыл глаза, как все опустошители единодушно крикнули:

— Вот тот, которому мы отныне будем слепо повиноваться. — В несколько минут Пирожник увидел себя свергнутым с пьедестала своей власти.

Красноречивый рассказ Нотариуса о чудесном бегстве Рокамболя и его товарищей после того, как он удержал роковой нож гильотины, воспламенил и наэлектризовал почти всех.

Пирожник невольно побледнел и попятился.

Но в это время в кабак Курносой вошли еще два опустошителя.

— Вы можете делать все, что вы хотите, — сказал один из них, — но что до меня касается, то я скажу только, что вы все пожалеете о Пирожнике.

— Это почему?

— Да потому, что Рокамболь стал рыжим, — ответил первый из них.

— И вы живо женитесь на вдове, — подтвердил его слова приятель.

— Ты лжешь! — вскричал Смерть Храбрых.

— Сумасшедший! — раздалось почти одновременно несколько голосов.

— Я не сумасшедший и не вру, спросите у Шивот.

— Это чистая правда, — ответила Шивот твердым и вполне уверенным тоном. — Рокамболь сошелся с рыжей.

— Ты лжешь! — вскричал опять Смерть Храбрых.

— Слово воровки!..

Этого было вполне довольно, чтобы вся толпа почти мгновенно восстала против Рокамболя.

Шивот громогласно обвинила Рокамболя в предательстве! Она рассказала тогда все, что произошло в Сен-Лазаре, то, что было с Тимолеоном, и подтверждала все свои слова такими вескими фактами, что было почти невозможно сомневаться в ее словах.

Даже сам Смерть Храбрых почувствовал себя побежденным.

Один только человек мог защитить Рокамболя — Жан-палач, мясник, но он был в отсутствии, так как начальник послал его в Париж.

Опустошители были возмущены.

— Смерть Рокамболю! — вскричали они. — Да здравствует Пирожник!

— Его нужно бросить в воду…— советовала Шивот.

— Повесить! — кричал один из опустошителей. Смерть Храбрых молчал. Он находился в неловком положении.

— Смерть Рокамболю! — кричала взволновавшаяся толпа.

Пирожник торжествовал.

Толпа уже хотела броситься наверх, когда дверь вдруг совершенно неожиданно отворилась и на пороге ее показался человек, при виде которого опустошители отступили.

Это был сам Рокамболь.

Несколько слов его было вполне достаточно, чтобы все сейчас же изменили свое мнение о нем и вскричали почти в один голос:

— Простите нас, начальник!

— Я вас прощаю, — сказал Рокамболь, — но я не хочу больше быть вашим начальником.

Толпа заволновалась.

— Я могу быть начальником, — говорил Рокамболь, — только таких людей, которые верят мне слепо и без всяких проверок моих действий.

— Мы обещаем это тебе! — заорали все. — Желаешь — мы бросим Пирожника в воду.

— Нет, этого совершенно не нужно… Но я не хочу, чтобы он был у нас в обществе.

— Долой, вон, Пирожник! — раздалось со всех сторон. Но Пирожника уже и след простыл.

Тогда Шивот подошла к Рокамболю.

— А меня, начальник, — сказала она, — вы тоже хотите прогнать?

— Прежде всего, — сказал Рокамболь, — ответь нам, где ты достала этого ребенка? — И он взял ребенка к себе на колени.

Лгать перед Рокамболем было невозможно, а потому Шивот рассказала все.

— Хорошо, — сказал он, выслушав ее, — ты останешься у нас… И берегись, если ты не сохранишь мне его!

— Да здравствует Рокамболь! — закричали почти в один голос все опустошители.

— Дети, — продолжал Рокамболь, — вы говорили сегодня об экспедиции.

— Да, — ответил Смерть Храбрых.

— Итак, господа, эта экспедиция будет через три дня, а покуда живите здесь тихо и спокойно.

Затем он приказал всем разойтись.

