Ключ

Танидзаки Дзюнъитиро

Ключ

Дневник Мужа[1]

–

С 1 января нынешнегогода начну заносить в дневник то, о чем прежде не решался упоминать. Я всячески избегал входить в подробности моих интимных отношений с женой. Боялся, что тайком прочтет и рассердится, но теперь я решил отбросить все страхи. Жена наверняка знает, где в моем кабинете, в каком ящике спрятан дневник. Разумеется, ей, родившейся в старинной киотоской семье, воспитанной в духе феодальных устоев, ей, которая все еще чтит ветхие, отжившие добродетели и, можно сказать, кичится ими, читать исподтишка дневник мужа было бы верхом неприличия, и однако, у меня есть основания не исключать такую возможность. Если я стану излагать в моем дневнике подробности нашей интимной жизни – чего не делал прежде, – удержится ли она от соблазна проникнуть в тайны мужа? По натуре она женщина скрытная, коварная. Ей свойственно прикидываться, что она знать ничего не знает, таить, что у нее на уме, да еще она, увы, уверена, будто в этом и заключается хваленая женская скромность. Ключ от ящика, в котором лежит дневник, я обычно прячу в укромных местах, вдобавок время от времени их меняю, но не сомневаюсь, ей, любящей везде совать свой нос, все мои тайники давно известны. Впрочем, она может поступить еще проще, подобрав подходящий ключ... Вот написал: «теперь я решил отбросить все страхи», но, если честно, я и прежде не испытывал особого страха. Больше того, подсознательно допускал, даже надеялся, что она читает мой дневник. Зачем же в таком случае я запирал ящик, зачем прятал ключ? Вероятно, потакал ее страсти все выведывать. К тому же, если намеренно оставить дневник на виду, она подумает: «Для того он и пишет дневник, чтоб я его читала», и утратит к нему всякое доверие. А то еще решит, что где-то в другом месте я прячу настоящий дневник... Икуко, возлюбленная моя, драгоценная жена! Я не знаю наверное, заглядываешь ты в мой дневник или нет. Спрашиватьбесполезно, ты скажешь: «Не в моих правилах читать без спросу чужие записи». Но если все же читаешь, поверь, этот дневник не ложный и все в нем – подлинная правда. Впрочем, убеждать недоверчивого человека – только еще сильнее возбуждать в нем подозрительность, поэтому хватит об этом. Если ты все-таки будешь читать мой дневник, сама рассудишь, насколько правдив он.

Разумеется, я не собираюсь вести дневник с оглядкой на жену. И не постесняюсь писать о том, что может ее огорчить и даже причинить боль. Побуждает меня к этому ее крайняя скрытность – она считает постыдным, чтобы супруги обсуждали между собой свои интимные отношения, и если мне случается допустить в разговоре вольность, затыкает уши – ее лицемерная «скромность», ее пресловутая «женственность», ее напускная «утонченность». После двадцати лет брака, имея дочь на выданье, она до сих пор в постели все делает молча, от нее не услышишь ни одного ласкового любовного слова. И это называется супруги? Пишу, отчаявшись поговорить с ней напрямую о нашей интимной жизни. Не важно, читает она украдкой мой дневник или нет, буду писать так, как если б читала, буду разговаривать с ней посредством дневника...

Прежде всего хочу сказать, что страстно люблю ее – я и раньше не раз писал это, но, думаю, она сама знает, что я не лгу. Однако физически я не в состоянии соответствовать ее бурному темпераменту. В этом году мне исполняется пятьдесят шесть(ей – сорок пять), записывать себя в немощные старики вроде бы рановато, но с каких-то пор я стал в постели быстро утомляться. Если честно, сейчас мне хватает одного раза в неделю, а лучше раз в десять дней. Она же (ей претит откровенно говорить на эту тему), несмотря на лимфатический склад и слабое сердце, в постели обнаруживает болезненный пыл. Если что меня смущает и выбивает из колеи, так именно это. Моя вина, что я не в силах исполнять, как подобает, свой супружеский долг, но если б она, желая утолить свою неудовлетворенность (возможно, эти слова ее возмутят: «Неужто ты считаешь меня распутной?», но я пишу «если бы», я только делаю допущение), если б она пошла на сторону, я б этого не перенес. Уже одно только допущение наполняет меня ревностью. Но и ради собственного здоровья не лучше ли ей постараться обуздать свою болезненную похоть?. Меня тревожит, что год от года мои телесные силы стремительно убывают. С некоторых пор после соития я чувствую себя совершенно изможденным. Весь день потом вялость, в голове ни одной мысли... Но это не значит, что я не получаю удовольствия от половых сношений, напротив. Не надо думать, что я заставляю себя возбудиться из чувства долга и нехотя уступаю ее желаниям. Я страстно люблю ее, что бы ни преподнесла судьба. И здесь мне придется сделать признание, рискуя навлечь ее гнев. Есть у нее одно специфическое достоинство физического свойства, о котором она сама не догадывается. Не имей я в прошлом богатого опыта общения с другими женщинами, вряд ли бы я оценил это и в самом деле редкостное достоинство, но в молодые годы я вел распутную жизнь, а потому могу утверждать со знанием дела, что она оснащена «аппаратом», которому позавидует любая женщина. Если б ее продали в публичный дом, вроде тех, которыми в старину славился квартал Симабара, она бы наверняка стала знаменитостью, ее бы осаждали толпы завсегдатаев, и все мужское население страны было бы от нее без ума. (Не надо бы сообщать ей об этом. Для меня лично невыгодно, чтобы она узнала. И все же, как она это воспримет – обрадуется, застыдится, испытает унижение? Может быть, внешне рассердится, но в глубине души возгордится?) Одна мысль об этом ее достоинстве способна возбудить во мне ревность. А что, если другой мужчина пронюхает о нем, да еще узнает, что я не вполне соответствую сокровищу, дарованному мне судьбой? Что тогда? Эти мысли меня угнетают, я чувствую свою вину и мучаюсь угрызениями совести. Ну и конечно, я всеми известными способами пытаюсь себя возбудить. Например, прошу ее, чтобы разжечь мой любовный пыл, поцеловать меня в плотно сомкнутые веки. Или наоборот, стараюсь расшевелить ее – она любит, когда я целую ее в подмышку, – и тем самым возбуждаю себя. Однако даже таким просьбам она уступает крайне неохотно. Ей, видите ли, противно прибегать к подобным «противоестественным ухищрениям», она признает лишь ортодоксальную фронтальную атаку. Напрасно я доказываю, что в «ухищрениях» залог того, чтобы фронтальная атака прошла успешно, она упрямо блюдет «приличную женщине скромность», не соглашаясь отступить от нее ни на шаг. Зная, что я фетишист женских ножек, зная, что ее ноги дивно красивы (не поверишь, что онипринадлежат сорокапятилетней женщине), нет, именно поэтому она старается, чтобы я видел их как можно реже. Даже в середине лета, в самую жару, она не снимает носков. Когда я умоляю позволить мне поцеловать ступни ее ног, она не желает и слушать, говоря: «Какая пакость!», или: «Не смей ко мне прикасаться!» В результате я становлюсь совсем ни на что не годным... Мне немного стыдно, что в первый же день нового года я разразился жалобами, но мне необходимо было выговориться. Завтра наступает ночь, когда супруги по обычаю соединяются в первый раз в новом году. И ей с ее ортодоксальными взглядами придется подчиниться ежегодной традиции и неукоснительно соблюсти освященный древностью ритуал.

Дневник Жены[2]

–

4 января

Сегодня произошло странное событие. Я уже дня три не убиралась у мужа, поэтому днем, воспользовавшись тем, что он пошел прогуляться, поднялась в его кабинет прибраться. На полу перед книжным шкафом, на котором стояла вазочка с нарциссом, лежал ключ. Возможно, это еще ничего не значит. Но трудно вообразить, чтобы муж беспричинно, просто по рассеянности оставил ключ на видном месте. Муж человек крайне внимательный к мелочам и за все годы, что он ведет дневник, ни разу не ронял ключ... Разумеется, я давно знаю про его дневник, для меня не секрет, что он запирает его в ящике маленького стола и прячет ключ между книгами в шкафу или под ковром. Но также мне известна разница между тем, что знать позволено и чего знать не следует. Я знаю лишь, где лежит дневник и где спрятан ключ. Но у меня никогда не возникало соблазна открыть дневник и заглянуть внутрь. И я могу только сожалеть, что муж настолько мнителен и должен запирать дневник и прятать ключ, чтобы чувствовать себя спокойным... Почему же сегодня он бросил ключ на виду? Или его умонастроение переменилось настолько, что он самолично подбивает меня заглянуть в его дневник? Рассудив, что я откажусь читать, если предложить мне напрямую, он как бы говорит: «Если хочешь, прочти тайком, вот тебе ключ»? Неужто он не догадывается, что я давно знаю, где спрятан ключ? Или хочет сказать: «Отныне я негласно признаю, что ты читаешь мой дневник, но буду по-прежнему делать вид, что мне это неизвестно»?..

Впрочем, мне все равно. Что бы он там ни думал, я ни за что не стану читать его дневник. Не хочу переходить границу, которую сама же для себя установила, и лезть в его мысли. Насколько я не люблю открывать свою душу, настолько же нет у меня охоты копаться в потемках чужой души. К тому же, раз он навязывает мне свой дневник, там наверняка нет ни слова правды, да и вообще, что бы он в нем ни написал, вряд ли это придется мне по вкусу. Муж вправе писать и думать все, что ему заблагорассудится, но ведь и я тоже. С этого года я начинаю вести свой дневник. Но не допущу оплошности, чтобы муж о нем пронюхал. Я пишу дневник, когда мужа нет дома, и прячу в таком месте, о котором ему не догадаться. Меня потянуло вести дневник еще и потому, что я получаю ни с чем не сравнимое удовольствие от чувства превосходства над мужем, ведь я знаю, где находится его дневник, а он даже не подозревает, что я веду свой...

Позавчера справили новогодний ритуал... Ах, как же стыдно писать о таких вещах! Покойный отец в свое время часто твердил мне: «Блюди себя не за страх, а за совесть!» Если бы он знал, о чем я пишу, как бы он переживал мое нравственное падение!.. Муж, как обычно, достиг вершины блаженства, а я, тоже как обычно, осталась неудовлетворенной. Оттого и чувствовала себя после ужасно несчастной. Муж стыдится ослабления своих физических сил и всякий раз просит прощения – и в то же время обвиняет меня в излишней холодности. Под холодностью он подразумевает то, что, несмотря на мою, как он выражается, «феноменальную энергию», несмотря на мою болезненную ненасытность, я веду себя в постели слишком «деловито», «банально», «формально», не внося никакого разнообразия. Во всем другом пассивная и робкая, я, мол, только в одном этом проявляю активность и тем не менее на протяжении двадцати лет отдаюсь ему одним способом, в одной и той же позиции. Он же, со своей стороны, никогда не упускает моих безмолвных вожделений, чуток к самым неприметным проявлениям моего желания и мгновенно улавливает, чего я хочу. Но не потому ли, что он так панически боится моих непрестанных притязаний? Он считает, что я слишком утилитарна, бесчувственна. Он говорит: «Ты и вполовину не любишь меня, как я люблю тебя». «Ты, – говорит он, – смотришь на меня просто как на орудие, причем орудие не слишком совершенное! Если ты любишь меня по-настоящему, ты должна проявлять больше страсти, ты должна отвечать всем моим прихотям!»; «Половина вины за то, что я не могу тебя полностью удовлетворить, лежит на тебе! Если бы ты постаралась возбудить мой пыл, ты бы увидела, на что я способен. Но ты пальцем о палец не ударишь, делаешь все по-своему, не разделяя моих усилий, несмотря на свой зверский аппетит, ты сидишь за столом, сложа руки, и ждешь, когда тебе все принесут на блюдечке». Он обзывает меня холоднокровной, злобной самкой.

И надо признать, его мнение обо мне не лишено оснований. Но ведь патриархальные родители с детства воспитывали меня в том духе, что женщина во всем должна быть стороной пассивной и не смеет ни при каких обстоятельствах навязывать мужчине свои желания. Я вовсе не бесчувственна, но женщина моего склада глубоко прячет свои чувства и не позволяет им вырваться наружу. Более того, если б я дала вырваться чувствам наружу, они бы тотчас испарились. Муж не хочет понять, что страсть во мне тлеет подспудно, не взметает ярким пламенем... Последнее время я часто думаю, не был ли наш брак ошибкой. Может, для меня бы нашлась более подходящая половина и для него тоже. Слишком во многом наши сексуальные вкусы расходятся. Я вышла замуж бездумно, по воле родителей, и до недавнего времени жила с убеждением, что так оно и должно быть между супругами, и только сейчас я понимаю, что мне достался самый не подходящий в сексуальном отношении партнер. Поскольку он мой законный супруг, ничего не поделаешь, надо терпеть, но иногда при виде его меня начинает подташнивать. Да и это ощущение возникло не вчера, так было с самой первой ночи после свадьбы, ночи, когда я впервые разделила с ним ложе. Я и сейчас отчетливо помню, как во время того давнего свадебного путешествия, ночью, ложась в постель, я увидела, как он снимает очки, и в тот же миг меня затрясло. Все, кто постоянно носят очки, без очков выглядят немного странно, но лицо мужа поразило меня своей синюшной бледностью, как у мертвеца. И это лицо он чуть не вплотную приблизил ко мне, буравя меня взглядом. Естественно, я тоже уставилась на него, но при виде этой гладкой, с оловянным глянцем кожи я вновь содрогнулась. Я разглядела под носом и вокруг губ тонкие волоски усов, которых днем не замечала (он принадлежит к типу волосатых мужчин), и мне стало еще гаже. Я впервые видела лицо мужчины на таком близком расстоянии, может быть, в этом причина, но и по сей день мне делается не по себе, если я долго гляжу при ярком свете на лицо мужа. И чтобы не видеть его лица, я спешу погасить лампу у изголовья, а мужу, напротив, именно в это время надобен свет. Он так и норовит рассмотреть меня всю, елозя взглядом по моему телу. (Я почти никогда не поддаюсь его домогательствам, но он так настойчиво умоляет показать хотя бы ноги, что поневоле приходится уступить.) У меня нет опыта ни с кем, кроме мужа, но неужели все мужчины такие назойливые? Неужели все мужчины падки на эти гнусные, липкие, никчемные игрища?

Дневник Мужа

–

7 января

...Сегодня впервые в новом году зашел Кимура. Я читал «Святилище» Фолкнера, поэтому, обменявшись с ним приветствиями, вскоре поднялся в кабинет. Некоторое время Кимура разговаривал с женой и Тосико в гостиной, потом в четвертом часу они втроем отправились в кинотеатр на «Сабрину». Около шести вернулись, и Кимура разделил наш семейный ужин. Разговор затянулся до девяти часов. За ужином мы все, кроме Тосико, выпили по чуть-чуть коньяку. Мне кажется, в последнее время Икуко стала больше пить. Я сам приучил ее к спиртному, но ей сразу это пришлось по вкусу. Когда предлагают, она пьет с удовольствием и довольно много. Пьянеть она, конечно, пьянеет, но перемогая себя, так что обычно со стороны ничего не заметно. Этим вечером Кимура налил ей аж две с половиной рюмки. Но никаких признаков опьянения, только немного побледнела. Мы же с Кимурой, напротив, раскраснелись. Кимурапить не силен. Он даже слабее моей жены. Не впервые ли ей нынче вечером наливал не я, а другой мужчина? Кимура вначале предложил Тосико, но она отказалась: «Я не буду. Налей лучше маме». Я уже давно подмечаю, что Тосико вроде как избегает Кимуру, но возможно, и она почувствовала, что его больше влечет к матери, чем к ней? Поначалу я думал, что во мне говорит ревность, и старался выбросить эти мысли из головы, но, скорее всего, так оно и есть. Вообще-то жена не слишком любезна с гостями, особенно с мужчинами, но Кимуру неизменно привечает. Никто из нас не произнес этого вслух, но Кимура очень похож на Джеймса Стюарта. А между тем я знаю, что жена без ума от этого актера. (Не пропускает ни одного фильма с его участием.) Кстати, я сам ввел Кимуру в наш дом в качестве будущего жениха Тосико и велел жене потихоньку присматривать за ними. Так, собственно, они и познакомились. Но, кажется, Тосико не проявляет к Кимуре особого интереса. Во всяком случае, она делает все, чтобы не оставаться с ним наедине, в гостиной они почти всегда втроем с Икуко, и, собираясь идти в кино, Тосико непременноприглашает мать. «Твое присутствие все портит, – говорю я ей, – дай им побыть вдвоем», но Икуко не соглашается – ведь она мать и обязана следить за дочерью. «Твои понятия устарели. Надо доверять детям», – говорю я. «Согласна, но Тосико сама просит меня составить им компанию». Если это так, то не потому ли, что Тосико, прознав, что мать влюбилась в Кимуру, взяла на себя роль посредницы? Не могу отделаться от смутного ощущения, что жена с Тосико в сговоре. Может, жена сама этого не осознает, может, и вправду ее цель – уберечь молодых от необдуманных поступков, но трудно не заметить, что она неравнодушна к Кимуре...

Дневник Жены

–

8 января

Вчера вечером я была пьяна, а муж совсем опьянел. Он назойливо приставал ко мне, чтобы я поцеловала его в веки, чего давно уже не было. Меня так развезло от коньяка, что я безвольно уступила. Все ничего, если б я невзначай не взглянула на его лицо без очков. Отвратительное зрелище! Целуя его в веки, я обычно зажмуриваю глаза, но прошлой ночью я их приоткрыла. Лицо с оловянно лоснящейся кожей нависало надо мной, огромное, точно с широкоформатного экрана. Меня всю затрясло. Я чувствовала, что бледнею. К счастью, муж сразу нацепил очки, как обычно, чтобы пялиться на меня... Я, ни слова не говоря, погасила торшер, стоящий у изголовья. Муж протянул руку, пытаясь повернуть выключатель. Я отставила торшер подальше. «Ради всего святого, покажи еще разок, ради всего святого!..» – муж в темноте пытался нашарить торшер, но у него ничего не вышло... Не припомню столь продолжительных объятий.

Я яростно ненавижу мужа и столь же яростно люблю. В интимной жизни у нас разлад, но для меня это еще не причина, чтобы полюбить другого. Не в моем характере изменять привитым мне старомодным принципам супружеской верности. Меня несколько смущают его навязчивые, извращенные ласки, но я не могу не видеть, как страстно он меня любит, и чувствую себя обязанной хоть как-то его отблагодарить. Ах, будь у него прежние силы... Не понимаю, почему он так сдал? Если верить ему, всему виной я, моя ненасытная похоть, заразившая его и вынудившая утратить умеренность. Женщине, говорит он, все нипочем, а мужчина в любви работает головой, и это не может не отражаться на его физическом состоянии. Мне стыдно слышать о себе такое, но должен же он понять, что похоть у меня в крови, и ничего с этим не поделаешь. Если он действительно меня любит, пусть из кожи вон лезет, чтобы доставить мне удовлетворение. Одно только он должен усвоить: я не выношу этих его излишних, гнусных ухищрений: на мой вкус, подобные выкрутасы не только бесполезны, но, напротив, портят настроение, по своему складу я бы предпочла сочетаться тишком, по старинке, запершись в темной, глухой спальне, зарывшись поглубже в перины, не видя друг друга... Какое ужасное несчастье, когда вкусы супругов так решительно расходятся, и неужели нам никогда не найти взаимопонимания в этом?..

Дневник Мужа

–

13 января

...В половинепятого зашел Кимура, принес сушеную соленую икру, присланную родичами. Втроем они болтали почти час, и он уже собирался уходить, когда я спустился и пригласил его поужинать вместе с нами. Кимура не стал отказываться. В ожидании ужиная поднялся в кабинет, Тосико занялась готовкой накухне, а жена осталась в гостиной. Никаких особых яств не было, только то, что оказалось под рукой – сушеная икра, которую принес Кимура в качестве закуски, и суси с карасем, купленные вчера на рынке женой,так что мы сразу перешли к коньяку. Жена не любит сладкого, ей нравятся соленья, особенно суси с карпом. Я вообще ем все, но до этих суси не большой охотник. У нас в доме никто, кроме жены, их и не ест. Кимура, родом из Нагасаки, хоть и любит соленую икру, от суси с карасем вежливо отказался... Он никогда прежде не приносил подобных гостинцев, но, видать, сегодня с самого начала рассчитывал, что его пригласят на ужин. Я плохо понимаю его нынешнее психологическое состояние. Кто его привлекает – Икуко или Тосико? На его месте я бы наверняка предпочел мать, невзирая на возраст. Но за Кимуру утверждатьне берусь. Возможно, он, напротив, нацелился на Тосико. Дочь явно не горит желанием выйти за него, так не замыслил ли он вначале завоевать расположение матери, чтобы через нее повлиять на Тосико?.. Но главное, чего добиваюсь я? С какой целью я нынче вечером удержал Кимуру? Мне самому мои поступки кажутся странными. Ведь еще не так давно,седьмого января, я испытал к Кимуре слабую (а возможно, не такую уж и слабую) ревность... Нет, это началось еще в конце прошлого года... Может быть, втайне я наслаждаюсь ревностью? Ревность всегда действовала на меня возбуждающе. В каком-то смысле она мне необходима и доставляет живейшее удовольствие. В тот вечер, возбужденный ревностью к Кимуре, я в кои-то веки сподобился удовлетворить жену. И понял – чтобы наша с женой интимная жизнь и впредь была полноценной, мне необходимо возбуждающее средство по имени Кимура. При этом я должен предостеречь жену, хоть это и само собой разумеется, чтотаким средством конечно же злоупотреблять нельзя. Но она может допускать сколь угодно рискованные ситуации. Чем рискованнее, тем лучше. Я готов сходить с ума от ревности. Пусть даже при случае жена заставит меня усомниться, не перешла ли она рамки дозволенного. Именно этого я от нее жду. Решившись на подобную откровенность, хочу убедить ее набраться смелости и пойти на это, чтобы возбуждать меня – ради своего собственного блага.

17 января

...Кимура куда-то пропал, но мы с женой теперь каждый вечер пьем коньяк. Стоит только предложить, она не знает удержу. Мне нравится наблюдать, как она изо всех сил пытается скрыть опьянение – сидит бледная, холодная. В таком состоянии в ней есть что-то невыразимо соблазнительное. Втайне я лелею мысль – напоив еедопьяна, уложить в постель, но она не дается. Напившись, становится все более раздражительной и даже не позволяет коснуться ног. Делай только то, чего хочется ей.

Дневник Жены

–

20 января

...Весь день болит голова. Не настолько, чтобы назвать похмельем, но вчера я, кажется, несколько перебрала... Кимура озабочен, что я раз за разом выпиваю все больше. В последнее время он перестает наливать мне после второй рюмки. «Может быть, хватит?» – спрашивает он. Муж, напротив, прямо-таки спаивает меня. Знает, что я не умею отказываться, когда мне предлагают, подливает и подливает. Но я уже достигла своего предела. До сих пор мне удавалось держаться невозмутимо, но когда пьешь, подавляя опьянение, потом тяжко. Надо быть осмотрительней...

Дневник Мужа

–

28 января

...Сегодня вечером жена неожиданно потеряла сознание. Пришел Кимура, мы вчетвером сидели за столом, когда она поднялась, вышла из комнаты и некоторое время отсутствовала. «Не случилось ли чего?» – заволновался Кимура. Переусердствовав с коньяком, жена и прежде, случалось, покидала стол, скрываясь в туалете, поэтому я сказал: «Ничего страшного, сейчас придет!», – но она все не возвращалась, и Кимура, встревожившись, пошел на поиски. Вскоре он вызвал в коридор Тосико: «Боюсь, что-то не так»... Тосико сегодня, как обычно, все быстро умяла и была в своей комнате. «Странное дело, вашей матушки нигде нет», – сказал ей Кимура. Поискав, Тосико обнаружила, что мать уснула прямо в горячей ванне, уронив голову на сложенные на краю руки. «Мама, проснись!» – крикнула Тосико, но ответа не последовало. «Беда!» – прибежал ко мне Кимура. Поспешив в ванную, я взял запястье жены. Пульс едва прощупывался. Раздевшись, я влез в ванну и, обхватив жену, перетащил на деревянный настил в предбанник. Тосико обернула мать большим полотенцем и со словами: «Приготовлю постель», ушла в спальню. Кимура, не зная, как себя вести, мялся на пороге, пока я не окликнул его: «Ну-ка, подсоби!» Тогда только он, отбросив стеснение, вошел в ванную. «Надо поскорее ее обтереть, пока не простудилась, ты уж извини, нужна твоя помощь!» – сказал я. Сухими полотенцами мы принялись вдвоем вытирать мокрое тело. (Даже в это мгновение я не забывал, что «использую» Кимуру. Я предоставил ему верхнюю половину, а сам взялся за нижнюю. Вытер насухо ноги, даже между пальцами, и Кимуре велел сделать то же самое с руками. И все это время я беззастенчиво наблюдал за его жестами и выражением лица) Тосико принесла исподнее кимоно, но, увидев, что мне помогает Кимура, тотчас ушла, сказав: «Нужно сделать горячий компресс». Вместе с Кимурой мы натянули на Икуко кимоно и перенесли ее в спальню. «Если это церебральная анемия, лучше воздержаться от горячего компресса», – сказал Кимура. Некоторое время мы обсуждали втроем, не вызвать ли врача. Я склонялся к тому, чтобы послать за доктором Кодамой, хоть мне было неприятно выставлять перед ним жену в столь неприглядном виде. Однако зная, какое у нее слабое сердце, я все же вызвал его. Оказалось, и в самом деле церебральная анемия. «Ничего страшного», – сказал доктор, сделал инъекцию витакамфары и ушел. Было уже два часа ночи...

Дневник Жены

–

29 января

...Помню, что вчера слишком много выпила, стало дурно, и я пошла в туалет. Смутно припоминаю, как добралась до ванной и упала. Что было дальше, не помню. Проснувшись утром, обнаружила себя в постели. Кто-то меня перенес. Сегодня весь день тяжелая голова, нет сил подняться. Просыпалась и вновь проваливалась в сон, и так продремала весь день. Под вечер полегчало, кое-как накропала в дневнике эту запись. Теперь опять спать...

