Филип Киндред Дик

Плата за копирование

* * *

Сверкающий мощный «бьюик» модели пятьдесят седьмого года бесшумно скользил по щебню. По сторонам дороги до самого горизонта простиралось безжизненное мрачное пепелище. Из обожженных завалов то тут, то там торчали остовы зданий, ржавые стальные конструкции, оплавленные ядерным жаром камни. Солнечный свет и тепло едва пробивались сквозь толщу пыли, поднятой взрывами десятки лет назад. Изъеденная коррозией, истерзанная ветрами, опаленная планета стала величайшим в истории памятником человеческой глупости.

— Чертова пустыня! — раздраженно произнес Аллен Ферессон, слегка поворачивая усиленный гидравликой руль. — Насмотришься, и от тоски хоть волком вой!

— Не нравится — отвернись, — невозмутимо отозвалась сидящая рядом Шарлота.

Ферессон окинул девушку хмурым взглядом и вновь уставился на дорогу.

Из радиоприемника, настроенного на волну Детройтского поселения, ненавязчиво лились аккорды фортепьянного квинтета Брамса. Знакомая музыка успокоила Ферессона. Он закурил «Лаки Страйк» и откинулся на спинку мягкого кожаного сиденья. Его мысли постепенно вернулись в привычную колею.

Хотя проехали они всего с десяток миль, ветровое стекло сделалось непроницаемым от пыли. Не беда, ведь у Шарлоты в подвале хранятся зеленый пластиковый шланг для поливки огорода, цинковое ведерко и губка.

— И, как мне помнится, — добавил Ферессон вслух, — для друзей в твоем холодильнике всегда припрятана бутылочка-другая превосходного шотландского виски.

Убаюканная равномерным урчанием мотора и теплом, Шарлота вдруг встрепенулась.

— Шотландское виски? — рассеянно пробормотала она, потягиваясь. — Что ж, у меня, вроде, осталась бутылка «Лорда Калверта». — Она выпрямилась и небрежно откинула назад копну светлых волос. — Но, не обессудьте, виски — слегка «пудинг».

На заднем сиденье ожил их узколицый пассажир. Этого худого костлявого мужчину в грубых рабочих штанах и рубахе они подобрали минут пятнадцать назад на дороге.

— Как это — «пудинг»? — хрипло поинтересовался он.

— Так же, как и все остальное, — пояснила Шарлота и, избегая дальнейших расспросов, уставилась в запыленное окно.

Справа на фоне закопченного полуденного неба гнилыми зубами торчали пожелтевшие руины города. Изредка среди них можно было различить два-три вертикально стоящих телеграфных столба, случайно уцелевшую ванну или раковину, и кости, кости, кости… Гнетущее зрелище, и ни единой живой души на десятки миль вокруг. Вернее, почти не единой, потому что где-то там, в покрытых плесенью подвалах-склепах, сбились в беспорядочную кучу, спасаясь от холода, выжившие в войне псы, да иногда встречались лишенные оперения, с голой ярко-розовой, точно вывернутой наизнанку кожей, птицы и другая до неузнаваемости изувеченная радиацией мелкая живность.

— Смотрите! — вскрикнул Ферессон и притормозил.

Ленту дороги пересекал кролик-мутант. Спасаясь от колес, слепой уродец сиганул в сторону, наткнулся на исковерканную бетонную плиту и, оглушенный, отскочил. Он прополз еще несколько футов и в изнеможении замер. Как из-под земли, появилась тощая ободранная собака и загрызла горемыку.

— Ах! — вскрикнула Шарлота, поспешно отворачиваясь. — Скорей бы уж проехать. Здесь так неуютно.

Она поджала стройные ноги и включила автомобильный обогреватель на полную мощность. Ее миниатюрная фигура в розовом шерстяном свитере и вышитой юбке смотрелась чертовски привлекательно.

Ферессон похлопал по стальному ящику, лежащему на сиденье между ними.

Металл приятно холодил пальцы.

— То-то обрадуются жители твоего поселения, когда получат вот это, — самодовольно произнес он. — Ведь дела у вас, как я слышал, идут из рук вон плохо?

— И не говори, — махнула рукой Шарлота. — Жить стало совсем невмоготу.

— Не уверена, что даже это поможет, ведь он совсем беспомощен. — Она обиженно наморщила лобик. — Но, полагаю, попробовать все же стоит, терять, вроде, уже нечего.

— Мы приведем ваше поселение в божеский вид, — с готовностью заверил ее Ферессон. — Конечно, не сразу, со временем, — поспешно добавил он, бросив на девушку настороженный взгляд. — Вам следовало обратиться за помощью раньше.

— Мы думали, он просто обленился, и пытались расшевелить его сами. — В голубых глазах Шарлоты мелькнул страх. — Но, Аллен, вот уже больше недели он не печатает ничего путного. Часами сидит истукан-истуканом, и не поймешь, болен он или уже мертв.

— Он стар, — заметил Ферессон мягко. — Насколько мне известно, вашему Билтонгу не меньше полутора сотен лет.

