Филип Дик

Предпоследняя истина

Глава 1

Туман может хлынуть снаружи, и вы утонете в нем - он заполнит всю комнату. Джозеф Адамс сидел в глубокой задумчивости возле высокого узкого окна своей библиотеки, поглядывая изредка на туман, надвигавшийся с Тихого океана. Дом этот был построен из бетонных блоков - в далеком прошлом из них был сложен пандус при въезде на Набережное Шоссе. Вечерело, весь мир погружался во тьму. И поэтому подступавший все ближе и ближе туман пугал его точно так же, как и то, что, словно туман, до отказа заполняло его изнутри, мучая и не давая покоя. Обычно этот тоскливый внутренний туман называют одиночеством.

– Налей мне, - услышал он у себя за спиной грустный голос Коллин. Хочу выпить.

– А у тебя что, руки отсохли? Не можешь сок выдавить из лимона?

Он отвернулся от окна, за которым были засохшие деревья и океан, а над ними - сгущающийся мрак, наползающий постепенно на Озимандейский Дом.

Он решил было все же приготовить ей коктейль. Как вдруг понял, чем следует сейчас заняться.

Он уселся за стол, столешницей которого служила мраморная плита, найденная им в развалинах здания в районе Русской Горы в существовавшем некогда городе Сан-Франциско, и включил дисплей авторедактора.

Коллин тяжело вздохнула и пошла искать железку, чтобы тот смешал ей коктейль. Адамс услышал, что она вышла из библиотеки, и почувствовал облегчение. Почему-то никогда прежде он не задумывался всерьез, отчего в обществе Коллин Хакетт чувствовал себя еще более одиноким, чем когда оставался наедине с собой. И тем не менее по воскресным вечерам он готовил это ужасное зелье, всегда слишком сладкое, как будто один из его железок по ошибке нашел при раскопках бутылку токайского. И он, готовя коктейль-мартини, использовал его вместо сухого вермута. Забавно, что предоставленные сами себе железки никогда так не ошибаются… Может быть, это не случайно? Может, они становятся сообразительнее нас? Адамс не был уверен в том, что это не так.

Он осторожно напечатал выбранное им существительное. "Белка". Затем, подумав еще минуты две, дополнил его прилагательным "хитрая".

– О'кей, - громко сказал Адамс и, усевшись в кресле поудобнее, включил "повтор".

Когда Коллин опять появилась в библиотеке с высоким, узким бокалом мартини в руках, авторедактор уже начал в звуковом диапазоне сочинять для него фразу: "Умная, старая белка, - сообщил он металлическим дребезжащим голосом (он был снабжен лишь двухдюймовым динамиком), - и все же разум этого небольшого зверька не принадлежит лишь ему одному; природа снабдила его…"

– О Боже! - Джозеф Адамс в гневе ударил по лоснящемуся металлопластиковому корпусу авторедактора со всеми его микрокомпонентами.

Авторедактор замолчал. И тут Адамс заметил Коллин.

– Извини. Я устал. Почему бы им - Брозу или генералу Холту, или маршалу Харенжаному, одному из тех, кто находится у власти, - не распорядиться, чтобы воскресный вечер начинался в пятницу после обеда, и…

– Мой дорогой, - со вздохом ответила Коллин. - Если не ошибаюсь, ты напечатал всего два слова?

– Именно так. - Он снова включил дисплей и набрал целое предложение.

Коллин стояла за ним, потягивая мартини и поглядывая на него. - Ну и что из этом следует?

– Никак не могу понять, - сказала Коллин. - Ты жить не можешь без своей работы или люто ее ненавидишь? - Она прочитала вслух написанное им предложение:

– "Хорошо осведомленная мертвая крыса шумно возилась под безмолвным розовым бревном".

– Послушай, - мрачно сказал он, - я просто хочу посмотреть, что из этого сделает дурацкая машина, за которую я выложил пятнадцать тысяч запдемовских долларов. Я говорю вполне серьезно. Я жду. - Он нетерпеливо защелкал кнопкой с надписью "повтор".

– Когда речь должна быть готова? - поинтересовалась Коллин.

– Завтра.

– Встань пораньше.

– Ни за что, - сказал он после недолгой паузы. - Заниматься этим с утра еще отвратительнее.

Авторедактор запищал своим противным, дребезжащим плоском:

"Разумеется, мы считаем крыс своими врагами, но давайте задумаемся над тем, какую огромную пользу они приносят при изучении раковых заболеваний.

Но и это далеко не все. Скромная крыса оказала - подобно йомену в истории Англии - колоссальную услугу чело…"

Джо в ярости стукнул по крышке авторедактора, и тот замолчал.

– …вечеству, - закончила мысль Коллин; она рассматривала подлинный, найденный когда-то давно бюст Эйнштейна - он стоял в нише, затерянной среди множества полок с книгами, на которых Джозеф Адамс хранил справочные материалы о рекламных телепередачах прошлого, великом двадцатою столетия; среди них выделялись творения Стэна Фреберга, на создание которых того вдохновили религия и шоколадные плитки фирмы "Марс".

– Жалкая метафора, - пробормотала она, - крыса-йомен… йоменами называли в средневековье молодых поселян. Впрочем, готова поклясться, что даже ты, настоящий профессионал, слышишь об этом впервые.

Коллин кивнула железке, появившемуся по ее просьбе у дверей библиотеки:

– Принеси мой плащ и подгони аэромобиль к главному входу. - Джозефу она сказала:

– Я улетаю на свою виллу.

Он ничего не ответил, и тогда она заговорила снова:

– Джо, попытайся написать всю речь без помощи авторедактора, напиши ее своими словами. И тогда тебя не будет бесить "крыса-йомен".

По чести говоря, я уже не смогу написать чертову речь своими словами без этой машины, подумал Адамс, я уже привык работать с ней, и мне без нее не обойтись.

Снаружи туман одержал полную победу; Джозеф мельком глянул в окно и увидел, что весь мир затоплен туманом.

Ну и ладно, подумал он, по крайней мере, нам остались сверкающие взвешенные частицы для закатов, встающих над вечностью.

– Ваш аэромобиль подан, - объявил железка. - Он у главного входа, я отсюда слышу, что ваш шофер держит дверь открытой. И, поскольку имеют место вечерние испарения, один из слуг господина Адамса будет согревать вас теплым воздухом, пока вы не окажетесь в безопасности внутри комфортабельного аэромобиля.

– Ого, - сказал Джозеф Адамс, покачав головой.

– Это ты научил его, мой дорогой. Ведь это у тебя он позаимствовал привычку употреблять такие словечки.

– Потому что, - с горечью ответил ей Джозеф, - мне нравятся высокий стиль, помпезность и ритуал.

Повернувшись к ней и словно ища ее сочувствия, он продолжал:

– Броз написал мне в памятной записке (ее передали в Агентство из его собственного бюро в Женеве), что главная семантическая единица этой речи "белка". А что нового можно сказать о белках, если все уже и так сказано?

Они запасаются на зиму припасами, они трудолюбивы. Об этом и так все знают! Но что еще ты знаешь о них хорошего, что позволило бы перейти к нравоучению?

Он подумал, что все белки погибли. Эти зверьки больше не существуют.

А мы продолжает восхвалять их достоинства, уничтожив их как вид.

На клавиатуре редактора он набрал две новые смысловые единицы.

"Белка" и "геноцид".

На этот раз машина сообщила следующее: "Забавная история произошла со мной вчера, когда я направлялся в банк. Случилось так, что я проходил через Центральный Парк, и знаете…"

Джозеф в изумлении взглянул на авторедактор.

– Вы проходили через Центральный Парк? Да ведь его не существует уже сорок лет!

– Джо, успокойся, это всего лишь машина. - Коллин уже надела длинный, до пола, широкий плащ и возвратилась, чтобы поцеловать его на прощание.

– Но она просто свихнулась. Я ввел в нее "геноцид", а она говорит "забавный". Разве ты…

– Она предается воспоминаниям, - ответила Коллин; пытаясь объяснить ему поведение авторедактора, она на мгновение опустилась перед ним на колени, прикоснулась к его лицу кончиками пальцев и пристально посмотрела ему в глаза.

– Я люблю тебя, - сказала она. - Ты же погубишь себя этой работой! Из моей конторы в Агентстве я направлю официальный запрос Брозу с просьбой предоставить тебе двухнедельный отпуск. Кстати, у меня есть для тебя подарок. Один из моих железок откопал его неподалеку от виллы. На той самой земле, что досталась мне после того, как мои железки обменяли часть моих владений на участок, принадлежавший раньше северному соседу.

– Книга. - Он почувствовал, как в груди у него потеплело.

– Еще какая! Настоящая, из довоенных, а не какая-то ксерокопия. И знаешь, как называется?

– "Алиса в стране чудес". - Он много слышал об этой книге и давно уже мечтал ее заполучить.

– Нет, еще лучше. Это одна из невероятно забавных книг, написанных в 1960-е годы, да и сохранилась отлично, даже обложка цела. Это самоучитель типа "Как я успокоил свои нервы при помощи лукового сока" или что-то в этом роде. Или "Как я заработал миллион долларов, потому что работал на ФБР и вел двойную с половиной жизнь". Или…

Адамс прервал ее:

– Коллин, однажды я выглянул из окна и увидел белку.

Она пристально посмотрела на него:

– Не может быть!

– Все дело в хвосте. Хвост-то уж никак нельзя перепутать. Круглый, пушистый и серый как щетка для мытья бутылок. А прыгала она вот так. - Он провел в воздухе волнистую линию, чтобы объяснить ей, а заодно лишний раз попытаться удержать в памяти увиденное. - Я тогда завопил и послал наружу четырех железок. - Он пожал плечами. - Впрочем, они возвратились ни с чем и сказали мне: "Мы ничем не видели, о повелитель" или какую-то чушь в этом роде.

Адамс помолчал. Разумеется, это была гипнотическая галлюцинация - он слишком много пил и слишком мало спал. Ему это было прекрасно известно.

Железки тоже знали об этом. А теперь уже и Коллин поняла.