Дневник Мужа

–

29 января

...Жена ещене вставала с постели после вчерашнего происшествия. Когда мы с Кимурой перенесли ее из ванной в спальню, было уже около полуночи, я вызвал врача в половине первого, в два он ушел.Провожая его, я выглянул наружу. В небе красиво мерцали звезды, но было пронзительно холодно. Обычно перед сном я кладу в переносную печь, поставленную в спальне, горсть угля – этого достаточно, чтобы нагреть комнату, но когда Кимура заметил: «Сегодня лучше натопить посильнее», я велел ему подбросить угля. «Надеюсь, все обойдется, я, пожалуй, пойду», – сказал Кимура, но я не мог отпустить его в столь поздний час. «Переночуй у нас, постелим тебе в гостиной», – предложил я, но он отказался: «Не о чем беспокоиться, я живу совсем близко». После того как мы перенесли Икуко, он продолжал топтаться в спальне (поскольку не было стула, чтобы присесть, он стоял между нашими кроватями). Что касается Тосико, то она ушла из спальни, едва он вошел, и больше не показывалась. Кимура решительно сказал, что пойдет домой, и, повторив несколько раз: «Пожалуйста, обо мне не беспокойтесь!» – наконец ушел. Откровенноговоря, именно этого я сейчас более всего желал. Чуть раньше в голове у меня родился план, и я с нетерпением ждал, когда Кимура уйдет. Как только он ушел, я, удостоверившись, что Тосико уже не появится, приблизился к кровати жены и пощупал ее запястье. Под действием камфары пульс восстановился. Со стороны казалось, что она погрузилась в глубокий сон... Учитывая ее нрав, позволительно было усомниться, действительно ли она спит или притворяется. Но я решил, что даже притворство не помешает мне осуществить задуманное. Прежде всего я разжег огонь в печи так, что она глухо загудела. Затем медленно стянул прикрывавший торшер черный платок. Тихо придвинул торшер ближе к кровати, чтобы жена оказалась в ярком круге света. Сердце внезапно заколотилось. Я возбудился от одной мысли, что сегодня ночью смогу исполнить то, о чем так долго мечтал. Крадучись, я вышел из спальни, поднялся в кабинет на втором этаже, взял с письменного стола флюоресцентную лампу и, спустившись назад, поставил ее на ночной столик. Я давным-давно все продумал. Осенью прошлого года я заменил в своем кабинете обычную настольную лампу на флюоресцентную, предвидя, что когда-нибудь может представиться такой случай. Жена и Тосико были против, флюоресцентная лампа, говорили они, может вызвать радиопомехи, но я настоял на своем, ссылаясь на ослабевшее зрение. Я действительно нуждался в ней для чтения, это правда, но главное, я сгорал от желания когда-нибудь увидеть в ярком сиянии флюоресцентной лампы голое тело жены. Эта сумасбродная фантазия овладела мной, как только я узнал о существовании флюоресцентных ламп...

...Все прошло, как я предполагал. Я снял с жены все, что ее прикрывало, не оставив на ней ничегошеньки, и уложил, голую, навзничь, под ярко-белый свет торшера и флюоресцентной лампы. Проделав это, я приступил к подробнейшему изучению ее тела, как изучают карту незнакомой местности. Но в первые минуты, когда моим глазам предстала эта великолепная, чистейшая нагота, я, потеряв самообладание, замер, ошеломленный. Ибо впервые видел нагое тело своей жены все, целиком. Не сомневаюсь, большинство супругов изучили телесные формы своих благоверных вдоль и поперек, до мельчайших деталей, вплоть до морщинок на их ступнях. Однако моя жена никогда прежде не позволяла мне увидеть себя. Естественно, во время плотских соитий мне удавалось мельком подсмотреть кое-что, но лишь в верхней части тела, а все, что не было нужды оголять, оставалось для меня сокрытым. Только на ощупь мог я вообразить, сколь дивны формы тела, которым владею, именно поэтому меня так захватила идея посмотреть на него при ярком освещении, и то, что я теперь увидел, не только не разочаровало меня, но и превзошло все мои ожидания. В первый раз после женитьбы я видел жену во всей красе ее наготы. Я получил возможность рассмотреть нижнюю половину ее тела тщательно, до самого заветного завитка. Она родилась в девятьсот одиннадцатом году и фигурой не напоминает современных европеизированных девушек. В юности она плавала, играла в теннис, и для японской женщины своих лет сложена весьма пропорционально, хотя грудная клетка узка, ягодицы и груди недостаточно развиты. Ноги у нее изящные и довольно длинные, но голени выгибаются дугой, так что, увы, стройными их не назовешь. Главный недостаток – щиколотки не очень узкие, но, признаться, стройным ногам европейских женщин я предпочитаю изогнутые ножки, которыми в старину гордились японки и которые навевают мне воспоминания о моей матушке, о моих тетках. Гладкие, прямые, как палки, меня не привлекают. Точно также торчащим грудям и выпирающей заднице я предпочитаю формы богини в храме Тюгудзи, слегка выпуклые. В общем, именно таким я всегда воображал тело моей жены, и действительность меня не обманула. Но что превзошло мое воображение, так это безупречная белизна ее кожи. На теле всегда есть где-нибудь мелкие пятнышки, лиловые или бурые крапинки, но, как дотошно я ни рассматривал жену, я не нашел ничего подобного. Я перевернул ее на живот и тщательноосмотрел со спины, вплоть до заднего отверстия, но даже ложбинка промеж округлых половин сияла белизной. Достигнув сорокапятилетнего возраста, родив девочку, она ухитрилась сохранить кожу без изъяна, без единого пятнышка. После свадьбы на протяжении двух десятков лет я мог позволить себе лишь трогать ее руками в кромешной тьме и жил, не видя такой великолепной плоти, но, если вдуматься, в этом мое счастье. Муж, который после двадцати лет супружества впервые с удивлением познает красоту тела своей жены, все равно что женится вновь. В том возрасте, когда наступает пора бесчувствия, мне дано вожделеть к своей жене больше, чем прежде... Я вновь перевернул лежащее ничком тело жены на спину. Долгое время я пожирал ее глазами и только печально вздыхал. Вдруг мне представилось, что жена и в самом деле не спит, что она наверняка притворяется. Может быть, вначале она и вправду спала, но, пока я был занят своими наблюдениями, проснулась. А проснувшись, пораженная необычностью происходящего с ней, устыдилась и предпочла притвориться спящей. Такая вот мысль пришла мне в голову. Возможно, это не так, что это всего лишь моя бредовая фантазия, но мне безрассудно хотелось верить в эту фантазию. Мысль о том, что эта женская плоть с прекрасной белой кожей, послушная, как труп, любой моей прихоти, в действительности была жива и в сознании, доставляла мне невыносимое наслаждение. Но если допустить, что она все-таки спала, стоит ли записывать в дневник, как я предавался своим порочным забавам? Я почти не сомневаюсь, что жена тайком читает мой дневник, поэтому теперь, когда я написал обо всем, она прекратит напиваться... Нет, не прекратит, иначе это будет доказательством, что она прочла дневник. Если же не прочтет, ей неоткуда узнать, что с ней происходило, коль скоро она была без сознания.

Начиная с трех я больше часа рассматривал тело жены, погружаясь в неистощимое наслаждение. Разумеется, я не ограничился безмолвным созерцанием. Если она притворяется спящей, я решил – испытаю, до какого предела она сможет упорствовать. Поставлю ее в такое постыдное положение, что ей волей-неволей придется до конца притворяться спящей. Пользуясь случаем, я вновь и вновь проделывал с ней все те проказы, которым она так упрямо противится, те самые шалости, которые она называет навязчивыми, гнусными, постыдными, извращенными. Впервые я смог осуществить так давно томившее меня заветное желание вволю пройтись языком по этим великолепным, красивым ножкам. Я испробовал на ней еще много такого, о чем, выражаясь ее языком, даже писать в дневнике стеснительно. В какой-то момент я, из любопытства – какова будет ее реакция, поцеловал в одно чувствительное место и нечаянно уронил ей на живот очки. Она вздрогнула и заморгала, будто просыпаясь. Я невольно отшатнулся и поспешил погасить флюоресцентную лампу, погрузив комнату в темноту. Набрав в рот воды из чашки, в которую я подлил кипятка из чайника, гревшегося на печи, я разжевал таблетку люминала и полтаблетки квадронокса и передал получившуюся смесь изо рта в рот жене. Она, точно в полусне, послушно проглотила. (Такая доза может не подействовать. Но я дал ей выпить, вовсе не желая во что бы то ни стало ее усыпить. Я решил, что теперь ей будет проще притворяться спящей.)

Удостоверившись, что она уснула (или же сделала вид, что уснула), я приступил к осуществлению последней цели. К этому времени я, не встречая со стороны жены сопротивления, сумел выполнить достаточно подготовительных маневров, чтобы достигнуть высшей степени возбуждения, и сам удивился, какую смог проявить прыть. Этой ночью я не был, как прежде, воплощением малодушия и робости, я нашел в себе в избытке сил, чтобы одолеть ее похоть. Надо будет почаще доводить ее до опьянения. И все же, несмотря на то, что она несколько раз, как говорится, «совершила переправу», похоже, полностью так и не проснулась. Она точно пребывала между сном и явью. Порой приоткрывала глаза, но смотрела невидящим взором. Медленно двигала руками, но точно сомнамбула. Больше того, она, чего никогда не бывало прежде, сама искала своими руками мою грудь, руки, щеки, шею, ноги. А ведь до сих пор она смотрела на меня и притрагивалась ко мне лишь в той мере, в какой это было необходимо. И именно тогда с ее губ сорвалось, точно сквозь сон: «Кимура!..» Тихо, очень тихо, и только один раз, но я услышал отчетливо. Было ли это и вправду сказано во сне, или же она под предлогом, что якобы спит, проговорилась нарочно, остается для меня загадкой. Можно толковать по-разному. Видела ли она во сне, что ублажает Кимуру, или же, притворяясь спящей, высказывала желание, чтобы на моем месте был Кимура, а может быть, имелось в виду: «Если не прекратишь меня напаивать и вытворять со мной то, что делал нынче ночью, мне каждый раз будет сниться, что я с Кимурой!» В девятом часу утра позвонил Кимура. «Как поживает ваша супруга после вчерашнего? Наверно, мне следовало лично зайти и справиться о здоровье...» – «Я дал ей снотворное, – сказал я,– и она еще спит. Кажется, ничего страшного, не беспокойся!»

Дневник Жены

–

30 января

Второй день не встаю с постели. Половина десятого. Сегодня понедельник, и муж с полчаса как ушел. Перед уходом тихонько вошел в спальню. Я притворилась спящей, он некоторое время прислушивался к моему дыханию, опять поцеловал меня в ногу и ушел. Вошла Бая, домработница, узнать, как я себя чувствую. Я потребовала горячее полотенце, протерла лицо, не выходя из комнаты, после чего велела принести мне молока и яйцо всмятку. Спросила, где Тосико. «У себя». Но дочь так и не появилась. Чувствую себя уже намного лучше, ничто не мешает мне встать, но я решила еще поваляться в постели, чтобы заняться своим дневником и спокойно вспомнить все, что случилось с позапрошлой ночи. Почему же я так сильно опьянела в тот вечер? Конечно, сказалось состояние организма, но главное, коньяк не был наш обычный «Три звезды». Муж в тот день купил новую бутылку, Курвуазье, с надписью на этикетке «Коньяк Наполеон». Мне очень понравился его вкус, я не могла остановиться. Не выношу, чтобы меня видели пьяной, поэтому, когда от выпитого меня начинает мутить, прячусь в туалет. Так было и в этот вечер. Не знаю, сколько времени я провела в туалете. Минут десять, двадцать? А может быть, час или два? Мне совсем не было дурно, скорее, я ощущала эйфорию. В голове стоял туман, но это не значит, что я вообще ничего не соображала, отрывочные воспоминания у меня сохранились. Смутно припоминаю, что долго сидела над унитазом, так что устали ноги и спина, в какой-то момент я уперлась руками в дверцу и, сползая вниз, прижалась головой к полу. Мне казалось, что я вся провоняла уборной, тогда я поднялась и вышла. То ли собиралась смыть с себя эту вонь, то ли ноги не слушались и я не хотела, чтоб меня видели в таком состоянии, но только я пошла в ванную и там, видимо, разделась. Я говорю «видимо», так как в памяти это осталось как давнишний сон, но что было дальше, напрочь забыла. (Судя по пластырю на руке, мне сделали инъекцию, наверно, вызвали доктора Кодаму.) Очнулась я уже в постели, утренние лучи солнца слабо освещали спальню. Было, наверно, около шести, но и после сознание не прояснилось. От боли раскалывалась голова, мое тело, отяжелев, точно тонуло, идя ко дну, я то просыпалась, то вновь погружалась в сон... Нет, я не могла ни уснуть, ни до конца проснуться, и весь день вчера тянулось это межеумочное состояние. Голова продолжала раскалываться, а я блуждала на границе странного мира, позабыв о боли. Конечно, это был сон, но разве бывают такие отчетливые, столь похожие на реальность сны? Вначале я вдруг почувствовала, что достигла вершины мучительного блаженства, и только дивилась, что у мужа нашлись силы доставить мне такое удовлетворение, но тотчас я поняла, что на мне лежит не муж, а Кимура. Значит, Кимура заночевал у нас, чтобы мной овладеть? Но куда делся муж? Хорошо ли, что я совершаю такой неблаговидный поступок?.. Но наслаждение было столь чудесным, что гнало от меня прочь докучные мысли. Никогда раньше муж не доставлял мне такого наслаждения. С начала нашей совместной жизни, за все двадцать лет супружества, я не знала ничего подобного, то, что давал мне испытать муж, было совершенно ничтожно – затхлые, пресные чувства, от которых остается неприятный осадок. В сравнении с тем, что было сейчас, их и плотской любовью не назовешь. Сейчас было настоящее. И научил меня этому Кимура. Так я думала и в то же время осознавала, что это наполовину сон. Обнимавший меня мужчина был точно Кимура, но это было во сне, а в действительности, и я это понимала, мужчина – мой муж, и, находясь в объятиях мужа, я принимаю его за Кимуру. Скорее всего, в тот вечер муж принес меня из ванной, уложил в постель и, воспользовавшись тем, что я потеряла сознание, вовсю натешился моим телом. В какой-то момент, когда он слишком страстно целовал меня в подмышку, я вдруг очнулась. Он был так увлечен своим занятием, что уронил очки на меня, и от их холодного прикосновения я внезапно проснулась. С меня была снята вся одежда, я лежала на спине, совершенно голая, в круге яркого света, образованного торшером и флюоресцентной лампой... Да, скорее всего, я и проснулась от яркого света... Я еще плохо соображала, что происходит, а муж, надев упавшие мне на живот очки, оставил подмышку и присосался губами к паху. Я рефлексивно сжалась и, помнится, поспешно стала нашаривать одеяло, чтобы прикрыться, но и муж заметил, что я начала просыпаться, натянул на меня перину и шерстяное одеяло, погасил стоявшую в изголовье флюоресцентную лампу и набросил платок на абажур торшера. В спальне нет флюоресцентной лампы, должно быть, муж принес ее из кабинета. При одной мысли, что муж при ярком сиянии лампы со сладострастной дотошностью, детально рассматривал мое тело, при одной мысли, что он проникал взглядом в те его места, которых я и сама не видела во всех подробностях, мое лицо заливает румянец. Должно быть, муж держал меня голой довольно долго – об этом свидетельствует то, что, опасаясь меня простудить или того, что я опять проснусь, он докрасна растопил печь и сильнее обычного нагрел спальню. Сейчас, при одной мысли о том, как муж забавлялся мною, я испытываю возмущение и стыд, но в тот момент меня донимала лишь ноющая головная боль. Муж взял какое-то снотворное, не знаю, что это было – квадронокс, люминал или исомитал, разжевал таблетки и вместе с глотком воды передал изо рта в мой рот, заставив проглотить, и, поскольку я хотела избавиться от головной боли, я подчинилась. Вскоре я вновь потеряла сознание, погрузившись в состояние между сном и явью. Именно после этого мне привиделось, будто я лежу, обнимая не мужа, а Кимуру. Привиделось? Так говорят о чем-то смутном, готовом вот-вот исчезнуть, всплывающем из пустоты, но то, что видела я, не было столь призрачным. Я сказала, что «мне привиделось, будто я лежу, обнимая», но это не было «будто», у меня и сейчас на руках, на бедрах осталось отчетливое ощущение, что я действительно «лежала, обнимая» Кимуру. От прикосновения к мужу испытываешь совсем другое. Не сомневаюсь, что этими самыми руками сжимала юношеские мышцы на руках Кимуры, что была придавлена его упругой грудью. Главное, кожа Кимуры казалась мне необычайно светлой, совсем не такой, как у японцев... И все же., ах, как же мне стыдно!., но муж не может знать о существовании этого дневника и никогда не прочтет моих признаний, поэтому пишу, и однако... ах, если б мой муж был таким... почему с мужем все иначе?.. Странно, но когда я говорю, что это был сон... вернее, наполовину сон, наполовину явь... я хочу сказать, что каким-то уголком сознания я чувствовала, что в действительности это муж овладевает мною, что муж представляется мне Кимурой. Но самое удивительное, я до сих пор испытываю удовлетворение от того, что входило внутрь меня... от напора, какого не дождешься от фитюльки моего мужа...

Если Курвуазье так пьянит, если дарит такие видения, я согласна, чтобы меня поили им опять и опять. Спасибо мужу, просветившему меня на сей счет. И все же, насколько соответствует реальности тот Кимура, которого я видела во сне? Почему он должен быть именно таким, ведь в жизни я никогда не видела его без одежды? Или тот Кимура целиком создан моим воображением и не имеет ничего общего с настоящим Кимурой? Хоть бы разок не во сне, не в воображении, а наяву увидеть Кимуру нагим...

Дневник Мужа

–

30 января

...Днем Кимура позвонил мне на кафедру спросить о здоровья жены. «Когда я уходил, она еще спала, но, кажется, всеобошлось, – сказал я. – Заходи вечерком, выпьем». – «Что вы такое говорите! – воскликнул он. – Я так перепугался той ночью. Простите, но и вам надо быть осмотрительней! Хотя, разумеется, я навешу вашу супругу». Явился в четыре. Жена к тому времени проснулась и вышла в гостиную. Кимура сказал, что зашел только на минутку, но я настаивал: «Мы должны выпить в счет прошлого раза! Брось, оставайся!» Слушая мои уговоры, жена улыбалась. Во всяком случае, я не заметил на ее лице неудовольствия. Кимура, хотя и возражал, по всей видимости, вовсе не собирался уходить. Разумеется, он не знает, что происходило позавчера ночью в нашей спальне после его ухода (еще засветло я отнес флюоресцентную лампу обратно в кабинет на второй этаж), и тем более не должен он знать, что довел Икуко до экстаза, явившись в ее фантазии. Почему же он ведет себя так, будто и сам не прочь напоить Икуко? Как будто ему известно, чего она хочет. Что это – интуиция, или она дала ему какой-то знак? Но вот Тосико, как только мы начали пить, скривилась и, резко поднявшись, ушла...

...Этой ночью жена опять вышла из-за стола и скрылась в туалете. Затем пошла в ванную (обычно мы разогреваем ванну через день, но жена велела домработнице покамест разогревать каждый день. Бая живет отдельно, поэтому она вечером перед уходом наполняет ванну водой, а газ зажигает кто-нибудь из нас, сегодня этосделала Икуко, заранее рассчитав время) и там упала. Все повторилось, как той ночью. Приехал доктор Кодами, сделал инъекцию камфары. Тосико сбежала, Кимура, оказав больной посильную помощь, ушел, все один к одному. И я после действовал, как в прошлый раз. Но самое странное, что и жена во сне бормотала то же самое... Вновь этой ночью с ее губ сорвалось: «Кимура». Тот же сон, то же видение, внушенное сходством обстоятельств?. Или просто она надо мной издевается?

Дневник Жены

–

9 февраля

...Сегодня Тосико заявила, что хочет жить отдельно. Говорит, ей нужно спокойно позаниматься, а тут, мол, как раз подвернулась такая возможность, и жаль ее упускать. Жилье сдает старая француженка, которая преподавала ей французский в университете и продолжает заниматься с ней индивидуально. Ее муж, японец, лежит разбитый параличом, поэтому все на ней: она ведет занятия в университете, дает частные уроки и ухаживает за мужем, а с тех пор, как муж заболел, сама выезжает к ученикам, не принимая у себя никого, кроме Тосико. Дом, в котором они живут вдвоем с мужем, невелик, но садовый флигель, где прежде был кабинет мужа, сейчас пустует, и если Тосико там поселится, старой хозяйке будет спокойнее оставлять мужа, уходя по делам. Есть телефон, есть ванна с газовым подогревом. Француженка уверяет, что будет безмерно счастлива, если Тосико снимет у них комнату. Можно привезти пианино, для этого во флигеле понадобится укрепить кирпичами балки под полом, ну а телефон ей проведут. Ходить в ванную и туалет через комнату, где лежит больной муж, разумеется, неудобно, но можно будет сделать выход туда прямо из флигеля. Все это не потребует больших расходов. В ее отсутствие больному мужу практически никто не звонит, но даже если такое случается, муж на звонки никак не реагирует, поэтому и Тосико может не беспокоиться. Соответственно и плата невысока. Короче, Тосико хочет пожить там какое-то время. Наверно, ее бесит, что Кимура теперь заявляется чуть ли не каждые три дня и мы распиваем коньяк – уже опустошили две бутылки, и все кончается тем, что я теряю сознание в ванной. Она не могла не заметить, что у родителей в спальне часто до поздней ночи горит яркий свет, это должно казаться ей странным. Но только ли в этом причина, что она хочет жить отдельно от нас? Или она что-то скрывает? Наверняка сказать не могу. «Спроси у папы. Если он согласен, я возражать не буду», – ответила я...

Дневник Мужа

–

14 февраля

Сегодня, воспользовавшись тем, что жена вышла в кухню, Кимура завел неожиданный разговор. Знаю ли я, что в Америке изобрели фотоаппарат под названием «Полароид». Фотоаппарат, который мгновенно проявляет и печатает снимки. С помощью таких моментальных снимков во время прямых трансляций матчей «сумо» комментаторы сразу после схватки объясняют приемы, обеспечившие победу. «Полароид» столь же прост в обращении, как обычная фотокамера, и его удобно носить с собой. Со вспышкой не требуется большой выдержки, и без треноги можно обойтись. У нас это пока еще редкость, на любителя, к нему нужна специальная пленка, совмещенная с фотобумагой, которую достать непросто, только по индивидуальному заказу из Америки. Но у приятеля Кимуры есть и аппарат, и пленка, и «если хотите, он охотно даст попользоваться». Пока я его слушал, меня осенила одна идея, но почему он решил, что его рассказ о чудо-фотоаппарате настолько меня заинтересует? Вот это странно. Как тут не заподозрить, что он хорошо осведомлен о тайнах нашей спальни...

Дневник Жены

–

16 февраля

...Нынче днем, около четырех, произошло нечто, заставившее меня поволноваться. Я прячу свой дневник в ящике платяного шкафа в гостиной (ящик, которым никто, кроме меня, не пользуется), на самом дне, под пачками поздравлений по случаю рождения дочери и старых родительских писем, и пишу, подгадывая время, когда мужа нет дома; но случается, хочется записать что-то сразу, пока не забыла, а иногда просто находит желание пообщаться с дневником, поэтому порой я пишу, не дожидаясь ухода мужа, пользуясь тем, что он сидит безвылазно у себя в кабинете. Кабинет расположен прямо над гостиной, и хотя оттуда ничего не слышно, мне кажется, я могу, в общем, представить, чем он в данный момент занят – читает, пишет, делает записи в дневнике или же о чем-то задумался. В кабинете всегда царит полная тишина, но временами становится как-то особенно тихо, вероятно, муж, затаив дыхание, прислушивается к тому, что происходит под ним, в гостиной. И тишина эта наступает обычно именно в тот момент, когда я, не забывая, что дома не одна, тихонько достаю дневник и беру кисть. Вряд ли это только моя мнительность. Чтобы избежать предательских звуков, я отказалась от обычной бумаги и перьевой ручки. Я сделала маленькую книжечку на японский манер, сложив гармошкой мягкую, тонкую бумагу «гампи»[6], и пишу убористо кисточкой, но давеча, чего со мной никогда не случалось, я так увлеклась, что на какие-то пару секунд утратила бдительность. И как раз в этот момент муж, намеренно или случайно, бесшумно спустился в туалет, прошел мимо гостиной и, справив нужду, вновь поднялся к себе. «Бесшумно» – так мне показалось. Возможно, у него не было иной цели, кроме как сходить в туалет. А возможно, я не услышала того, что должна была услышать, именно потому, что он спускался не таясь, привычной для моего слуха походкой. Как бы там ни было, я спохватилась, только когда он уже был внизу. Писала я, сидя за обеденным столом, и поспешила спрятать под стол дневник и футляр для кисти (в таких случаях я держу тушь в футляре, обходясь без тушечницы: этот футляр остался мне от отца – китайская вещица, имеющая антикварную ценность), так что он вряд ли видел, чем я занимаюсь, но когда я торопливо закрывала дневник, бумага зашелестела, и меня встревожило, не услышал ли он. Нет, я уверена, что услышал. Характерный шелест бумаги «гам-пи» вполне может навести его на догадку, для чего я ее использую. Впредь надо быть осторожнее, но что мне делать, если муж прознает о существовании моего дневника? Даже если я спрячу в другом месте, у меня нет уверенности, что он не отыщет его в этой маленькой комнате. Единственный способ – не выходить, когда муж дома... Последнее время из-за постоянной тяжести в голове я и так практически не выхожу, даже за покупками на рынок посылаю Тосико или домработницу. Правда, Кимура уже давно зовет в кино на «Красное и черное»[7]. Я бы охотно пошла, но прежде нужно придумать, как уберечь дневник...

Дневник Мужа

–

18 февраля

Прошедшей ночью в четвертый раз сподобился услышать из жениных уст «Кимура». Уже невозможно сомневаться в притворстве этого якобы сонного бормотания. В таком случае, с какой целью она это делает? Если, предположим, она дает мне понять: «Я вовсе не сплю, а притворяюсь спящей», означает ли это: «Не желаю знать, что сплю с тобой, хочу думать, что со мной Кимура, иначе бы я не возбудилась, а это в конечном итоге тебе же во благо»? Или так: «Я стараюсь возбудить тебя, вызывая в тебе ревность. Что бы ни случилось, как добропорядочная жена я буду блюсти верность мужу»?..

Сегодня Тосико наконец-то переехала в дом мадам Окады. Уже сделали проход, соединяющий ванную с ее комнатой, укрепили кирпичами пол, чтобы установить пианино, но телефон еще не провели, к тому же сегодня несчастливый день, и Икуко еще вчера уговаривала ее подождать до двадцать первого, на которое приходится благоприятный для переездов день, но она не послушалась. Пианино договорились перевезти через пару дней, а с остальными вещами помог Кимура. (После прошедшей ночи Икуко, по своему обыкновению, весь день проспала. Когда она наконец встала, был вечер и ее помощь уже не понадобилась.) Дом в пяти минутах ходьбы от нас, в квартале Сэкидэн. Кимура также снимает жилье неподалеку, еще ближе нас, в Хякумамбэн. Придя помочь с переездом, Кимура заглянул на минутку в мой кабинет и со словами: «Принес, что обещал», вручил мне «Полароид».