Через неделю после только что описанной нами сцены ночью по Сене — в направлении к Вильневу плыла большая лодка.

В ней находилось четыре человека.

Один из них, управлявший рулем, был не кто иной как Смерть Храбрых.

Другого звали Шануаль.

На носу лодки сидел молодой человек по имени Мармузэ.

И четвертый был сам Рокамболь.

Приближалась ночь.

— Это там! — проговорил шепотом Мармузэ, указывая на небольшой огонек, показавшийся вдали.

Рокамболь внимательно посмотрел и не ответил.

— Там! — повторил еще раз Смерть Храбрых.

— Слышу, — ответил Рокамболь, — но еще чересчур рано, чтобы делать нападение.

Смерть Храбрых только махнул рукой.

— К тому же, — продолжал Рокамболь, — я кое-что придумал.

— Что же?

— Мы спустимся по реке до Шарантона.

— А потом?

— И подождем там в кабаке наступления ночи. Через полчаса после этого они уже были в небольшом кабаке на берегу реки. Они сели за отдельный столик и спросили себе вина. Мармузэ стал рассказывать вполголоса историю своей экспедиции в уединенный домик Вильнева и опять уверял, что старик обложен золотом.

— Заберем мы женщин? — спросил Шануаль.

— Увидим еще, — ответил Рокамболь, который почти не слышал его, так как все его внимание было сосредоточено на двух мужчинах в костюмах мастеровых, которые сидели за отдельным столиком и разговаривали на хинди.

— Париж гораздо меньше Лондона, — говорил один из них, — но в этом городе гораздо трудней следить за кем-нибудь, чем в Лондоне. Я следил за отцом и дочерью целых пять месяцев и двадцать раз мог бы привести приговор в исполнение, но ведь ты знаешь, Останка, что еще не наступило время.

Тот, к кому относились эти слова, кивнул утвердительно.

— Продолжай, Гури, — сказал он.

— Я следил за ними от самой Варшавы, а в Париже потерял их следы… Но теперь они снова в моих руках, и я тебя сегодня же сведу к ним.

Тот, кого он называл Останкой, гневно нахмурил брови и резко сказал:

— Он осужден, и приговор должен быть немедленно исполнен.

— Кали будет довольна, я все приготовил.

— Что же ты сделал, Гури?

— К проклятому, который с неделю тому назад отказал своему бывшему старому слуге, поступил наш сообщник англичанин, который сегодня ночью впустит нас в дом.

— Но где же ребенок? — спросил снова Останка.

— Не знаю… я нашел сперва его следы… но потом они снова пропали.

— Как так?

— Проклятый спрятал его у одной старой дамы в улице Дельта… Но его украли у нее…

— Кто?

— Не знаю.

— Нужно его отыскать, — заметил задумчиво Останка, — все, что намечено, принадлежит Кали.

— Отыщем, — проговорил Гури.

— Странно, — подумал Рокамболь. — Мне кажется, что ребенок, о котором они говорят, именно тот, который находится теперь у меня в руках.

Из дальнейшего их разговора Рокамболь убедился, что они говорят именно о тех же лицах, живших в Вильневе, которых он хотел спасти от опустошителей.

Он долго не думал и, заплатив за вино, вышел из кабака. Смерть Храбрых, Мармузэ и Шануаль следовали за ним.

Когда они сели в лодку, то Рокамболь приказал им удвоить силы и грести как можно быстрей.

— Зачем же мы так торопимся? — спросил Мармузэ.

— Для того, что у нас есть конкуренты, — ответил ему Рокамболь, и при этом рассказал все, что он слышал в кабаке, умолчав, конечно, о том, о чем, по его мнению, не должны были знать они.

Поравнявшись с Вильневом, Рокамболь велел Мармузэ причалить лодку к берегу и, сойдя вместе со своими спутниками на берег, расположил их так, что ему удалось без всякого труда захватить Останку и Гури живыми и задушить предателя-лакея.