– Ну ладно, просто допустим, что это было…

– Напиши своими словами, что ты тогда почувствовал. Напиши от руки на бумаге. Постарайся обойтись без диктофона. Опиши, какие чувства вызывала у тебя эта шустрая, живая белка. Твои чувства, а не редактора. И…

– И тогда Броз первый раскритикует меня в пух и прах! А так я бы постарался записать эту речь на лингве, а затем загрузить ее в "чучело", чтобы она попала в программу. Но в любом случае Женеву мне не обойти, потому что я ведь не собираюсь сказать: "Ну давайте же, парни, вперед!". Я скажу… - Он помолчал немного, чувствуя, что нервы его уже не так напряжены. - Я постараюсь. Обещаю. - Он встал с кресла. - Я даже напишу все от руки. Я разыщу эти… ну, как ты их называешь?

– Шариковые ручки. Ты так запоминай: на небе тучка, монеток кучка выходит ручка.

Он кивнул:

– Может, ты и права. Я воспользуюсь своей рукописью для загрузки "чучела" - это все равно нагонит на меня хандру, но, по крайней мере, меня не будет выворачивать наизнанку от отвращения.

Он обвел глазами библиотеку в поисках… как она говорила?

Редактор, все еще работая в режиме повтора, продолжал попискивать:

"…и это крошечное создание, наделенное доброй толикой здравого смысла. Я даже и не подозревал, что это существо столь разумно, и, думаю, нам есть чему у него поучиться". Он все еще продолжал монотонно бубнить, внутри редактора тысячи микроскопических деталей решали поставленную задачу при помощи информации, записанной на дюжине дискет. Так могло продолжаться бесконечно, но Джозеф Адамс был слишком занят, чтобы все это выслушивать.

Он уже нашел ручку, и теперь ему не хватало лишь листка чистой бумаги.

Черт побери, она у него наверняка есть! Он жестом подозвал к себе железку, ожидавшего Коллин, чтобы проводить ее до аэромобиля.

– Передай всем, - приказал он, - что нужно найти такую бумагу, чтобы на ней можно было писать. Обыщите все комнаты и даже спальни, в том числе и те, которыми давно уже не пользовались. Я хорошо помню, что видел где-то пачку или пакет бумаги. Ее тоже нашли при раскопках.

Железка тут же по радио оповестил своих собратьев, и Адамс почувствовал, что во всех пятидесяти с лишним комнатах железки сдвинулись с мест, на которых замерли после выполнения очередного задания. И он, господин, седьмым чувством ощутил, что здание ожило и туман одиночества несколько рассеялся. Хоть это и были всего лишь те, кого чехи по-дурацки окрестили "роботами", что в переводе с их языка, означает "рабочие".

Однако снаружи туман подступал и царапал оконные стекла. И Адамс знал, что стоит Коллин уйти, как туман начнет еще настойчивее скрестись и стучаться в окна.

Как он хотел, чтобы уже наступил понедельник и он оказался в Агентстве, в Нью-Йорке, вместе с другими людьми Йенси! И тогда жизнь не ограничивалась бы движением мертвых, а точнее, неживых вещей, а стала бы…

– Я скажу тебе, - неожиданно вырвалось у него, - я люблю свою работу.

Мне необходима работа - кроме нее, у меня ничего нет. Я не говорю об этом.

– Он указал на комнату, в которой они находились, и на тусклое окно, за которым уже ничем нельзя было разглядеть.

– Она для тебя как наркотик, - проницательно заметила Коллин.

– Допустим, - кивнул он, - если воспользоваться этим давно вышедшим из употребления словечком. Я позаимствую его у тебя.

– Сделка состоялась, - ласково сказала она. - Может, ты и в самом деле должен поработать на машине?

– Нет, - сказал Джозеф. - Думаю, ты была права - я буду работать самостоятельно. Не хочу, чтобы мои мысли записывал посредник.

В любой момент мог появиться любой из его железок с листком чистой бумаги. Он был уверен, что она где-то у него есть. А если все-таки это не так, то можно будет выменять ее у соседа, отправиться к нему с визитом в сопровождении и под охраной железок. Поместье соседа находится южнее и принадлежит Феррису Гранвиллю. У Ферриса наверняка есть бумага, он говорил об этом со мной на прошлой неделе, когда мы беседовали по видеоканалу. Он заперся в поместье и пишет свои никому не нужные мемуары.

Ненужные независимо от того, где происходили описанные в них события - на земле, под землей или за ее пределами.

Глава 2

Если верить часам, пора спать. Но если отключали электричество, то положиться на них никак нельзя. Вполне может оказаться, уныло размышлял Николас Сент-Джеймс, что на самом деле пора вставать. Обмен веществ в его теле после стольких лет жизни под землей уже ничего не мог ему подсказать.

Он слышал, что течет вода в ванной - она примыкала к их комнатушке № 67-Б в "Том Микс", они пользовались ею вместе с соседями. Жена принимала душ, и поэтому Николасу пришлось изрядно порыться на туалетном столике, прежде чем он нашел ее наручные часы. Впрочем, они показывали то же время, что и настенные - ну что ты будешь делать! И все же ему совершенно не хотелось спать. Он понял, что ему не дает покоя история с Мори Соузой; мысль о нем не выходила у него из головы, не позволяя думать ни о чем другом. Наверное, так себя чувствуют больные мешочной чумой, когда поселившийся в них вирус распирает голову до тех пор, пока она не разорвется, как бумажный мешок. Может быть, я и в самом деле заболел, подумал он. В самом деле. Еще сильнее, чем Соуза. А Мори Соуза, семидесятилетний главный механик их подземного муравейника, умирал.

– Я уже выхожу, - крикнула ему из ванной Рита. Однако из душа по-прежнему лила вода, а она все не выходила. - Я имею в виду - ты можешь войти, почистить зубы или пополоскать, или что там тебе нужно.

Мне нужно заболеть мешочной чумой… Впрочем, тот исковерканный железка, которого они чинили последним, не был должным образом продезинфицирован. А может, я подцепил вонючую усушку, и это она сушит меня, и я уменьшаюсь в размерах, и моя голова (подумать страшно!) станет крошечным шариком, хотя черты лица и сохранятся. Ну да ладно, сказал он сам себе и начал расшнуровывать ботинки. Он почувствовал настоятельную необходимость вымыться, он даже примет душ, несмотря на то, что расход воды в "Том Микс" с недавних пор строго ограничен - кстати, по его собственному распоряжению. Если не удается поддерживать чистоту - человек обречен, думал он. Николас попытался сообразить, откуда именно появилась грязь, и вспомнил о металлическом контейнере с какими-то изготовленными вручную штуковинами. По халатности этот контейнер не смогли катапультировать - у оператора дрогнула рука, он не смог повернуть рукоятку, - и полтора центнера загрязненных, горячих веществ высыпалось на них. Горячих от радиоактивности и зараженных бактериями. Прекрасное сочетание, подумал он.

А где- то в глубине души его сверлила все та же мысль: "Соуза умирает". Все остальное не имеет никакого значения, потому что без этого сварливого старика им долго не протянуть.

Недели две, не больше. Потому что через полмесяца начальство проверит, как они справляются с выполнением плановых заданий. А на этот раз, учитывая невезение, постоянно преследовавшее его да и все это убежище, заслушивать их будут агенты Стэнтона Броза, министра внутренних дел, а не люди генерала Холта. При выполнении подобных поручений они чередовались, что, как заявил однажды с экрана Йенси, предотвращает коррупцию.

Подняв трубку аудиофона, он набрал номер поликлиники:

– Ну как он?

На другом конце провода доктор Кэрол Тай, руководитель их небольшой клиники, ответила ему:

– Ничего нового. Он в сознании. Спуститесь сюда, он хотел бы с вами поговорить.

– Сейчас иду.

Николас опустил трубку, крикнул Рите, стараясь перекрыть шум воды, что уходит, и вышел из комнаты. В общем коридоре он увидел других обитателей убежища, возвращавшихся в свои отсеки из магазинов и комнат отдыха, чтобы улечься спать. Часы не обманули его - он увидел множество купальных халатов и обычных в убежище синтетических комнатных туфель.

Значит, и вправду пора ложиться спать, подумал он. Впрочем, он знал, что заснуть ему не удастся.

Спустившись на три этажа вниз, в поликлинику, Николас прошел через анфиладу пустых комнат - в клинике остались лишь те, кому был предписан постельный режим, - и подошел к комнате медсестер. Дежурная сестра встала из-за стола и почтительно приветствовала его, ведь Николас был их законно избранным Президентом. А затем он оказался перед закрытой дверью палаты, в которой лежал Мори Соуза. На двери висела табличка: "Просьба сохранять тишину". Он открыл дверь и вошел.

На широкой белоснежной постели лежало что-то плоское, что-то настолько приплюснутое, что были различимы лишь глаза, словно оно было отражением, едва заметным в своего рода коконе, поглощавшем свет, а не отражавшем его. Кокон, в котором лежал старик, подпитывал его самыми разными видами энергии. От человека, лежавшего на постели, остались кожа да кости, словно плоть пожрал забравшийся в него паук. Соуза пошевелил губами:

– Привет.

– Привет, старый зануда, - ответил Николас и подвинул стул к постели.

– Ну, как дела?

Наступило молчание, смысл этих слов достиг сознания больного не так-то скоро, словно на пути к нему они преодолевали космические пространства. Наконец он сказал:

– Честно говоря, паршиво.

Ты и не подозреваешь, старина, чем ты болен на самом деле, подумал Николас, если только Кэрол не открыла тебе правду после нашей последней встречи. Он пристально глядел на старого механика, пытаясь проверить свою догадку. Панкреатит почти всегда приводит к летальному исходу, Николас об этом знал - ему рассказала Кэрол. Но, разумеется, никто не знает и не скажет Соузе, какой диагноз ему поставили, потому что всегда есть надежда, что чудо все-таки произойдет.

– Ты выкарабкаешься, - неловко солгал Николас.

– Послушай, Ник, сколько железок мы сделали за этот месяц?

– Пятнадцать.

– Тогда… - Последовала пауза, Соуза смотрел куда-то вверх, стараясь не встречаться глазами в Николасом, словно чего-то стыдясь. -…Мы еще сможем выполнить план.

– А что мне до того, - ответил Николас, - выполним мы его или нет? Он хорошо знал Соузу, они провели здесь, в "Том Микс" все годы войны, как-никак целых пятнадцать лет, и все бок о бок, сидя здесь взаперти. Меня интересует, удастся ли… - О Господи, что за чушь я несу, старик уже понял.

– Удастся ли мне вообще выйти отсюда, - прошептал Соуза.