Дневник Жены

–

19 февраля

Не могу понять, что творится в душе у Тосико. То кажется, что она меня любит, то кажется – ненавидит. Несомненно лишь то, что она ненавидит своего отца. Она наверняка ошибочно судит о наших супружеских отношениях, полагая, будто не у меня, а у отца похотливая натура. В ее представлении я из-за своей субтильности не способна к бурной половой жизни, а отец, одержимый гнусными, извращенными, сладострастными играми, навязывает мне свои желания, и я против своей воли вынуждена ему уступать. (Сказать по правде, я сама постаралась внушить ей подобную мысль.) Когда она вчера, забрав последние вещи, зашла в спальню попрощаться, то ограничилась предостережением: «Мама, папа сведет тебя в могилу!» Сказала как отрезала. Подобная откровенность для нее, такой же молчуньи, как я, удивительна. Видимо, втайне ее тревожит, что от «этого» обострится моя грудная болезнь, а потому она ненавидит отца, и однако, в тоне, каким она произнесла свое предостережение, меня поразила неприязнь и ядовитая издевка. Было непохоже, что говорит добрая дочь, озабоченная здоровьем матери. Не мучит ли ее в глубине души комплекс, что, будучи на двадцать лет меня моложе, она уступает мне и лицом и фигурой? С самого начала она заявляла, что Кимура ей неприятен, а после того, как я сравнила его с Джеймсом Стюартом, стала демонстрировать к нему еще большую неприязнь, но в действительности, может быть, все не так? Не смотрит ли она на меня как на свою соперницу, как на своего врага?

...Я стараюсь, насколько это возможно, не отлучаться из дома, но нельзя поручиться, что рано или поздно какие-либо обстоятельства не заставят меня выйти, и муж вполне может нагрянуть в то время, когда ему положено быть на занятиях, так что пришлось сильно поломать голову, куда прятать дневник. Сколько ни прячь, толку никакого, надо хотя бы придумать способ, как знать наверняка, читает ли муж мои записи в мое отсутствие. Этого вполне достаточно. Я должна сделать на дневнике какую-то отметку. Так, чтобы сразу понять, заглядывал ли он внутрь. Желательно, чтобы отметка была понятна мне одной и он ничего не заподозрил.. Хотя, может как раз лучше, чтобы он догадался? Глядишь, остережется впредь раскрывать мой дневник, если поймет, что я знаю об этом? (Впрочем, это как-то сомнительно...) Словом, придумать не так-то просто. Может быть, сначала и получится, но если раз за разом использовать тот же способ, есть опасность попасться в собственную ловушку. Можно еще вложить между страниц палочку для ногтей, так, чтобы она выпала, когда открываешь дневник. Один раз получится, но во второй раз муж постарается ее не уронить и, заметив, между каких страниц она заложена, вернет на место. (Он в таких делах очень хитер.) Но нельзя же постоянно изобретать новый способ! После долгих размышлений я отрезала кусочек липкой ленты (измерила – пять сантиметров три миллиметра) и склеила переднюю и заднюю сторону обложки (в восьми сантиметрах двух миллиметрах сверху и в семи сантиметрах пяти миллиметрах с краю – с тем чтобы понемногу менять длину ленты и место наклейки). Таким образом, чтобы прочесть дневник, необходимо сорвать ленту. После чего придется отрезать новую ленту такой же длины и клеить на то же самое место, что хотя теоретически и возможно, но настолько хлопотно, что вряд ли осуществимо. К тому же, как ни осторожно отрываешь ленту, на обложке дневника неизбежно остается след. По счастью, обложка сделана из плотной и точно припудренной мелом бумаги, поэтому, когда отрываешь ленту, неминуемо отрывается и кусочек бумаги вокруг. Если применить этот способ, муж не сможет заглянуть в мои записи, не оставив следа...

Дневник Мужа

–

24 февраля

...С тех пор как Тосико переехала, у Кимуры не осталось благовидного повода приходить к нам в гости, и тем не менее он является каждые два-три дня. Но я и сам ему звоню. (Тосико тоже бывает у нас почти ежедневно, но долго не задерживается.) Уже две ночи я пробую фотографировать «Палароидом». Я снял ее голой спереди и сзади, отдельно каждую деталь, по-всякому складывал, свивал ее руки и ноги, сгибал, вытягивал, выворачивал, чтобы снять в самом что ни на есть соблазнительном ракурсе. Зачем я это делал? Главная цель – получить удовольствие от самого процесса съемки. Я наслаждался свободой по своей прихоти манипулировать телом спящей (или притворяющейся спящей) жены, заставляя ее принимать всевозможные позы. Вторая цель – вклеивать снимки в дневник. Жена непременно их увидит, и ей откроется красота ее собственного тела, тех его частей, на которые сама она прежде не обращала внимания. Ей будет чему подивиться. Третья цель – пусть она поймет наконец, почему меня так влечет смотреть на ее наготу, и проявит ко мне снисхождение, а может, и разделит мои чувства. (Невероятно, чтобы муж, которому в этом году исполняется пятьдесят шесть, так жадно домогался наготы своей сорокапятилетней жены. Ей стоит над этим призадуматься.) И четвертая цель – довести ее до предела унижения и испытать, как долго она сможет изображать невинность. В этом фотоаппарате линза не слишком сильная и дальномер отсутствует, поэтому приходится сниматьна глазок, да и опыта у меня нет, так что снимки часто выходят не в фокусе. Говорят, в последнее время производят и для «Полароида» высокочувствительную пленку, но в Японии ее трудно достать, а та, что принес Кимура, старая, с вышедшим сроком годности, и было бы глупо ждать высокого качества. Также неудобно, что всякий раз приходится снимать со вспышкой. С таким аппаратом я могу осуществить лишь первую и четвертую из моих целей, поэтому вклеивание фотографий пока откладываю...

Дневник Жены

–

27 февраля

Сегодня воскресенье; в половине десятого утра зашел Кимура, спросил, не хочу ли я сходить на «Красное и черное». Сейчас школьники, поступающие в университет, готовятся к вступительным экзаменам, и у преподавателей работы невпроворот. В марте будет несколько полегче, а в этом месяце Кимура по нескольку раз в неделю остается в школе на дополнительных занятиях. Да и после работы к нему на дом часто приходят ученики из других школ, желающие заниматься именно у него. Кимура славится своей интуицией и тем, что всегда бьет точно в цель. И еще тем, что на экзамене выпадает именно тот вопрос, который он готовил с учеником. Мне не надо рассказывать о его интуиции, я и так ее чувствую. Не знаю, как насчет учености, но по части интуиции моему муженьку до него далеко... Получается, что в этом месяце Кимура свободен только по воскресеньям, но по воскресеньям муж с утра сидит сиднем дома, поэтому мне лучше не выходить. По пути к нам Кимура зашел к Тосико, а позже она тоже пришла и стала уговаривать меня пойти вместе с ними в кино. На лице у нее было написано: «Я не хочу идти с вами, но одним вам будет неловко, поэтому так уж и быть, принесу себя в жертву и составлю маме компанию». «В воскресенье с билетами трудно, надо прийти пораньше», – сказал Кимура. «Я буду дома весь день. Иди и ни о чем не беспокойся, – настаивал муж – Сама говорила, что мечтаешь посмотреть „Красное и черное“. Я догадывалась, почему он так настойчиво уговаривает меня пойти в кино, но я подготовилась к подобной ситуации, поэтому в конце концов согласилась. Фильм начался в половине одиннадцатого, кончился во втором часу. Я предложила зайти к нам пообедать, но и Тосико и Кимура отказались. Хотя муж обещал весь день пробыть дома, как только я вернулась, он ушел прогуляться и до вечера не возвращался. Я тотчас достала дневник. Липкая лента была как будто на своем месте. На обложке никаких следов того, что дневник открывали. Но, вооружившись лупой, я обнаружила в нескольких местах едва заметные царапинки (очевидно, он отдирал ленту с большой осторожностью). Перед тем я прибегла к еще одной хитрости помимо ленты – отсчитав страницы, вложила маленькую зубочистку и также нашла ее в другом месте. Теперь у меня нет сомнений, что муж читал мой дневник. В таком случае могу ли я его продолжать? У меня нет желания раскрывать душу перед кем бы то ни было, я стала вести дневник с единственной целью – беседовать с самой собой; теперь, когда я знаю, что кто-то может прочесть мои записи, наверно, следовало бы их прекратить, но этот кто-то – мой муж, и по молчаливому согласию мы оба делаем вид, что не подсматриваем друг за другом, поэтому, мне кажется, я все же не должна бросать дневник. Но отныне я буду посредством дневника обращаться к мужу. Так я смогу говорить ему то, что постыдилась бы сказать напрямую. Однако, раз уж он читает мой дневник, я искренне хочу, чтобы он открыто не признавался в этом. Впрочем, он такой человек, что никогда и не признается, поэтому нет необходимости настаивать. Как бы ни поступал муж, пусть знает – я в свою очередь ни за что не буду читать его дневник. Уж кому-кому, а ему-то известно, что по своему воспитанию, по своим старомодным принципам я не из тех, кто позволяет себе совать нос в чужие тайны. Я знаю о существовании дневника мужа, даже держала его в руках, и, не стану отрицать, пару раз приоткрыла и заглянула внутрь, но не прочла ни единого словечка. Это истинная правда...

Дневник Мужа

–

27 февраля

...Однако, все как я и предполагал. Жена ведет дневник. До сего дня я намеренно не писал об этом, но, если честно, уже несколько дней смутно догадывался Давеча, когда я спустился в туалет и, проходя мимо, заглянул в гостиную, жена сидела в неловкой позе, облокотившись о стол. Перед тем я услышал шелест поспешно сложенных листов бумаги «гампи». Судя по звуку, не один и не два листочка, а скорее толстая пачка переплетенных листов, которую она, застигнутая врасплох, торопливо сунула под подушку, на которой сидела. У нас дома редко пользуются бумагой этого сорта. Я сразу догадался, зачем жене понадобилась тонкая, скрадывающая звук бумага. Но до сих пор не представлялось случая подтвердить свою догадку, и вот сегодня, пока жена была в кино, я обыскал гостиную и без труда нашел ее дневник. К моему немалому удивлению, она ожидала, что рано или поздно я пронюхаю, и предусмотрительно запечатала его липкой лентой. Какая глупость! Меня поражает ее подозрительность. Хоть это и дневник моей супруги, я не настолько подл, чтобы читать его без разрешения. Но меня разобрала такая досада, что я не удержался и проверил, смогу ли я незаметно оторвать ленту, не оставив следа. Мне хотелось сказать ей: «Лента бесполезна, по ней тебе не определить, читаю ли я, придумай способ получше!» Но в результате я потерпел фиаско. Надо отдать должное ее хитроумию. Я старался отрывать ленту со всей осторожностью, тем не менее на обложке остались следы. Я убедился, что никак невозможно сделать это незаметно. К тому же она наверняка измерила длину ленты, а я, отлепляя, скатал ее. Пришлось запечатывать, отмерив на глазок ленту приблизительно такой же длины. Вряд ли этим ее проведешь. Но пусть она знает, что, хотя я сорвал ленту и заглянул внутрь, я не прочел ни единого словечка. При моей близорукости трудно разобрать написанное таким убористым почерком. Надеюсь, она мне поверит. Но чем настойчивее я буду говорить, что не читал, тем сильнее она будет убеждена в обратном, в этом она вся. Чем быть понапрасну обвиненным, лучше уж и в самом деле прочесть, но я решительно отказался от этой мысли. Сказать по правде, я опасаюсь наткнуться в ее дневнике на признания в чувствах к Кимуре. Икуко, умоляю, не пиши об этом! Я не буду без спросу читать твой дневник, и все равно не надо всей правды. Пусть это будет ложь, но скажи, что Кимура всего лишь возбуждающее средство, и не более.

Кимура пришел нынче утром пригласить Икуко в кино исключительно по моей просьбе. Я сказал ему: «В последнее время, когда я дома, жена почти не выходит. Все дела поручает домработнице. Это на нее не похоже, хорошо бы ты сводил ее куда-нибудь часика на два, на три». Тосико пошла вместе с ними, и в этом не было ничего необычного, но мне трудно понять, что она при этом думает. Тосико похожа на мать, однако есть в ней что-то еще более замысловатое. Не досадует ли она, что, в отличие от большинства отцов, я люблю ее мать сильнее, чем свою собственную дочь? Если так, она ошибается. Я люблю их обеих в равной степени. Только это разная любовь. Не может отец быть беззаветно влюблен в свою дочь. Надо будет как-нибудь ей растолковать... Сегодня вечером, впервые после отъезда Тосико, мы все вчетвером собрались за ужином. Тосико долго не засиделась, на жену коньяк произвел обычное действие. Поздно ночью, когда Кимура собрался уходить, я вернул ему «Полароид»: «То, что не надо проявлять пленку – хорошо, но неудобство в том, что необходима вспышка, лучше все-таки снимать обычным фотоаппаратом. Попробую мой цейсовский „Икон“. – „Вы отдадите проявлять пленку?“ – спросил он. Я заранее был готов к такому вопросу: „А не можешь ли ты проявлять и печатать мои снимки у себя дома?“ – сказал я. На лице Кимуры изобразилось некоторое замешательство. „Почему вы не хотите делать это у себя?“ – спросил он. „Ты небось догадываешься, что я снимаю?“ – сказал я. „Неуверен...“ – замялся он. „Я бы не хотел никому показывать свои снимки, а у нас в доме проявлять невозможно. Я подумываю расширить дом, но сейчас здесь нет подходящего места, чтобы оборудовать темную комнату. Нельзя ли устроить ее у тебя? Ты единственный, кому я могу довериться“. – „Место где-нибудь найдется. Я переговорю с хозяином“, – сказал он...

28 февраля

...В восемь утра, когда жена еще спала, пришел Кимура. Сказал, что заскочил по пути в школу. Я тоже еще был в постели, но, услышав его голос, вскочил и поспешил в гостиную. «Все о'кей!» – сказал он. Я не сразу сообразил, что он о темной комнате. У них в доме сейчас не пользуются ванной, и ему разрешили ее использовать. Удобно, что там есть водопровод. Я попросил его поспешить с обустройством...

3 марта

..Несмотря на то, что Кимура, по его же словам, занят экзаменами, он проявляет рвения больше, чем я... Прошлой ночью я достал «Икон», которым давно не пользовался, и за одну ночь отснял всю пленку в тридцать шесть кадров. Сегодня Кимура вновь явился как ни в чем не бывало. Спросив позволения, вошел в кабинет и посмотрел на меня вопросительно. Честно говоря, к тому времени я так и не смог решить, отдать ли Кимуре пленку для проявки. Он уже несколько раз видел Икуко обнаженной, поэтому если уж кому-то довериться, то именно ему. Но он видел ее всего лишь мельком, не имея возможности рассматривать с разных сторон, в самых обольстительных позах. Если дать ему пленку, не слишком ли это его возбудит? Хорошо, если он на этом остановится, а ну как он разохотится и пожелает большего? Придется винить лишь себя, ибо я сам подстрекаю его к этому. Получается, его вины нет. Кстати, надо еще обдумать, не покажет ли он снимки Икуко. Разумеется, первым делом она разгневается, что я без ее ведома сделал такие снимки и, хуже того, поручил печатать их постороннему человеку, – или изобразит гнев. И не исключено, что потом она придет к мысли, что раз уж Кимура лицезрел ее в постыдном виде, да еще по моему наущению, значит, ей позволено вступить с ним в незаконную связь. Увы, воображение мое так разыгралось, что меня всего охватила невыносимая, испепеляющая ревность, и в этой ревности было столько наслаждения, что я готов был идти на еще больший риск. Решившись, я сказал Кимуре: «Что ж, пожалуйста, прояви эту пленку, но сделай все сам, ни в коем случае никому не показывай. Потом я отберу удачные кадры, и ты их напечатаешь». Наверняка он был в крайнем возбуждении, но только кивнул в ответ и, стараясь сохранять безразличие, ушел...

Дневник Жены

–

7 марта

...Сегодня опять в кабинете у книжного шкафа лежал оброненный ключ. Уже второй раз в этом году. В прошлый раз это было утром четвертого января. Тогда, войдя прибраться, я нашла ключ перед вазочкой с нарциссом. Сегодня утром, заметив, что завяли цветы китайской сливы, я решила заменить их камелией и тотчас увидела ключ, лежащий на том же самом месте. Это недаром, подумала я, достала из ящика дневник мужа и обнаружила, что он запечатан такой же липкой лентой, как и мой. Тем самым муж как бы говорил: «Обязательно открой!» Дневник мужа – обычная ученическая тетрадка с обложкой из гладкой толстой бумаги, и отлепить ленту с нее легче, чем с моего. Подстегиваемая любопытством, смогу ли я сделать это достаточно ловко, чтобы не оставить следов, – честно, исключительно поэтому, – я оторвала ленту. Однако, как искусно ни отлепляй, слабый след все равно остается. Даже на такой гладкой толстой бумаге, как ни старайся, повреждение заметно. Хорошо, если бы след остался только в том месте, где была приклеена лента, но повреждение оказалось шире, поэтому, вновь приклеив ленту, не утаить, что дневник открывали. Я наклеила новую ленту, хотя муж, разумеется, заметит и решит, что я украдкой читала. Но клянусь всем святым, как уже не раз повторяла, я не прочла ни единого словечка. Поскольку муж знает, что я не выношу разговоров на непристойные темы, думаю, им двигало желание обратиться ко мне таким вот образом, но оттого читать еще противнее. Я лишь мельком раскрыла дневник, чтобы посмотреть, как много страниц исписано. Просто из любопытства. Я пролистала страницы, испещренные быстрым, нервным, тончайшим почерком, точно кишащие муравьями. Но успела заметить, что на некоторых было наклеено несколько непристойных фоток. Я закрыла глаза и поспешно захлопнула тетрадь. Но что это было? Откуда у него эти фотокарточки и зачем он их приклеил?.. Неужели для того, чтоб я их увидела? И кто эта женщина? Внезапно меня пронзила мерзкая догадка. В последнее время ночью сквозь сон мне несколько раз чудилось, что комната озарялась яркими вспышками. Я думала, мне снится, что кто-то снимает меня со вспышкой. Этот «кто-то» представлялся мне то моим мужем, то – Кимурой. Но сейчас я думаю, это был не сон, не игра воображения. Должно быть, и вправду муж – не мог же это быть Кимура! – меня фотографировал. Кстати, я вспомнила, как-то раз он сказал: «Ты сама не знаешь, какое красивое, какое великолепное у тебя тело. Я бы хотел его сфотографировать и показать тебе». Я уверена, на этих снимках – я...

Часто во сне я смутно чувствую, что меня раздевают догола. До сих пор я списывала это на собственную фантазию, но если на этих снимках – я, значит, все происходило наяву. Ни за что бы не позволила ему такое, когда бодрствую, но поскольку он фотографирует меня без моего ведома, не вижу оснований запрещать. Презренное пристрастие, но раз уж он так любит смотреть на меня обнаженную, то я, исполняя долг жены, связанной с мужем узами верности, обязана терпеть, что муж раздевает меня догола, коль скоро это происходит без моего участия. В старые времена добродетельная женщина беспрекословно подчинялась приказам мужа, сколь бы ни были они отвратительны и непристойны, и даже находила в этом удовольствие. Тем более в моем случае, когда муж бессилен меня удовлетворить, не прибегая к таким полоумным ухищрениям. Я не только исполняю свой супружеский долг. Я еще и получаю награду за то, что являюсь добродетельной, покорной женой, удовлетворяя свое бездонное желание. И однако, почему муж не успокоился на том, чтобы меня раздеть, а сфотографировал голой, напечатал фотографии и вклеил в дневник с явным расчетом, чтоб я их увидела?.. Кому, как не ему, знать, что во мне уживаются крайнее сладострастие и крайняя стыдливость. Но кто же печатал для него фотографии? И какая была необходимость, чтобы кто-то другой их увидел? Просто скверная шутка, или в этом скрыта какая-то далеко идущая цель? Не замышляет ли муж, постоянно издевающийся над моими «благородными манерами», излечить меня от несносной стыдливости?..

Дневник Мужа

–

10 марта

Спрашиваю себя, надо ли об этом писать, и что будет, если жена прочтет, но должен признаться, с некоторых пор я ощущаю нелады в своем психическом и физическом состоянии. Говорю об ощущении, поскольку это, видимо, всего лишь незначительный невроз. Вначале у меня не было причин жаловаться на свою мужскую силу. Но после того как я достиг среднего возраста, мне пришлось удовлетворять воистину ненасытным желаниям моей жены, и я рано растратил свой пыл, мои желания ослабли. Нет, правильнее сказать, желаний, как и прежде, вдоволь, а вот телесных сил на их поддержание явно недостает. В борьбе с болезненно сластолюбивой женой я вынужден подстегивать свои чувства, прибегая к неестественным, насильственным способам, и порой меня берет страх, как долго это может продолжаться. Прежде, на протяжении почти десятка лет, я оставался малодушным мужем, подавленным постоянными атаками жены, но в последнее время я переменился. Благодаря тому, что я догадался использовать Кимуру как возбуждающее средство и обнаружил чудодейственную силу коньяка, меня обуревают желания, ненасытности которых я сам не могу надивиться. Кроме того, я посоветовался с профессором Сомой, и приблизительно раз в месяц принимаю мужские гормоны, чтобы восполнить свои силы; мало того, не довольствуясь этим, приблизительно через каждые три-четыре дня (втайне от доктора, по своей собственной инициативе) я делаю себе инъекцию пятисот единиц гормона переднего гипофиза. Но я убежден, что удивительно мощное вожделение не столько следствие применения лекарственных препаратов, сколько результат психологического возбуждения. Кипучая страсть, порожденная ревностью, сексуальный импульс, вызванный возможностью свободно разглядывать телесную наготу жены, вот что неудержимо доводит меня до пределов безумия. Ныне я даже более сладострастен, чем моя жена. Я должен быть благодарен судьбе за счастье еженощно погружаться в экстаз, о котором раньше не смел и мечтать, но в то же время я предчувствую, что это счастье не может длиться вечно, когда-нибудь наступит расплата, я сам с каждой минутой сокращаю себе жизнь. Действительно, я уже не раз замечал в моем психическом и физическом состоянии кое-какие симптомы, предвещающие возмездие. Это было в прошлый понедельник, в то утро, когда Кимура зашел к нам по пути в школу. Я встал с постели и уже направлялся в гостиную, как вдруг произошло нечто странное. Только я встал на ноги, все предметы вокруг: печная труба, ширмы, перегородки, фрамуги, столбы начали слегка двоиться. Я решил, что это возрастное помутнение зрения, и старательно протер глаза, но не помогло. Скорее всего, что-то всерьез разладилось. И прежде в летние месяцы у меня случались приступы легкого головокружения из-за церебральной анемии. Но сейчас было явно что-то другое. Голова, как правило, перестает кружиться через пару минут, ныне же предметы продолжали упрямо двоиться. Рамы раздвижных ширм, стыки кафельных плиток в туалете и ванной – все выглядело раздвоенным и слегка искривленным. Продолжается это и сейчас, но не слишком сказывается на моих движениях, так что окружающие ничего не замечают, да и я стараюсь не обращать на это внимания. Я не испытываю ни особого дискомфорта, ни болей, но постоянно ощущаю какую-то немочь. Надо бы сходить к окулисту, но боюсь, проблема не в глазах, причина болезни коренится в более жизненно важном месте. Вдобавок – а это уж наверняка связано с нервами – иногда я, пошатнувшись, теряю равновесие и едва не падаю. Не знаю, где проходят нервы, отвечающие за равновесие, но всякий раз где-то в затылке, прямо над позвоночником, как будто открывается какая-то полость, и тело мое из-за этого валится на сторону. Вчера произошла еще одна странная вещь, вероятно, тоже невротического свойства. В три часа я хотел позвонить Кимуре и никак не мог припомнить телефонный номер его школы, который я набираю чуть ли не каждый день. Забывчивость не редкость, но это было что-то совершенно иное, больше похожее на полную амнезию. Я удивился и испугался. Попытался вспомнить название школы – не получилось. Самое поразительное, я не смог вспомнить, как зовут Кимуру. Не мог вспомнить и имени нашей домработницы. Что мою жену зовут Икуко, а дочь – Тосико, я, разумеется, не забыл, а вот имя покойного тестя, имя тещи запамятовал. То же и с именем хозяйки, которой Тосико снимает флигель. Француженка, вышла замуж за японца, преподает французский язык в университете, где учится дочь, это все я помню, а имя забыл напрочь. Хуже того, я помнил квартал, но не мог вспомнить название улицы, на которой расположен наш дом. Меня охватило ужасное беспокойство. Если это состояние продлится, если оно будет прогрессировать, я вскоре перестану соответствовать квалификации университетского профессора. Более того, я буду неспособен один выходить из дома, общаться с людьми, превращусь в законченного инвалида. Впрочем, пока, даже если это амнезия, я забываю в основном имена и адреса, но помню все, что с ними связано. Имя француженки забыл, но помню, что есть такая француженка, у которой Тосико снимает флигель. Короче, парализованы только нервы, передающие имена людей и предметов, в целом же система, отвечающая за восприятие и передачу данных, осталась неповрежденной. К счастью, паралич памяти продлился не больше двадцати-тридцати минут, вскоре нарушенный нервный канал восстановился, память вернулась и все встало на свои места. Снедаемый неотступным беспокойством, я ничего никому не сказал и не показывал виду, продолжал жить как ни в чем не бывало, но страх, что это состояние может когда-нибудь повториться, страх, что оно может продлиться не двадцать—тридцать минут, а день или два, а то и несколько лет, и даже, при неблагоприятном стечении обстоятельств, и всю оставшуюся жизнь, этот страх преследует меня до сих пор. Как поведет себя жена, если узнает об этом из моего дневника? Обуздает в какой-то мере свой темперамент, заботясь о моем будущем? Вряд ли. Даже если разум прикажет ей воздерживаться, ненасытная плоть взбунтуется и будет требовать удовлетворения, пока не доведет меня до гибели. «Что он такое говорит! – возможно, возмутится она. – Только-только у него все пошло на лад, и вот на тебе, он уже не выдержал и капитулирует! Угрожает мне, чтобы укротить мой пыл!» Нет, правда в том, что я сам уже не способен себя обуздать. Вообще-то я труслив и пасую перед болезнями, но сейчас, в мои пятьдесят шесть, я чувствую, что обрел наконец смысл жизни и в известном отношении стал напористее и смелее, чем она...