— Но они же веками живут!

— Так то на Проксиме, — напомнил мужчина на заднем сиденье. Он облизнул пересохшие губы и, сцепив покрытые грязными трещинами кисти рук, напряженно подался вперед. — Не забывайте, на родной планете они работают сообща, здесь же вынуждены разделиться на отдельные особи. Да и гравитация на Земле для них ого-го, так что о каких веках тут можно говорить?

Шарлота кивнула, хотя смысл сказанного и не дошел до ее сознания.

— Вот, взгляните-ка… — Она достала из кармана свитера маленький яркий предмет размером с десятицентовик. — Последнее время он печатает только такое вот барахло!

Не забывая следить за дорогой, Ферессон взял из ее руки и осмотрел наручные часы. Ремешок в его пальцах тут же рассыпался, как сухой лист, циферблат выглядел вполне нормально, но стрелки не двигались.

— Они не ходят. — Раздраженно поджав губы, Шарлота забрала часы и открыла заднюю крышку. — Видите? Я, Бог знает сколько времени простояла в очереди, а получила пустышку!

Сияющий сталью механизм крошечных швейцарских часов представлял собой монолит без отдельных шестеренок, камней, или пружин — блестящее месиво.

— Что ты ему предложила? — спросил сидящий позади человек. — Оригинал?

— Где ж его взять? Конечно, копию, но очень хорошую. Эту копию он отпечатал лет тридцать пять назад для моей матери. Я чуть с ума не сошла, увидев вот это! — Шарлота засунула часы-пудинг обратно в карман. — Ведь ими невозможно пользоваться. Я… — не договорив, она выпрямилась. — О, глядите-ка, мы почти прибыли. Вон за той бензоколонкой начинается мое поселение.

На многоцветном указателе у края дороги значилось: «Бензин. Открыто круглосуточно».

Когда автомобиль поравнялся с бензоколонкой, Ферессон притормозил. Все трое настороженно огляделись, предчувствуя недоброе.

— Видите? — сдавленно прошептала Шарлота. — Что я вам говорила!

Изъеденное эрозией здание заправочной станции выглядело древним и ветхим, как античная реликвия. Стены просели и изогнулись, штукатурка местами осыпалась, поржавевшие насосы покорежились. Ярко-красная неоновая вывеска над входом зловеще шипела. Бензоколонка снова превращалась в пепел, в черный, разносимый ветром прах, из которого и была когда-то сделана.

От оседающей заправочной станции так и веяло могильным холодом.

Ферессон поежился.

Его поселение не рассыпалось… пока.

Пока питсбургский Билтонг вовремя заменял износившиеся копии новыми, печатая их с уцелевших в войне оригиналов. Но, очень может быть, и его поселение скоро пойдет прахом, и винить будет некого. Ведь Билтонги, как и любая раса, не всемогущи.

Считалось, что Билтонги родом из системы Центавра. Привлеченные взрывами водородных бомб, они появились на Земле в самом конце войны. В те дни уцелевшие люди влачили жалкое существование среди черных радиоактивных руин, из последних сил пытаясь спасти уцелевшие ценности разрушенной цивилизации.

Проанализировав обстановку, Билтонги разделились и принялись дублировать сохранившиеся предметы материальной культуры, которые им охотно приносили люди. Таков был их метод выживания. Поговаривали, что на родной планете они вот так же воспроизводили пригодную для жизни среду, ограждая уже созданное от враждебного мира защитной мембраной…

Включив бензонасос, тучный мужчина пытался наполнить бак потрепанного «форда» шестьдесят шестого года. Чертыхаясь, он разорвал ветхий шланг. На покрытый слоем смазки гравий выплеснулось не менее пинты грязно-коричневой жидкости. Из насоса разом забили с десяток фонтанчиков. Соседний насос внезапно задрожал и с грохотом развалился.

Шарлота опустила стекло и крикнула:

— Эй, Бен, послушай! Станция на другом конце поселения еще в приличном состоянии.

Тяжело ступая, толстяк подошел к «бьюику».

— Проклятье, — проворчал он, утирая с багрового лица пот. — Никак не могу сдвинуть чертову колымагу с места. Может, подбросите меня хотя бы до центра, а уж дальше я пройдусь пешком и наполню ведро?

Ферессон распахнул дверцу машины.

— Здесь все в таком виде?

— Если не хуже. — Краснолицый плюхнулся на заднее сиденье, и «бьюик» сразу же тронулся. — Посмотрите вон туда, — он махнул рукой направо.

Они проезжали мимо рассыпающегося на глазах бакалейного магазина. Окна здания зияли пустыми проемами, бетонные стены осыпались, отовсюду торчала стальная арматура, а прямо на мостовой валялись кипы товаров. Среди руин копошились угрюмые озлобленные люди. Опасливо косясь на норовившие обвалиться стены, они собирали все, что попадалось под руку.