– Да нет, я имел в виду "когда удастся". - Николас был зол на себя. А теперь в дверях он увидел Кэрол, выглядевшую строго, официально в просторном белом халате и туфлях на низком каблуке, с папкой для бумаг в руках, в которой, он был в этом совершенно уверен, она хранила историю болезни Соузы. Николас молча встал, отошел от постели и, пройдя мимо Кэрол, вышел в коридор.

Она пошла следом. Кроме них, в коридоре никого не было.

– Он проживет еще неделю, потом умрет, независимо от того, говоришь ли ты "удастся" или…

– Я сказал ему, что в наших цехах в этом месяце было собрано пятнадцать железок. Позаботься, чтобы никто не назвал ему другую цифру.

– До меня доходили слухи, - ответила она, - что на самом деле изготовили не больше пяти.

– Семь. - Он сказал это ей не потому, что она была врачом и все от нее зависели, но из-за их "отношений". От Кэрол у Николаса не было секретов, и это тоже привлекало его к ней. Она была необычайно проницательна и легко определяла любую фальшь, даже если та скрывалась за ежедневными, ставшими привычными ухищрениями. Так стоит ли пытаться ее обмануть? Ведь Кэрол никогда не поддавалась самообману, сколь бы привлекательным он ни был. Она всегда хотела знать только правду. И только что она ее узнала.

– Значит, мы не сможем выполнить план, - сказала она несколько отрешенно.

Николас кивнул:

– Отчасти это объясняется тем, что им потребовались три механизма VII типа, а изготовить их не так-то просто - это увеличивает нагрузку на наши произведенные мощности. Если бы мы должны были делать железок только III или IV типов…

Но так никогда не было и не будет. Никогда.

Пока на поверхности будет идти война.

– Известно ли тебе, - помолчав, сказала Кэрол, - что на поверхности в распоряжении врачей имеются искусственные поджелудочные железы?

Разумеется, как официальное лицо, вы должны были подумать и о таком выходе из создавшегося положения.

– Но это же противозаконно! Они предназначены только для военных госпиталей. Распределение в порядке очередности и только при условии, что пациент соответствует категории 2-А. Мы не имеем права претендовать на это.

– Но поговаривают…

– Могут поймать.

За попытку купить нечто подобное на черном рынке можно тут же попасть в военный трибунал, где о юридических тонкостях никто и не слыхивал. А затем - казнь. Но это в том случае, если на поверхность все-таки кто-то выйдет.

– Вы боитесь выйти на поверхность? - спросила Кэрол, бросив на него быстрый, пристальный взгляд, пронзивший его насквозь.

– О, да! - Он кивнул.

Он боялся. За две недели пребывания на поверхности можно умереть спинной мозг прекратит производить красные кровяные тела. Да и за одну неделю там можно запросто подцепить мешочную чуму или вонючую усушку, а то и сырую лапу-клешню, а он и так чувствовал себя зараженным. И всего лишь несколько минут назад его трясло от страха заболеть, что случалось, впрочем, с каждым обитателем убежища. Хотя в действительности в "Том Микс" никто еще не стал жертвой этих страшных заразных болезней.

– Вы можете, - сказала Кэрол, - созвать совещание тех… ну, вы понимаете, тех, кому доверяете. И, может быть, кто-нибудь добровольно решится выйти на поверхность.

– Разрази меня гром, если кто-нибудь на это пойдет, уж лучше я сам.

На самом деле Николас не хотел, чтобы кто-нибудь поднимался наверх, потому что знал, что там происходит. Возвратиться назад не удастся, потому что если не трибунал, так гомотропное оружие не даст смельчаку уйти безнаказанно и будет мучить его до самой смерти. А она наступит, вероятно, через несколько минут.

Гомотропное оружие ужасно, от него не спастись.

Кэрол сказала:

– Я знаю, что ты всем сердцем хочешь спасти старого Соузу.

– Я привязался к нему, - ответил он. - И это не имеет никакого отношения к нашим цехам, планам и всему прочему. Разве он хоть когда-то, за все это время, что мы сидим здесь взаперти, отказался кому-нибудь помочь? В любое время, даже глубокой ночью, если выключалось электричество или засорялась система подачи протеина, он всегда являлся на вызов сам и клепал, латал, сшивал, исправлял поломку.

Хотя Соуза, официально являясь главным механиком, мог бы послать одного из своих пятидесяти подчиненных, а сам продолжал бы дремать в своем кресле. Николас научился у этого старика той простой истине, что работу нужно выполнять самому, а не сваливать ее на подчиненных.

Николас подумал о том, что приходится все больше работать на оборону.

Собирать все больше металлических солдат восьми основных типов и других подобных машин для правительства Ист-Парка, чиновников Зап-Дема и лично Броза. И все это под их неусыпным надзором.

И словно его слова, как по мановению волшебной палочки, вызвали дотоле скрытые темные силы, - серая, тусклая фигура рысью пересекла холл и заспешила изо всех сил к нему и Кэрол. А, да это комиссар Дэйл Нюнс, энергичный, деловой, несущийся на всех парах по делам службы.

– Ник! - Задыхаясь от волнения, Нюнс прочитал ему записку:

– "Через десять минут вы услышите важное выступление. Включите покомнатную систему оповещения и соберите всех в Колесном Зале". Мы выслушаем речь собравшись все вместе, потому что в конце будут задаваться вопросы. Это весьма важно.

– Его быстрые птичьи глазки задергались от страха. - Насколько я понял, Ник, это все из-за Детройта, они прорвались сквозь последнее кольцо.

– О Господи! - вырвалось у Николаса. Лихорадочно размышляя, он направился к ближайшему передатчику радиосети, динамики которой находились на каждом этаже и в каждой комнате "Том Микс". - Но уже поздно, время спать. Многие уже переоделись в пижамы или легли. Может быть, они выслушают речь по индивидуальным приемникам?

– Но ведь будут задаваться вопросы! - взволнованно ответил Нюнс. Из-за ситуации в Детройте они повысят план, а именно этого я и боюсь. И если так и произойдет, я хочу, чтобы все знали о причинах.

Похоже было, что он очень расстроен.

Николас сказал ему:

– Послушай, Дэйл, ты же знаешь наше положение, мы не можем даже…

– Просто собери всех в Колесном Зале. С тобой мы обсудим это позже.

Взяв в руки микрофон, Николас сказал, обращаясь к каждому обитателю убежища:

– Ребята, к вам обращается Президент Сент-Джеймс. Я приношу извинения, но через десять минут все должны собраться в Колесном Зале.

Приходите в пижамах и не обращайте на это внимания. У нас плохие новости.

Нюнс пробормотал:

– Выступать будет Йенси. Я точно знаю. Они мне сказали.

– Наш Заступник, - объявил Николас в микрофон и услышал, как загрохотал его голос, заполнив не только пустынный больничный коридор, но и все подземное убежище, где нашли себе пристанище полторы тысячи человек, - собирается, насколько я понимаю, обратиться к вам с речью. Будут также заданы вопросы.

Он выключил микрофон, почувствовав смертельную усталость. Совершенно неподходящее время для плохих новостей, учитывая ситуацию, в которой находится Соуза, трудности с выполнением плана и предстоящую ревизию.

– Я не могу оставить своего пациента одного, - сказала Кэрол.

– Но мне поручено собрать абсолютно всех, - встрепенулся Нюнс.

– Тогда, - парировала Кэрол с той дьявольской изобретательностью, которая одновременно и восхищала и пугала Николаса, - господин Соуза должен встать и отправиться в зал, если это распоряжение выполнять должны все без исключения.

До Нюнса наконец дошло, и он, несмотря на свои бюрократические замашки, свою почти болезненную решимость скрупулезно выполнять каждый полученный от начальства приказ, согласно кивнул:

– Ну хорошо, оставайтесь здесь.

Николасу он бросил:

– Пойдем же!

И засеменил по коридору, сутулясь под бременем ответственности: он был политическим комиссаром и отвечал за лояльность обитателей убежища и их умонастроения.

Уже через пять минут Николас Сент-Джеймс замер на своем председательском кресле с каменным выражением лица, как и полагается человеку, облеченному властью. Его кресло стояло на небольшом возвышении в первом ряду Колесного Зала, за его спиной собрались все жители убежища, неожиданно выхваченные из привычного ритма жизни, обеспокоенные, разговаривающие шепотом; все они, да и он вместе с ними, не отрывали взгляда от огромного видеоэкрана, занимавшего все пространство стены - от пола до потолка. Он являлся для них окном, единственным окном в тот мир, который находился на поверхности. И они весьма серьезно относились к информации, появлявшейся на гигантском экране.

Николас не был уверен в том, что Рита услышала объявление, и опасался, что она, ни о чем не подозревая, замешкалась в ванной и время от времени что-то покрикивает из нее, обращаясь к нему.

– Ну как старикан Соуза? Не полегчало ему? - прошептал Нюнс на ухо Николасу.

– Полегчало? При панкреатите? - Нет, комиссар просто идиот!

– Я написал пятнадцать докладных высшему начальству, проинформировал его Нюнс.

– Но ни одного запроса о предоставлении искусственной поджелудочной железы, которую Кэрол могла бы пересадить ему при операции.

– Я попросил о том, чтобы они отложили ревизию, - примирительно ответил Нюнс. - Понимаешь ли, Николас, политик должен быть реалистом. Мы, вероятно, добьемся отсрочки, но искусственную поджелудочную железу нам получить не удастся. На складе их вообще нет. Нам придется распрощаться с Соузой и повысить в должности одного из младших механиков, Уитона, например, или Бобби, или…

Неожиданно огромный экран из пепельно-серого стал белоснежным. Оттуда раздался голос:

– Добрый вечер.

Полторы тысячи собравшихся в Колесном Зале людей пробормотали в ответ: "Добрый вечер". Впрочем, это была чистейшая, хотя и обязательная, формальность, поскольку ни один аудиоприемник не передавал то, что происходило в зале, линии связи передавали информацию только по одному направлению - вниз. Сверху вниз.

Обзор новостей, сообщил голос диктора. На экране появилось изображение здания, запечатленного в момент полураспада. И вот экран ожил.

И они увидели здания, которые под отвратительный рокот далеких вражеских тамтамов превращались в пыль и растекались потоками грязи; пыль поднималась столбом на месте стоявших тут некогда жилых домов; откуда-то появились полчища железок, копошившихся как муравьи. Невидимая сила время от времени превращала то одного из них, то другого в кучку металлолома.