Дневник Жены

–

14 марта

...Утром, в отсутствие мужа, пришла Тосико. «Мама, нам надо поговорить», – сказала она с озабоченным выражением лица. Я спросила, в чем дело. «Вчера у Кимуры я видела фотографии», – она впилась в меня глазами. Я не поняла, что она имеет в виду, и попросила объяснений. «Мама, что бы там ни было, я на твоей стороне, поверь!» Кимура обещал ей одолжить книгу на французском языке, и вчера она, случайно проходя мимо, зашла к нему. Его не оказалось дома, но она все равно вошла и взяла книгу с полки. Внутри было вложено несколько фотокарточек «Мама, что все это значит?» – спросила она. «Я ничего не понимаю», – сказала я. «Почему ты от меня скрываешь?» – вспылила она. Туту меня возникло подозрение, что это те же самые фотографии, что давеча видела вклеенными в дневник мужа, и что, как и предполагала, на них снята я в непристойных позах. Но я не нашлась, как объяснить это дочери, и медлила с ответом. Видно, Тосико думает, что за всем этим скрывается что-то гораздо более зловещее и серьезное. Для нее фотографии – недвусмысленное доказательство того, что между мной и Кимурой существует безнравственная связь. Мне следовало сразу постараться прояснить ситуацию, ради мужа, ради Кимуры, ради меня самой, но, даже если бы я раскрыла все, как есть, не уверена, что Тосико бы мне поверила. Немного подумав, я сказала так: «В это трудно поверить, но я только сейчас от тебя узнала о существовании фотографий, на которых я снята в постыдном виде. Если они действительно существуют, меня снимал твой отец, когда я спала. Кимура здесь ни при чем, просто папа попросил его проявить пленку. Между мной и Кимурой решительно ничего нет. Зачем папа меня усыпил, зачем сделал эти фотографии, почему не стал проявлять сам и отдал Кимуре – как и обо всем прочем, я могу только догадываться. Мне стыдно обсуждать это даже со своей собственной дочерью. Пожалуйста, больше не спрашивай меня ни о чем. Все это произошло по воле твоего отца, я же считаю своим супружеским долгом во всем ему повиноваться, поверь, я всего лишь исполняю его желание, как бы мне ни было неприятно. Возможно, тебе нелегко понять, но твоя мать воспитана в понятиях старинной супружеской добродетели и не может поступить иначе. Если твоего отца так услаждают фотографии моего обнаженного тела, я, подавив стыд, встану перед камерой, тем более что меня снимает мой муж, а не какой-то чужой мне человек». – «Мама, мама, ты это искренне?» – поразилась Тосико. «Да», – сказала я. «Тогда, мама, я тебя презираю!» – крикнула она с гневом. Мне было так приятно злить Тосико, что я, кажется, несколько переборщила. «Получается, мама – образец женской добродетели!» – процедила Тосико с холодной, презрительной улыбкой. Должно быть, ей казались невероятно странными мотивы, побудившие отца доверить пленку Кимуре, она принялась обвинять его в том, что он беспричинно унижает меня и мучит Кимуру. «Я не хочу, – оборвала я ее, – чтобы моя дочь вмешивалась в это. Ты говоришь, что твой отец меня унизил, но что здесь унизительного? Я смотрю на это иначе. Твой отец продолжает страстно меня любить. Вероятно, он всего лишь хотел удостовериться, что у меня, несмотря на возраст, тело по-прежнему молодое и красивое. Может быть, это немного болезненное желание, но я могу его понять». Я чувствовала необходимость заступиться за мужа, поэтому постаралась как можно искуснее, как можно ловчее выразить то, что мне так трудно дается выговорить. Муж, который наверняка читает мой дневник, должен оценить, каких усилий мне стоило его защитить. «Что-то не очень верится, – сказала Тосико. – Зная, как Кимура к тебе относится, отец поступил жестоко». Я на это ничего не ответила. Тосико сказала, что невозможно объяснить простой забывчивостью то, что Кимура положил фотографии в книгу, «это не похоже на господина Кимуру», он поступил умышленно, видать, ей тоже отведена какая-то роль. Тут она пустилась рассуждать, как она понимает Кимуру, но воздержусь об этом писать, так будет лучше – для мужа...

Дневник Мужа

–

18 марта

Праздновали возвращение Сасаки из зарубежной поездки, поэтому я пришел домой в одиннадцатом часу. Как оказалось, жена ушла вечером. Я предположил, что, скорее всего, она пошла в кино, и занялся в кабинете своим дневником. В одиннадцать ее все еще не было. В половине двенадцатого позвонила Тосико: «Папа, не можешь зайти?» – «Куда?» – спросил я, «Ко мне, в Сэкидэн». – «Где мама?» – «Здесь». – «Уже поздно, скажи, что пора домой, Бая уже ушла, я один», – сказал я. Она быстро зашептала в трубку: «Мама упала в ванной! Надо позвать врача Кодаму!» – «Кто там кроме тебя?» – спросил я. «Мы втроем... После объясню. Мне кажется, надо как можно быстрее сделать инъекцию. Если ты не можешь прийти, вызови Кодаму». – «Не надо тревожить Кодаму. Я сам сделаю укол. Приди присмотреть за нашим домом». У меня было в запасе достаточно витакамфары, поэтому я сразу вышел из дома, не дожидаясь, когда придет Тосико. (Мельком кольнуло: а что, если именно сейчас у меня случится, как давеча, провал в памяти?) Я знал адрес, но в самом доме еще не был. Тосико ждала перед воротами и сразу же через сад провела меня к флигелю. Сказала: «Ну ладно, пойду присмотрю за вашим домом» – и тотчас ушла. Меня встретил Кимура: «Простите, что пришлось вас потревожить». Я не стал его расспрашивать. Но и он, со своей стороны, ни словом не обмолвился о том, что произошло. Мы оба чувствовали себя неловко, поэтому я торопливо начал готовить укол. На циновках перед роялем была разложена постель, на которой мирно спала жена. Низкий чайный столик возле нее был беспорядочно заставлен стаканами и тарелками. Кимоно и накидка жены висели на украшенных искусственными цветочками и ленточками вешалках, какими дочь пользуется для своих европейских нарядов, жена спала в одном исподнем кимоно. Несмотря на возраст, она любит яркие вещи, но это кимоно выглядело как-то особенно вызывающе. Может быть, впечатление усиливалось необычностью места и времени. Пульс был таким же, как всегда в подобных случаях. «Мы перенесли ее вдвоем с вашей дочерью», – вот все, что сказал Кимура. Ее наскоро вытерли, но кимоно лепилось к телу, еще сохранявшему влажность. Тесемки не были завязаны. Больше всего меня удивило, что ее волосы были распущены и разметаны, так что ворот кимоно весь промок. До сих пор, когда она падала в обмороку нас в ванной, волосы были неизменно подобраны и не спускались на плечи. «Может, так больше нравится Кимуре», – подумал я. Было видно, что Кимура чувствует себя здесь как дома, он принес из ванной таз и все, что необходимо, вскипятил воду, помог продезинфицировать шприц... «Нельзя оставлять ее здесь», – сказал я спустя примерно час. «Хозяева ложатся рано, поэтому мадам вроде бы ничего не знает», – сказал Кимура. Пульс более-менее восстановился, я решил везти жену домой и попросил Кимуру вызвать такси. «Я смогу донести до машины», – сказал Кимура, подставляя спину. Я приподнял жену и, как была она в исподнем, взвалил Кимуре на спину, снял с вешалок верхнее кимоно, накидку и набросил на жену. Мы пересекли сад, добрались до такси, ожидающего за воротами, и вдвоем втащили жену на сиденье. В машине было тесно, Кимура поместился спереди. Исподнее кимоно, как и вся одежда, пропахли коньяком, так что в такси было не продохнуть. Я обнял сбоку жену уткнувшись лицом в холодные волосы, и, сжимая в руках ее ноги, поцеловал. (Кимура вряд ли мог видеть, но наверняка что-то почувствовал) Когда мы отнесли жену в спальню, Кимура сказал: «Уверяю вас, прошедшим вечером не произошло ничего предосудительного. Ваша дочь в курсе всего», затем спросил, нужна ли его помощь. «Нет», – отрезал я. Когда Кимура ушел, я вспомнил, что Тосико должна находиться в доме, заглянул в гостиную, в ее комнату, но она уже ушла. Когда мы выгружали Икуко из такси, она, кажется, топталась в прихожей и, видимо, тогда же, не сказав ни слова, ушла к себе в Сэкидэн. Я сразу же поднялся в кабинет, торопясь записать события прошедшего вечера. Пока я писал, воображение рисовало то безграничное блаженство, которое мне предстояло испытать через какую-то пару часов...

19 марта

...Не уснул до самого рассвета. Что означает случившееся вчера вечером? Размышляя об этом, я испытывал ужас, к которому примешивалось наслаждение. Я так и не услышал никаких объяснений ни от Кимуры, ни от Тосико, ни от жены. Конечно, еще не было случая спросить, но я и не хотел узнать обо всем слишком скоро. Мне доставляло удовольствие, прежде чему слышу от них, обдумать все самому. Пускаться в догадки – произошло то-то и то-то, нет, иначе, все случилось вот так, воображать различные ситуации, в муках ревности, в ярости распалять вскипающее возбуждение... Когда же знаешь все доподлинно, никакой радости не ощущаешь. На рассвете жена, как обычно, начала говорить во сне. Она повторяла имя «Кимура» вновь и вновь, в бессвязном бормотании, то громко, то шепотом... Я и не заметил, как исчезли гнев и ревность. Мне уже было все равно, спит жена, или бодрствует, или притворяется спящей. Я даже перестал понимать, я это или Кимура... В ту минуту мне казалось, что я прорвался в четвертое измерение. Мне чудилось, что я вознесся ввысь, на вершину небес Трайястримша. Все прошлое – иллюзия, истинное бытие здесь и сейчас, мы оба, я и моя жена, одни во всем мире, слились в объятиях... Пусть бы я сейчас умер, это мгновение продлится вечно...

Дневник Жены

–

19 марта

...Хочу на всякий случай подробно описать все, что произошло прошлым вечером. Я знала, что муж вернется поздно, и заранее предупредила его, что, возможно, мы пойдем в кино. В половине пятого Кимура зашел за мной, но Тосико опоздала и появилась только в пять. «Не поздно?» – спросила я. «Сейчас время между двумя сеансами, – сказала Тосико, – может, нам пока пообедать? Пойдем ко мне, мама, сегодня я за хозяйку. Ты еще ни разу у меня не была!.. Я купила немного курятины». И она принялась уговаривать нас с Кимурой, продемонстрировав пакеты с курицей и овощами. «А это от вашего стола нашему!» – сказала она, схватив едва початую бутылку Курвуазье. «Не бери, отца нет дома», – сказала я. «Но без этого какая еда!» – сказала она. «Лично я не собираюсь наедаться. Мы же собрались в кино, достаточно просто перекусить». – «Что может быть проще скияки?» – сказала она. Мы сдвинули перед пианино два низких столика и сразу начали готовить на газовой плитке, которую, как и котелок, Тосико позаимствовала у хозяйки, но меня удивило, что дочь набрала так много продуктов и таких разнообразных. Помимо лука, вермишели и тофу были пшеничный крахмал, сушеные пенки бобового молока, луковицы лилии, китайская капуста и много прочей снеди. Тосико нарочно не стала выкладывать все сразу, а подавала постепенно, одно за другим на место съеденного. Но мне показалось, что и курятины, в конце концов, было бы достаточно. Разумеется, довольно скоро мы наелись и перешли к коньяку. «Никогда не видел, чтобы ваша дочь разливала коньяк!» – сказал Кимура, но сам пил больше обычного. «В кино мы уже опоздали!» – объявила Тосико, дождавшись, когда идти и вправду было поздно. Что касается меня, я была слишком пьяна для кино. Впрочем, вовсе не чувствовала, что много выпила. Со мной так каждый раз, пью, подавляя опьянение, и до определенного предела держусь вполне уверенно, но стоит мне превысить свою норму, я сразу теряю контроль над собой. Вчера, заподозрив, что Тосико хочет меня напоить, я старалась блюсти себя. Но должна признаться, что при этом все время чего-то ждала, на что-то надеялась. Не знаю, были ли в сговоре Кимура и Тосико. Я не стала спрашивать, они бы все равно не сознались. Раз только Кимура спросил: «Ничего, что вы так много пьете без вашего мужа?», но он сам в последнее время стал неравнодушен к спиртному и не уставал подливать мне и себе. Мне казалось, и, думаю, Кимура разделял мои мысли, что мы не делаем ничего такого, что шло бы вразрез с желаниями моего мужа. Я знаю, что, заставляя мужа ревновать, я делаю его счастливым. Разумеется, возбудить мужа не было моей единственной целью, но это меня успокаивало, я пила и пила. И вот еще что надо здесь ясно сказать. Не буду спешить с утверждением, что я влюблена в Кимуру, но то, что он мне нравится, факт. Даже могла бы в него влюбиться, если б захотела. Я зашла так далеко из необходимости возбуждать в муже ревность, но вряд ли бы это случилось, не будь я изначально неравнодушна к Кимуре. До сих пор, проведя черту, я старалась ни при каких обстоятельствах не переступать ее, но сейчас я стала за себя опасаться. Муж не должен слишком доверять моей непорочности. Выполняя его требования, пройдя через все испытания, я подступила к самому краю и теперь начала терять уверенность в себе... Признаюсь, меня мучит любопытство хоть раз своими глазами увидеть, без помех со стороны мужа, Кимуру нагим, каким я неотвязно вижу его во сне, не различая, сон это или явь: думаю, что обнаженный человек – Кимура, а это муж, думаю, что муж, а оказывается – Кимура... Почувствовав, что пьянею, я спряталась в туалете, но тотчас из-за двери послышался голос Тосико: «Мама, хозяйка нагрела горячую воду, почему бы тебе не принять ванну?» Краешком помутившегося сознания я уже знала, что упаду, как только ступлю в ванну, и что поднимать меня прибежит Кимура, а не Тосико. Помню, как Тосико несколько раз повторила: «Ну, мама, иди же!» Еще помню, как отыскала ванную комнату, открыла стеклянную дверь и разделась, но что было потом, совершенно стерлось...

Дневник Мужа

–

24 марта

...Вчера ночью жена вновь потеряла сознание у Тосико в Сэкидэн. После ужина Кимура и Тосико зашли якобы для того, чтобы взять жену с собой в кинотеатр. В двенадцатом часу ее все еще не было, и я сразу заподозрил, не случилось ли опять что-либо подобное. Время шло, я уже собрался звонить по телефону, но посчитал это глупым и стал ждать их звонка (ждал с обычным нетерпеливым раздражением, с замиранием сердца). В первом часу ночи приехала Тосико, одна. Оставив такси дожидаться, она вошла в дом. «С мамой опять та же история», – сказала она. После кино (так следовало из ее слов, но так ли это было на самом деле, еще вопрос), когда они хотели проводить Кимуру, тот сказал, что лучше он проводит их, все трое дошли до Сэкидэн и зашли посидеть на минутку. Разливая чай, Тосико вспомнила, что осталось еще с четверть бутылки Курвуазье, и добавила по чайной ложке в чашки. Войдя во вкус, жена и Кимура на этом не остановились и пили, пока не опустошили всю бутылку. В этот вечер вода в ванне была нагрета, и события развивались по тому же сценарию, что и в прошлый раз. Так, по крайней мере, следовало из сбивчивых объяснений Тосико. «И ты уехала, оставив их вдвоем?» – спросил я «Да, телефон мне еще не провели, а идти к хозяевам было неудобно, – сказала Тосико. – И потом, я подумала, что тебе все равно понадобится машина, поэтому и приехала на такси». Она посмотрела на меня с обычной злобой. «В прошлый раз повезло, а сегодня никак не могла поймать такси. Постояла на улице, но было уже слишком поздно, не проехало ни одного. Пришлось идти к стоянке у реки, стучать в стекло машины, будить спящего водителя, и вот я здесь». И хотя я не спрашивал, она пробормотала, как бы про себя: «Я вышла из дома минут двадцать назад». Я смекнул, с какой задней мыслью она это сказала, но не подал вида и просто ответил: «Молодец, спасибо. Побудь здесь, пока я обернусь» – и, прихватив все необходимое для инъекции, сел в ожидавшее такси. Мне, как и прежде, было неясно, насколько согласованно эта троица все спланировала и осуществила. Я мог только предполагать, что Тосико выступила заводилой и что она умышленно оставила их вдвоем, больше двадцати минут потратив на дорогу (может, и не двадцать, и не тридцать, небось целый час болталась где-то). Сидя в такси, я старался не думать о том, что могло произойти за двадцать минут или за час во флигеле. Как и в ту ночь, жена спала в одном исподнем. Ее верхнее кимоно и накидка висели все на тех же вешалках. Кимура принес кипяток и таз. Жена была в беспамятстве и, похоже, опьянела еще сильнее, чем в прошлый раз, но, несмотря на представшее моим глазам, я в эту ночь как-то даже слишком отчетливо осознал, что она разыгрывает комедию и ничего особенного с ней не произошло. Пульс был довольно ровный. Раз так, было бы глупо делать настоящую инъекцию, я решил изобразить, что ввожу камфару, ограничившись витамином, но Кимура заметил и шепотом спросил: «Вы считаете, этого достаточно?» – «Да, – сказал я, – вполне, можно было бы обойтись и без этого», и невозмутимо вогнал иглу.

Позже она беспрестанно звала: «Кимура! Кимура!» Но тембр голоса был совсем не таким, как прежде. То не было обычное сонное бормотание, она взывала сильным, требовательным голосом, срываясь на крик. Приближаясь к экстазу, она уже вопила. Вдруг я почувствовал укус на кончике языка... Затем на мочке уха... Такого никогда не случалось прежде... Примысли о том, что именно Кимура за одну ночь превратил мою жену в такую смелую, такую активную женщину, я испытывал жесточайшую ревность к нему и в то же время благодарность. Нет, я должен возблагодарить и Тосико. Забавно, что, желая меня помучить, она против своей воли доставила мне такое наслаждение... Странные извороты моего ума выше ее понимания...

...На рассвете, после соития, ужасное головокружение. Ее лицо, шея, плечи, руки, весь контур ее тела начал двоиться, так, будто на нее сверху легла еще одна женщина. Вскоре я, видимо, уснул, но и во сне жена предстала мне раздвоенной. Вначале я видел все ее тело двойным, но вскоре оно распалось на отдельные, не связанные между собой части. Рядом с четырьмя глазами – два носа, немного в стороне два рта, и все необычайно яркого цвета... Пространство вокруг небесно-лазурное, волосы – черные, губы – алые, нос сиял белизной... И эта чернота, алость, белизна были гораздо ярче, чем наяву, ядовитые, как краски на афише кинотеатра. Сквозь сон я подумал, что столь красочное сновидение подтверждает серьезность моей неврастении, но продолжал еще пристальнее вглядываться. Две правых ноги и две левых плавно колыхались, точно в толще воды, сияя неземной белизной. Но по виду это были безусловно ее ноги. Рядом с ногами, отдельно, плыли ступни. Заполняя пределы видимости, навалился огромный белый ком, похожий на пышное облако, и я тотчас понял, что это обращенный ко мне, точь-в-точь как на одном из моих снимков, ее великолепный зад... Не знаю, сколько прошло часов, прежде чем я увидел еще один сон. Кимура стоял голый, но голова на его туловище была то его, то моей, порой обе наши головы росли из одного тела, и всё двоилось...

Дневник Жены

–

26 марта

...Итак, я уже трижды смогла встретиться с Кимурой в отсутствие мужа. Вчера вечером в нише появилась новая бутылка Курвуазье, еще не распечатанная. «Ты купила?» – спросила я. «Я ни при чем, – отреклась Тосико. – Когда я вчера вернулась домой, бутылка уже стояла. Думала, Кимура принес». Но и Кимура сказал, что ничего не знает. «Не иначе, ваш супруг! – заявил он. – Я уверен, что это он. Двусмысленная, однако, шутка!» – «Если это отец, какая издевка!» – подхватила Тосико. То, что бутылку подложил муж, кажется наиболее вероятным, но так это или нет, не знаю. Не исключаю, что купил кто-то из этих двоих – Тосико или Кимура. По средам и пятницам мадам уезжает в Осаку преподавать, возвращается к одиннадцати. В прежние вечера, когда мы приступали к коньяку, Тосико под благовидным предлогом нас оставляла, скрываясь на половине мадам. (Впервые пишу об этом. Прежде умалчивала, боясь, что муж неверно поймет, но, кажется, скрывать больше нет нужды.) Прошедшим вечером она опять довольно рано исчезла и даже после возвращения хозяйки, разговорившись с ней, еще долго не возвращалась. Плохо помню, что было потом, когда я потеряла сознание. Но уверена: сколь ни была я пьяна, последнюю, самую последнюю черту я блюла до конца. Мне все еще не хватает смелости ее переступить и, думаю, Кимуре тоже. «Я дал вашему супругу „Полароид“, – признался он. – Я сделал это потому, что знаю его пристрастие, напоив, раздевать вас догола. Но „Полароид“ его не удовлетворил, он стал снимать на „Икон“. Конечно, ему хотелось рассмотреть во всех подробностях ваше тело, но, думаю, главная его цель была мучить меня. Распалить меня до предела, поручив проявку пленки, заставить меня бороться из последних сил с искушением, в этом он находит особое удовольствие. Ему приятно сознавать, что мои переживания отражаются на вас и вы страдаете не меньше меня. Жестоко мучить нас подобным образом, и все же я не готов совершить по отношению к нему предательство. Видя, как вы страдаете, я хочу страдать вместе с вами, испытав до конца уготованные нам муки». – «Тосико обнаружила эти фотографии во взятой у вас французской книге, – сказала я, – и подозревает, что вы вложили их туда нарочно, с каким-то умыслом. Зачем вы это сделали?» – «Я надеялся, – сказал Кимура, – что, увидев снимки, ваша дочь будет действовать более решительно. Это не значит, что я к чему-то ее подталкивал. У нее характер Яго, поэтому, поступая таким образом, я надеялся всего лишь на то, что произошло восемнадцатого числа. И двадцать третьего, и сегодня, каждый раз инициативу в свои руки брала ваша дочь, а я всего лишь шел у нее на поводу». – «Впервые я беседую с вами о таких вещах, – сказала я. – Ни с кем, даже с мужем, я не позволяла себе такой откровенности. Муж не расспрашивает меня о наших с вами отношениях. Может быть, боится задавать вопросы, но главное, ему хочется верить в мою добродетель. Я тоже хотела бы верить в нее, но вправе ли я? Вы один можете ответить на этот вопрос». – «Верьте, прошу вас! – сказал Кимура. – Я прикасался ко всем частям вашего тела, кроме одной, самой существенной. Ваш муж желал приблизить нас на расстояние тоньше волоса, и я, повинуясь его воле, в своей близости с вами не преступил поставленного им предела». – «Ах, теперь я спокойна! – сказала я. – Благодарю вас за то, что, зайдя столь далеко, вы не покушаетесь на мою супружескую верность. Вы как-то сказали, что я ненавижу мужа, но суть в том, что ненависть уживается во мне с любовью. Чем сильнее я его ненавижу, тем крепче люблю. Без вашего участия, без ваших мучений он не достиг бы вершин страсти, но зная, что его цель в конечном итоге доставить мне наслаждение, я просто не способна ему изменить. Нельзя ли относиться к этому так мой муж и вы – одна плоть, вы – в нем, вы – двуедины...»

Дневник Мужа

–

28 марта

...В офтальмологическом отделении университета мне провели обследование глазного дна. Идти не хотелось, но я уступил настояниям профессора Сомы. Мне сказали, что головокружения – результат артериосклероза мозга. В мозг приливает кровь, вызывая головокружение, раздвоение зрения, временное помутнение сознания. При неблагоприятном развитии возможна полная потеря сознания. Меня спросили, кружится ли у меня голова, когда по ночам я встаю по малой нужде, когда делаю резкие движения или внезапно меняю положение тела. Я ответил утвердительно. Мне было сказано, что потеря равновесия, когда кажется, что вот-вот упадешь или провалишься под землю, вызвана нарушением кровообращения во внутреннем ухе. В терапевтическом отделении меня обследовал профессор Сома. Впервые в моей жизни он измерил мне артериальное давление, снял электрокардиограмму, провел обследование почек. «Не ожидал, что у вас такое высокое давление, вам надо за собой следить», – сказал он. Я спросил, насколько высокое, но он не хотел говорить. Наконец признался, что верхнее больше двухсот, нижнее – сто пятьдесят шесть и – что хуже всего – маленькая разница между верхним и нижним. «Вы злоупотребляете гормональными препаратами, а вам бы следовало принимать не столько стимулирующие средства, сколько лекарства, понижающие артериальное давление. И еще: прошу прощения, но вы должны воздерживаться от половых сношений и отказаться от алкоголя. Исключите из рациона все острое и соленое». Наконец, он прописал мне дюжину лекарств: аскорутин, серпасил, калликрейн и т.д., посоветовав быть осторожным и периодически измерять давление.

Я нарочно пишу, ничего не скрывая, чтобы посмотреть, как отреагирует жена. Я не собираюсь следовать предписаниям врача. Пока жена не даст знак, наша жизнь будет идти прежним чередом. По моим предположениям, прочитав эту запись, жена сделает вид, что ничего не читала, и станет еще более похотливой. Такова роковая данность ее плоти. Но я и сам зашел слишком далеко, чтобы дать обратный ход. С прошлой ночи жена внезапно стала активнее вести себя в постели, в любовной игре она теперь прибегает к различным приемам, и это еще сильнее подталкивает меня в избранном направлении... Во время соития она, как и прежде, не говорит ни слова. Но ей не надо слов, чтобы с помощью телодвижений выразить все оттенки любовной страсти. Каждый раз она прикидывается, что пребывает в полусне, поэтому гасить свет нет необходимости. Как прелестна она, когда из стыдливости притворяется пьяной, притворяется спящей!.. Вначале я сближал Кимуру с женой, установив определенную дистанцию. Но привычка притупляет возбуждение: я уже не мог этим довольствоваться и стал постепенно сокращать разделяющее их расстояние. Чем они становились ближе, тем сильнее я ревновал, и чем сильнее я ревновал, тем больше я получал удовольствия, достигая своей конечной цели. Этого хочет жена, этого хочу я, как тут остановиться? Прошло уже три месяца нового года, и я сам поражаюсь, что мне удалось так долго встречать во всеоружии болезненный пыл жены. Думаю, только сейчас она поняла, как я ее люблю. Но что дальше? Каким образом смогу я распалять себя все сильнее и сильнее? Если так пойдет, я скоро утрачу возбудимость. Я уже довел их двоих до отношений, которые, вообще говоря, принято считать прелюбодеянием. Как еще теснее их сблизить, не подтолкнув жену к измене? Надо серьезно об этом подумать, но, уверен, еще раньше они сами что-нибудь придумают. «Они» – включая Тосико... Я назвал жену скрытной, коварной, но и я ей под стать. И ничего странного, что у коварных родителей – такая коварная дочь. Но уж кто даст нам фору, так это Кимура! Просто невероятно, как подобралась такая компашка из людей, не уступающих друг другу в скрытности и коварстве! Но самый удивительный выверт в том, что мы все вчетвером, обманывая друг друга, согласно преследуем одну цель. Иначе говоря, у каждого из четырех есть свой интерес, но вcе мы общими усилиями добиваемся одного – чтобы жена моя пала как можно ниже...