Давно не ремонтированную мостовую обильно покрывали трещины и глубокие ямы. Из поврежденного водопровода сочилась струйка ржавой воды. Помятые автомобили и обветшалые магазины по сторонам улицы были удивительно грязными. Витрина мастерской по ремонту обуви забита досками, среди разбитых стекол болталось тряпье, вывеска полиняла и облупилась. Следующая дверь вела в замызганное кафе. Листая желтые газеты, на покосившихся табуретах расположились два завсегдатая. Из растрескавшихся чашек в их руках на изъеденную червями стойку капала коричневая, похожая на помои, жидкость.

— Во, дожили, из дома нос высунуть страшно, — промямлил толстяк, утирая лоб. — Многие даже в кино не ходят! А-а, да и какое сейчас кино, когда все ленты порваны и вконец перепутаны. — Он с любопытством оглядел молчаливого соседа. — Меня зовут Унтермейер, Бен Унтермейер.

— Джон Доус, — представился тот.

Они пожали руки.

Из кармана пальто Унтермейер достал сложенную газету и кинул на переднее сиденье рядом с Ферессоном.

— Полюбуйтесь, что я сегодня утром нашел на крыльце.

Ферессон развернул и окинул взглядом газетный лист.

Заголовки были абсурдны, статьи — бессмысленны, по всему тексту — кляксы, пробелы, сдвиги, водянистая типографская краска не везде высохла.

— Чушь собачья, — заключил Ферессон, возвращая газету.

— Аллен везет для нас оригиналы, — сообщила Шарлота. — Они там, в ящике.

— Вряд ли поможет, — заявил Унтермейер мрачно. — Хотя… чем черт не шутит. Сегодня он вообще не шевелился. Я решил обзавестись копией тостера и, как последний дурак, проторчал в очереди целое утро. Не выгорело. Я плюнул и развернул оглобли к дому, но проклятая машина начала разваливаться на ходу. Я заглянул было под капот, но там сам черт ногу сломит. Да и не нашего это ума дело — в моторах ковыряться. Ну, так вот, сволочной металл до того прогнил, что я случайно проткнул бампер большим пальцем. Словом, я кое-как доковылял до заправочной станции, а уж остальное вы сами видели.

Ферессон припарковал «бьюик» перед многоэтажным белым зданием, где жила Шарлота. Дом он узнал не сразу, так здесь все переменилось за какой-то месяц. Накренившееся здание со всех сторон подпирали нескладные деревянные леса, в стенах зияли широченные трещины, замусоренный тротуар перед фасадом был огражден веревкой. В фундаменте неуверенно копались трое рабочих.

Шарлота открыла дверцу и, причитая, ступила на тротуар.

— Все, что он копировал для нас в молодости, износилось. А все, что он копирует сейчас, — сплошной «пудинг». Как же нам жить? — Она поежилась. — Господи, только бы пронесло, только бы не кончить, как несчастные жители Чикаго!

Последние слова сковали холодом всех четверых.

Чикаго! Разрушенное поселение! Лет пять назад там умер Билтонг; здания и улицы, все вещи, скопированные им, постепенно пришли в негодность и рассыпались.

— Говорят, их Билтонг утратил способность к размножению, — едва слышно прошептала Шарлота, — состарился и помер.

Помолчав, Ферессон напомнил хриплым голосом:

— Но ведь другие Билтонги заметили и сразу же прислали замену.

— А толку-то от их замены, — проворчал Унтермейер. — Поселение к тому времени превратилось в пыль. Если там кто и остался, так только полтора-два десятка чудом выживших бродяг, подыхающих от холода и голода, и, конечно, собаки. Проклятые твари, ну и попировали же они тогда!

Они застыли на месте, предчувствуя близкую развязку. Даже невозмутимый доселе Джон Доус побледнел.

Ферессон с тоской вспомнил свое поселение в тридцати двух милях к востоку.

Билтонг Питсбурга пока находился в расцвете сил, из него ключом била созидательная энергия, присущая расе проксимиан. Питсбург ничем не походил на здешнее разлагающееся поселение.

Здания там — просто заглядение, крепкие и красивые. Тротуары — чистые и прочные. И окна магазинов, и телевизоры, и миксеры, и тостеры, и автомобили, и рояли, и вечерние наряды дам, и виски, и замороженные груши — все, абсолютно все достоверно, в мельчайших деталях скопировано с оригиналов, бережно сохраняемых под вакуумными колпаками в подземных убежищах.

Страшно даже представить, во что превратится прекрасный город, если и их Билтонг состарится и…

— Если наш красавец в ближайшее время не очухается, то… — Лицо Унтермейера перекосилось от злобы. — Чего уж там, сядем рядком и будем любоваться, как все разваливается к чертовой матери. — Он пожал плечами. — Что нам еще остается?!

— Если поселение распадется… — Ферессон на секунду замялся, — возможно, некоторым из вас удастся перебраться к нам, в Питсбург.

— Разве вашему Билтонгу по силам обслуживать одновременно более сотни человек? — небрежно поинтересовался Джон Доус.

— Сейчас, несомненно, — Ферессон с гордым видом кивнул на «бьюик». — Вы проехались на нем и способны оценить его по достоинству. От оригинала не сразу отличишь, даже если их поставишь рядышком. — Он улыбнулся. — Скажу по секрету, порой мне кажется, что служащие впопыхах напутали, и мне достался настоящий автомобиль.