Грохот усилился, барабаны приблизились, и камера, несомненно установленная на разведывательном спутнике, принадлежащем Зап-Дему, показала панорамную съемку большого общественного здания - библиотеки, церкви, школы или бассейна, а может быть, всех вместе взятых. Несколько замедленно было показано, как это монументальное сооружение распалось на молекулы.

Предметы превратились в пыль. А ведь на месте железок могли быть мы, подумал Николас. Он, еще будучи ребенком, целый год провел в Детройте.

И коммунистам и гражданам США в одинаковой степени крупно повезло, что война разразилась на планете-колонии, которую Зап-Дем и Нар-Пак никак не могли поделить между собой. Повезло потому, что за тот год, пока война шла на Марсе, земляне лихорадочно строили подземные убежища. И мы, подумал он, до сих пор отсиживаемся в них, и ничего хорошего в этом нет, но иначе нам никак не выжить. Он внимательно посмотрел на экран и увидел, как плавится толпа железок - потому-то их так и называли, - и, к его ужасу, плавясь, они все еще пытались бежать. Он отвернулся.

– Ужасно, - пробормотал, позеленев лицом, комиссар Нюнс, сидевший рядом с ним.

Неожиданно на пустое кресло справа от Николаса опустилась Рита. Она была в купальном халате и домашних туфлях. Вместе с ней пришел младший брат Николаса, Стью. Они не отрывали глаз от экрана и не обращали на Николаса никакого внимания, словно его тут и не было. И в самом деле, каждый, кто находился в Колесном Зале, испытывал глубокое чувство беззащитности, глядя на ужасные события, разыгравшиеся на экране.

Диктор сказал: "Съемки производились в Детройте, 19 мая 2025 года от Р.Х.".

Противнику хватило несколько секунд, после того как защитное поле вокруг города было прорвано, чтобы разрушить его до основания.

А ведь целых пятнадцать лет Детройт оставался целым и невредимым. И теперь-то уж маршал Харенжаный на встрече в Верховном Совете в Кремле, который берегут как зеницу ока, может приказать художнику нарисовать крошечный шпиль на двери Совета в знак того, что было совершено прямое попадание и их сторона превратила в пыль еще один американский город.

И Николас, глядя на то, как еще один центр Западной Цивилизации превращается в прах - город, который он любил и на который возлагал столько надежд, - не мог не думать и о своих личных, мелких в масштабе всего происходящего интересах. План повысят, ведь чем меньше техники остается наверху, тем больше ее ежедневно придется производить в подземных убежищах.

Нюнс пробормотал:

– Теперь Йенси объяснит, как такое могло случиться. Приготовься.

Разумеется, Нюнс не ошибся, Заступник никогда не признает себя побежденным, не согласится с тем, что им нанесен смертельный удар. Его стойкость вызывала у Николаса восхищение. И все же…

Они все же добрались до нас, понял Николас, и даже вы, Талбот Йенси, наш идеальный вождь и вдохновитель, у которого хватает смелости жить на поверхности земли в крепости, замаскированной где-то в Скалистых Горах, даже вы, дорогой друг, не сможете возвратить нам утраченное.

– Мои дорогие сограждане-американцы! - послышался бодрый голос Йенси.

Николас буквально опешил, пораженный тем, что в голосе Заступника не было заметно даже намека на усталость. Недавнее сообщение, по-видимому, никак не повлияло на Йенси; недаром он получил образование в Уэст-Пойнте и, понимая сложившуюся ситуацию, все же не позволял себе поддаваться эмоциям и сохранял присутствие духа.

– Вы увидели ужасные события, - начал свою речь Йенси уверенным тоном умудренного опытом воина, физически крепкого и здравомыслящего, в отличие от существа-скорлупы, умирающего под присмотром Кэрол на широкой постели.

– Детройт стерт с лица земли. А как вам известно, значительная часть боеприпасов поступала с его прекрасных автоматизированных заводов. Теперь это все утрачено, но мы не потеряли ни одной человеческой жизни единственной ценности, которую мы не можем позволить себе терять.

– Здорово сказано, - прошептал Нюнс, лихорадочно делая пометки в своем блокноте.

Внезапно возле Николаса появилась Кэрол Тай, по-прежнему в белом халате и в туфлях на низком каблуке; он машинально вскочил на ноги, и глаза их встретились.

– Он умер, - сказала Кэрол. - Соуза умер. Только что. Я сразу заморозила его. Я находилась рядом с ним и потому не потеряла ни секунды.

Ткань мозга сохранилась без изменений.

Она попыталась улыбнуться, но в глазах ее стояли слезы. Николас содрогнулся - никогда прежде он не видел, чтобы Кэрол плакала, и эти слезы привели его в ужас, словно в них таился еще один зловещий смысл.

– Мы перенесем этот удар, - продолжал вещать человек из крепости Ист-Парк. Теперь, когда на экране появилось лицо Йенси, картины войны тучи пыли и раскаленные газы - исчезли. Этот несгибаемый, мужественный человек сидел за огромным дубовым столом в тайном убежище, где его не могли отыскать даже смертельно опасные советские ракеты Сико-22, отличавшиеся особой точностью наводки.

Николас заставил Кэрол сесть и повернулся лицом к экрану.

– С каждым днем, - говорил Йенси с гордостью, и чувство это было вполне обосновано, - мы становимся сильнее, а не слабее. Вы становитесь сильнее. И Бог свидетель… - Он посмотрел в лицо Николасу, Кэрол, Дэйлу Нюнсу, Стью и Рите, и всем собравшимся в "Том Микс", в глаза каждому из них, за исключением умершего Соузы. А когда человек уже умер, то никто, даже Заступник, не может сказать ему, что он становится сильнее. А твоя смерть, Соуза, означает, что и наш конец не за горами. Разве что нам удастся за любые деньги раздобыть на черном рынке искусственную железу, украденную из военного госпиталя.

Рано или поздно, сообразил Николас, несмотря на то, что это противоречит закону, мне придется выйти на поверхность.

Глава 3

Когда величественная фигура Талбота Йенси исчезла с экрана и тот вновь посерел, комиссар Дэйл Нюнс вскочил со своего кресла и обратился к аудитории:

– Вы можете задавать вопросы, ребята.

Присутствующие задавать вопросы не спешили, надеясь, что им удастся отмолчаться.

Положение обязывает - Николас поднялся и стал рядом с Нюнсом.

– Между нами и правительством в Ист-Парке должен состояться диалог, сказал он.

Из задних рядов Колесного Зала послышался чей-то пронзительный голос, невозможно даже было понять, мужской или женский:

– Президент Сент-Джеймс, правда ли, что Мори Соуза умер? Я вижу здесь доктора Тай.

Николас ответил:

– Это и в самом деле так. Но он был незамедлительно заморожен, и поэтому у нас еще есть надежда. Однако вернемся к теме нашего разговора.

Вы выслушали выступление Заступника, а перед этим вы увидели, как противник проник в Детройт и уничтожил его. Вам известно, что мы не выполняем план, в этом месяце мы должны изготовить двадцать пять железок, а в следующем…

– При чем тут следующий?! - выкрикнул из толпы кто-то разуверившийся, окончательно потерявший надежду. - Да нас в следующем месяце здесь уже не будет!

– Ну нет, - ответил Николас, - ревизию мы переживем! Позвольте мне кое о чем вам напомнить. В качестве первой штрафной санкции уменьшат на пять процентов поставки продовольствия. И только после этого могут вручить некоторым из нас повестки о призыве в действующую армию, причем только каждому десятому. И только в том случае, если мы не выполним план три месяца подряд, наше убежище и в самом деле могут закрыть. Но ведь мы можем обратиться в суд, мы можем направить нашего адвоката в Верховный Суд Ист-Парка, и я заверяю вас в том, что именно так мы и поступим, прежде чем согласимся на закрытие убежища.

Чей- то голос спросил:

– А вы уже посылали запрос, чтобы нам направили другого главного механика?

– Да, - ответил Николас. - Но ведь таких, как Мори Соуза, уже не осталось. Разве что в других убежищах. И из ста шестидесяти тысяч убежищ в Западном полушарии - кажется, эту цифру приводили в последний раз, - ни одно не будет вести переговоры о том, чтобы отдать нам человека, действительно соответствующего должности главного механика. Даже если бы нам удалось наладить контакт с несколькими убежищами. Ведь когда пять лет назад люди из убежища "Джуди Гарланд", что на севере от нас, прорыли подземный тоннель, чтобы добраться до нас, и умоляли, без всякого преувеличения умоляли нас отпустить к ним Соузу хоть на немного, на один только месяц, мы тогда отказали им.

– Ну ладно, - бодрым голосом сказал комиссар Нюнс. - Я задам некоторым из вас несколько вопросов. Хочу убедиться, что вы правильно поняли слова Заступника.

Он указал на молодую супружескую пару:

– Что стало причиной разрушения защитного пояса Детройта? Встаньте и назовите свои имена.

Молодые супруги нехотя встали, муж сказал:

– Джек и Мира Фрэнкис. Причиной нашего поражения стала новая нарпаковская ракета третьего поколения, которая после попадания превращается в жидкость и воздействует на субмолекулярные частицы, проникая в них. Я думаю, что не ошибаюсь или, по крайней мере, мои слова близки к истине.

– Хорошо, - сказал Нюнс. - Вы ответили вполне удовлетворительно. А почему у Нар-Пака оказалась более передовая по сравнению с нашей технология? - В поисках жертвы он обвел присутствующих глазами. - Явилось ли это результатом некомпетентности наших руководителей?

Отвечать стала дама среднего возраста с повадками старой девы:

– Мисс Гертруда Праут. Нет, это не явилось результатом некомпетентности руководства. - Сказав это, она сразу же уселась.

– Но что же, - Нюнс все еще обращался именно к ней, - тогда стало причиной? Дайте, пожалуйста, ваш ответ, мадам. Заранее благодарю.

Мисс Праут снова встала:

– А разве мы проявили некомпетентность?

Нюнс подсказал ей:

– Нет, речь идет не о жителях этого убежища, мы говорили обо всех, кто производит военную технику и боеприпасы.