Дневник Жены

–

30 марта

...Днем Тосико зашла за мной. Сели на трамвай, идущий в сторону Арасиямы. На конечной остановке нас уже ждал Кимура, и мы продолжили путь втроем. Все это затея Тосико, но я ей благодарна. Теперь, когда наступили каникулы, Кимура наконец свободен. Прогулялись по берегу реки, взяли лодку, подплыли к гостинице «Грозовое ущелье». Передохнув возле моста «Лунной переправы», осмотрели сад храма Тэнрюдзи. Давно я не дышала таким здоровым воздухом! Надо и впредь время от времени выбираться за город. Муж всю свою жизнь провел над книгами, и его никогда невозможно было вытянуть на подобную прогулку. Вечером пустились в обратный путь, на трамвае до Хякумамбэн, где и разошлись по домам. Так весело провели день, что не было охоты сидеть за столом и накачиваться коньяком...

31 марта

...Прошлой ночью легли спать, не притронувшись к коньяку. Посреди ночи под ярким сиянием лампы я нарочно выставила из-под одеяла пальцы левой ноги. Муж тотчас заметил и влез ко мне в постель. Удивительно, что мы добились результата, не прибегая к алкоголю и при ослепительном свете. Это чудесное событие привело мужа в невероятное возбуждение...

...У мужа, как и у мадам Окады, сейчас нет занятий, и он все дни проводит дома. Впрочем, он каждый день непременно выходит на пару часов прогуляться. Ему необходим моцион, но за этим скрывается еще одна цель – дать мне возможность читать его дневник. Каждый раз, когда он перед уходом говорит: «Немного пройдусь», мне слышится: «А ты тем временем загляни в мой дневник!» Чем настойчивей он меня к этому подталкивает, тем упрямее я отказываюсь, но в таком разе и я должна предоставить ему возможность читать мой...

Дневник Мужа

–

31 марта

...Прошлой ночью жена меня приятно удивила. Она не стала притворяться пьяной. Не требовала погасить свет. Больше того, всячески распаляла меня и, откровенно выставляя свои самые интимные прелести, понуждала действовать. Не ожидал, что она знает столько разных ухищрений... Постепенно я начинаю понимать, что означает эта внезапная перемена...

Головокружение настолько сильное, что я все-таки забеспокоился и пошел на прием к Кодаме измерить давление. У него глаза на лоб полезли. Давление было столь высоким, что прибор зашкалил. Велел немедленно прекратить всякую работу и соблюдать полный покой...

Дневник Жены

–

1 апреля

...Тосико привела портниху Каваи, специалистку по европейским фасонам. Она преподает кройку, а в качестве приработка выполняет заказы. Поскольку без налога, берет на двадцать-тридцать процентов меньше рыночной цены. Тосико всегда заказывает у нее. Я не надевала европейской одежды с тех пор, как носила форму в женском колледже. У меня старомодные вкусы, и к моей фигуре подходит традиционная японская одежда, поэтому я избегаю европейских нарядов, но Тосико так настойчиво уговаривала меня, что и мне в конце концов захотелось на пробу сшить хотя бы одно платье. Бесполезно скрывать от мужа, и все же мне было так стыдно, что я пригласила портниху прийти сегодня днем, когда мужа нет дома. В выборе материи и покроя я всецело доверилась Тосико и портнихе. Только попросила отпустить юбку подлиннее, хотя бы ниже колен, поскольку ноги у меня кривоваты. «Не такие уж они у вас кривые, – сказала портниха. – Даже у европеек такой изгиб не редкость». Показав различные образцы ткани, она предложила мне фасон, напечатайный в журнале «Modes et travaux» – ансамбль из серого и красновато-коричневого твида. Обе так настаивали, что я согласилась. Это обойдется меньше чем в десять тысяч йен, но надо будет купить к нему туфли и подобрать аксессуары...

2 апреля

Днем вышла из дома. Вернулась вечером.

3 апреля

Ушла в десять утра. Купила туфли в обувном магазине «Т. Н.» в Каварамати. Вернулась вечером.

4 апреля

Вышла днем. Вернулась вечером.

5 апреля

Вышла днем. Вернулась вечером.

Дневник Мужа

–

5 апреля

...Жена сильно изменилась за последнее время. Она уходит обычно днем (но раз ушла утром), одна, и возвращается через четыре-пять часов к ужину. Ужинаем мы вдвоем. От коньяка отказывается. По большей части трезва. Подозреваю, это связано с тем, что у Кимуры каникулы и он свободен. Где она пропадает, не знаю. Сегодня в третьем часу неожиданно объявилась Тосико и спросила, где мама. «В это время ее не бывает дома. Я думал, она у тебя», – сказал я. «И мама, и Кимура перестали ко мне заходить. Где же она может быть?» – и покачала головой. Но нетрудно догадаться, что и она участвует в заговоре...

Дневник Жены

–

6 апреля

...Вышла днем. Вечером вернулась... В последнее время я ухожу каждый день. Когда ухожу, муж обычно дома. Сидит безвылазно в своем кабинете, склонившись над столом... Перед ним лежит открытая книга, и он делает вид, что пробегает глазами по страницам, но вряд ли он действительно читает. Уверена, все его мысли поглощены любопытством, желанием знать, чем я занимаюсь в часы между моим уходом и возвращением, и ни о чем другом он не способен думать. У меня нет сомнений, что в мое отсутствие он спускается в гостиную, достает из комода мой дневник и читает. И наверняка испытывает досаду, видя, что я ничего не пишу о том, как провожу время вне дома. Я нарочно напускаю туман, ограничиваясь записью: «Днем ушла, вечером вернулась». Перед уходом я поднимаюсь на второй этаж, приоткрываю раздвижную дверь, бросаю: «Пойду пройдусь» – и тотчас спускаюсь вниз, точно совершаю побег. Иногда я кричу ему с лестницы и тотчас ухожу. Муж никогда не оборачивается в мою сторону. Слегка кивает и что-то бурчит, а чаще вообще ничего не отвечает. Разумеется, я ухожу из дома отнюдь не для того, чтобы дать время мужу прочесть мой дневник. Я вижусь с Кимурой в одном условленном месте. Почему я пошла на это? Да потому, что хотела ласкать Кимуру во всей его наготе днем, при ясном свете солнца, не одурманенная коньяком. Конечно, нам удавалось побыть наедине в Сэкидэн, когда не мешали ни муж, ни Тосико, но всякий раз в самый важный момент, когда наши тела соединялись в объятиях, я была мертвецки пьяна. Ответить на вопрос, который я задавала в дневнике тридцатого января: «И все же, насколько соответствует действительности тот Кимура, которого я видела во сне?», и удовлетворить любопытство, о котором я писала девятнадцатого марта: «...хоть раз своими глазами увидеть, без помех со стороны мужа, Кимуру нагим, каким я неотвязно вижу его во сне, не различая, сон это или явь: думаю, что обнаженный человек – Кимура, а это муж, думаю, что муж, а оказывается – Кимура» – вот что преследовало меня все последнее время. Я хотела во что бы то ни стало, не в полубессознательном состоянии, не под ослепительно-ледяным сиянием лампы, но при естественном дневном свете вволю наглядеться на человека, не сомневаясь, что это и есть живой, полнокровный Кимура, а не наваждение, вызванное моим мужем.

...Было радостно, но и как-то странно узнать, что Кимура, обретенный во плоти, совершенно неотличим от того, который после Нового года так часто являлся мне в сновидениях. Совсем недавно я писала, что во сне «сжимала юношеские мышцы на руках Кимуры, была придавлена его упругой грудью», писала, что «кожа Кимуры казалась мне необычайно светлой, совсем не такой, как у японцев», а теперь я знаю доподлинно, что все так и есть. Теперь я действительно крепко сжимала юношеские мышцы на его руках, припадала грудью к его упругой груди, приникала к его такой светлой коже.. И все же как странно, те мои былые видения до мелочей совпали с реальностью! Не могу поверить в случайность того, что облик человека, являвшегося мне во сне, полностью соответствует реальному Кимуре. Быть может, по какому-то уговору, заключенному в прошлой жизни, он изначально присутствовал в моих мыслях или наделен какой-то жуткой, сверхъестественной властью посылать свой образ в мои сны?.. Как только я познала подлинного, реального Кимуру, он и мой муж полностью разделились. «Мой муж и вы – одна плоть, вы – в нем, вы – двуедины...» – я вычеркиваю эти слова из своего дневника. Мой муж напоминает Кимуру лишь высоким ростом и сухощавым телосложением, – кроме этого, у них нет ничего общего. Только на первый взгляд Кимура кажется худым; когда смотришь на него обнаженного, у него на удивление плотная грудь и все тело пышет здоровьем, а муж мой какой-то дохляк, с дурным цветом лица, с увядшей кожей. У Кимуры кожа – кровь с молоком, влажно блестит и лоснится, а у мужа кожа бледная и сухая. Меня воротит от этого тусклого, оловянного глянца. Раньше я в равной степени питала к мужу и отвращение и любовь, но сейчас отвращение перевесило. По сто раз на дню вздыхаю, как меня угораздило выйти за такого гадкого человека, не подходящего мне в сексуальном отношении, и какое было бы счастье иметь мужем Кимуру!..

...Зайдя так далеко, я еще не перешла последней черты. Не знаю, поверит ли муж моим словам? Так или иначе, но это правда. Впрочем, «последняя черта», понимаемая в самом узком смысле, поистине последняя, я не совру, если скажу, что уже совершила все, что только можно совершить, не переступая этой черты. Иначе говоря, воспитанная старорежимными родителями, в вопросах супружеской морали я остаюсь неисправимой формалисткой, где-то во мне сидит убеждение: что бы ни было с психологической точки зрения, пока я физически не совершила половой акт, как выражается муж, «ортодоксальным способом», я ничего не нарушаю. Короче, я позволяю себе все, коль скоро формально соблюдаются нормы супружеской верности. Не рискну объяснять, что конкретно имею в виду...

Дневник Мужа

–

8 апреля

...Днем вышел прогуляться, пошел по солнечной стороне Сидзё в западном направлении и уже миновал универмаг «Фудзии», как вдруг наткнулся на жену. Она как раз выходила из магазина и, развернувшись, пошла шагах в двадцати впереди меня. Взглянул на часы – половина пятого. Судя по времени, она направлялась домой, но, видимо, заметила меня первая и повернула в противоположную сторону, чтобы избежать встречи со мной. Я застиг ее врасплох, так как обычно гуляю в районе Хигасияма и редко забредаю в центр города. Я ускорил шаг и уже был в двух шагах от нее. Я не окликал ее, и она не оборачивалась. И так мы шли, сохраняя дистанцию. Но что она купила? Я взглянул на магазин, из которого она вышла. Судя по витрине, увешанной кружевными и нейлоновыми перчатками, серьгами и кулонами, там продавались всевозможные аксессуары для женщин. Жене, не носящей европейской одежды, делать в таком магазине нечего, но едва я об этом подумал, как заметил, оторопев, у нее, идущей прямо передо мной, в мочках ушей жемчужные серьги. С каких пор она взяла манеру носить серьги с кимоно? Или купилатолько что и сразу нацепила? Или же надевает всякий раз, когда я ее не вижу? Между прочим, я обратил внимание, что с прошлого месяца жена стала носить модную укороченную, так называемую «чайную» накидку. Она и сейчас была в ней. Вообще-то жена предпочитает старинные наряды и не гонится за модой, но надо признать, модная вещица ей к лицу. Особенно было неожиданно, что ей идут серьги. Акутагава Рюноскэ где-то пишет, что китайские аристократки славились белизной тыльной стороны ушей. Уши жены – я глядел на них со спины – тоже сияли дивной белизной. Настолько, что воздух вокруг казался чище и прозрачнее. Жемчуг на мочке уха усиливал эффект, но вряд ли жена сама додумалась до этого. Как обычно, при этой мысли я испытал смешанное чувство ревности и благодарности. Обидно, что я, ее супруг, не сумел разгадать в ней этой экзотической прелести, понадобилось вмешательство другого мужчины, ведь, как правило, муж предпочитает видеть жену в ее привычном обличье и не замечает того, что бросается в глаза другому... Жена пересекла улицу Карасума, продолжая идти впереди меня. В левой руке вместе с сумочкой она несла удлиненную плоскую коробку, обернутую в фирменную бумагу магазина, и я терялся в догадках, что там внутри. Когда мы шли мимо храма Ниситоин, я, дав понять, что прекращаю преследование, пересек трамвайные пути и прошел вперед по другой стороне улицы, так, чтоб она меня увидела. Затем сел на трамвай, идущий в восточном направлении. Жена вернулась домой примерно через час после меня. В ушах уже не было жемчужных сережек. Наверно, спрятала в сумочку. Она держала в руках сверток, но в моем присутствии раскрывать его не стала...

Дневник Жены

–

10 апреля

...Проговаривается ли муж в дневнике о своем внушающем беспокойство состоянии? В какой степени он озабочен своим психическим и физическим здоровьем? Поскольку я не читаю его дневник, мне это неведомо, но уже с месяц или два я наблюдаю перемены к худшему. У него всегда-то был не слишком здоровый цвет лица, но в последнее время оно стало совсем землистым, с болезненным глянцем. Поднимаясь или спускаясь по лестнице, муж часто спотыкается. Прежде он всегда отличался хорошей памятью, а сейчас страдает забывчивостью. Когда говорит по телефону, я слышу, как он то и дело теряется оттого, что не может вспомнить известное ему имя. Ходя по комнате, он внезапно останавливается, закрывает глаза и хватается рукой за столб. Обычно он пишет деловые письма кисточкой на специальной почтовой бумаге, но иероглифы все равно получаются неряшливые (между тем известно, что с возрастом каллиграфия становится более искусной). В глаза лезут описки и пропуски. Я вижу только написанное на конвертах, но он и здесь ошибается в датах и адресах. И ошибки-то какие странные: вместо марта пишет ноябрь, в обратном адресе вообще какая-то ерунда. Меня немало удивило, когда на конверте, адресованном своему дяде, он перепутал его имя. В одном случае он вместо «апреля» написал «июнь», перечеркнул «июнь» и аккуратно вписал «август». Вопиющие ошибки в датах и адресах я молча подправляю, прежде чем отослать письмо, но увидев неправильно написанное имя дяди, я не знала, как быть, и, не удержавшись, указала ему на ошибку. Он явно оторопел, но, стараясь сохранить безразличие, буркнул: «Да-да, ты, кажется, права», не стал сразу исправлять и оставил письмо на столе. С конвертами ладно, их я внимательно просматриваю, но могу вообразить, какими ошибками пестрят письма. Наверно, среди его друзей и знакомых уже стало известно, что у него с головой не в порядке. Мне не с кем посоветоваться среди знакомых, поэтому давеча я, между прочим, попросила доктора Кодаму осмотреть мужа, на что он мне сказал, что и сам хотел поговорить со мной по этому поводу. По его словам, обеспокоенный своим здоровьем, муж обратился к профессору Соме, но был так напуган услышанным, что теперь обходит профессора стороной и пришел за советом к нему, Кодаме. Он говорит, что, не являясь специалистом в этой области, не может ничего утверждать наверняка. «Но, – сказал он, – меня поразило его высокое давление». – «Какое?» – спросила я. «Может, и не следует вам говорить, – заколебался он. – Когда я измерил у вашего мужа давление, стрелка достигла высшей отметки и зашкалила. Я испугался, что прибор сломается, и поспешил его выключить, так что даже сказать не могу, какое...» – «Муж знает?» – спросила я. «Профессор Сома не раз предостерегал его, но он не слушает, поэтому я прямо заявил ему, что его здоровье в опасности». (Я открыто пишу обо всем, поскольку, раз доктор Кодама его предупредил, не страшно, если эта запись попадется ему на глаза.) Я не могу снять с себя ответственности за то, что муж дошел до такого состояния. Не понуждай я его сверх меры, вряд ли бы он так глубоко погряз в сладострастии. (Я краснела от стыда, беседуя с Кодамой, но, к счастью, доктор не осведомлен об истинном характере наших интимных отношений. Он убежден, что я абсолютно пассивна, инициатива полностью на стороне мужа, и ничего бы не произошло, если б он следил за своим здоровьем.) Наверно, с точки зрения мужа, все случилось из-за того, что он всеми силами стремился доставить мне удовольствие. Не буду с этим спорить, но и я делаю все, чтобы верно служить мужу, и ради него терплю то, что почти нестерпимо. Как говорит Тосико, «мама – образец женской добродетели», и в каком-то смысле она права... Впрочем, не уточняя, кто из нас прав, кто виноват, отныне ответственность лежит на нас обоих. Мы провоцировали друг друга, искушали, сражались, будучи во власти неодолимой силы, не на жизнь, а на смерть и незаметно вот до чего дошли...

Не знаю, стоит ли писать. Не знаю, что будет, если муж прочтет, и все же должна признаться, что не у него одного серьезные проблемы со здоровьем, я и сама чувствую себя неважно. Недомогания начались с конца января. Еще давно, когда Тосико было около десяти, у меня несколько раз случалось кровохарканье, врач констатировал вторую степень туберкулеза легких и убеждал отнестись к этому серьезно, но, вопреки опасениям, я вылечилась как-то сама собой, поэтому и на сей раз не стала особо тревожиться... В те давние времена я тоже пренебрегла советами врачей и ни в чем себя не ограничивала. Не то чтоб я не боялась умереть, но моя похотливая кровь не давала мне передышки, чтобы задуматься о подобных вещах. Я закрыла глаза на угрозу смерти и полностью отдалась влекущим позывам плоти. Муж поражался моему бесстрашию и легкомыслию, но, невзирая на беспокойство, не устоял. Если б не везение, я бы, наверно, тогда же умерла, но по какой-то причине, пускаясь во все тяжкие, совершенно поправилась... И на этот раз в конце января у меня появилось какое-то предчувствие, время от времени я ощущала острые боли в груди, было как-то не по себе, и однажды в феврале, точно так же, как тогда, вместе с харкотиной вышла алая кровавая пена. Это повторилось несколько раз, хотя крови было немного. Сейчас это вроде бы прошло, но в любой момент может повториться. В теле вялость, лицо и ладони горят, наверно, у меня жар, но я даже не пытаюсь измерить температуру. (Однажды все-таки измерила, было 37,6°, и больше уже не мерила.) К врачу решила не обращаться. Ночью я постоянно потею. Надеюсь, все обойдется, как в прошлый раз, и все же не стоит недооценивать опасность. К счастью, у меня здоровый желудок, так мне еще тогда сказал врач. Он часто повторял: «Обычно туберкулезники худеют, а вы, как ни странно, сохранили отменный аппетит!» Но все же такие боли в груди и такая наваливается усталость к вечеру! (Чтобы бороться с усталостью, я еще больше сближаюсь с Кимурой. Без него мне не преодолеть подступающей днем апатии.) В прошлый раз таких болей не было. И не было такой усталости. Что, если дальше будет только хуже и уже ничего не поможет?.. Нет, чувствую, с этим нельзя шутить. К тому же я веду сейчас куда более нездоровый образ жизни, чем прежде. Говорят, при такой болезни наибольший вред наносит неумеренное потребление спиртного, а я выпила столько коньяка в этом году, что было бы чудом, если б мое состояние не ухудшалось. Возможно, я и напивалась-то до обмороков, стараясь заглушить отчаяние, из чувства, что все равно моя жизнь на исходе...

Дневник Мужа

–

13 апреля

...Я заранее предвидел, что со вчерашнего дня жена будет уходить из дома в другое время, и не ошибся. У Кимуры начались занятия в школе, и дневные свидания стали невозможны. Только я подумал, что теперь, когда ей не нужно днем никуда ходить, она на какое-то время успокоится и побудет дома, как вдруг вчера вечером около пяти является Тосико. Как будто у них было условлено, жена тотчас вскочила и начала собираться. Я был у себя в кабинете, но все понял. Жена поднялась по лестнице и из-за перегородки сказала: «Я ухожу. Скоро вернусь». Как обычно, я ответил: «Хорошо». – «Пришла Тосико, поужинай с ней», – сказала жена, оставаясь на лестнице. «А ты как?» – спросил я раздраженно. «Поем, когда вернусь, дождись, если хочешь», – сказала она. «Поем без тебя, – сказал я. – Можешь не торопиться и где-нибудь перекусить». Мне вдруг захотелось посмотреть, как она вырядилась, я неожиданно вышел в коридор и взглянул на лестницу. Она уже спустилась вниз, но я заметил у нее в ушах жемчужные серьги. (Она никак не ожидала, что я выйду в коридор) На левой руке у нее была белая кружевная перчатка, и она как раз натягивала перчатку на правую руку. Скорее всего, эти перчатки и были в свертке, который она несла накануне. Застигнутая врасплох, она несколько смутилась. «Мама, тебе очень идет...» – сказала Тосико... В половине седьмого Бая, домработница, объявила, что ужин готов. Я спустился в столовую, где меня уже ждала Тосико. «Ты еще здесь? Я мог бы поесть и один», – сказал я, на что она: «Мама просила, чтоб я хоть изредка с тобой общалась». Я понял, что у нее ко мне какой-то разговор. Мы редко ужинаем вдвоем с Тосико. И я привык, что жена за ужином дома. В последнее время она часто уходит, но старается поспеть домой к ужину. Дома ее не бывает или до ужина, или после. Наверно, поэтому я так остро ощутил тоскливое одиночество, точно образовалась пустота. Ничего подобного я никогда раньше не испытывал. Присутствие Тосико, напротив, только усугубляло чувство пустоты, так что, по правде говоря, она меня раздражала, но, насколько я понимаю, Тосико на это и рассчитывала. «Папа, ты знаешь, где мама?» – заговорила она, как только мы сели за стол. «Понятия не имею, и это меня не слишком интересует», – сказал я. «В Осаке», – выпалила она, наблюдая за моей реакцией. «В Осаке?» – чуть не воскликнул я, но сдержался и, стараясь казаться безразличным, сказал: «Неужели?» – «С улицы Сандзё на экспрессе Киото-Осака сорок минут до станции Кёкэй, дом в пяти минутах ходьбы... Хочешь подробности?» – спросила Тосико, но я молчал и, видя, что она собирается продолжить, оборвал ее: «Можешь не рассказывать. Тебе-то откуда известно?» – «Так это я им нашла подходящее место. Кимура жаловался, что в Киото все на виду, нельзя ли найти что-нибудь недалеко от Киото. Я разузнала у одной моей продвинутой подруги, разбирающейся в подобных вещах...» Тут Тосико спросила: «Папа, выпьешь немного?» – и налила мне Курвуазье. В последнее время я перестал пить коньяк, но Тосико сама поставила бутылку на стол. Чтобы скрыть смущение, я сделал глоток. «Может быть, я сую нос не в свои дела, но что ты думаешь об этом?» – спросила Тосико. «Что я думаю? О чем?» – «Если мама скажет, что не изменяет тебе, ты по-прежнему будешь ей верить?» – «Мама говорила с тобой на эту тему?» – «Мама не говорила, но я слышала от Кимуры. Он мне сказал: „Ваша мать по-прежнему сохраняет супружескую верность“. Но меня такой чушью не проведешь». Тосико вновь налила полную рюмку, и я без колебаний ее осушил. Мне захотелось напиться. «Твое право верить или нет». – «А ты, папа?» – «Я доверяю Икуко, кто бы там что ни говорил. Даже если бы Кимура сказал, что он переспал с Икуко, я бы ему не поверил. Икуко не та женщина, которая станет меня обманывать». – «Ха! – усмехнулась Тосико. – Если она, как ты говоришь, и не переспала, существует множество еще более грязных способов удовлетвориться…» – «Заткнись! – закричал я. – Я не желаю выслушивать от тебя дерзости! Есть вещи, которых нельзя говорить о родителях. Когда ты такое позволяешь себе, то сама ничем не лучше этой своей „продвинутой“ потаскушки. Грязная девчонка! И здесь тебе делать нечего, уходи!» – «И уйду!» – она отшвырнула чашку с рисом и ушла...

...Я долго не мог унять душевное смятение после лживых измышлений Тосико. Когда дочь брякнула: «В Осаке», я почувствовал, как у меня засосало под ложечкой, и это чувство меня не покидало. Не то чтобы я не подозревал ничего подобного. Но старался гнать от себя подозрения, а теперь, когда мне все было ясно сказано, я был ошарашен, именно так. Я впервые услышал место – Осака. Что это за дом? Обычная «приличная» гостиница? Или отдельный кабинет в сомнительном «чайном домике»? Или что-то еще более низкого пошиба, вроде притона на горячих источниках? Отвлечься не удавалось – я беспрестанно пытался вообразить эту гостиницу, обстановку номера, сплетающиеся тела любовников... «Разузнала у продвинутой подруги»? Мне тотчас представилась тесная комнатушка, как в какой-нибудь дрянной квартирке, я вообразил их спящих не на циновках, а в кровати. Странно, но я бы предпочел, чтобы они занимались этим на кровати, а не в постели, разложенной на циновках. «Всякими неестественными способами»... «Существует множество более грязных способов»... В голову лезли всевозможные позы, сплетенья рук, сплетенья ног... Меня мучили сомнения. Почему Тосико вдруг выдала место их свиданий? Или она действовала не по своей воле, а по наущению матери? Не знаю, пишет ли Икуко об этом в своем дневнике, но даже если написала, возможно, она обеспокоилась, что я не прочел (или делаю вид, что не прочел), и подослала Тосико, чтобы, хочешь не хочешь, заставить меня признать свершившийся факт? И самое главное, а также самое мучительное: не отдалась ли Икуко на этот раз Кимуре полностью и теперь устами Тосико требует моего согласия? «Меня такой чушью не проведешь», – сказала Тосико. Но не сама ли Икуко подсказала ейэти слова?.. Сейчас мне кажется, что я допустил ошибку, когда написал в дневнике: «Она оснащена „аппаратом“, которому позавидует любая женщина». Лучше бы я этого не писал! Как долго могла она противиться искушению испытать пресловутый «аппарат» на другом мужчине?.. Раньше я не сомневался в верности жены еще и потому, что она никогда не отказывала мне в близости. Даже когда возвращалась после свиданий с ним, она ни разу ночью не отвергла моих домогательств, более того, сама приставала ко мне. Я думал, это доказывает, что они не дошли до крайности, хотя... не знаю, как другие женщины, а моя жена так сотворена, что даже если она занималась этим днем и продолжила ночью, и так день за днем, ей все будет мало. После встречи с любовником проделать то же самое с ненавистным мужем должно быть невыносимой пыткой, но она – исключение. Даже если я ей противен, ее плоть не может мне отказать. Как бы ни пыталась она меня отвергнуть, вожделение возьмет верх, и она подчинится ему с еще большим самозабвением. Я забыл, что именно это делает шлюху шлюхой...