Острота хоть давно и приелась, но, как обычно, вызвала у слушателей улыбку.

— Ладно, решим еще, по каким щелям разбегаться, если наш Билтонг отдаст концы, — оборвал смех Унтермейер. — Поживем — увидим.

— И то верно, — подхватила Шарлота. — Время, вроде, терпит. А пока пошли ко мне. — Она взяла с сиденья «бьюика» стальной ящик и направилась к крыльцу. — Бен, пойдем с нами, — она кивнула в сторону Доуса, — и ты тоже.

Хлебнем по глоточку виски. Правда, вкусом оно смахивает на антифриз, и надпись на этикетке не сразу разберешь, зато во всем остальном виски не совсем «пудинг».

Она поставила ногу на нижнюю ступеньку, но тут подбежал человек в рабочей спецовке и схватил ее за руку.

— Извините, мисс, но туда нельзя.

Побледнев от ярости, Шарлота вырвалась.

— В этом доме — моя квартира, мои вещи… Я здесь с рождения живу!

— Дом того и гляди развалится, — настаивал рабочий, который, в действительности, был не настоящим рабочим, а обычным жителем поселения, добровольно согласившимся охранять ветхое строение. — Видите, какие трещины?

— Они здесь не первую неделю. — Шарлота нетерпеливо махнула Ферессону.

— Пошли, нечего его слушать!

Она проворно взбежала на крыльцо, потянула на себя ручку массивной входной двери из стекла и хрома.

Дверь сорвалась с петель и вдребезги разбилась у ее ног. Во все стороны брызнули смертоносные осколки стекла. Пронзительно взвизгнув. Шарлота отступила на шаг. Бетон под ее каблуками смялся, и все крыльцо с жалобным стоном осело грудой бесформенных обломков.

Ферессон и рабочий подхватили насмерть перепуганную девушку под руки и почти поволокли к автомобилю. Очертя голову, Унтермейер кинулся в клубящееся облако белой пыли. Минут пять он вслепую шарил среди обломков крыльца, пока не наткнулся на стальную коробку. С драгоценной находкой под мышкой он выбрался на тротуар.

Шарлота беззвучно открывала и закрывала рот, ее лицо сводило судорогой.

— Мои вещи! — наконец выдавила она.

Ферессон нетерпеливо отмахнулся:

— Где-нибудь болит? Кости не сломаны?

— Я-то не пострадала, а вот все остальное…

Шарлота стерла с лица струйку крови и белую пыль. Через щеку у нее тянулся порез, светлые волосы слиплись, розовый свитер разорвался.

— Ящик! Вы спасли ящик?!

— Целы безделушки, целы, — успокоил ее Доус, так и не отойдя от машины ни на дюйм.

Шарлота прижалась к Ферессону, дрожа от испуга и отчаяния.

— Посмотри! Посмотри сюда!

Она подняла руку, покрытую толстым слоем пыли. Пыль быстро темнела и вскоре стала чернее сажи.

Изорванный свитер на девушке съежился, юбка растрескалась и сморщенной шелухой отваливалась от тела.

— Быстрее в машину, — приказал Ферессон. — На заднем сиденье — плед… из нашего поселения.

Закутавшись в плотную шерстяную ткань. Шарлота забилась в угол салона.

Капли алой крови падали с ее щеки на голубые и желтые полосы пледа. Сев за руль, Ферессон раскурил сигарету и вставил ее между трясущимися губами девушки.

— Спасибо, — едва слышно поблагодарила она. — Аллен, как нам теперь жить, что делать?

Ферессон ласково смахнул потемневшую пыль с волос девушки.

— Поедем и покажем ему оригиналы. Вид новых предметов обычно стимулирует их. Бог даст, и ваш оживет.

— Он не просто болен, — пришло в голову Шарлоте. — Он умер, Аллен. Верь мне, я точно знаю!

— Да брось ты, не так уж он и стар, еще оклемается, — запротестовал было Унтермейер, но все они уже понимали: конец неизбежен.

— Он размножается? — спросил Доус.

Шарлота опустила глаза.

— Если бы он только мог… Я сама осматривала яйца По всему видно, что некоторые разбиты изнутри, но ни один детеныш не выжил… — и она запнулась.

Ферессон завел мотор и с силой хлопнул дверцей. Дверца закрылась неплотно. Видимо, металл покоробился и потерял форму.

Ерунда, пустяк, незначительный дефект при дублировании, но по спине Ферессона побежал ручеек холодного пота.

Даже его сияющий лаком, роскошный «бьюик» оказался «пудингом». Значит, и Билтонг в Питсбургском поселении износился.

Раньше или позже то, что случилось в Чикаго, произойдет повсюду.

* * *

Вокруг парка рядами выстроились автомобили, немые и неподвижные.

С трудом найдя место для стоянки, Ферессон заглушил мотор и сунул ключи в карман.

— Может, останешься в машине? — обратился он к Шарлоте.