Если мы помним, то Надея узнала от Нишеля, что он вел рукопись, в которой подробно описал все события.

Эта рукопись была зарыта Нишелем в саду.

Итак, Надея решилась во что бы то ни стало достать ее и прочесть.

Она отправилась в сад, выкопала горшок, в котором находилась рукопись и, принеся его в комнату, только что хотела приняться за чтение, как вдруг дверь ее комнаты отворилась и на пороге ее показался сам генерал Коми-строй.

Он плакал.

Надея с ужасом и испугом смотрела на своего отца.

Он молча взял ее за руку и тихо сказал:

— Я расскажу тебе сам все то, чего ты так добивалась. Надее казалось, что она видит сон.

— Вот моя история, — продолжал генерал. — Слушай!.. Я был русский подданный, хотя был поляк по рождению и душе. Тебя полюбил один русский офицер, по имени Константин, который не смел сообщить мне о своей любви потому, что знал, что я был предан польскому делу, а тогда было польское восстание. Мы уехали в одно из моих поместий, где в глубине лесов были совершенно скрыты от русских войск. Однажды ночью, когда ты уже почувствовала приближение родов, к нам прискакал верхом Константин, бывший тогда капитаном русской службы, и сказал мне, что он бежал из полка.

В это время ты родила. Я простил ему и обещал выдать тебя замуж за него. Ты была без чувств. Когда ты пришла в себя, около тебя уже не было твоего ребенка, и Константин тоже оставил тебя. Ты была одна.

Я сказал тебе тогда: «Константин покинул вас, а ваш ребенок умер». Верно это, Надея?

— Да, отец.

— В то же время, — продолжал Комистрой, — мы живо собрались и уложились. Куда же мы ехали? Вы этого не знали, а я не хотел сказать вам об этом.

Странное дело, все удивлялись, что в двух милях от нашего замка мы встретили русских, которые совершенно беспрепятственно пропустили нас. Хотя, не больше как месяц перед этим, я был осужден военным судом и приговорен к смерти.

До самых границ Пруссии я везде говорил свое имя и повсюду получал беспрепятственный пропуск. Нас, однако, сопровождали только двое слуг — Нишель и его жена. Из Пруссии мы переехали в Париж… вы спрашивали меня постоянно о своем ребенке, и я постоянно отвечал вам, что он умер. Вы спрашивали постоянно, где Константин, и я отвечал вам постоянно, что он бросил вас. Скажу вам больше, что я скрывал от вас то, что вы были сумасшедшей в продолжение нескольких лет, говоря, что ваша болезнь продолжалась только несколько недель.

Слушайте же, почему все это происходило.

У меня был друг детства, с которым я служил вместе.

Через несколько лет я был полковником в Индии и безумно влюбился в мисс Гаррис, дочь генерала Гарриса. Я сделал предложение ей, но, к моему великому удивлению, мне отказали. Я настаивал и утверждал, что и мисс Анна любит меня и что отказ отца сделает ее только несчастной.

Долго Гаррис молчал, но, наконец, однажды сказал мне:

— Не думайте, что я отказываю вам, не желая назвать вас своим зятем, но дело в том, что я не могу выдать за вас мисс Анну. Несчастный! — продолжал тогда генерал Гаррис. — Неужели же вы хотите быть зарезанным на другой же день после вашей свадьбы?

— Зарезанным?! — вскричал я.

— Вы хотите, чтобы ваша жена была задушена в ваших объятиях?

И так как я все еще ничего не понимал, то он грустно добавил:

— Мисс Анна посвящена богине Кали.

Я смотрел на него с ужасом, доходившим чуть не до безумия.

— Разве вы не знаете, где мы теперь находимся?

— Я знаю, — ответил я, — что мы находимся в Британской Индии и поклоняемся всемогущему Богу, а не индусскому идолу.

Он горько улыбнулся.