Вчера вечером жена пришла в девять. Когда я в одиннадцать ложился спать, она была уже в постели. Я не мог ей надивиться, она оказалась еще более страстной, чем я смел надеяться. Она окончательно низвела меня в пассивного исполнителя своих желаний. Ее нежности, ласки, приемы были безупречны. Как же она была игрива, как упоительно смела, изощренная техника, с которой она медленно вела меня к исступлению, – все доказывало, что она полностью отдалась любви...

15 апреля

...Я и сам вижу, что с каждым днем у меня все хуже с головой. Начиная с января я самозабвенно преследовал одну цель – доставлять жене наслаждение, и в какой-то момент потерял интерес ко всему, кроме плотских желаний. Мои умственные способности заметно ослабли, я не в силах сосредоточиться на одном предмете дольше пяти минут. Голова забита бесконечными фантазиями на тему наших любовных игр. В прошлом никакие обстоятельства не могли оторвать меня от книг, ныне же я по целым дням ничего не читаю. По выработавшейся за долгие годы привычке я по-прежнему сижу за столом, уставившись в раскрытую книгу. Но я не читаю. Прежде всего, мне тяжело читать из-за того, что рябит в глазах. Знаки двоятся, приходится по нескольку раз перечитывать одну строку. Я выродился в животное, оживающее по ночам, способное лишь на то, чтобы спариваться с самкой. Днем в кабинете меня одолевает скука, вялость и вместе с тем невыразимая тоска. Когда выхожу прогуляться, тоска немного развеивается, но прогулки для меня с каждым днем тяжелее. Из-за сильных головокружений я часто не в состоянии ступить и шагу. Я постоянно рискую завалиться прямо посреди дороги. Если же я все-таки выхожу из дома, стараюсь далеко не уходить, ковыляю, опираясь на палочку, в местах побезлюдней – Хякумамбэн, Куротани, близ храма Эйкандо, и просто убиваю время, отдыхая на скамеечке (ноги так ослабли, что быстро устают)...

…Сегодня, вернувшись с прогулки, застал в гостиной жену за разговором с портнихой Каваи. Я хотел зайти выпить с ними чаю, но она не пустила: «Тебе сюда нельзя. Ступай к себе!» Заглянув, увидел, что жена примеряет платье европейского фасона. Она меня выгнала, пришлось плестись в свой кабинет. С лестницы послышался голос жены: «Пойду немного пройдусь!» Должно быть, вышла вместе с портнихой. Я глянул в окно, когда они проходили внизу по ушице. Я впервые видел ее в европейском наряде. Она готовилась к этому давно, надевая серьги и перчатки с кимоно. Но, если честно, европейское платье ей не идет. Казалось бы, на жене, наделенной роскошным телом, платье должно сидеть намного лучше, чем на неказистой, низкорослой Каваи, а впечатление чего-то несообразного. Дело в том, что портниха уже приноровилась носить платья и умеет выгодно себя преподнести. А на жене платье смотрится так же нелепо, как кружевные перчатки и сережки рядом с кимоно. Сами по себе они еще выглядели на ней экзотично, но сейчас, в сочетании с европейским платьем, кажутся совсем не к месту. Все вразнобой – одежда, тело и аксессуары. Нынче модно носить кимоно, как европейское платье, жена же, напротив, носит платье, как кимоно. Под европейским платьем проступает тело, созданное для кимоно. Плечи слишком покаты, но особенно бросаются в глаза кривые ноги. Они у нее тонкие и изящные, но линия от колен до лодыжек выгнута, то место, где щиколотка переходит в голень, кажется в туфлях неприглядно распухшим. К тому же осанка, манера держать руки, поступь, поворот шеи, движение плеч и груди – все слишком зыбко и податливо, под стать кимоно. И однако, в этом зыбком, податливом телосложении, в некрасиво изогнутой линии ног мне видится что-то странно обольстительное. Обольщение, остававшееся скрытым, пока она носила кимоно. Глядя со спины на удаляющуюся жену, я любовался красотой ее изогнутых лодыжек, подчеркнутых короткой юбкой, и думал о том, что предстоит нынешней ночью...

Дневник Жены

–

16 апреля

...Утром пошла на рынок Я так обленилась в последнее время, что перестала ходить за продуктами, свалив все на домработницу, но чувствовала себя немного виноватой перед мужем из-за того, что пренебрегаю своими обязанностями. (Впрочем, на мне лежит более важная обязанность, чем закупать продукты, я так обременена маетным делом ублажать мужа, что просто не остается времени на все остальное.) В овощной лавке купила ростки бамбука, фасоль и горох в стручках. При виде ростков бамбука вспомнила, что пропустила время, когда цвела вишня. Кажется, в прошлом году мы с Тосико прошлись вдоль канала от «Серебряного павильона» до храма Хонэнъин, любуясь вишенным цветом. А сейчас наверняка уж все отцвело. Какой же суетной и беспокойной выдалась нынешняя весна! Не успела опомниться, три месяца пролетели как сон.. Вернувшись домой в одиннадцать, поставила в кабинете цветы. Сегодня выбрала мимозу, которую мадам Окада прислала из своего сада. Муж поднялся в кабинет в тот момент, когда я ставила цветы, видимо, только что проснулся. Раньше он всегда вскакивал ни свет ни заря, а ныне залеживается. «Проснулся?» – сказала я. «Сегодня суббота? – спросил он и добавил: – Завтра с утра уйдешь?» Голос был сонный, точно он еще не вполне проснулся. (Но сон здесь ни при чем, он явно чем-то встревожен.) Не сказав ни да ни нет; я пробормотала что-то невнятное...

Около двух в прихожую, раскланиваясь, вошел незнакомый мужчина. Сказал, что он из клиники Исидзука, мануальный терапевт. Я не могла поверить, что его пригласил кто-то из нашего дома, но тут выскочила домработница Бая и сказала: «Это я его позвала по просьбе господина». Ну и дела! Муж терпеть не может, чтобы к нему притрагивался незнакомый человек, поэтому в жизни не обращался к услугам массажистов. Но по словам домработницы, муж жаловался, что у него невыносимо сводит плечи, головы не повернуть, тогда она сказала, что знает одного замечательного мануального терапевта, и стала убеждать его преодолеть сомнения и попробовать: «Он творит чудеса, один-два сеанса – и все как рукой снимает!» Видимо, боль стала настолько невыносимой, что муж в конце концов дал себя уговорить. Мужчина лет пятидесяти, с жутковатой физиономией, тощий, в черных очках. Я даже вначале подумала, что он слепой, но нет. По рассеянности я назвала его массажистом, и Бая поспешила меня поправить: «Он обижается, когда его называют массажистом, зовите его „доктор“. Он уложил мужа на кровать в спальне и сам взобрался на нее, чтобы начать процедуру. Хоть он и был в чистом белом халате, не оставляло ощущение какой-то скверны. Мне было противно, что этот тип попирает наше „священное ложе“. Я полностью разделяю отвращение мужа к массажистам. „Ух, как свело! – приговаривал массажист. – Ничего, сейчас вправим!“ Было что-то комичное в его показной самоуверенности. Начав в два, он мял мужа до четырех часов. „Один или два сеанса, и все будет в норме. До завтра“, – сказал он, уходя. „Ну что?“ – спросила я. „Вроде полегчало, но вообще чувствую себя неважно, так измочалил, что все тело ноет“, – сказал муж „Он обещал завтра опять прийти“, – сказала я. „Ну что ж, еще пару раз надо попробовать“. Видимо, действительно припекло...

«Завтра уйдешь на весь день...» – повторил он. Мне было неловко сказать, что я и сейчас уйду, но я не собиралась менять своих планов и в половине пятого, переодевшись в платье и нацепив сережки, нарочно заглянула в спальню, чтобы показать, что ухожу. «А ты пойдешь на прогулку?» – спросила я, скрывая смущение. «Да, я тоже выйду», – сказал муж. Он лежал на спине, все еще обессиленный после массажа...

17 апреля

Роковой для мужа день, но и для меня этот день исполнен роковых событий. Возможно, то, что я сейчас пишу, останется как память на всю последующую жизнь. Надо описать как можно подробнее, ничего не утаивая, все события минувшего дня, однако спешить не стоит. Погожу слишком вдаваться в подробности, где и как я проводила время с утра до вечера. Я заранее определилась с этим воскресеньем, и все прошло по плану. Как обычно, я поехала в Осаку встретилась с Кимурой и полдня была счастлива. Возможно, это было самое счастливое воскресенье из всех. Мы наслаждались, изощряясь в любовных играх. Я делала все, чего бы ни пожелал Кимура. Сплеталась, свивалась, повинуясь любой его прихоти. Принимала такие невероятные позы, каких муж и представить себе не может, заставляла тело изгибаться в самых фантастических комбинациях, точно выделывала акробатические трюки. (Сама поражаюсь, когда я успела овладеть искусством так свободно управлять своим телом, впрочем, это всецело заслуга Кимуры.) Всякий раз на свиданиях в этой гостинице мы с первой до последней минуты, дорожа каждым мигом, самозабвенно отдаемся любви и не тратим время на пустые разговоры, но сегодня в какой-то момент Кимура вдруг внимательно на меня посмотрел и спросил: «Икуко, о чем ты думаешь?» (Он уже давно со мной на «ты».) «Нет, ничего особенного», – сказала я, но тотчас, чего никогда не было раньше, у меня перед глазами смутно замаячило лицо мужа. Мне было странно, что лицо мужа вспомнилось так некстати, я постаралась отогнать досадное видение, как вдруг Кимура сказал: «Ясно, о муже думаешь!» Угадал. «Я и сам почему-то о нем подумал». Он заговорил о том, что из-за чувства вины совсем перестал у нас бывать, но в ближайшие дни непременно наведается, спросил, не получили ли мы, кстати, посылку с сушеной икрой, о которой он попросил в письме своих родичей. Разговор прервался, мы вновь погрузились в мир наслаждений, но сейчас я понимаю, что его тревожили какие-то предчувствия. Когда я вернулась в пять, мужа не было дома. По словам домработницы, сегодня вновь приходил массажист, пробыл с двух до половины пятого, процедура затянулась на полчаса дольше, чем вчера. Массажист сказал, что плечо сводит из-за высокого давления, но лекарства, которые прописывают врачи, не спасут, тщетно ждать помощи от всех этих прославленных профессоров. «Положитесь на меня, – говорил он, – ручаюсь, скоро все пройдет, я не только мануальный терапевт, я владею иглоукалыванием и прижиганием, если массаж не поможет, перейдем на иголки, мигом забудете о головокружениях. При столь высоком давлении часто мерить – только себя нервировать. Если забивать этим голову, давление станет еще выше. Я знаю многих людей, у которых двести и двести сорок пять, а они живут припеваючи и ни в чем себе не отказывают. Лучше на этом не сосредоточиваться. Вино и табак в умеренных количествах тоже не повредят, давление у вас не злокачественное, все образуется..» Муж остался очень доволен массажистом и, по словам домработницы, просил его приходить каждый день, пообещав больше не обращаться к врачам. В половине седьмого муж вернулся с прогулки, в семь сели ужинать. Суп из молодого бамбука, соленая фасоль, вареный горох – Бая приготовила еду из снеди, которую я вчера купила на рынке. Кроме того, бифштекс из филе. (Мужу советовали воздержаться от жирной пищи и перейти на овощи, но он боится оказаться со мной не на уровне и каждый день ест говядину. Скияки, жареное сало, ростбиф, но охотнее всего – отбивную с кровью. Не столько для вкуса, сколько для поддержания формы, иначе он чувствует себя неуверенно.) Хорошо поджарить отбивную непросто, поэтому, если я дома, беру это на себя. Сухая икра наконец пришла, и я выставила ее на стол. «Раз есть икра, не выпить ли нам?» – сказал он. Я принесла Курвуазье, но выпили немного. Давеча, когда меня не было дома, он поругался с Тосико и почти опустошил бутылку. Из того, что осталось на дне, нам хватило по рюмке. Затем муж поднялся в свой кабинет. В половине одиннадцатого я сообщила ему, что вода в ванне согрета. После мужа я тоже ополоснулась. (Второй раз за сегодня. Перед этим мылась в Осаке, поэтому вообще-то можно было обойтись, но все же полезла в ванну ради приличия.) Когда я вошла в спальню, муж был уже в постели. Увидев меня, он тотчас зажег торшер. (В последние дни муж, за исключением того момента, когда мы предаемся любви, не терпит яркого света в спальне. Артериосклероз начал сказываться на зрении, окружающие предметы двоятся, даже троятся, и это так его раздражает, что он не может держать глаза открытыми. Поэтому в обычное время он затеняет свет и только в минуты близости зажигает флюоресцентную лампу на полную мощь. Он вставил лампочку поярче, и свет в это время довольно резкий.) Увидев меня в ярком сиянии, муж от удивления вытаращил глаза. Дело в том, что, выходя из ванны, я догадалась надеть сережки и, залезая на кровать, нарочно повернулась к мужу спиной и улеглась так, чтоб он видел тыльную сторону моих ушей. Благодаря столь невинной уловке я ухитрилась показать мужу то, чего он раньше не видел, и это сразу привело его в возбуждение. (Он говорит, что я – шлюха, каких свет не видывал, но где еще найдешь такого блудника, как мой муж? С утра до вечера, в любое время суток он неустанно думает об одном, ловит на лету малейший мой намек. Стоит мне зазеваться, он немедленно переходит в наступление.) Не размыкая глаз, я позволила мужу влезть в мою постель, он обнял меня сзади и начал осыпать жаркими поцелуями за ухом. И то, что этот, с позволения сказать, муж, которого я уже не могу любить ни в каком отношении, слюнявит мочку моего уха, признаться, не было мне неприятно. Конечно, по сравнению с Кимурой поцелуи мужа кажутся такими неумелыми, но странно щекочущие касания его языка не внушали мне отвращения, точнее сказать, в отвращении была заключена своеобразная сладость, так что я даже испытала какое-то особое удовольствие. Разумеется, я всей душой ненавижу мужа, но зная, что он от меня без ума, не могу противиться искушению распалить его страсть до неистовства. Дело в том, что по своему складу я склонна разделять любовь и плотские желания, поэтому, с одной стороны, я чураюсь мужа и чувствую к нему гадливость, а с другой, увлекая его в мир наслаждений, сама в какой-то миг устремляюсь вслед. Вначале я с холодным бесчувствием, из любопытства, испытываю свою власть над ним, доводя его до исступления, и наблюдаю со злобой, как он, обезумев, пыхтит, задыхается, хрипит, упиваюсь своей технической сноровкой, но по ходу дела, исподволь, я сама, как и он, вхожу в раж и так же, как он, дохожу до исступления. И сегодня я с мужем один к одному повторила любовный спектакль, который днем разыгрывала с Кимурой, смакуя то, в чем различаются он и Кимура, проникаясь жалостью к мужу, какой он неумелый в сравнении с тем, кто был со мной несколько часов назад, и в результате каким-то образом испытала возбуждение не меньшее, чем днем. Я обняла его с той же силой, с какой прижимала к себе Кимуру, крепко обхватив за шею. (Он бы сказал, это и есть то, что делает шлюху шлюхой.) Уже не помню, сколько раз мы сходились в объятиях, но через какое-то время, как раз когда я готова была разрешиться восторгом, тело мужа вдруг, колыхнувшись, обмякло и рухнуло на меня. Я сразу поняла: произошло что-то из ряда вон. «Что с тобой?» – окликнула я его, но он только залопотал что-то нечленораздельное, и я почувствовала, как мне на щеку стекают тепловатые капли. Разинув рот, он пускал слюни...

18 апреля

...Я вспомнила, что доктор Кодама когда-то объяснял мне, как вести себя в подобном случае. Я осторожно выбралась из-под навалившегося на меня тела. (Обессилев, оно придавило меня неожиданной тяжестью. Стараясь, насколько возможно, не трясти его, я с большим трудом, медленно высвободила свою голову. Нет, прежде всего я сняла с него мешавшие мне очки. Его лицо, с полуоткрытыми глазами, с обвисшими мышцами, «голое лицо», выглядело на редкость отвратительно.) Я спустилась с кровати и, соблюдая осторожность, медленно перевернула его на спину. Подложила подушки под верхнюю часть туловища, чтобы приподнять голову. Он был совершенно голым (на мне в тот момент тоже не было ничего, кроме серег), но, зная, что ему необходим полный покой, я только прикрыла его сверху исподним кимоно... Очевидно, у него была парализована вся левая половина... Я посмотрела на часы, стоящие на полке. Три минуты второго. Только сейчас я обратила внимание на флюоресцентную лампу, погасила ее и оставила гореть ночник, набросив на него платок. Позвонила Тосико и доктору Кодаме, попросив их срочно прийти, велела Тосико купить по дороге льда. (Я старалась быть как можно спокойнее, но телефонная трубка дрожала в моей руке.) Минут через сорок пришла Тосико. Я как раз искала в кухне грелку для льда. Она вошла, бросила лед в раковину, взглянула на меня оценивающе и с невозмутимым видом принялась колоть лед. Я кратко рассказала ей, в каком состоянии отец. Она все также невозмутимо кивала, как будто для нее не было в этом ничего неожиданного, и продолжала колоть лед. Вдвоем мы прошли в спальню и обложили грелками со льдом половину тела, не затронутую параличом. Все это мы проделывали молча, обмениваясь словами только при необходимости. И не смотрели друг на друга... Старались не смотреть... В два пришел Кодама. Оставив Тосико у постели, я вышла встретить доктора, чтобы сообщить ему, при каких обстоятельствах случился удар – то, что я предпочла не рассказывать Тосико. Вновь пришлось краснеть. Кодама произвел тщательный и осторожный осмотр. Он попросил фонарик и, осветив зрачки мужа, определил реакцию на свет, затем попросил принести палочки для еды. Тосико сходила в кухню. «Теперь сделайте свет поярче». Зажгли флюоресцентную лампу. Кодама несколько раз быстро провел палочкой по внутренней стороне одной и другой стопы, от пятки к кончикам пальцев. (Позже он объяснил, что это так называемый метод Бабинского. Судя по тому, что рефлекторно поджимались пальцы на левой ноге, поражена была, по мнению Кодамы, правая половина мозга.) Затем Кодама сдернул с больного одеяло и завернул до живота исподнее кимоно. (Только в этот момент Кодама и Тосико заметили, что муж лежит голый. Оба были явно ошарашены зрелищем нижней части его туловища, выставленной на свет, а я не знала, куда деться от стыда. Не верилось, что еще час назад на мне лежало это тело. Он много раз разглядывал меня обнаженной, десятки раз фотографировал, но сама я никогда не видела его голым в таком положении и всего целиком. Не потому, что не было возможности, просто я всячески этого избегала. Когда он раздевался, я старалась как можно ближе, как можно плотнее прижаться к нему, чтоб только его не видеть. Он изучил мое тело вдоль и поперек, все, до мельчайших деталей, до последнего волоска. А я о его теле знала много меньше, чем о теле Кимуры, и, честно говоря, не хотела знать. Я боялась, что еще больше его возненавижу. У меня не укладывалось в голове – неужто я спала с таким заморышем? У меня, видите ли, «кривые ноги»! Посмотрел бы он сейчас на свои грабли!) Кодама раздвинул его ноги пошире, чтобы видеть мошонку. Все той же палочкой он несколько раз провел по ней с левой и правой стороны. (После он объяснил мне, что наблюдал реакцию мышц, поддерживающих яички.) Правое яичко медленно, как потревоженный моллюск, поднималось и опускалось, левое оставалось неподвижным. (Мы с Тосико не знали, куда девать глаза. В конце концов Тосико вышла из спальни.) Затем он измерил температуру и давление. Температура обычная. Давление чуть выше ста девяноста. Видимо, немного понизилось в результате кровоизлияния.

Кодама больше полутора часов сидел возле кровати, наблюдая за состоянием больного. За это время он взял сто граммов крови из вены на руке. Сделал инъекцию неофирина, витаминов В1 и К и пятидесятипроцентного раствора глюкозы. «Еще раз зайду днем, – сказал он, – но хорошо бы профессор Сома взглянул». Я и без его совета собиралась позвонить профессору. «Надо ли известить родственников?» – спросила я. «Подождем, как пойдет болезнь, а там будет видно», – сказал он. Ушел около четырех утра. Провожая его, я попросила как можно быстрее прислать медсестру.

В семь появилась Бая, и Тосико ушла к себе в Сэкидэн, пообещав прийти днем. Как только она ушла, я позвонила Кимуре домой. Подробно рассказала, что произошло. Убедила, что сейчас лучше не навещать. Он сказал, что огорчен случившимся и хотел бы зайти хоть ненадолго. Но я предупредила, что, несмотря на паралич половины тела и неспособность изъясняться, муж, по-видимому, не утратил полностью сознания и есть опасность, что при виде Кимуры он придет в возбуждение. «Я не буду заходить к больному», – сказал он.

Около девяти муж начал храпеть. Вообще-то он всегда храпит, но сейчас это был какой-то непривычный, жуткий храп. До этого казалось, что он в сознании, хотя и помраченном, но в какой-то момент он, видимо, уснул. Я вновь позвонила Кимуре и сказала, что обстоятельства переменились и он вполне может посетить больного.

В одиннадцать звонок от Кодамы: «Я связался с профессором Сомой, он придет к вам в два, я буду с ним».

В половине первого пришел Кимура. Сегодня понедельник, и он выкроил время между уроками. Вошел к больному и смиренно провел у изголовья с полчаса. Я тоже была рядом. Он сидел на единственном стуле, я поместилась на кровати мужа (он лежал на моей), мы изредка перекидывались парой слов. Между тем храп превратился буквально в раскаты грома. («Не притворный ли это храп?» – вдруг забеспокоилась я. Увидев тревогу на моем лице, Кимура, должно быть, подумал о том же, но, разумеется, ни он, ни я ни словом об этом не обмолвились.) В час Кимура ушел. Пришла медсестра. Милая девушка лет двадцати пяти по имени Коикэ. Пришла и Тосико. Я смогла наконец поесть. Не ела с прошлой ночи.

В два пришел профессор Сома. С ним Кодама. К этому времени в состоянии больного произошли перемены: он уснул, температура поднялась до 38,2°. Профессор Сома подтвердил диагноз Кодамы. Он также проверил реакцию Бабинского, но не стал обследовать мошонку (рефлекс поддерживающей яички мышцы). И посчитал, что лучше не применять кровопускания. Затем дал подробные, со множеством ученых слов, рекомендации Кодаме. Вскоре после ухода профессора и Кодамы явился массажист. Тосико не пустила его на порог, бросив с издевкой: «Вы уже продемонстрировали все, на что способны!» Она слышала, как давеча Кодама сказал: «Напрасно он подвергал себя такому продолжительному, изнурительному массажу. Не исключено, что это и послужило непосредственной причиной инсульта». (Кодама знает, что истинная причина в другом, и возложил вину на массажиста, вероятно желая немного меня утешить.) «Это моя вина! – причитала Бая. – Я его привела! Что я натворила!»

В четвертом часу Тосико сказала: «Мама, может, тебе прилечь?» Я вправду решила немного вздремнуть. Однако в спальне лежит муж, там же постоянно дежурят Тосико и медсестра, и в гостиной не отдохнешь, все время кто-нибудь заходит. Комната Тосико пустует, но она не любит, чтобы на ее комнату посягали даже сейчас, когда она живет отдельно. Она тщательно запирает все свои платяные и книжные шкафы, ящики стола, и я предпочитаю туда не соваться. Я решила воспользоваться кабинетом на втором этаже, расстелила на полу тюфяк и прилегла. Наверно, мы с медсестрой будем спать здесь по очереди. Но, как я ни ворочалась, пытаясь уснуть, все без толку. Мне захотелось записать все, что произошло начиная со вчерашнего дня. (Прежде чем подняться в кабинет, я украдкой, так, чтобы Тосико не заметила, прихватила дневник.) Прошло полтора часа, прежде чем я закончила описывать события от утра семнадцатого по настоящее время. Спрятала дневник на книжной полке и спустилась вниз, как будто только что проснулась. Было уже почти пять.

Зайдя к больному, увидела, что он уже не спит. Время от времени он слегка приоткрывал глаза и осматривался. Мне сказали, что уже минут двадцать, как проснулся. Получается, он проспал с девяти утра, больше семи часов. По словам медсестры, она слышала, будто опасно, если сон продолжается дольше двадцати четырех часов, так что, к счастью, обошлось. Левая половина по-прежнему парализована. В пять тридцать больной, видимо пытаясь заговорить, начал бормотать что-то невнятное. (Но в сравнении с тем, что было сразу после удара, кое-что можно все же уловить.) Слегка шевельнув правой рукой, показал на низ живота. Я догадалась, что он хочет помочиться, и подложила судно – безрезультатно. Он был заметно раздражен. Спросила: «Пописать?», он кивнул, я еще раз приставила судно, опять ничего. От скопившейся мочи у него наверняка тяжесть и резь в животе, но понятно, что моча не выходит из-за того, что мочевой пузырь парализован. Позвонила Кодаме и спросила, что делать. Послала за катетером, и с его помощью медсестра Коикэ вывела мочу. Довольно много.

В семь напоили больного через соломинку молоком и соком.

В половине одиннадцатого Бая ушла к себе домой. Сказала, что по семейным обстоятельствам не может остаться на ночь. Тосико спросила, как ей быть. С намеком, что она, конечно, может остаться, но не будет ли ее присутствие мне помехой. Я ответила: «Поступай как хочешь. Сейчас ему относительно лучше, беспокоиться пока не о чем. Если произойдет резкое ухудшение, я позвоню». – «Ну ладно», – сказала она и в одиннадцать ушла к себе в Сэкидэн.

Больной дремлет, но сон, кажется, неглубокий.