— Не волнуйся, я не пропаду. — Она улыбнулась уголками рта.

Подбирая одежду для Шарлоты, Ферессон потратил немало времени. Сейчас на ней были мужская спортивная сорочка и широкие брюки из рассыпающегося магазина готового платья. Поначалу Ферессон проехал мимо, но, заметив на тротуаре роющихся в товарах людей, решил: найденная здесь одежда на два-три дня сгодится. И действительно, в дальнем углу он обнаружил кипу мужских рубашек из грубого полотна и дамских брюк. Ткань казалась прочной, и сколько ни вертел Ферессон одежду в руках, дефектов не обнаружил.

Что это — свежие копии? Или, хоть это и маловероятно, оригиналы, используемые владельцем магазина для копирования?

Это скоро выяснится.

Во все еще торгующей обувной лавке Ферессон приобрел пару домашних туфель на низком каблуке. Довершил наряд девушки его собственный пояс.

Найденный в магазине рассыпался, когда он застегивал на Шарлоте пряжку.

Со стальной коробкой в руках первым из машины вылез Унтермейер и направился в центр парка. За ним последовали остальные. Вскоре они оказались среди угрюмо молчащих людей. Казалось, в парке собралась добрая половина жителей поселения, и у каждого нашлось что-нибудь для копирования: заботливо хранимые веками оригиналы или копии с минимальными несоответствиями. Безумная надежда и страх превратили лица людей в застывшие маски.

— Смотрите, вон там, в рощице, — воскликнул слегка отставший Доус, — мертвые яйца.

Среди разбросанных кусков скорлупы на краю парка валялись серо-коричневые шары размером с баскетбольный мяч.

Унтермейер поддел ногой ближайшее яйцо. Оно с хрустом развалилось, пустое и хрупкое.

— Какая-то зверюга высосала, — определил он. — Так-то вот, допрыгались, скоро и занавес опустят. Думаю, сегодня к вечеру собаки доберутся сюда, а он до того опустился, что даже собственные яйца защитить не может.

В толпе нарастало возбуждение. Повсюду, куда ни глянь — налитые кровью глаза, перекошенные злобой лица, сжимающие домашнюю утварь руки, побелевшие костяшки пальцев. Люди стояли так уже давно, ожидание тяготило их.

— А это еще что такое? — Унтермейер присел у дерева на корточки перед предметом неопределенной формы и провел пальцами по оплавленной металлической поверхности. — Гм. Ну и уродина, то ли телевизор, то ли…

— Это — сенокосилка, — угрюмо пояснил стоящий поблизости человек с обрезком водопроводной трубы в руках.

— Давно он ее отпечатал?

— Четыре дня назад. — Человек с остервенением пнул косилку. — Старая совсем износилась, вот я и выкатил общественный оригинал из склепа и, почитай, целый день проторчал в очереди. И полюбуйтесь, что получил! — Он презрительно сплюнул. — Даже и не поймешь, что это такое! Она гроша ломаного не стоит, так что я бросил ее здесь — не тащить же хлам домой.

Его жена запричитала во весь голос:

— Как нам теперь быть? Старая на ладан дышит, новая тоже никуда не годится! Что же теперь, прикажете…

— Заткнись! — оборвал ее муж. — Подождем еще немного, глядишь, ему и надоест валять дурака. — Его лицо угрожающе исказилось, губы побелели. — А коли нет… — Он поднял над головой кусок трубы.

По толпе пронесся невнятный гул. Шарлота, поежившись, продвинулась вперед.

— Он, конечно, не виноват, но… — Она горестно покачала головой. — Нам-то от этого не легче! Если бы он только снова начал копировать нормальные вещи…

— Да куда ему! — Унтермейер скривился. — Вы только посмотрите на него!

— Он остановился, загораживая проход остальным. — Разве этот кусок дерьма способен на что-нибудь?

Билтонг умирал. Огромный, толстый, липкий, он распластался посреди парка — глыба древней пожелтевшей протоплазмы. Его псевдоподии ссохлись и замерли на побуревшей траве. Под лучами тусклого солнца из клеток Билтонга испарялась влага, от чего все его тело медленно оседало. От ворочающегося в луже слизи Билтонга исходило мерзкое зловоние разлагающейся органики.

Вокруг жужжащим роем вились мухи.

— Господи! — вырвалось у Шарлоты. — До чего он безобразен!

По центральному хребту Билтонга прокатилась слабая судорога. Плотное ядро нервных тканей запульсировало в агонии, желтая протоплазма вспучилась и опала, по всему телу пошли расширяющиеся круги. Темно-желтые волокна на глазах распадались, превращаясь в известковые гранулы. Старость, разложение и… страдания.

Перед умирающим Билтонгом на бетонной платформе кучей лежали оригиналы.

Рядом — незавершенные копии: шары не правильной формы из черного пепла, смешанного с влагой тела Билтонга — сырья, из которого он трудолюбиво лепил вещи. Билтонг прервал работу и из последних сил цеплялся за угасающую жизнь.