— Мы только с виду владетели и хозяева здесь… Это правда, что мы занимаем города и крепости…

— Ну, так…

— Но на самом деле мы не владельцы и не могущественны здесь, где всеми управляет и владеет таинственное общество, нити которого распространились далеко — даже до самого Лондона, — я говорю теперь про душителей, этих ужасных фанатиков, поклоняющихся богине Кали.

— Но в чем же, — вскричал я, — душители могут повредить вашей дочери?

— Я уже вам сказал, что она посвящена богине Кали.

— Итак?

— Слушайте, — продолжал он, — я вижу, что я не довольно ясно выразился перед вами. Душители узнают друг друга по особенным таинственным знакам, которых мы, европейцы, не можем знать. Члены этой секты находятся во всех классах. Между ними вы можете встретить безукоризненных джентльменов, живущих в Лондоне, которых вы видите в Ковент-Гарденском театре или в окрестностях Букингемского дворца, а также они могут быть даже между нашими чиновниками и солдатами.

Это своего рода сеть, которая опутала нас со всех сторон.

Богиня Кали, которой они все поклоняются, самая страшная из всех индусских богов.

Пятнадцать лет тому назад, например, она пожелала, конечно, через своих священников, чтобы ей были посвящены шестьдесят молодых девушек, которые вследствие этого должны были остаться навсегда незамужними. Только безбрачие и спасало этих несчастных девушек от шнурка тугов.

— Следовательно, генерал, — вскричал я, — эти люди повелевают, а вы подчиняетесь?

— Подождите, сейчас вы увидите, как все это было. Туги обыкновенно доводят до всеобщего сведения о повелениях богини Кали через публичные объявления, которые они прибивают к деревьям в местах публичных гуляний. Вот какое было их последнее объявление: «Те девушки, на которых пал выбор богини Кали, будут отмечены ее печатью».

* * *

С этого дня все, кто имел дочерей, стали охранять их как сокровище и окружили тысячью предосторожностей. Тщетны были все их усилия. Желание богини должно было во что бы то ни стало исполниться.

Я, со своей стороны, отослал из своей прислуги всех, кто был индийского происхождения. Но и моя дочь, несмотря на все эти предосторожности, была все-таки отмечена знаком богини Кали.

При этом воспоминании сэр Гаррис закрыл лицо руками. А я проговорил взволнованным голосом:

— Но ведь с тех пор прошло пятнадцать лет, и душители, вероятно, успели уже забыть про вашу дочь.

— О, нет! — ответил генерал. — Она получает ежегодно какой-нибудь драгоценный подарок от богини Кали.

Пока мисс Анна не выйдет замуж, она будет любимицей ужасной богини, которая будет покровительствовать всем нам. В глазах тугов, как мы сами, так и все наши друзья и слуги священны, и все мы состоим под ее покровительством.

— А если бы она вышла замуж?

При этих словах генерал затрепетал и отвернул голову, но в это же время в комнату вошла мисс Анна и сказала с твердостью:

— Батюшка, я не боюсь смерти и хочу выйти замуж за полковника, потому что я его люблю.

Сэр Гаррис вскрикнул и отступил в ужасе. На этом месте рассказа генерал Комистрой остановился, чтобы утереть крупный пот, струившийся с его лба. Надея с трепетом слушала этот странный рассказ. Генерал Комистрой продолжал:

— Твердость, с которой мисс Анна выразила свою волю, так поразила сэра Гарриса, что он даже не нашелся, что и отвечать.

Мисс Анна была женщина с твердым характером и любила приводить в исполнение все то, на что она раз решилась.

— Хорошо же, я буду вас защищать! — вскричал я с увлечением.

Наконец, сэр Гаррис согласился на нашу свадьбу, мы обвенчались в Калькутте, и было решено покинуть Индию на другой же день.

У меня был товарищ, который был также заклеймен знаком Кали. Он был русский, а жена его помогала Анне одеваться под венец.

Тотчас после свадьбы мы с женою отправились на корабль, который должен был отплыть на другой день в Европу.

Сэр Гаррис и Петр проводили нас на корабль.