– Да, - своим слабым, послушным голоском продолжала она, - мы оказались неспособны обеспечить… - Она запнулась, потому что не могла вспомнить, что же именно они не смогли обеспечить. В зале воцарилась напряженная, тоскливая тишина.

Николас вмешался:

– Ребята, мы являемся поставщиками той техники, без которой невозможно вести войну. Мы остались в живых, потому что железки могут находиться на радиоактивной поверхности земли, зараженной различными бактериями и загрязненной нервно-паралитическим газом, уничтожающим хлинистераз…

– Холинистераз, - поправил его Нюнс.

– И поэтому нашей жизнью мы обязаны этим механизмам, которые производим в своих цехах. Вот что имел в виду комиссар Нюнс. Поэтому совершенно необходимо, чтобы мы понимали, почему…

– Продолжать буду я, - тихо сказал Нюнс.

– Нет, я, Дэйл, - ответил Николас.

– Вы и так уже допустили одно антипатриотическое высказывание.

Нервно- паралитический газ, уничтожающий холинистераз, был изобретен в США.

А теперь я предлагаю вам сесть.

– Тем не менее я вам не подчинюсь. Люди устали, и сейчас не время к ним придираться. Смерть Соузы…

– Именно сейчас и время к ним придираться, - парировал Нюнс. Мне это точно известно, Ник, потому что я учился в Берлинском психиатрическом институте у специалистов самой миссис Морген. - Он заговорил громче, обращаясь к присутствующим:

– Как вам известно, наш главный механик был…

Из задних рядов кто-то зло, не скрывая презрения, спросил:

– Послушай-ка, ты: мы дадим тебе мешок репы, комиссар, давай, господин политический комиссар Нюнс. И посмотрим, сколько ты из нее выжмешь человеческой крови. Как, идет?

Публика одобрительно загудела.

– Я же говорил вам, - сказал Николас Нюнсу - тот побагровел и судорожно, дрожащей рукой выводил в блокноте какие-то каракули. Отпустите их спать!

Нюнс громко объявил:

– Я и выбранный вами Президент разошлись во мнениях. Я пойду на компромисс и задам вам только еще один вопрос.

Он молча осмотрел всех присутствующих. Те устало и нервно ждали, когда комиссар заговорит.

Человек, который посмел возразить комиссару, молчал вместе со всеми.

Нюнс одержал победу, потому что один только Нюнс из всех обитателей убежища был не обычным гражданином, а официальным представителем Зап-Дема и мог вызвать с поверхности полицейских-людей, а не роботов. А если бы полицейских агентов Броза не оказалось поблизости, он смог бы воспользоваться услугами вооруженных железок-коммандос генерала Холтр.

– Комиссар, - объявил Николас, - задаст еще только один вопрос, а затем, хвала Господу, вы отправитесь спать. - Он сел.

Нюнс задал свой вопрос холодным тоном, медленно выговаривая слова, как бы размышляя:

– Как мы сможем загладить свою вину перед господином Йенси?

Николас чуть слышно застонал. Но никто, даже он сам, Николас, на обладал полномочиями и властью остановить этого человека, которого злой голос, прозвучавший из аудитории, верно назвал политическим комиссаром. И все же, согласно закону, в этом были и свои преимущества, потому что комиссар Нюнс обеспечивал прямую связь их убежища и правительства, находящегося в Ист-Парке. Теоретически при помощи Нюнса они могли отвечать на запросы правительства, и даже теперь, в разгар мировой войны, между убежищем и правительством мог происходить диалог.

Но для обитателей убежища совершенно нестерпимо было то, что Дэйл, а точнее, его начальники с поверхности считали уместным устраивать им экзамены как школярам, причем в любое время - например, в такое позднее, как сейчас. Но что было делать?

Ему уже предлагали как-нибудь ночью без лишнего шума отправить политического комиссара к праотцам. Нет, сказал тогда Николас. Это не подойдет. Потому что пришлют другою. А Дэйл Нюнс человек, а не организация. Разве вы предпочтете иметь дело с Ист-Парком как с организацией, которая общается с вами при помощи телевизионных приемников, а представителей которой вы можете слышать и видеть, но не отвечать им?

И хотя Николас терпеть не мог комиссара Нюнса, он смирился с тем, что его присутствие в "Том Микс" необходимо. Радикально настроенных обитателей убежища, посетивших его тогда ночью, чтобы ознакомить со своей концепцией быстрого и легкого решения проблемы политкомиссара, он умело и решительно разубедил в целесообразности их замысла. По крайней мере, Николас надеялся, что ему это удалось.

Как бы то ни было, Нюнс остался в живых, так что радикалы, видимо, признали весомость аргументов Президента. А ведь прошло больше трех лет с тех пор, как они столкнулись с чрезмерной ретивостью комиссара.

Интересно, догадался ли об этом Нюнс? Если бы он узнал, что находился у самой роковой черты и что спас его не кто иной как Николас, как бы он отреагировал?

Чувством благодарности?

Или презрения?

И тут он заметил, что Кэрол на виду у всех собравшихся в Колесном Зале машет ему рукой. И пока Дэйл Нюнс шарил по рядам глазами в поисках новой жертвы, Кэрол (подумать только!) показывала Николасу, что он должен непременно покинуть зал вместе с ней.

Сидевшая рядом с ним Рита, увидев знаки, которые та подавала, сделала вид, что ничего не заметила, и стала смотреть перед собой с каменным выражением лица. Дэйл Нюнс тоже заметил Кэрол и нахмурился - он уже остановил на ком-то свой выбор. Тем не менее Николас послушно пошел вслед за Кэрол по проходу между рядами, и они вышли из Колесного Зала в пустой коридор.

– Ради всего святого, - сказал он, когда они оказались наконец наедине, - чего ты хочешь?

Когда они уходили, Нюнс бросил на них такой взгляд… ему еще придется в свое время выслушивать упреки комиссара.

– Я хочу, чтобы ты заверил свидетельство о смерти, - ответила Кэрол, направляясь к лифту. - Потому что старичок Мори…

– Но почему именно сейчас?

Дело было не только в этом, и он это знал.

Она ничего не ответила. Они оба не проронили ни слова по дороге в клинику, к тому отсеку холодильной камеры, в которой находилось тело Соузы. Николас на мгновение заглянул под одеяло, потом вышел из отсека, чтобы подписать документы, которые подала ему Кэрол. Все пять экземпляров, аккуратно отпечатанных и готовых к отправке по видеолинии для наземной бюрократии.

Затем из- под своего наглухо застегнутого белого одеяния Кэрол извлекла крошечный электронный прибор, оказавшийся миниатюрным магнитофоном, "жучком" для записи разговоров. Она вынула из него кассету, открыла ключом металлический ящик стола, в котором, судя по всему, хранились медицинские препараты. И Николас увидел, что в нем лежат и другие кассеты и разные электронные приборы, не имеющие, скорей всего, никакого отношения к медицине.

– Что это? - спросил он, на этот раз более сдержанно. Разумеется, она хотела, чтобы он увидел этот магнитофон и кассеты, которые она прятала от посторонних глаз. Он хорошо ее знал, как никто из обитателей "Том Микс". И все же для него это было сюрпризом.

Кэрол сказала:

– Я записала речь Йенси. По крайней мере ту часть, которую слышала.

– А остальные кассеты в твоем столе - что на них?

– Речи Йенси. Его прошлые выступления. За весь прошлый год.

– Разве это разрешено законом?

Взяв из его рук все пять свидетельств о смерти Мори Соузы и вставив их в щель передатчика-ксерокса, по которому они будут переданы в архивы Ист-Парка, она ответила:

– В том-то и дело, что законно, я все проверяла.

Почувствовав облегчение, он сказал:

– Мне иногда кажется, что ты сошла с ума.

Она всегда сбивала его с толку неожиданным ходом мысли, он никогда не мог угнаться за ней. И поэтому испытывал перед нею нечто вроде благоговейного страха.

– Объясни, - взмолился Николас.

– Разве ты не заметил, - пояснила Кэрол, - что, выступая с речью в феврале, Йенси произнес "грас" в словосочетании "coup de grace"? А в марте это же слово он произнес… нет, подожди. - Из шкафа, двери которого были обиты стальными листами, она вынула сводную таблицу и сверилась с ней. Двенадцатого марта он произнес это выражение как "ку-де-гра". Несколько позже, пятнадцатого апреля, он сказал "гра". - Она выжидательно посмотрела на Николаса.

Он пожал плечами, он устал, нервы были на пределе:

– Знаешь, я пойду к себе, поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

– Затем, - неумолимо продолжала Кэрол, - в своей речи, произнесенной третьего мая, он опять употребил это выражение. Это известная его речь, в которой он проинформировал нас о полном уничтожении Ленинграда… - Она заглянула в свою таблицу. Вполне вероятно, что он произнес "ку-де-гра".

Нет, в конце "с". Он произнес это слово как раньше.

Она положила таблицу в шкаф и закрыла его на ключ. Николас заметил, что закрывающее устройство отреагировало на ее отпечатки пальцев. А значит, этот шкаф нельзя открыть без Кэрол даже при наличии ключа-дубликата.

– Ну и что же? - спросил он.

Кэрол ответила:

– Я не знаю, но все это неспроста. Кто воюет на поверхности?

– Железки.

– А где люди?

– Ты прямо как комиссар Нюнс, допрашиваешь людей, когда им пора спать.

– Люди в убежищах, - сказала Кэрол, - под землей. Как и мы. А вот когда ты обращаешься к ним и просишь искусственную поджелудочную железу, тебе говорят, что они есть только в военных госпиталях, которые, вероятно, находятся на поверхности.

– Я не знаю, - ответил он, - да меня и не интересует, где они находятся. Я знаю только, что они имеют право на их получение, а мы нет.

– Если войну ведут железки, то кто же лечится в военных госпиталях?

Железки? Нет. Потому что получивших повреждение железок отправляют на заводы, на наш, например. А железки сделаны из металла, поджелудочные железы им ни к чему. Разумеется, некоторые люди на поверхности все-таки живут; наше правительство в Ист-Парке, а в Нар-Паке - советское. Разве поджелудочные железы предназначаются для них?

Он молчал - она совершенно сбила его с толку.

– Что-то здесь не так, - продолжала она. - Какие могут быть госпитали, если там нет ни солдат, ни гражданских, которые могли бы получить тяжелое ранение и нуждались бы в искусственной железе? А нам они ее не дают. Мне, например, отказали в железе для Соузы, хотя они и знают, что без нее нам не выжить. Подумай об этом, Николас.