— Бедолага, — пробормотал Ферессон. — Вряд ли он теперь долго протянет.

— Он сидит так вот уже шесть часов кряду, — фыркнула Ферессону в самое ухо пожилая дама. — Представляете, сидит себе и в ус не дует! Наверное, надеется, что мы приползем на коленях и будем умалять его!

Доус свирепо повернулся к ней.

— Разве вы не видите, что он умирает? Ради Бога, оставьте его в покое!

Люди вокруг недовольно заворчали, в сторону Доуса повернулись десятки мрачных лиц.

— Легче на поворотах, парень, — вполголоса бросил Доусу Унтермейер. — Этим ребятам позарез нужны копии, а кое-кто с утра торчит за жратвой.

Время поджимало. Ферессон принял из рук Унтермейера и рывком распахнул стальной ящик. Бережно, один за другим, извлек оригиналы — серебряную зажигалку «Ронсон», бинокулярный микроскоп «Бош энд Ломб» с великолепной оптикой из горного хрусталя, высококачественную фотокассету «Пикерин» и сверкающий хрустальный бокал «Стьюбен».

При виде таких сокровищ по толпе пробежал изумленный шепот. Лицо Ферессона озарила мрачная улыбка удовлетворения. В этом поселении не было таких оригиналов, а лишь несовершенные копии с дефектных дубликатов. С драгоценной ношей Ферессон направился к Билтонгу. Дорогу ему преградили разгневанные люди, но разглядев, что у него в руках, расступились.

— Отменные у тебя оригинальчики! — завистливо покосился ближайший мужчина. — Может, расскажешь, где стибрил?

Ферессон промолчал. Разложив на бетонной платформе оригиналы, он смотрел на умирающего Билтонга.

Вначале Билтонг не шевелился, хотя и заметил новые оригиналы. Затем твердые волокна внутри желтой массы завибрировали и слились размытыми пятнами. Вся глыба протоплазмы содрогнулась, и передняя часть Билтонга с хлюпаньем разошлась. Из образовавшегося отверстия толчками потекли зловонные жирные пузыри. Псевдоподия дернулась, вытянулась в скользкой траве и, поколебавшись, коснулась хрустального бокала.

Билтонг сгреб кучу черного пепла, пропитал ее жидким выделением из переднего отверстия. Образовалась тусклая сфера — нелепая пародия на бокал. Билтонг отступил, замер, собираясь с силами, и снова попытался скопировать хрустальный бокал. Внезапно все его тело свело судорогой; впевдоподия безвольно упала, затем дернулась в одну, в другую сторону и втянулась внутрь Билтонга.

— Не выгорело, — прохрипел Унтермейер. — Слишком поздно.

Немеющими пальцами Ферессон засунул оригиналы в стальной ящик.

— Да, все кончено, — неохотно признался он. — Ваш Билтонг безнадежно болен, и оригиналами тут уж не поможешь.

Потерявшая дар речи Шарлота отошла от платформы. Унтермейер последовал за ней мимо негодующих жителей поселения.

— Подождите минуточку, — крикнул им вслед Доус. — У меня тоже есть, что ему предложить.

Ферессон устало ждал. Доус снял с плеча холщовую сумку, с минуту покопался и извлек какой-то предмет, завернутый в старую газету. Под газетой оказалась грубая деревянная кружка. Присев на корточки, Доус поставил кружку перед Билтонгом.

Шарлота подошла к ним и фыркнула:

— Какой в нем прок? — Она вяло ткнула грубый деревянный предмет носком туфли. — Такое барахло ты и сам запросто скопируешь.

Ферессон вздрогнул. Доус поймал его взгляд, и секунду они пристально смотрели друг на друга: Доус — едва заметно улыбаясь, Ферессон — сосредоточенно наморщив лоб.

— Правильно, — промолвил Доус, — я ее сделал своими руками.

Ферессон схватил и недоверчиво оглядел кружку.

— Ты сам ее сделал?.. Но из чего? И как? Не понимаю! Каким оригиналом ты пользовался?

— Мы рубим деревья. — Доус вытащил из-за пояса и протянул Ферессону тускло блестевшую в лучах солнца железяку. — Это… Осторожней, не порежься!

В руках Ферессона оказался нож — такой же грубый, как кружка, кованый, изогнутый, с ручкой из проволоки.

— Ты и этот нож сделал? — Ферессон был ошеломлен. — Не верю! С чего ты начал? Ведь тебе потребовались инструменты, а их тоже нужно как-то сделать. Невероятно! — Истерически выкрикнул он. — Это невозможно!

Шарлота скорчила презрительную гримасу.

— Разве таким ножом что разрежешь? Вот у меня в кухне были ножи так ножи — из лучшей шведской нержавеющей стали. — Она вздохнула. — Сейчас от них осталась всего лишь пригоршня черного пепла, да и тот, поди, уже развеял ветер.

В голове Ферессона пронеслись десятки вопросов.

— Эта кружка, этот нож… Выходит, ты не один? А одежда, что на тебе…

Ткань ты тоже сам соткал?