В эту ночь заклеймили и меня. На столе в пакете я нашел листок папируса, на котором было написано следующее: «Иностранец, ты выразил безумную любовь к мисс Анне Гаррис, посвященной богине Кали, и она осмелилась нарушить ее волю.

За это богиня осуждает на смерть тебя и все твое потомство. Девушка сделается матерью и умрет. Дети женщины, изменившей Кали, будут умирать один за другим, и никакие таинственные убежища не спасут и не скроют их от нашей богини.

Спустя много лет ты сам, иностранец, погибнешь после того, как на твоих глазах падут все те, которые были дороги твоему сердцу. Наконец, участь твою разделит и тот, кого ты называешь другом и братом. Петр Московский заклеймен, подобно тебе, и его потомство, подобно твоему, осуждено на смерть».

Сэр Гаррис был задушен в эту же ночь.

Его задушил его же лейтенант, который, по всей вероятности, вплавь достиг берега.

— Мы возвратились в Европу, — продолжал Коми-строй, — и расстались с Петром. Он уехал в Ливерпуль, и с тех пор мы с ним не виделись.

Тогда мы переехали во Францию. Анна готовилась сделаться матерью, — наконец, вы явились на свет, и на вашем теле, к общей радости, не было знаков богини Кали.

На другой же день я сделал необходимые распоряжения препроводить вас и вашу кормилицу в безопасное место.

В этот же день я лишился своей жены, которую тоже задушили.

Наконец, вы выросли, я не знал еще ничего о вашей любви к Константину. Увы! Зачем она не была мне известна?

Вы помните ту минуту, когда во время ваших родов приехал Константин. Я назвал его сыном и обещал, что вы будете его женой. В это время мне передали вашего ребенка, я взглянул и ужаснулся: на нем ясно были обозначены следы татуировки, от которой каким-то чудом вы избавились.

Константин оказался сыном моего друга Петра Московского.

Пока мы обдумывали план бегства, я получил из Лондона письмо, в котором было сказано: «Срок вашей смерти приближается — умрете вы, ваша дочь и лейтенант Константин… Разлучитесь и спасайтесь». .

Внизу было подписано:

«Умирающий и раскаивающийся душитель».

— Вот причина, — добавил старый генерал, — по которой я сказал, что Константин оставил тебя, и скрыл от тебя ребенка.

— Ах! — вскричала Надея. — Что же вы сделали с моим ребенком?

— Он в Париже и хорошо спрятан… я его часто вижу.

— Отдайте его мне…

— Но, несчастная, вы хотите, чтобы туги отыскали ваш след?

Материнская любовь взяла верх над ней.

— Не верю я в тугов! — вскричала она и вдруг невольно в ужасе попятилась назад.

На пороге комнаты показался человек. Приблизясь к Надее, он холодно сказал ей:

— Вы напрасно, сударыня, не верите в тугов. Это был Рокамболь.

Он рассказал им все, что произошло в саду, когда он схватил двух тугов: Останку и Гури, и добавил, что с этой минуты он берет Надею под свое покровительство.

— Ребенка, — заметил он, — я уже оградил от всякой опасности.

— Ребенка! Мою дочь! — вскрикнули почти в один голос Надея и генерал Комистрой.

— Теперь, — продолжал Рокамболь, — будьте совершенно спокойны, через несколько минут я приведу к вам сюда двух сторожей.

— Незнакомец, скажите нам, ради Бога, кто вы такой, кому мы обязаны жизнью?

— Имя мое вам неизвестно, — сказал он, — меня зовут Рокамболь… Вы хотите знать, кто я? Великий преступник, стремящийся умиротворить гнев небесный! — окончил он взволнованным голосом.

С этими словами он удалился: вышел из комнаты так легко, что Надея и ее отец невольно переглянулись, предполагая, не видели ли они все это во сне.

Content

Понсон дю Террайль
Опустошители
(Полные похождения Рокамболя-15)

* * *