– Хм, - задумчиво ответил Николас.

– Тебе придется придумать что-нибудь поубедительнее, чем "хм", Ник, и довольно скоро.

Глава 4

На следующее утро, едва открыв глаза, Рита спросила его:

– Я видела вчера, как ты вышел из зала вместе с этой… как ее там?

Ах да, Кэрол Тай. Но почему?

Николас, еще не успевший умыться холодной водой, почистить зубы и привести себя в порядок, небритый и выбитый из колеи, растерянно пробормотал:

– Я должен был подписать свидетельство о смерти Соузы. Дела.

Он поплелся в ванную и обнаружил, что она заперта.

– Ну ладно, Стью, - попросил он, - заканчивай бриться, мне нужно в ванную.

Дверь открылась, и в самом деле там оказался его младший брат, старательно брившийся перед зеркалом.

– Не обращай на меня внимания, - сказал Стью, - заходи и…

Из соседней комнатушки раздался резкий голос его жены, Эдит:

– Сегодня мы умываемся первыми, Ник, ведь твоя супруга вчера вечером целый час принимала душ, так что будь добр, подожди.

Он согласился с доводом Эдит и, пошаркивая ногами, поплелся на кухню, которую им не приходилось делить ни с теми соседями, что жили справа от них, ни с теми, что слева, и стал разогревать на плите кофе. Этот кофе он заварил еще вчера вечером, готовить свежий у него не было сил. И к тому же искусственных зерен им дали совсем мало, и их наверняка не хватит до конца месяца. И тогда ему придется выпрашивать, одалживать и выменивать у других жителей убежища, на сахар - ни он, ни Рита не злоупотребляли сахаром хотя бы горсть этих эрзац-бобов.

Я бы выпил целое море кофе, подумал он, если бы нам давали вдоволь этих зерен. Однако норма их выдачи (как, впрочем, и всем остального) была строго ограничена. Рассудком, за годы, проведенные под землей, он с этим примирился, но организм его жадно требовал еще и еще кофе. Он еще помнил вкус настоящего кофе, который пил до того, как поселился в убежище. Мне было тогда девятнадцать, вспомнил он, и я был на первом курсе колледжа, я тогда только-только начал пить кофе, вместо солодовых напитков, которые дают детям. Я только начал взрослеть, когда это произошло…

Но как частенько говаривал Талбот Йенси, сияя от радости или хмурясь как туча в зависимости от обстоятельств: "По крайней мере, они не сожгли нас дотла, потому что мы успели подготовиться. Потому что в нашем распоряжении был целый год для того, чтобы обосноваться под землей, и об этом мы никогда не должны забывать". И Николас не забывал, и даже сейчас, подогревая вчерашний искусственный кофе, он думал о том, что его могли сжечь дотла пятнадцать лет назад или уничтожить холин, содержащийся в его теле, при помощи ужасного американского нервно-паралитическом газа, самого опасного из всех когда-либо придуманных этими свихнувшимися идиотами из правительства, находившегося в существовавшем некогда Вашингтоне, округ Колумбия. О себе-то они тогда позаботились, приняли противоядие, атропин, и чувствовали себя в безопасности. В безопасностиот нервно-паралитического газа, изготовленного на химическом заводе в Западной Индиане по заказу печально известной фирмы "Эф-Эм-Си". Но не в безопасности от советских ракет. И Николас понимал его, и радовался, что находится в убежище и пьет этот кофе, пусть он и горький.

Дверь ванной наконец открылась, и Стью сообщил: "Я закончил". Николас направился в ванную, но в этот момент кто-то постучал в дверь. Ему пришлось уступить обстоятельствам - положение обязывает, ведь его избрали Президентом. Николас открыл дверь - и сразу понял, что перед ним не просто гости, а депутация. К нему опять пришли Йоргенсон, Холлер, Фландерс, активисты убежища, а за ними Петерсон, Граци, Мартино, Гиллер и Христиансен, их помощники. Он вздохнул и впустил их.

Они бесшумно, наученные горьким опытом, проскользнули внутрь, и сразу в ем комнате стало тесно. Как только входная дверь закрылась, Йоргенсон сказал:

– Мы придумали, как выйти из создавшегося положения, Президент. Мы не ложились спать до четырех утра и все обсудили.

– Что вы обсудили? - спросил Николас, хотя знал, о чем они говорят.

– Мы берем политкомиссара на себя, этого Нюнса. Мы устроим драку на двадцатом этаже, добраться до него не так-то просто, потому что лестница завалена ящиками с деталями для железок. На то, чтобы разнять дерущихся, ему потребуется не меньше получаса. А это даст вам, Президент, достаточно времени.

– Кофе? - спросил Николас, возвращаясь на кухню.

– И сегодня же, - ответил Йоргенсон.

Николас молча пил кофе. Ему хотелось оказаться в ванной. И запереться там от жены, брата, невестки и членов этого комитета, чтобы они не могли добраться до него. И от Кэрол, подумал он. Ему очень хотелось запереться от них всех. И просто побыть в ванной одному, чтобы никто не мешал. Просто побыть.

И тогда, если бы он сумел там просто побыть, может, ему удалось бы подумать. И стать самим собой. Не Николасом Сент-Джеймсом; Президентом убежища "Том Микс", но самим собой, человеком, и тогда он бы сообразил, действительно сообразил, - прав ли комиссар Нюнс, и законам следует подчиняться, или права Кэрол, и происходит что-то подозрительное и странное. На что натолкнулась Кэрол Тай, собирая записи речей Йенси, произнесенных им в прошлом году? "Coup de grace", подумал он, "это смертельный удар по мне, чтобы отправить меня в мир иной".

Он повернулся лицом к активистам; в руке у нею все еще была чашка кофе:

– Сегодня, - сказал он, передразнивая Йоргенсона, которого недолюбливал - у Йоргенсона была бычья шея, выдававшая любителя пива и соленого печенья.

– Мы знаем, что нужно спешить, - раздался хриплый голос Холлера - его раздражало, что Рита присутствовала при этом разговоре и к тому же, не обращая внимания на гостей, продолжала причесываться перед зеркалом.

Разумеется, они боятся этого полицейского, политкомиссара, и все же решились сюда прийти.

– "Позвольте проинформировать вас о том, что нам потребовалась искусственная поджелудочная железа…" - начал было Николас, но его тут же прервал Фландерс.

– Нам все это известно. Все, что нам нужно, мы знаем. Послушайте, Президент, мы знаем, что они плетут заговор.

Шестеро или семеро членов комитета пристально посмотрели на него, и в их взглядах Николас прочитал одновременно и гнев и безысходность, нервы у них были напряжены до предела. Его крошечная - вернее, "стандартного размера" - комнатенка, казалось, до отказа заполнилась мучившим их беспокойством.

– Кто это "они"? - спросил он.

Йоргенсон ответил ему:

– Шишки из Ист-Парка. Те, кто всем заправляет. А осуществят их планы такие мелкие сошки, как Нюнс, разумеется, по приказу.

– И что же это за заговор?

– Заговор, - ответил Фландерс, немного заикаясь от нервного напряжения, - заключается в том, что им мало продовольствия. И они ищут предлог, чтобы закрыть некоторые убежища (сколько именно убежищ они хотят закрыть, нам не известно), и вынудить их обитателей выйти на поверхность и умереть - может быть, из многих убежищ, может быть, всего лишь из нескольких. Это зависит от того, насколько серьезны трудности, которые они испытывают с продовольствием.

– И поэтому, - жалобно и довольно громко заговорил Холлер, стоявший рядом с ним человек толкнул его в бок, и он перешел на шепот, - им нужен предлог, и они получат его, как только мы не сможем выполнить наш месячный план по производству железок. А вчера вечером после фильма о разрушении Детройта Йенси объявил об увеличении квот. Именно поэтому мы и решили, что они намерены увеличивать плановые задания. И все убежища, которые не смогут выполнять эти новые планы, будут закрыты. Как наше. И тогда наверх… - Он показал на потолок. - Мы погибнем.

Рита, все еще стоявшая у зеркала, неожиданно вмешалась в разговор:

– Как Николас, если отправится по вашей просьбе за искусственной поджелудочной железой.

Холлер повернулся к ней:

– Миссис Сент-Джеймс, он наш Президент, мы выбрали его - именно потому мы и выбрали его, как вам известно. Помогите нам.

– Ник не ваш отец, - ответила Рита, - не волшебник, не винтик в правительстве Ист-Парка. Он не может сделать искусственную поджелудочную железу. Он не может…

– Вот деньги, - сказал Йоргенсон. Он вручил Николасу пухлый белый конверт. - Пятьсот запдемовских банкнот по сорок долларов каждая. Двадцать тысяч запдемовских долларов. Сегодня ночью, пока Нюнс спал, мы собирали эти деньги по всему убежищу.

Такую сумму могла бы заработать половина обитателей убежища за… нет, за сколько, Николас сейчас сообразить не мог, потому что обстановка была очень нервозная, но за очень долгий период. Члены комитета поработали на славу.

Рита довольно резко сказала, обращаясь к членам комитета:

– Тогда вы сами доведите работу до конца, вы же собирали деньги.

Бросьте жребий, не втягивайте в это дело моего мужа! - Затем, уже более спокойным тоном, она продолжила:

– Нюнсу будет труднее заметить, что не хватает одного из вас, Ник ведь все время у него на виду. Может быть, он несколько дней не будет устраивать проверку, но стоит Нику уйти, Нюнс сразу же это заметит и…

– И что же, миссис Сент-Джеймс, - решительно, но в то же время вежливо сказал Холлер, - что сможет сделать Нюнс, когда Президент Сент-Джеймс уже выйдет из шахты на поверхность?

– Когда он возвратится, Нюнс расправится с ним, - ответила Рита.

Николас подумал, что все это не имеет никакого значения. Вернуться, скорее всего, не удастся.

Йоргенсон с явной неохотой пошарил в кармане своего комбинезона и вытащил что-то плоское, напоминающее портсигар:

– Господин Президент, - объявил он официальным, важным тоном законно избранного спикера, - известно ли вам, что это?

– Разумеется, - ответил Николас, - самодельная бомба.