— Пошли. — Доус взял кружку и нож и твердым шагом двинулся прочь. — Чем раньше мы отсюда выберемся, тем лучше.

Люди покидали парк. Они сдались и, едва волоча ноги, направились к осыпающимся магазинам в поисках пищи. Заурчали, зафыркали немногочисленные, еще способные двигаться автомобили и неторопливо покатили восвояси.

— Они обезумели. Все рушится… — Казалось, Унтермейер не замечал крупные капли пота, катящиеся по его щекам. — Через час-другой здесь ничего не останется. Ни пищи, ни жилья!

Унтермейер взглянул на «бьюик», тут же отвел глаза в сторону и взволнованно облизал губы.

Мощный пыльный автомобиль привлек внимание не только Унтермейера.

Вокруг машины медленно собиралась группа коренастых мужчин. Подобно жадным недоверчивым подросткам, они сосредоточенно ковыряли радиатор, рассматривали капот, трогали фары и туго накаченные шины. В руках мужчины сжимали нехитрое оружие: обрезки водопроводных труб, камни, куски стальной арматуры от разрушенных зданий.

— Они догадались, что машина нездешняя, — сказал Доус, — и теперь так просто не отступят.

— Хочешь, я возьму тебя с собой в Питсбург, — обратился Ферессон к Шарлоте. — Для начала зарегистрирую тебя как жену, а там видно будет.

— А как же Бен? — робко спросила Шарлота.

— Не могу же я и на нем жениться. — Ферессон ускорил шаг. — Я, конечно, подвезу его туда, но остаться ему вряд ли позволят. Приток иммигрантов у нас, знаешь ли, строго ограничен законом. Вот через месячишко власти, глядишь, осмыслят опасность положения и тогда, может быть…

— Эй, вы, проваливайте, пока целы! — Унтермейер тяжело двинулся на мужчин. Поколебавшись, те неохотно расступились. — Проводи ее, да будь начеку! — предупредил Унтермейер Ферессона и подошел к автомобилю.

Взяв Шарлоту под руки, Ферессон и Доус благополучно миновали окружившую «бьюик» толпу. Ферессон вручил толстяку ключи. Унтермейер рывком распахнул переднюю дверцу, усадил Шарлоту на сиденье рядом с водительским.

Толпа пришла в движение.

Огромным кулачищем Унтермейер опрокинул самого бойкого нападающего, кряхтя пролез мимо Шарлоты и плюхнулся на водительское сиденье. Заурчал мотор. Унтермейер включил первую скорость и что было сил надавил на акселератор. Двигатель взревел, из-под колес брызнула щебенка, и автомобиль рванулся с места. Послышались ругань, проклятия. Из толпы вылетел булыжник и вдребезги разнес лобовое стекло. Люди отчаянно царапали краску, хватали открытую дверцу, вслепую тянули растопыренные пятерни к съежившимся внутри пассажирам.

Унтермейер захлопнул дверцу, прищемив кому-то пальцы.

Машина набирала скорость, и, кляня пришельцев последними словами, нападающие отскакивали в стороны. Огромный рыжеволосый детина, лежа на капоте, с упорством маньяка пытался нашарить за разбитым стеклом лицо водителя. Унтермейер резко крутанул руль вправо, рыжеволосый продержался еще секунду, отлетел, беззвучно шлепнулся на тротуар, да так и остался там лежать.

Автомобиль вильнул, накренился и скрылся за рядами осыпающихся зданий.

Визг тормозов замер вдали.

Ферессон стоял и, точно зачарованный, смотрел на опустевшую дорогу, пока не почувствовал на своем плече руку Доуса.

— Да, укатили… — Ферессон тяжело вздохнул. — Ну, хоть Шарлота в безопасности.

— Пошли, — шепнул ему на ухо Доус. — Впереди длинный путь. Надеюсь, башмаки у тебя крепкие.

Ферессон непонимающе заморгал.

— Идти? Пешком?.. Но куда?

— До ближайшего нашего лагеря — тридцать миль. Дойдем, не сомневайся. — Доус бодро зашагал на север. Поколебавшись, Ферессон последовал за ним. — Мне доводилось ходить этой дорогой прежде, пройду и еще.

За их спинами вновь собралась толпа. Люди надрывали глотки, истерично размахивали руками, сосредоточив на этот раз весь свой гнев на дряхлом беспомощном Билтонге. Потеряв автомобиль, они теперь жаждали хоть чьей-нибудь крови. И вот, подобно бурлящей воде, размывающей плотину, обезумевшая толпа хлынула к бетонной платформе.

Перед тем, как толпа обрушилась на него, Билтонг в последнем судорожном усилии пытался отпечатать себе оборонительный шит, но незавершенная оградительная стена из пепла рассыпалась под тяжестью тел в считанные секунды…

Глазам Ферессона предстала ужасная картина — картина, от которой к горлу подступила тошнота, а державшие металлический ящик пальцы безвольно разжались. Ферессон оцепенело поднял ящик и, выпрямившись, что было сил прижал к себе. Ему хотелось бежать, бежать очертя голову, куда угодно, лишь бы оказаться подальше от этого проклятого места. Прочь, в тишину и темноту, в зыбкие тени за поселением, в мертвую пустыню.