19 апреля

...В полночь вдвоем с Коикэ молча сидели возле больного. Убивая время, читали газеты и журналы, поставив лампу так, чтобы свет не падал на кровать. Я предложила ей немного поспать на втором этаже, но она отказалась. И только около пяти, когда начало светать, пошла вздремнуть.

В щели ставень пробивались лучи солнца, беспокоя его сон. В какой-то момент он приоткрыл глаза и посмотрел в мою сторону. Кажется, искал меня глазами. То ли ему не было видно, что я сижу сбоку, то ли, увидев меня, притворился, что не видит. Шевельнув губами, что-то пробормотал. Ничего понять было невозможно, но одно слово я разобрала – так мне показалось. Может, это моя фантазия, но мне послышалось, что он произнес: «Ки-му-ра». Еще что-то промямлил, но «Ки-му-ра» прозвучало довольно отчетливо. (Возможно, он и прочее мог выговорить яснее, если б хотел. Вероятно, он нарочно мямлит, чтобы скрыть неловкость.) Несколько раз повторил что-то, замолчал и закрыл глаза...

Около семи пришла домработница, чуть позже – Тосико. Около восьми проснулась Коикэ.

В половине девятого кормили больного завтраком. Чашка теплой каши, желток, яблочный сок. Я давала ему есть с ложки. ГЦ всему видно, больной предпочитает, чтобы не Коикэ, а я ухаживала за ним.

В одиннадцатом часу он почувствовал позыв к мочеиспусканию. Попробовала подставить судно, опять ничего не вышло. Коикэ хотела вывести мочу, но ему, видимо, неприятно и жестом руки он велел убрать катетер. Опять подложили судно. Больше десяти минут прошло, но, как и прежде, безрезультатно. У него был ужасно раздраженный вид. «Как бы ни было неприятно, вам лучше пописать, – уговаривала его Коикэ, как младенца, вновь доставая катетер. – Ну же, давайте, сразу полегчает!» Больной, бормоча, как будто хотел рукой показать что-то. Коикэ, Тосико и я, все трое напряженно пытались понять. Наконец догадались, что он, видимо, обращается ко мне: «Если не обойтись без катетера, сделай ты, а медсестра и Тосико пусть выйдут». Мы с Тосико попытались втолковать ему, что только медсестра умеет пользоваться катетером, и он должен позволить Коикэ выполнить процедуру.

В полдень больной обедал. Было почти то же, что на завтрак, но он продемонстрировал изрядный аппетит.

В половине первого пришел Кимура. Я рассказала ему, что больной очнулся от сна, по всей видимости, к нему постепенно возвращается сознание и мне даже послышалось, что он выговаривал имя Кимуры. Не заходя дальше прихожей, Кимура ушел.

В час пришел доктор Кодама. Сказал, что развитие болезни благоприятное, бдительности, конечно, терять не следует, но если так будет продолжаться, все нормализуется. Давление 165 на 110. Температура снизилась до 37,2°. Сегодня он вновь прибегнул к методу Бабинского. (Когда доктор обследовал мошонку, я внимательно следила, какое будет выражение лица у больного, но его тусклые невидящие глаза были устремлены в пустоту, как будто ничего не происходит.) Кодама ввел глюкозу, неофирин и витамины.

Я не хотела никому из знакомых сообщать о случившемся, но все же пришлось позвонить на кафедру, и днем начали приходить посетители, раздаваться звонки с расспросами. Завалили фруктами и цветами. Явилась француженка из Сэкидэн. Расчувствовалась, узнав, что произошло то же самое, что и с ее мужем. Оставила ветку сирени из своего сада. Тосико поставила ее в вазу и принесла в комнату больного. «Папа, мадам Окада принесла сирень из своего сада!» – сказала она и придвинула столик так, чтобы цветы хорошо были видны больному. Среди присланных фруктов были его любимые кислые апельсины, я размельчила миксером и дала ему выпить сок.

В три, оставив больного на попечении Тосико и Коикэ, поднялась на второй этаж и, сделав запись в дневнике, уснула. Из-за накопившейся усталости около трех часов крепко спала... Тосико сразу после ужина, в восемь, ушла. Бая ушла в половине десятого...

20 апреля

...В час ночи Коикэ пошла на второй этаж поспать. Я осталась с больным одна. С вечера он дремал, но минут через десять после ухода Коикэ я каким-то образом почувствовала, что он не спит. Лежал он в тени, поэтому я не вполне была уверена, но мне показалось, что он слегка шевельнулся и пошамкал губами. Я присмотрелась: так и есть – в какой-то момент он открыл глаза. Взгляд, минуя меня, устремлялся куда-то вдаль. Ну конечно, его притягивали цветы сирени, которые поставила Тосико. Я завесила абажур, оставив света ровно столько, чтобы можно было читать газету, но на краю яркого светового пятна призрачно белела сирень. По выражению лица было ясно, что он не просто глядит на бледный абрис, но напряженно всматривается и о чем-то думает... Почему-то меня это встревожило. Когда давеча Тосико, внося цветы, сказала, что сирень – из сада мадам, я подумала, что не надо бы этого говорить при нем и что Тосико сказала с умыслом. Видимо, он услышал… Но даже если и не услышал, глядя на сирень, наверняка вспомнил сад в Сэкидэн. Следовательно, вспомнил флигель, вспомнил то, что там творилось по вечерам в недавнем прошлом... Возможно, я преувеличиваю, но когда я глядела в его глаза, мне чудилось, что в их пустой глубине всплывают подобные видения Я поспешно отвела свет лампы от цветов..

...В семь утра убрала вазу с сиренью из спальни и заменила розами в стеклянной вазе...

В час дня пришел доктор Кодама. Температура понизилась до 36,8°, давление вновь начало повышаться. 185 на 140. Потребовалась инъекция неогипотонина. Сегодня доктор опять проверял рефлекс мошонки. Провожая Кодаму, в прихожей имела с ним беседу. Я рассказала ему, что из-за паралича мочевого пузыря утром Коикэ вновь пришлось выводить мочу катетером, и каждый раз при этой процедуре больной нервничает, вообще возбуждается по любому поводу, но больше всего его раздражает, что ни рот, ни ноги, ни руки его не слушаются... Кодама решил, что для успокоения и хорошего сна надо колоть люминал...

...Сегодня днем Тосико не появлялась, пришла вечером, часов в пять... С десяти послышался храп. Не такой жуткий, как позавчера, обычный храп, какой бывает при спокойном сне. Видимо, подействовал люминал, который ввели после ужина. Тосико, взглянув на спящего, сказала: «Ну вот и отлично, кажется, он крепко уснул», и тотчас ушла. Вслед за ней ушла домработница. Отправила Коикэ спать на второй этаж. Около одиннадцати зазвонил телефон. Оказалось – Кимура. «Извини, что звоню так поздно...» – сказал он. (Не Тосико ли сообщила ему, что в этот час я одна?) Попросил рассказать, как обстоят дела. Описала ход болезни, сообщив, что сегодня, под действием снотворного, больной крепко уснул и храпит. «Можно, я зайду, взгляну?» – спросил он. «Взгляну? На кого он собрался смотреть?» – подумала я. «Если придешь, подожди в саду, я выйду через заднюю дверь. Не звони у главного входа. Если я не выйду, значит, не смогла, не жди», – прошептала я в трубку. Через пятнадцать минут в саду послышались тихие шаги. Больной по-прежнему мирно похрапывал. Впустила через заднюю дверь, с полчаса говорили в помещении для прислуги... Когда вернулась к больному, он продолжал храпеть..

21 апреля

...В час дня пришел доктор Кодама. Давление 180 на 136. По сравнению со вчерашним немного снизилось, но успокаиваться еще рано. По его словам, верхнее должно опуститься до 170, разница с нижним должна быть больше, пятидесяти. Температура пришла в норму – 36,5°. И мочиться с сегодняшнего утра, хоть и с натугой, стал в судно. Аппетит нормальный, съедает все, что даю, но пока ограничиваюсь жидким питанием...

В два часа, поручив больного Коикэ, поднялась на второй этаж. Сделав в дневнике запись, спала до пяти. Спустившись к больному, увидела, что пришла Тосико. В половине шестого, за полчаса до ужина вновь сделали инъекцию люминала. Кодама объяснил, что, поскольку снотворное начинает действовать спустя четыре-пять часов, это самое подходящее время для инъекции, чтобы обеспечить спокойный сон. Он, однако, предупредил Коикэ, что больному лучше не знать о снотворном, пусть думает, что это лекарство, понижающее давление...

В шесть, увидев, как на ночной столик ставят поднос с ужином, больной зашевелил губами, явно желая что-то сказать. Несколько раз повторил одно и то же. Я не смогла ничего разобрать. Когда я зачерпнула кашу ложкой и поднесла ему ко рту, он, стараясь уклониться от руки, опять что-то сказал. Я решила, что он недоволен тем, что я его кормлю, вместо меня села Тосико, затем Коикэ, но дело было, как видно, не в этом. Между тем до меня начало постепенно доходить, что он говорит. С самого начала он говорил – «бифштекс», «бифштекс». Невероятно, но именно это: «Бифштекс, бифштекс», – он взглянул на меня умоляюще и вновь опустил глаза. Я, в общем, догадалась, чего он хочет, но Тосико и Коикэ, кажется, не поняли (хотя Тосико, может, и поняла). Так, чтобы они не заметили, я, обращаясь к больному, слегка покачала головой, мол: «Сейчас об этом нечего и думать, потерпи немного!» – не знаю, понял ли он меня. Но просить перестал, послушно открыл рот и всосал протянутую ему кашу...

В восемь ушла Тосико, в девять – домработница. В десять – больной крепко уснул и захрапел. Отослала Коикэ на второй этаж. В одиннадцать – послышались шаги в саду. Впустила через заднюю дверь в комнату прислуги. В двенадцать – ушел. Храп продолжался.

22 апреля

...Никаких заметных изменений в течении болезни. Давление, по сравнению со вчерашним, опять немного повысилось. Благодаря снотворному ночью крепко спит, но днем, по-видимому, в голове бродят какие-то смутные видения, чуть что – раздражается. Кодама говорит, необходимо, чтобы больной спал не меньше двенадцати часов в день, но он крепко спит не больше шести-семи часов, а в остальное время как будто дремлет, и невозможно определить, спит ли на самом деле. (По многолетнему опыту я знаю, что, если он не храпит, сон некрепкий, состояние между явью и сном. И однако, не могу избавиться от сомнений, не притворяется ли он, когда храпит.) Спросив позволение у Кодамы, с завтрашнего дня будем вкалывать люминал дважды в день – утром и вечером...

Тосико ушла в обычное время, за ней следом – домработница. В десять больной начал храпеть. В одиннадцать шаги в саду...

23 апреля

...Сегодня неделя с начала болезни. В девять утра, после завтрака, воспользовавшись моментом, когда Коикэ понесла поднос в кухню и мы остались одни, больной зашевелил губами. «Дне-ник, дне-ник!» – бормотал он. Более твердо по сравнению со вчерашним «бифштексом». «Дне-ник, дне-ник!» Наверно, беспокоится о своем дневнике, подумала я. «Хочешь вести дневник? Пока нельзя!» Но он помотал головой – «Нет». «Нет? Не дневник?» – спросила я. «Твой дневник», – сказал он. «Мой дневник?» – спросила я. Он кивнул: «Твой... Твой... что с твоим дневником?» – «Я никогда не вела дневник. Разве ты не знаешь?» – прикинулась я рассерженной. Его губы искривились бессильной улыбкой, и он кивнул, как бы говоря: «Ах, ну да, конечно...» Впервые, пусть и слабо, он улыбнулся, но улыбка была такой странной, загадочной. Коикэ, отнеся поднос на кухню, позавтракала в гостиной и к десяти часам вернулась к больному. Ни слова не говоря, она приготовилась сделать инъекцию люминала. «Что за укол?» – спросил он. Видимо, удивился, поскольку раньше в это время ему уколов не делали. «Давление у вас еще слишком высокое, я сделаю укол, чтобы понизить», – ответила Коикэ...

В час пришел доктор Кодама. В половине третьего, убедившись, что больной начал храпеть, я поднялась на второй этаж. Но, спустившись в пять, обнаружила, что храп прекратился. Коикэ сказала, что больной по-настоящему крепко спал не больше часа, а после пребывал в полусне. Получается, несмотря на снотворное, он не может спать днем так же хорошо, как ночью. После ужина второй укол...

Ровно в одиннадцать шаги в саду...

24 апреля

...Сегодня первое воскресенье после удара. С утра несколько посетителей с соболезнованиями. Всех отослала, не пустив в дом... Кодама не пришел. Существенных перемен в болезни нет. Около двух явилась Тосико. В последние дни она приходит вечером и проводит с больным пару часов, а сегодня неожиданно пришла днем. Стоя рядом с похрапывающим отцом, она сказала: «Я подумала, что сегодня не будет отбоя от посетителей...» – и посмотрела на меня. Я ничего не ответила, тогда она сказала: «Мама, тебе не надо сходить за продуктами? Может, ты хоть в воскресенье выйдешь, подышишь воздухом?» Интересно, сама надумала или он ее попросил?.. Будь у него желание, он бы вчера вечером мне намекнул, но об этом не было никакого разговора... Или не решился обратиться напрямую и сделал это через Тосико? Или же Тосико взяла инициативу в свои руки... Вдруг я вообразила, что именно сейчас, в эту самую минуту он страстно ждет меня в Осаке. А что, если так и есть?.. Нет, невозможно, я гнала от себя фантазии, но чем сильнее гнала, тем настойчивее они возвращались: если он все-таки ждет, что мне делать? Прикидывала и так и этак – нет, сегодня уже не успею туда добраться, я не могу покидать дом надолго, придется отложить до следующего воскресенья... Но у меня было еще кое-что на уме, поэтому я сказала Тосико: «Ладно, схожу на рынок. Думаю, за час управлюсь» – и в четвертом часу вышла из дома. Спешно поймала такси и примчалась на рынок. Купила пшеничного печенья, сушеного бобового молока и овощей в доказательство того, что ходила за продуктами. Пешком дошла до Тэрамати, купила в писчебумажной лавке десять больших листов бумаги «гампи» и один лист плотной бумаги на обложку, попросила разрезать по формату моего дневника и аккуратно упаковать, после чего спрятала сверток в сумке под овощами. На улице Каварамати поймала такси... Нет, не буду скрывать, я позвонила ему из овощной лавки. «Сегодня я никуда не выходил, – сказал он, – сидел дома». По голосу чувствовалось: он ждет, что я приглашу его... Поговорили всего несколько минут... Вернулась домой в пятом часу. (Кажется, я отсутствовала чуть больше часа.) Спрятала сверток с бумагой за стойкой для зонтиков в прихожей и передала пакет с покупками домработнице... Больной, похоже, по-прежнему спал, но не храпел...

...Меня встревожило, что он спросил о моем дневнике. До сих пор делал вид, что не знает о его существовании, почему же теперь вдруг заговорил о нем? Из-за сумбура в мыслях забыл, что ему положено не знать? Или его слова означали: «Мне уже нет нужды притворяться»? Но когда я, растерявшись от неожиданности, ответила, что дневник не веду, он сказал: «Ну, конечно...» – и так странно улыбнулся, что мне послышалось: «Кончай эту комедию!» ...В любом случае он явно хотел узнать, продолжаю ли я вести дневник после его инсульта, а если так, наверняка будет настаивать, чтобы я дала ему почитать. В нынешнем своем состоянии сам читать он не может, поэтому, очевидно, и обратился ко мне, втайне надеясь, что я позволю... Я должна быть готова к тому, что он попросит об этом прямо. Вполне можно показать ему дневник с января по шестнадцатое апреля. Но ни в коем случае то, что написано после семнадцатого. Скажу так: «Ты все время украдкой заглядывал в мой дневник, поэтому скрывать мне нет смысла, но и показывать нечего. Если все же хочешь прочесть, пожалуйста, но сам увидишь, дневник заканчивается шестнадцатым апреля. С тех пор как ты слег, я была слишком занята уходом за тобой, мне было не до дневника, да и писать теперь не о чем». Надо успокоить его, показав пустые страницы с семнадцатого апреля. Я купила бумагу, чтобы разделить дневник на две части, до шестнадцатого и после, и переплести по-новому...

…Из-за того что ходила на рынок, не поспала днем, поэтому, вернувшись к пяти, почти полтора часа провела наверху. Спустившись в половине седьмого, прихватила с собой дневник и положила в ящик комода в гостиной. Тосико ушла после ужина в восемь. В десять отправила Коикэ на второй этаж В одиннадцать шаги в саду.

25 апреля

...В полночь, проводив его, заперла дверь кухни. Затем около часа сидела возле больного, прислушиваясь к храпу. Убедившись, что он крепко уснул, вошла в гостиную и занялась переплетом дневника. Разделила надвое, часть с записями до шестнадцатого апреля положила в ящик комода, часть после семнадцатого отнесла на второй этаж и спрятала в книжном шкафу. На это ушло около часа. В третьем часу вернулась к больному. Спит беспробудно...

В час дня – доктор Кодама. Особых изменений нет. В последнее время давление колеблется между 180 и 190. Кодама покачал головой: «Надо бы еще немного снизить». В дневные часы, как и прежде, не может спать полноценным сном...

...В одиннадцать шаги в саду....

28 апреля

...В одиннадцать шаги в саду...

29 апреля

...В одиннадцать шаги в саду...

30 апреля

...В час дня пришел доктор Кодама... Сказал, что хорошо бы на следующей неделе больного осмотрел профессор Сома...

...В одиннадцать, в саду...

1 мая

...Второе воскресенье после удара. Тосико явилась, как и неделю назад, в третьем часу. Я так и предчувствовала. Удостоверившись, что отец спит, она шепнула: «Отдохни, сходи на рынок». – «Даже и не знаю...» – заколебалась я. «За папу не волнуйся, он же спит... Прогуляйся. Сегодня в Сэкидэн днем нагрели воду, можешь зайти и принять ванну», – сказала она. Я догадалась, что за этим что-то кроется, и сказала: «Ну ладно, отлучусь на пару часов». Около трех взяла сумку и пошла. Направилась прямиком в Сэкидэн. Мадам не было дома, во флигеле был один Кимура. Ему перед этим позвонила Тосико и сказала: «Мадам Окада уехала в Вакаяму, ее не будет до поздней ночи, а я сейчас должна идти к больному отцу. Не будете ли вы так добры присмотреть пару часов за домом? Вечером я вернусь». Вода в ванной оказалась холодной, но зато был Кимура. Впервые за последние полмесяца могли поговорить не торопясь, но оба были во взвинченном состоянии и спокойного общения не получилось... Оставив его, ушла в пять. Времени уже было в обрез – я беспокоилась, как бы не проснулся муж, – в спешке купила снеди на ближайшем рынке и вернулась домой. «Как быстро ты обернулась!» – сказала Тосико. «Что папа?» – спросила я. «Сегодня на редкость хорошо спит. Уже больше трех часов», – сказала она. Действительно, я услышала мощнейший храп. «С разрешения вашей дочери я сходила в баню», – сказала Коикэ. Ее раскрасневшееся лицо сияло чистотой. «Ах, вот как, Коикэ ходила в баню? – меня почему-то это задело. – Не козни ли это Тосико?» – заподозрила я... Вообще-то, с тех пор как муж слег, у нас в доме всего пару раз согревали ванну. И я, и Коикэ, и Бая приблизительно раз в три дня по очереди ходим мыться в общественную баню, а сегодня как раз черед Коикэ, и ничего странного в том, что она уходила, нет. Но может быть, Тосико приняла это в расчет и выпроводила меня, чтобы остаться наедине с отцом? Я опрометчиво не предусмотрела такой возможности. Разумеется, могла бы раскусить ее замысел, зная, как долго Коикэ парится в бане, но когда услышала: «В Сэкидэн нагрели воду...», у меня заколотилось сердце и я потеряла свою обычную бдительность. «Попалась!» – подумала я и, оставив больного на попечение Тосико и медсестры, поднялась на второй этаж, чтобы, как обычно, «вздремнуть после обеда».

Там я немедля достала спрятанный в книжном шкафу дневник и тщательно его осмотрела. Жаль, что не заклеила его липкой лентой, увы, я оказалась недостаточно осмотрительной – как теперь узнаешь, не читали ли дневник без моего ведома?.. Да нет же, мои страхи совершенно безосновательны! – уверяла я себя. Я слишком мнительна. Откуда им знать, что я разделила дневник на две части и вторую часть спрятала в книжном шкафу на втором этаже? Это соображение меня успокоило, и я выкинула из головы... Но когда Тосико в восемь ушла, меня вновь охватило беспокойство. Я пошла в кухню и расспросила домработницу. Поднимался ли кто-нибудь в кабинет после того, как я ушла? Неожиданно Бая сказала: «Да, ваша дочь». По ее словам, минут через пятнадцать после моего ухода Коикэ отправилась в баню, а Тосико вскоре поднялась на второй этаж и через пару минут спустилась, вернувшись к больному. «Кажется, они о чем-то говорили с хозяином», – сказала Бая. «Но ведь он все это время спал?» – спросила я. «Храп внезапно прекратился, – сказала она и добавила: – Поговорив с хозяином, ваша дочь вновь поднялась на второй этаж и вскоре спустилась. Затем из бани пришла Коикэ». – «Но ведь когда я вернулась, больной крепко спал», – сказала я. «Пока вас не было, он не спал, а незадолго до вашего прихода вновь уснул», – сказала она...

Ее рассказ вполне подтвердил мои страхи, я поняла, что подозрения были не напрасны, но все это как-то не укладывалось у меня в голове... Если попытаться восстановить действия Тосико, вот что получается. В три часа под благовидным предлогом она выпроваживает меня из дома. Отсылает Коикэ в баню. Затем – то ли больной, проснувшись, обратился к ней, то ли она из него вытянула, это неясно – в любом случае Тосико узнает, что мой дневник лежит в комоде в гостиной, находит его и приносит отцу. Дневник заканчивается шестнадцатым апреля, но он говорит, что страницы с последующими записями наверняка где-то спрятаны, и, поскольку его интересуют именно они, велит ей поискать. Она перерывает книжный шкаф в кабинете и находит. Приносит и дает отцу прочесть. Либо зачитывает вслух. Затем поднимается на второй этаж и кладет дневник на место. Возвращается Коикэ. Больной вновь притворяется безмятежно спящим. В шестом часу возвращаюсь я... В общем, получается именно так, хотя трудно вообразить, чтобы за два-три часа моего отсутствия все прошло столь гладко, тютелька в тютельку. Тут я вспомнила, что в прошлое воскресенье (двадцать четвертого апреля) по совету Тосико я тоже выходила днем из дома. Не тогда ли Тосико приступила к поискам? Больной уже в субботу утром, двадцать третьего, оставшись со мной наедине, пробормотал: «Дне-ник, дне-ник!», недвусмысленно выразив желание прочесть мои записи. Легко предположить, что двадцать четвертого, когда я днем ушла, он сказал то же самое в присутствии Тосико и Коикэ (возможно, Коикэ и в тот день ушла в баню, Бая точно не помнит). А поскольку я ему отказала, он обратился к Тосико... Это самое вероятное. Не помню, чтобы я когда-либо говорила Тосико, что веду дневник. Но, возможно, она узнала через Кимуру или сама как-то пронюхала, и потому, когда больной заговорил о дневнике, сразу поняла, о чем речь. «Комод», – больной показывает в сторону гостиной. Тосико идет в гостиную и обыскивает ящики комода. Но дневника не обнаруживает. «Тогда наверняка в кабинете», – говорит Тосико и поднимается на второй этаж. Все это нетрудно вообразить... Как бы там ни было, в прошлое воскресенье ей стало известно, что дневник имеет продолжение. А в это воскресенье она выяснила, что дневник разделен на две части, одна часть спрятана в кабинете, а другая – внизу... В этом нет ничего невозможного...

Если все было так, как я предполагаю, надо решить, что теперь делать с моим дневником. Было бы глупо прервать его из-за одной досадной оплошности. Нужно постараться сделать все, чтобы дневник не читали без моего ведома. Отныне прекращаю делать записи в дневные часы. Буду писать по ночам, дождавшись, когда больной и Коикэ уснут, и прятать в новом месте...

9 июня

Долго ленилась взяться за дневник. В первый день прошлого месяца, а именно накануне того дня, когда с мужем случился второй удар и он скончался, я прервала записи и на протяжении тридцати восьми дней к ним не возвращалась. Разумеется, из-за внезапной кончины мужа на меня обрушилось множество домашних хлопот, и я была слишком занята, но главное, с его смертью пропал интерес или, лучше сказать, смысл продолжать дневник. Никакого «смысла» и сейчас нет. Так что, возможно, на этом все закончится. Во всяком случае, я еще не решила, стоит ли продолжать. Но не хочется на полуслове обрывать дневник, который я вела с начала года на протяжении ста одиннадцати дней; мне кажется, правильно будет подвести итог всему, что произошло. Дело даже не в том, что надо все же как-то завершить дневник, а в том, что это даст возможность еще раз вспомнить о перипетиях противоборства, из которого состояла наша с мужем интимная жизнь. Если внимательно перечитать мои записи, сопоставляя их с дневником, оставшимся после покойного, главным образом с записями, сделанными в этом году, становится ясно, как развивалась борьба между нами, но сверх того есть еще многое, о чем я остерегалась писать при жизни мужа и что хотела бы добавить – в качестве своего рода постскриптума.