И если я не уйду, причем сегодня же, вы установите ее где-нибудь в моей комнате или в конторе, выберете подходящее время, и она взорвется и разорвет меня на куски и, вероятно, и мою жену, и моего младшего брата с женой. Или того, кто окажется в моей конторе. А вы, ребята, достаточно хорошо разбираетесь в электричестве. Вы ведь профессиональные электрики и сборщики, как, впрочем, и все мы, в той или иной степени. Так что вы знаете, как ее установить, и осечки не будет.

И поэтому, соображал он, если я не выйду на поверхность, ваш комитет наверняка прикончит меня и, кроме того, погибнут мои ни в чем не повинные близкие. А если я все же пойду, на меня донесет какой-нибудь стукач, завербованный Нюнсом среди тысячи пятисот жителей убежища, и Нюнс застрелит меня, когда я буду еще на середине пути. И будет прав, потому что идет война, действуют законы военного времени, а выходить на поверхность запрещено.

Фландерс заговорил:

– Президент, послушайте, я понимаю - вы думаете, что вам придется попытаться выйти из убежища через шахту, возле которой всегда или почти всегда околачиваются железки, ожидая, что с поверхности им сбросят поврежденном железку, но это не так, послушайте!

– Тоннель, - сказал Николас.

– Да, мы прорыли его сегодня, рано утром, как только включили ток и заработали автоматические фабрики, заглушив шум наших землечерпалок и другого подручного хлама. Он абсолютно вертикальный. Шедевр.

Йоргенсон пояснил:

– Он начинается над комнатой БАА на первом этаже, в которой хранятся коробки передач для железок II типа. Мы закрепили цепь, второй ее конец закреплен на поверхности, он замаскирован среди…

– Ложь, - возразил Николас.

– Честное слово! - сказал Йоргенсон, растерянно моргая.

– За два часа вы бы не успели прорыть тоннель до самой поверхности, убежденно заявил Николас. - Выкладывайте всю правду!

После долгой, мучительной для всех присутствующих паузы, Фландерс забормотал:

– Мы начали его рыть. Прорыли приблизительно десять метров. Мы оставили там переносную землеройку. Мы подумали, что с запасом кислорода в баллоне вы проберетесь в тоннель, а потом мы наглухо закроем ем снизу, чтобы вибрация и шум не доносились из него наружу.

– Понимаю, - ответил Николас, - я останусь там и буду рыть тоннель, пока не выйду на поверхность. И как долго, по вашим расчетам, мне придется этим заниматься? Я ведь буду там совершенно один, и у меня будет только крохотная переносная землеройка - приспособлений большего размера там нет, так ведь?

После очередной паузы кто-то из членов комитета прошептал:

– Два дня. Мы уже оставили там запас еды и питья и, кроме того, там снабженный всем необходимым автомат-модуль, один из тех, что применялся во время полетов на Марс. Он поддерживает необходимую влажность воздуха, уничтожает отходы. Может, он вам поможет справиться с железками там, наверху.

– А Нюнс, - спросил Николас, - внизу?

– Нюнс будет в это время утихомиривать драчунов на двадцатом этаже.

– Ну ладно, - сказал Николас, - я пойду.

Они удивленно посмотрели на него, Рита, забыв о приличиях, издала крик отчаяния. По ее щекам покатились слезы.

Николас сказал ей:

– Эта штука может разнести нас на куски. И они не шутят. - Он показал на маленький плоский сверток в руках у Йоргенсона.

Ipe dixit «Сам сказал (лат.)», сказал он сам себе. Это все, что я знаю на иностранном языке. Правда, это пока лишь гипотеза, но я не хочу, чтобы она подтвердилась, даже наш политкомиссар Нюнс пришел бы в ужас от того, что способно сделать это устройство, если его пустить в ход.

Он зашел в ванную и закрыл за собой дверь. Хотя бы мгновение тишины.

Просто побыть обыкновенным живым организмом, а не Сент-Джеймсом, президентом подземного антисептического общежития "Том Микс", основанном во время Третьей Мировой войны в 2010 году от Р.Х. Долгой христианской эры, подумал он, ведь после Христа прошло уже так много времени.

Мне следует возвратиться, думал Николас, не с искусственной поджелудочной железой, а с мешочной чумой и всех вас заразить. Всех до единого.

Горечь этих размышлений удивила даже его самого. Нет, на самом деле он не мог так думать. Потому что, догадался он, когда из крана потекла горячая вода, необходимая ему для бритья, правда заключается в том, что я перепуганный насмерть человек. Я не хочу запереться на сорок восемь часов в этом вертикальном тоннеле и дрожать от страха, что снизу в него проберется Нюнс или что сверху шум землеройки засекут железки из полиции Броза. А если этого не произойдет, мне предстоит оказаться в развалинах, в театре военных действий, зараженном радиацией. Мы спрятались под землей от ужасов войны, и я не желаю выходить на поверхность даже в том случае, если это действительно необходимо.

Он презирал себя за трусость и не мог, когда начал намыливать подбородок, посмотреть на себя в зеркало. Совершенно не мог. Поэтому он открыл дверь ванной со стороны комнаты Стью и Эдит и попросил их:

– Ребята, дайте мне на минутку электробритву.

– Держи, - ответил младший брат и сунул ему бритву в руки.

– Что-нибудь случилось, Ник? - поинтересовалась Эдит с несвойственной ей участливостью. - На тебе лица нет.

– Паршиво себя чувствую, - ответил ей Николас и уселся на их измятую, неприбранную постель, чтобы побриться. - У меня нет сил делать даже то, что нужно.

Вдаваться в подробности ему не хотелось, он брился в тишине и лихорадочно размышлял.

Глава 5

Джозеф Адамс летел в аэромобиле над зелеными лесами и полями Северной Америки; изредка, причем в самых неожиданных местах, попадались поместья их можно было распознать по скоплению зданий. Его собственное поместье, на Тихоокеанском побережье, где он был повелителем и господином, осталось далеко позади. А направляется он в Агентство, в Нью-Йорк, где он был всего лишь одним из множества людей, работавших на Йенси. Итак, наступил понедельник - долгожданный рабочий день.

Рядом с ним на сиденье лежал кожаный портфель, на котором были выгравированы три золотые буквы - ДВА. В него он вложил свою, написанную от руки речь. На заднем сиденье, прижавшись друг к другу из-за тесноты, сидели четверо железок из его личной свиты.

Чтобы не тратить зря время, он обсуждал дела по видеофону со своим коллегой из Агентства, Верном Линдбломом. Верн работал не сценаристом и не составителем речей, а макетчиком. И поэтому он был лучше проинформирован о том, что собирается снять на студии в Москве их руководитель Эрнест Айзенблад.

– На очереди Сан-Франциско, - сказал Линдблом. - Я уже делаю макеты.

– В каком масштабе? - поинтересовался Адамс.

– Без масштаба.

– В натуральную величину? - изумился Адамс. - И Броз это одобрил? Да Айзенблад просто чокнулся, он опять заболел творческой гигантоманией, и это станет еще одним…

– Мы отстраиваем всего лишь один район - Ноб-Хилли, те здания, которые видны со стороны залива. У нас уйдет на это примерно полмесяца никто не подгоняет. Да, черт побери, вчера вечером они показали фильм о Детройте. - В голосе Линдблома чувствовалось облегчение. Сейчас он мог позволить себе расслабиться, поскольку исполнял обязанности старшего мастера. Сценаристов в Агентстве работало множество, а вот настоящих макетчиков было немного, и они являлись замкнутой гильдией, которую не смогли бы расколоть на фракции даже люди Броза. Они были чем-то наподобие французских мастеров XIII века, изготовлявших витражи из красного стекла секрет своего мастерства они уносили в могилу…

– Хочешь услышать мою речь?

– Ради Бога, избавь меня от этого, - без обиняков ответил ему Линдблом.

– Она написана мной собственноручно, - смиренно попытался объяснить ему Адамс. - Я выбросил авторедактор на мусорник - он мешает мне творить.

– Послушай. - Линдблом вдруг заговорил серьезно. - До меня дошли слухи, что тебе вместо составления речей доверят особый проект. Не спрашивай меня, какой именно, моему информатору это не известно. - Он добавил:

– Агент Фута сказал мне об этом.

– Хм. - Адамс продемонстрировал самообладание и искусство владеть собой, но на самом деле почувствовал сильное, до тошноты, беспокойство.

Несомненно, если это оказалось важнее его обычной работы, то исходит эта инициатива от окружения самого Броза. А Броза и его особые проекты он почему-то недолюбливал. Хотя…

– Тебе, вероятно, будет интересно, - сказал Линдблом. - Это имеет отношение к археологии.

Адамс усмехнулся:

– До меня дошло. Советы намереваются уничтожить Карфаген своими ракетами.

– И ты напишешь роли для Гектора, Приама и всех остальных парней.

Вспомни Софокла. У тебя на шпаргалках все это записано.

– Дорогие соотечественники, - торжественно заговорил Адамс, - я хочу поделиться с вами неприятным известием. Но мы выстоим. Новая советская межконтинентальная баллистическая ракета "Девушка в шляпке" с боеголовкой "У" рассыпала радиоактивную поваренную соль вокруг Карфагена на участке в пятьдесят квадратных миль, но это скажется только на… - Он замолчал. Что производили в Карфагене? Вазы? - Это уже дело Линдблома - снимать глиняные черепки в огромных, напичканных невообразимым количеством реквизита студиях Айзенблада в Москве. - Мои дорогие соотечественники и друзья, вот все, что осталось от Карфагена, но меня проинформировал генерал Холт, что наш ответный удар с применением нового оружия устрашения, самолета-истребителя "Полифем Х-В", в десять раз уменьшил численность афинского флота, и с Божьей помощью мы…

– Знаешь ли, - задумчиво заговорил Линдблом на крошечном экране видеофона аэромобиля, - было бы чрезвычайно забавно, если бы эту речь записал один из людей Броза.

Под аэромобилем засеребрилась величественная река, несущая свои воды с севера на юг, и Джозеф Адамс наклонился к иллюминатору, чтобы рассмотреть Миссисипи и полюбоваться ее красотой. Нет, этот пейзаж не был детищем бригад реставраторов - блестевшая в лучах утреннего солнца река со времен Первого Творения была частью той, изначальной планеты, которую не нужно было создавать заново, поскольку она сохранилась. Он всегда успокаивался, когда видел панораму этой реки или Тихого океана - ведь это означало, что существует нечто прочное, неподвластное разрушительным силам.