* * *

Прошагав два часа, Доус объявил привал и плюхнулся на черный пепел.

— Отдохнем чуть-чуть. Я прихватил с собой немного еды, так что, если в твоем «Ронсоне» осталась хоть капля горючего, приготовим вполне сносный ужин.

Ферессон открыл металлический ящик и отдал зажигалку Доусу.

Холодный злой ветер гнал над бесплодной равниной облака черного пепла.

Неподалеку виднелись руины. Из-под выщербленных стен там и сям пробивались чахлые стебли сорняков.

— Не все так мертво, как кажется на первый взгляд, — заметил Доус, собирая среди пепла щепки и обрывки бумаги. — Ты видел собак и кроликов, а еще здесь повсюду разбросаны семена — полей пепел, и они тотчас прорастут.

— Полить? Но дождь… Я правильно подобрал слово?

— В лагерях мы роем колодцы. Вода есть даже в этой пустыне, нужно только до нее добраться.

Доус запалил газетный лист и, вернув зажигалку ферессону, принялся подкладывать в маленький костерок сухие щепки.

Ферессон рассеянно крутил в руках зажигалку.

— А как вы делаете вещи вроде этой?

— Такое нам пока не по силам.

Доус достал из холщовой сумки пакет с едой и разложил на бумажной салфетке кусочки высушенного соленого мяса и слегка поджаренное зерно.

— Любой здоровый Билтонг, к примеру, тот же питсбургский, в два счета отпечатает безупречную копию зажигалки.

— Знаю. Это-то нас и сдерживает, приходится ждать, пока Билтонги сдадутся. А они сдадутся, будь уверен. Залезут в свои космические лоханки и уберутся на родную планету — оставаться здесь для них равносильно самоубийству.

Ферессон до хруста в суставах стиснул зажигалку.

— Выходит, в ближайшее время вместе с ними исчезнет и наша цивилизация?

— Много ты понимаешь в цивилизациях! — ухмыльнулся Доус. — Серебряные зажигалки, согласен, исчезнут, и надолго. А что до всего остального, то тут ты не прав. Конечно, нам придется всему учиться заново, каждому, кто намерен выжить, а это, по себе знаю, ох как непросто!

— Откуда ты?

— Из Чикаго. После того, как поселение распалось, я долго бродяжничал, убивал камнями кроликов, спал в подвалах, голыми руками отбивался от собак. В конце концов, я случайно набрел на лагерь, как потом оказалось, далеко не единственный в здешних краях. Ты вряд ли слыхал, но до Чикаго были и другие разрушенные поселения.

— И вы там, в своих лагерях, печатаете инструменты? Вроде твоего ножа?

Доус смеялся долго и громко.

— Говорят, не печатаете, а создаете. Мы создаем инструменты, изготовляем домашнюю утварь. — Он достал деревянную кружку. — Печатать — значит копировать. А вот что значит создавать, в двух словах не объяснишь.

Чтобы понять, надо попробовать самому, но поверь мне на слово, создавать и копировать — совершенно разные вещи.

Доус расставил на пепле в ряд три предмета: изящный бокал «Стьюбен», самодельную кружку и неудавшуюся копию умирающего Билтонга.

— Перед тобой путь, проделанный нашей цивилизацией. Видишь, с чего все началось. — Доус указал на хрустальный бокал. — А вот где мы сейчас. — Он кивнул на деревянную кружку. — Она… Она, конечно, простая и неказистая, но, в отличие от этого хлама, она — реальная вещь. — Он подобрал копию и, поколебавшись секунду, яростно отшвырнул. Пролетев с десяток футов, подделка шмякнулась о землю и разлетелась на куски. — Когда-нибудь люди пройдут весь этот путь заново… Дорога трудна, но мы двигаемся в правильном направлении, шаг за шагом, и не остановимся, пока не вернемся сюда. — Он бережно уложил хрустальный бокал в металлический ящик. — Мы сохраним его, не для копирования, а как модель, как цель. Ты пока не улавливаешь разницы, но придет время — поймешь. А моя деревянная кружка…

Не смейся, но за ней будущее человечества. Да если хочешь знать, она во сто крат лучше самой распрекрасной копии, ближе к хрусталю «Стьюбен», чем любая подделка!

— До чего же ты гордишься своим творением.

— Да еще как! — согласился Доус и поместил кружку в ящик рядом с бокалом. — Ты и это скоро поймешь. Конечно, прежде с тебя сойдет семь потов, но ты непременно поймешь.

Он взялся за крышку ящика, затем, помедлив, прикоснулся к зажигалке «Ронсон», с досадой покачал головой.

— Вряд ли я доживу до того времени, когда будут вновь изготовлять такие вещи. Путь слишком долог. — Он нехотя закрыл ящик. На его губах блуждала счастливая улыбка. — Но, слава Богу, мы уже в пути!

Content

Филип Киндред Дик
Плата за копирование

* * *