Как я сказала, смерть мужа наступила внезапно. По причинам, на которых остановлюсь поподробнее, точного времени я не знаю, но думаю, это случилось около трех часов ночи второго мая. Медсестра Коикэ спала на втором этаже, Тосико ушла в Сэкидэн, возле больного дежурила я одна. Около двух часов, увидев, что больной, как обычно, мирно похрапывает, я тихо выскользнула из комнаты и пошла в гостиную, чтобы записать события с вечера тридцатого апреля по первое мая. В предшествующие дни, то есть с начала болезни мужа по тридцатое апреля, я, ссылаясь на желание вздремнуть, скрывалась днем в кабинете и тайком записывала события второй половины предшествующего дня и первой половины наступившего, но когда мне стало известно, что в воскресенье первого мая Тосико без спросу прочла моему мужу вторую часть моего дневника, которую я хотела сохранить в секрете, я прекратила делать записи днем, решив писать по ночам и прятать дневник в более надежном месте. (Я никак не могла придумать подходящий тайник, поэтому временно оставила дневник на прежнем месте. Но в ту ночь, дождавшись ухода Тосико и домработницы, незадолго до того, как Коикэ пошла спать, я поднялась в кабинет, сунула дневник за пазуху и спустилась вниз. Вскоре Коикэ ушла наверх спать. Я все еще мучилась, не зная, куда спрятать дневник. У меня была ночь на раздумья, в крайнем случае можно было вынуть планку в потолке стенного шкафа в гостиной и спрятать там.) Итак, в третьем часу ночи, перейдя в гостиную, я достала из-за пазухи дневник и начала записывать то, что произошло накануне, как вдруг в какой-то момент осознала, что не слышу храпа, все это время доносившегося до моего слуха. Гостиную и спальню, в которой лежал больной, разделяет всего лишь тонкая перегородка, но я была так увлечена дневником, что не сразу обратила внимание на то, что храп прервался. Это произошло, когда я написала: «Отныне прекращаю делать записи в дневные часы. Буду писать по ночам, дождавшись, когда больной и Коикэ уснут, и прятать в новом месте...» Я отложила кисть и некоторое время прислушивалась. Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Стояла мертвая тишина, поэтому, прервавшись, я оставила дневник на столе и пошла взглянуть на больного. Он лежал неподвижно, вытянувшись на спине, лицом к потолку, и, казалось, спит. (С того дня, как я сняла с него очки, он их ни разу не надевал. Спал он обычно лежа на спине, пугая меня своим «голым лицом».) Говорю «казалось, спит», потому что на лампу был наброшен платок и я не сразу смогла рассмотреть его лицо, остававшееся в тени. Я присела, поглядывая на больного, скрытого в полутьме, но он показался мне подозрительно тихим, поэтому я решилась снять платок с лампы и осветить его лицо. Глаза были приоткрыты, скошенный взгляд неподвижно устремлен куда-то к потолку. «Умер», – подумала я, приблизилась и коснулась его руки. Рука была холодной. Часы у изголовья показывали три часа семь минут. Так что уверенно можно сказать лишь одно – умер он в ночь на второе мая, где-то между двумя и тремя часами семью минутами. Отошел во сне, без мучений. Затаив дыхание, я некоторое время всматривалась в его «голое лицо», как трусливый человек, заглядывающий, сдерживая ужас, в бездну, и вдруг отчетливо вспомнила первую ночь нашего свадебного путешествия... И поспешно накинула платок на лампу.

На следующий день профессор Сома и доктор Кодама дружно заявили мне, что случившийся так скоро второй инсульт стал для них полной неожиданностью. Раньше, еще лет десять назад, в большинстве случаев после первого инсульта второй следовал через несколько лет, в лучшем случае лет через семь-восемь, и тогда уже ничто не могло помочь, но в последние годы, благодаря прогрессу медицины, это перестало быть неизбежным. Есть больные, которые отделываются одним инсультом, есть такие, кто пережил два инсульта и вновь встал на ноги, не редкость ныне и счастливчики, живущие полноценной жизнью после трех и даже четырех инсультов. Ваш муж, говорили они, не в пример большинству работников умственного труда, мало заботился о своем здоровье и часто пренебрегал советами врачей, поэтому нельзя было исключить, что инсульт повторится, однако никто не предполагал, что это произойдет так скоро, ведь ему еще нет и шестидесяти, и пусть медленно, но здоровье начало восстанавливаться, так что можно было надеяться, что он сможет вести активную жизнь еще несколько лет, а при благоприятных обстоятельствах и больше десяти лет, но, несмотря на это, мы имеем такой прискорбный результат... Разумеется, я не знаю, насколько профессор Сома и Кодама были искренни. Никакой, даже самый опытный врач не может наверняка предсказать, сколько человеку осталось жить, поэтому, даже если оба говорили то, что думали, я, честно говоря, не вижу в случившемся ничего удивительного и неожиданного – я была к этому готова, все произошло так, как я предвидела. Предвиденья не всегда сбываются, чаще происходит совсем наоборот, но в данном случае я угадала. Думаю, Тосико тоже.

Теперь я бы хотела перечитать наши дневники и, сопоставляя их, со всей откровенностью проследить ход событий, приведший нас к вечной разлуке. Вообще-то муж начал вести дневник много лет назад, еще до нашей свадьбы, и возможно, стоило бы покопаться в его старых записях, чтобы понять суть наших отношений. Но на такой титанический труд я не способна. Знаю, что десятки тетрадок с его дневниковыми записями свалены пыльной грудой в кабинете на верхней полке, до которой не достать без лестницы, но я не нахожу в себе сил хотя бы перелистать эту необъятную летопись. Муж сам написал, что вплоть до нынешнего года он избегал в своем дневнике касаться нашей интимной жизни. Лишь с января он начал откровенно писать «об этом», исключительно «об этом», и одновременно я в пику ему завела свой дневник. Если сопоставить наши с ним записи за последние месяцы, восполняя их оставшимся между строк, получится ясная картина того, как мы любили, искушали друг друга, обманывали, заманивали в ловушки, что в конечном итоге для одного из нас закончилось смертью, поэтому, думаю, залезать в старые дневники нет необходимости. Первого января муж написал, что я «по натуре женщина скрытная, коварная» и мне свойственно «прикидываться, что знать ничего не знаю, таить, что у меня на уме». Не буду отрицать, это сущая правда. Вообще говоря, по сравнению со мной в нем больше искренности, поэтому и в его дневнике, должна признать, меньше лжи, но кое-какая все же есть. Например, он пишет: «жена наверняка знает, где в моем кабинете, в каком ящике спрятан дневник», но для нее «читать исподтишка дневник мужа было бы верхом неприличия», и дальше: «однако у меня есть основания не исключать такую возможность», но «теперь я решил отбросить все страхи». А ниже сам же признается: «Подсознательно я допускал, даже надеялся, что она читает мой дневник». И, честно говоря, для меня давно уже не было тайной, что именно этого он от меня хочет. Ключ от ящика, намеренно брошенный утром четвертого января на пол перед книжным шкафом, на котором, помнится, стояла вазочка с нарциссом, свидетельствовал, как сильно он заинтересован в том, чтоб я читала его дневник. Между прочим, он мог бы и не прибегать к таким уловкам, я и без того уже давно заглядывала в его дневник. Четвертого января я написала: «...Ни за что не стану читать его дневник. Не хочу переходить границу, которую сама же для себя установила, и лезть в его мысли. Насколько я не люблю открывать свою душу, настолько же нет у меня охоты копаться в потемках чужой души», но, если честно, это вранье. Я не люблю открывать свою душу, да, но копаться в потемках чужой души обожаю. Я приохотилась почитывать дневник мужа сразу после нашей свадьбы. «Разумеется, я давно знала про его дневник, для меня не секрет, что он запирает его в ящике маленького стола и прячет ключ между книгами в шкафу или под ковром», но я лукавила, утверждая, будто «у меня никогда не возникало соблазна открыть дневник и заглянуть внутрь». Впрочем, прежде он почти не касался проблем нашей интимной супружеской жизни, ограничиваясь скучными подробностями о своих ученых занятиях, наводившими на меня тоску. Чаще всего я просто пролистывала страницы, получая лишь особое удовольствие от того, что читаю написанное мужем без его ведома, но начиная с записи от первого января этого года, когда он «решил отбросить все страхи», я, разумеется, сразу попалась на крючок. Уже второго января, днем, когда он вышел прогуляться, я обнаружила, что с этого года его записи приняли новый оборот. Но я скрывала от мужа, что тайком читаю его дневник, не только из склонности «прикидываться, что я знать ничего не знаю». Я понимала, он хочет, чтоб я читала его дневник и при этом делала вид, что не читаю.

Он взывает ко мне: «Икуко, возлюбленная моя, драгоценная жена!», клянется в страстной любви, и я думаю, так оно и было. У меня нет ни малейших причин сомневаться в его искренности. Но должна сказать, что и я поначалу была в него страстно влюблена. Правда, что «во время того давнего свадебного путешествия, я, увидела, как он снял очки, и в тот же миг меня всю затрясло», правда, что «мне достался самый неподходящий в сексуальном отношении партнер», правда и то, что при взгляде на него «меня вдруг начинало подташнивать», но все это не значит, что я его не любила. «Родившаяся в старинной киотоской семье, воспитанная в духе феодальных устоев», я «вышла замуж бездумно, по воле родителей, и до недавнего времени жила с убеждением, что так оно и должно быть между супругами», поэтому у меня не было другого выбора, как любить его, мил он мне или не мил. Верно и то, что я «все еще чту ветхие, отжившие добродетели и, можно сказать, даже кичусь ими». Каждый раз, когда во мне поднималась тошнота, я испытывала угрызения совести, вину перед мужем и перед моими покойными родителями, и чем более он был мне гадок, тем упорнее, подавляя себя, я старалась его любить, и это мне удавалось. С моей врожденной похотливостью, горячим темпераментом, я бы не могла жить иначе. Меня огорчало в муже лишь то, что он не умел полностью удовлетворять мои бурные желания, но и тут я не столько упрекала его за телесную немочь, сколько стыдилась своего чрезмерного сластолюбия. Оскудение его мужеских сил, конечно, меня печалило, но я нисколько не охладела к нему из-за этого и, напротив, старалась любить еще сильнее. Не знаю, о чем он думал, когда в начале этого года решил открыть мне глаза. Не вполне понятно, что его побудило «заносить в дневник то, о чем прежде не решался упоминать». Он говорит: «Пишу, отчаявшись поговорить с ней напрямую о нашей интимной жизни», но потому ли в конце концов обратился он к дневнику, что ему так досаждала моя «скрытность», моя «лицемерная скромность», моя «пресловутая „женственность“, моя «напускная утонченность», и он вознамерился их во что бы то ни стало сокрушить? Уверена, была какая-то другая важная причина, но, как ни странно, дневник о ней умалчивает. Впрочем, возможно, он и сам не отдавал себе ясного отчета в своих душевных побуждениях. Как бы там ни было, он первый просветил меня в том, что я наделена «аппаратом», которому позавидует любая женщина». От него я узнала, что если бы меня «продали в публичный дом, вроде тех, которыми в старину славился квартал Симабара», я бы «наверняка стала знаменитостью», меня бы «осаждали толпы завсегдатаев». Почему же, несмотря на сомнения, что «не надо бы сообщать ей об этом. Для меня лично невыгодно, чтобы она узнала», он все же пошел против своей выгоды? Он говорит: «Одна мысль об этом ее достоинстве возбуждает во мне ревность», его беспокоит: «Если бы другой мужчина пронюхал о нем... к чему бы это привело? », и при этом не только не скрывает своего беспокойства, но открыто пишет о нем в дневнике, – вот почему я пришла к выводу, что он ждет от меня поступков, способных возбудить в нем ревность. Правильность моей догадки подтверждают его собственные слова: «Может быть, втайне я наслаждаюсь ревностью?», «Ревность всегда действовала на меня возбуждающе», «В каком-то смысле ревность мне необходима и доставляет живейшее удовольствие» (13 января), но я стала смутно догадываться об этом уже по записи от первого января...

10 июня

…Восьмого января я написала: «Я яростно ненавижу мужа и столь же яростно люблю. В интимной жизни у нас разлад…» И далее: «Но для меня это еще не причина, чтобы полюбить другого. Не в моем характере изменять привитым мне старомодным принципам супружеской верности. Меня несколько смущают его ласки, но я не могу не видеть, как страстно он меня любит, и чувствую себя обязанной хоть как-то его отблагодарить». Если я и поддалась искушению, вопреки вбитым в меня строжайшим правилам конфуцианской морали, порочить мужа в моем дневнике, то только потому, что на протяжении двадцати лет, скованная по рукам и ногам догмами старинной добродетели, я подавляла в себе чувство неудовлетворенности в отношении мужа, но главное, я начала догадываться, что, возбуждая в муже ревность, в конечном итоге доставляю ему удовольствие, а в этом и есть назначение «верной жены». Впрочем, я не ограничилась констатацией того, что «яростно ненавижу» мужа и что «в интимной жизни у нас разлад», я тотчас поспешила не слишком убедительно заявить, что «для меня это еще не причина, чтобы полюбить другого» и «не в моем характере изменять, принципам супружеской верности». Возможно, уже в то время я, еще не сознавая это, в глубине души любила Кимуру. Все, что я себе позволяла, это, внутренне трепеща, против воли, обронить слово, возбуждающее в муже ревность, и тем самым исполнить свой супружеский долг.

Однако, прочитав тринадцатого января в его дневнике такие фразы: «Возбужденный ревностью к Кимуре, в кои-то веки сподобился удовлетворить жену», «Хочу убедить ее набраться смелости и пойти на это, чтобы возбуждать меня – ради своего же блага», и такие: «Я готов сходить с ума от ревности», «Она может допускать сколь угодно рискованные ситуации. Чем рискованнее, тем лучше», «Пусть даже при случае жена заставит меня усомниться, не перешла ли она рамки дозволенного. Именно этого я от нее жду», я взглянула на Кимуру под новым углом зрения. «Может, и вправду ее цель – уберечь молодых от необдуманных поступков, но трудно не заметить, что она неравнодушна к Кимуре» – так он написал седьмого января, и в этом месте я испытала чувство «гадливости», я была возмущена – сколько бы муж меня ни провоцировал, разве я сойду с праведного пути? Но когда дошло до его слов «сколь угодно рискованных», в моей душе произошел внезапный переворот. Потому ли, что прежде, чем я сама осознала, муж увидел во мне признаки влюбленности в Кимуру и стал меня провоцировать, или же из-за того, что он меня провоцировал, возникло то, чего прежде не было и в помине, – причины я точно не знаю. Но и после того, как я отчетливо осознала, что меня влечет к Кимуре, какое-то время я еще обманывала себя, что делаю это «против воли», «стараюсь» ради мужа... Вот, я написала «влечет», но в то время я нашептывала себе, что пытаюсь слегка увлечься другим мужчиной исключительно для того, чтобы угодить мужу. Если говорить о моем душевном состоянии, когда я впервые, двадцать восьмого января, упала в обморок, то я не знаю, склонялась ли я к Кимуре в угоду мужу или уже положила на него глаз, с того самого вечера я уже не могла провести границу и лишь пыталась заглушить терзавшие меня чувства. С вечера двадцать девятого до утра тридцатого я непрерывно спала. В эти два дня, о которых муж пишет: «Учитывая ее нрав, позволительно было усомниться, действительно она спит или притворяется», вовсе я не «притворялась», но при этом не могу утверждать, что была полностью без сознания. Свое состояние полусна-полубодрствования я тогда же более-менее точно описала в дневнике, но надо немного добавить по поводу: «с ее губ сорвалось, точно в бреду: Кимура!..» Что касается того, «было ли это и вправду сказано во сне, или же она под предлогом, что якобы спит, проговорилась нарочно», могу сказать, что правда где-то посередине. Я «видела во сне, что ублажаю Кимуру», и краем затуманенного сознания слышала, как с губ сорвалось, точно в сонном бреду: «Кимура!». Шепча его имя, я в то же время думала: «Ах, какой стыд!» И хотя, с одной стороны, мне было стыдно, что муж меня слышит, не стану отрицать, было чувство, что это к лучшему. И вот наступила следующая ночь, тридцатого января. «Вновь этой ночью с ее губ сорвалось: Кимура. Тот же сон, то же видение, внушенное сходством обстоятельств?» – спрашивает он, но на этот раз все было иначе. Я преднамеренно притворилась спящей и прошептала так, будто говорю сквозь сон. Нельзя сказать, что то был ясный замысел или план, но, возможно, пребывая в полудреме, я убедила себя, что сплю, для того чтобы усыпить свою совесть. «Или просто она надо мной издевается?» – спрашивает муж, и в каком-то смысле он прав. В моем шепоте таились два желания: «Ах, если бы я делала это с Кимурой» и «Ах, если бы муж свел меня с ним», и я надеялась, что он меня поймет.

Четырнадцатого февраля Кимура рассказал мужу о существовании фотоаппарата «Полароид». «Почему он решил, что его рассказ о чудо-фотоаппарате настолько меня заинтересует? Вот это странно», – пишет он, но и мне самой это кажется странным. Я и предположить не могла, что муж одержим идеей снимать меня обнаженной. Но даже если б знала, ни за что б не проговорилась Кимуре. В тот период я чуть ли не каждый вечер напивалась настолько, что ему приходилось тащить меня, сжимая в объятиях, но мы еще ни разу не говорили по душам, и уж никак не могла я посвящать его в наши альковные тайны. Мои отношения с Кимурой сводились к тому, что он относил меня пьяную из ванной в постель в присутствии мужа, и перемолвиться словом было просто невозможно. Скорее, я склонна подозревать Тосико. Если кто-то и намекнул Кимуре, то это могла быть только Тосико. Девятого февраля она высказала желание поселиться отдельно в Сэкидэн под предлогом, что ей якобы необходима спокойная обстановка для занятий, но нетрудно догадаться, что она таким образом выражала недовольство тем, что у родителей в спальне до глубокой ночи горит яркий свет, сияет флюоресцентная лампа. А сама небось каждую ночь подглядывала за происходящим в спальне – она могла подкрасться бесшумно благодаря гудению раскалившейся печи. Вдоволь, наверное, налюбовалась, видя, как муж раздевает меня и заставляет принимать всяческие позы, доводя себя до исступления. И логично предположить, что она рассказала обо всем Кимуре. Что это не праздные домыслы, выяснилось в последующие дни, но я начала догадываться об этом еще четырнадцатого февраля, заглянув в дневник мужа. О том, как муж изгаляется надо мной, раздевая догола, Тосико узнала раньше меня и донесла Кимуре.

И все же зачем Кимура рассказал мужу о «чудо-фотоаппарате» и навел на мысль снимать меня обнаженной? Я все забываю спросить его, но, насколько могу судить, Кимура рассчитывал таким образом завоевать расположение мужа. Для того, в частности, чтобы заполучить от него мои непристойные снимки. Думаю, в этом была главная цель. Кимура заранее предугадал – может, не во всех деталях, – что «Полароид» вскоре перестанет удовлетворять моего мужа и он перейдет на цейсовский «Икон», а проявку пленки поручит ему.

Девятнадцатого февраля я написала: «Не могу понять, что творится в душе у Тосико», но в действительности кое-что мне было понятно. Как сказано выше, я была почти уверена, что она разболтала Кимуре о том, что происходит в нашей супружеской спальне. Также для меня не было секретом, что втайне она любит Кимуру и «смотрит на меня как на свою соперницу, как на своего врага». Она беспокоилась о моем здоровье, считая, что «я из-за своей субтильности не способна к бурной половой жизни», а «отец… навязывает мне свои желания», и потому ненавидела отца, но когда заметила, что отец из странной прихоти сближает меня и Кимуру, а мы с Кимурой этому никак не противимся, ее ненависть перекинулась на меня. Я заметила это довольно рано. Зная, что, «будучи на двадцать лет меня моложе, она уступает мне и лицом и фигурой», и видя, что любовь Кимуры досталась мне, Тосико, с присущим ей коварством, замыслила, как я догадалась, сделаться между нами посредницей, чтобы окольным путем добиться своей цели. И все же я до сих пор не вполне понимаю, насколько сообща они действовали. Например, когда она сняла жилье в Сэкидэн, у меня с самого начала зародилось подозрение, что это не только из-за того, что ее раздражает свет флюоресцентной лампы, но и потому, что так она будет жить ближе к Кимуре, однако была ли это идея Кимуры или Тосико все устроила самостоятельно? Кимура утверждает, что Тосико сама все затеяла, а он только «шел на поводу», но как обстояло на самом деле? Тут я и по сей день не доверяю Кимуре.

Как Тосико ревновала ко мне, так же и я втайне пылала ревностью к Тосико. Но я старалась не показывать виду и в дневнике решила об этом не писать. Сыграла роль моя врожденная скрытность, но еще в большей степени уверенность в моем превосходстве над дочерью и нежелание поступаться самолюбием. Но главное, я боялась, как бы муж не узнал, что у меня есть причина ревновать к Тосико – подозрение, что Кимура в нее влюблен. Муж и сам порой испытывал некоторые сомнения. Он пишет: «На его месте я бы наверняка предпочел мать, несмотря на возраст», и тут же добавляет: «Но за Кимуру утверждать не берусь», «не хочет ли он вначале завоевать расположение матери, чтобы через нее повлиять на Тосико?» Пуще всего я страшилась дать мужу повод для подобных сомнений. Я хотела заставить его думать, что Кимура любит меня одну и готов ради меня на любые жертвы. Иначе ревность мужа к Кимуре не распалилась бы в нем до такой изумительной ярости.

11 июня

...Муж пишет двадцать седьмого февраля: «Однако все как я и предполагал. Жена ведет дневник», и «уже несколько дней как смутно догадывался», но в действительности, думаю, он давным-давно знал о дневнике и читал его. И когда я писала: «Но я не допущу оплошности, чтобы муж об этом пронюхал», «У меня нет желания раскрывать душу перед кем бы то ни было, и я стала вести дневник с единственной целью беседовать с самой собой» и т.д., это была откровенная ложь. Я хотела, чтобы муж тайком читал мой дневник. Насчет желания «беседовать с самой собой» – истинная правда, но вместе с тем я писала и для того, чтобы читал муж. Зачем же я в таком случае пользовалась скрадывающей шелест бумагой «гампи», запечатывала дневник липкой лентой? Исключительно из врожденной мании секретничать, пусть и никчемной. Другого объяснения нет. Муж посмеивался над моей скрытностью, но сам был ничуть не лучше. Мы оба знали, что украдкой читаем дневники друг у друга, но нас объединяло пристрастие возводить преграды, множить препятствия, запутывать след, так чтобы другой никогда не был уверен, что достиг цели. Пользуясь липкой лентой, идя на всевозможные ухищрения, я потакала не только своим, но и его наклонностям.

Десятого апреля я впервые упомянула о том, что со здоровьем у мужа не все в порядке: «Проговаривается ли муж в дневнике о своем вызывающем беспокойство состоянии?.. Поскольку я не читаю его дневника, мне это неведомо, но вот уже с месяц или два я начала замечать перемены к худшему». Муж стал жаловаться на здоровье начиная с записи от десятого марта, но, кажется, я обнаружила это раньше него. Однако по многим причинам вначале делала вид, что ничего не замечаю. Я не хотела понапрасну нервировать его, но еще больше боялась, что, встревожившись, он станет воздерживаться от интимных сношений. Не то чтоб я не беспокоилась о его здоровье, но утоление ненасытного плотского желания было для меня более насущной задачей. Я была озабочена тем, чтобы заглушить в нем страх смерти и распалять ревность, используя «возбуждающее средство под названием „Кимура“...» Но в апреле мои чувства стали постепенно меняться. В середине марта я писала в дневнике, что все еще не переступаю «последней черты», стараясь внушить мужу, что сохраняю супружескую верность, но если честно, последняя стена между мной и Кимурой, сблизившихся «на расстояние тоньше волоса», рухнула двадцать пятого марта. В записи следующего дня, двадцать шестого, я привела наш с Кимурой разговор, но это была фальшивка, чтобы обмануть мужа. Думаю, я приняла окончательное решение в начале апреля, четвертого, пятого, шестого, где-то в этих числах. Искушаемая мужем, шаг за шагом я опускалась в пучину разврата, но до сих пор еще обманывала себя, оправдывала свою безнравственность тем, что смиренно, мучительно подчиняюсь желанию мужа, а значит, даже исходя из старинных представлений о добродетели, поступаю, как образцовая жена, однако с этого момента я полностью сбросила лживую маску. Я твердо признала, что люблю Кимуру, а не мужа. В моих словах от десятого апреля: «Не у него одного серьезные проблемы со здоровьем, я и сама чувствую себя неважно», содержался скрытый умысел, в действительности никакой болезни у меня не было. Правда, что, «когда Тосико было около десяти лет, у меня пару раз случалось кровохарканье» и что «врач констатировал вторую степень туберкулеза легких», но я «пренебрегла советами врача и ни в чем себя не ограничивала», правда и то, что, к счастью, «вопреки опасениям я вылечилась как-то сама собой» и впоследствии болезнь не возобновлялась. Поэтому все, что я писала на этот счет: «В феврале, точно так же, как тогда, вместе с харкотиной вышла алая кровавая пена», и «к вечеру наваливается усталость», и мучат «острые боли в груди», и «дальше будет только хуже», и вообще «с этим нельзя шутить», – все это чистейшей воды выдумка, и написано только затем, чтобы быстрее завлечь мужа в долину смерти. Моя цель была – внушить мужу: я рискую своей жизнью, рискуй и ты. С этой целью я продолжала вести дневник, но не ограничилась описанием симптомов, несколько раз разыграв кровохарканье. Я всеми способами возбуждала его, не давала передохнуть, неуклонно повышая его кровяное давление. (И после первого инсульта я не ослабила хватку и прибегала к мелким хитростям, чтобы вызывать в нем ревность.) Кимура давно уже предрекал, что муж недолго протянет, и я, как, впрочем, и Тосико, больше полагалась на проницательную интуицию Кимуры, чем на безответственные суждения врачей.

И, однако, при всем моем неистребимом сладострастии, как я дошла до того, что стала замышлять смерть мужа? Когда, при каких обстоятельствах зародилась во мне эта мысль? Может быть, даже самое чистое сердце в конце концов сдалось бы, испытывая упорное, неуклонное давление такой извращенной, дегенеративной, порочной души, какая была у моего покойного мужа? Или же моя старомодная женская добродетель была всего лишь чем-то наносным, привнесенным средой и семейным воспитанием, а в душе я всегда носила страшные помыслы? Надо хорошенько все это обдумать. Но как бы там ни было, в конечном итоге я преданно служила мужу. Мне даже кажется, я могу утверждать, что муж прожил счастливую жизнь, в согласии со своими желаниями.

Что касается Тосико и Кимуры, все еще остается много вопросов. Тосико сказала, что, воспользовавшись услугами своей «продвинутой» подруги, подыскала гостиницу в Осаке для наших свиданий, «поскольку господин Кимура спросил, нет ли где подходящего места», но вся ли это правда? Не встречалась ли Тосико там с кем-то, не продолжает ли встречаться сейчас?

По плану Кимуры, выдержав положенный срок, он формально женится на Тосико и мы будем жить здесь втроем. Тосико согласна принести себя в жертву, ради соблюдения приличий, так он говорит, но...

Junichiro Tanizaki,

1956

На обложке:

фрагмент гравюры Исода Корюсай «Двенадцать шагов на пути чувственности», 1775-1777

1

Дневник мужа написан азбукой катакана – иероглифическим письмом

2

Дневник жены написан азбукой хирагана – слоговой азбукой.

6

«Гампи» – сорт бумаги из волокон коры викстремии.

7

«Красное и черное» – экранизация одноименного романа Стендаля с участием Ж Филипа и Д. Дарье, режиссер К.Отан-Лара, 1954 г.

Content

Ключ

Танидзаки Дзюнъитиро Ключ

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

Дневник Мужа

Дневник Жены

1