– Пусть записывает, - ответил Адамс, чувствуя прилив сил; серебристая, извивающаяся нить внизу сделала его сильнее. По крайней мере, у него хватило мужества отключить видеофон. На тот случай, если Броз действительно подслушивает.

А затем, за Миссисипи, он увидел построенные руками людей вертикальные сооружения. Он смотрел на них не без удовольствия. Потому что это были Озимандейские жилые комплексы, построенные неугомонным строителем Луисом Рансиблом. Его рабочие, а на него их работало великое множество, строили эти гигантские муравейники, снабженные детскими площадками, плавательными бассейнами, теннисными столами и кортами для метания дротиков.

Истину ты познаешь, подумал Адамс, и она тебя поработит. Или как говаривал Йенси: "Мои дорогие сограждане-американцы! Передо мной лежит документ столь значительный и важный, что я собираюсь просить вас о…" И так далее. Он уже чувствовал усталость, хотя еще не добрался до 580-го дома по Пятой авеню Нью-Йорка, до Агентства, и не приступил к работе. В своем поместье у Тихого океана он чувствовал одиночество, оно липким туманом, нарастая день ото дня, душило его изнутри. А сейчас, пролетая над восстановленными районами и над участками, которые еще только предстоит воссоздать, и над "горячими зонами", попадавшимися довольно часто, он испытывал мучительное чувство стыда. Его жгло чувство вины, не потому что участки земли были плохо восстановлены, нет, он знал, чего он стыдится и почему.

Я хотел бы, чтобы осталась хоть одна ракета, сказал он сам себе. На орбите. И чтобы можно было прикоснуться к одной из тех старомодных кнопочек, которыми некогда распоряжались политиканы. И чтобы эта ракета ба-бах! - и на Женеву. По Стэнтону Брозу.

Господи, думал Адамс, может быть, я однажды введу в "чучело" не речь, хорошую речь, наподобие той, что лежит рядом со мной, которой я все-таки разродился вчера вечером, а обычное, спокойное заявление о том, что на самом деле происходит. И через "чучело" оно пройдет всю цепочку и попадет на видеокассету, потому что цензуры не существует. Разве что в комнату случайно войдет Айзенблад, и даже он, строго говоря, не имеет права прикасаться к тем частям информационных материалов, на которых записаны выступления.

А потом грянет катастрофа.

Интересно бы посмотреть на нее со стороны, если только удастся убраться подальше от этих мест.

"Слушайте все", - заявил бы он по Мегалингву 6-У. И все эти маленькие шестеренки внутри машины закрутятся, и слова его преобразятся, даже самое простое высказывание будет подкреплено логически продуманными деталями, которые придадут ему правдоподобие. Потому что посмотрим правде в глаза, думал он, рассказ этот может показаться слишком неожиданным и неубедительным. Все, что попадает в Мегалингв 6-У просто в виде нейтрального высказывания, выходит на телевизионные экраны как официальное заявление. Которое человеку в здравом уме, а особенно тем, кто уже пятнадцать лет отрезан от мира в подземных убежищах, не придет в голову ставить под сомнение. Но что самое парадоксальное, слова эти с важным видом произносит сам Йенси, и это будет выглядеть иллюстрацией древнего афоризма "Все, что я говорю - ложь". А чего этим удастся достичь? Само собой, в конце концов на него обрушатся женевские чиновники. Это не удивительно, Джозеф Адамс говорил про себя голосом, с которым уже так свыкся, как и все, кто работал на Йенси долгие годы. Суперэго, как называли эти довоенные интеллектуалы, или внутреннее "я", или, как говорили в средние века неотесанные мужланы - совесть.

Стэнтон Броз, окопавшийся в своем напоминающем крепость замке в Женеве подобно алхимику в остроконечном колпаке, подобно сгнившей, разложившейся морской рыбине, бледно-серебристой сдохшей макрели с затуманенными глаукомой глазами. Впрочем, разве Броз выглядит так на самом деле?

Только дважды в жизни он, Джозеф Адамс, видел Броза воочию. Броз старый, ему что-то около восьмидесяти двух. Но он не худой, он отнюдь не похож на швабру, на которую полосками надета поджарая, иссохшая плоть.

Восьмидесятидвухлетний Броз весит целую тонну, ходит вразвалку, разговаривает пронзительным голосом, брызгая при этом слюной, и все же его сердце все еще бьется, потому что, само собой разумеется, сердце у него искусственное, так же как селезенка и все остальное.

И все же истинный Броз еще живет. Потому что его мозг настоящий, заменителя ему нет. Хотя в те довоенные времена в Фениксе существовала специализированная фирма, занимавшаяся чем-то вроде продажи "настоящего заменителя серебра" - так он называл новые и значительные природные явления, появившиеся в широком спектре "подлинных подделок", которых было тогда великое множество - целая вселенная.

И эта вселенная, размышлял он, в которую, как вы думаете, можно попасть через дверь в надписью "вход", пройти через нее и затем выйти из двери в надписью "выход"… Эта вселенная, подобно кучам реквизита в московских студиях, неисчерпаема, за комнатой начинается новая комната, и "выход" из одной комнаты - "вход" в другую.

И вот теперь, если Верн Линдблом не ошибается и если человек из частного детективного агентства Уэбстера Фута правильно все понимает, то, вероятно, открывается какая-то новая дверь, открывается настежь, и открывают ее дрожащие от старости руки, тянущиеся из Женевы. Этот образ в мозгу Адамса разрастался, становился все более пугающим, он уже видел перед собой эту дверь, в которую ему предстояло скоро войти. И столкнуться там Бог знает с каким кошмаром - новым заданием, непохожим на тот безликий, бесформенный туман, заполняющий его изнутри и обволакивающий снаружи, но…

Слишком отчетливо. Документ надиктован с безукоризненным произношением в этом волчьем логове, Женеве. К таким документам прислушивается иногда не только генерал Холт, но и маршал Харенжаный, который, будучи военачальником Красной Армии, уж никак не напоминает добрую фею. Но этот пошатывающийся слюнявый старый мешок, набитый искусственными органами, - Броз, ненасытно поглощавший один внутренний орган за другим, истощая и без того скудный их запас, был глухим.

Глухим в полном смысле этого слова. Он давно уже перестал слышать, а от пересадки искусственных органов слуха отказался. Он предпочел быть глухим.

Когда Броз прослушивал все без исключения записи выступлений Йенси по телевизору, он ничего не слышал, Адамсу казалось отвратительным, что его ожиревшее, полумертвое тело получало аудиоинформацию прямо по кабелю при помощи электродов, которые много лет назад умело вживили в соответствующие участки стариковского мозга, единственного органа, принадлежавшего настоящему Брозу, поскольку все остальные были сработаны руками людей из особо прочных пластиков и металлов на заводах Корпорации Искусственных Органов. (До войны искусственные органы снабжались пожизненной гарантией, причем совершенно непонятно, что имелось в виду под словом "пожизненный" жизнь владельца или срок службы искусственного органа).

На подобные искусственные органы чисто формально могли претендовать и другие люди Йенси, более низкого ранга, поскольку под Ист-Парком имелся особый подземный склад органов, принадлежащий всем йенсенистам, а не только Брозу.

На практике все оказалось иначе. Потому что когда у Шелби Лана отказала почка (Адамс был частым гостем в его поместье в Оремне), то искусственной почки для него не нашлось, хотя, как было известно, на складе имелось три набора почек. Лан, умиравший в своей огромной спальне в окружении встревоженных железок, отказался в это верить. Он считал, что Броз присвоил себе три искусственные почки, на официальном языке называемые "приспособления". Он зарезервировал их за собой при помощи хитроумной "опережающей" заявки. Лан в отчаянии подал жалобу в Совет Реконструкции, поскольку заседавший в Мехико Совет занимался территориальными претензиями владельцев поместий. В роли судей выступали железки - по одному от каждого типа. Дело Лан не то чтобы проиграл, но и не выиграл, потому что умер в ожидании решения Совета. А Броз все еще живет и знает, что еще три раза его почки могут полностью отказать, и он все равно останется в живых. И каждый, кто решится подать иск в Совет Реконструкции, умрет, наверняка умрет, и судебное разбирательство прекратится само собой в связи со смертью истца.

Жирная свинья, подумал Адамс и увидел Нью-Йорк, шпили, послевоенные высотные здания, эстакады, тоннели и рой аэромобилей, таких же, как и его собственный, на которых люди Йенси летят в свои конторы, чтобы приступить к работе в начале недели.

А еще через мгновение его аэромобиль завис над особенно высоким административным зданием № 580 по Пятой авеню, в котором размещалось Агентство.

Впрочем, Агентством являлся по сути дела весь город; здания, окружавшие со всех сторон главное здание Агентства, точно в такой же степени были частью единого механизма, как и то, из которого Агентством руководили. Но именно в нем находилась его контора, здесь он сражался за место под солнцем со своими коллегами, принадлежавшими к тому же, что и он, классу общества. Он является высокопоставленным служащим, а в его портфеле, который он бережно взял в руки, находятся, как он прекрасно понимал, материалы первостепенной важности.

Может быть, Линдблом был прав. Может быть, русские начнут в ближайшие дни бомбить Карфаген.

Аэромобиль приземлился на посадочной площадке, расположенной на крыше Агентства, Адамс нажал кнопку, чтобы сбросить скорость и выключить двигатель и, не теряя ни секунды, по вертикальному спуску устремился к своей конторе.

А когда он, с портфелем в руках, вошел в контору, то совершенно неожиданно для себя оказался перед колышущейся, подмигивающей, зевающей и глазеющей на него тушей; щелеобразный ее рот кривился в усмешке - туша наслаждалась его растерянностью, радуясь возможности испугать своим внешним видом и занимаемым положением.

– Мистер Адамс, побеседуйте со мной немного.

Существо, которое каким-то невообразимым способом втиснулось в кресло за его столом, было не кем иным как Стэнтоном Брозом.

Глава 6

– Разумеется, мистер Броз, - ответил Адамс и почувствовал дурноту. Он поставил на пол свой атташе-кейс, удивляясь присутствию в конторе Броза и тому, что его внутренние органы ответили на присутствие шефа тошнотой. Он не испугался, он не был запуган, он даже не разозлился, что Броз пробрался сюда несмотря на хитроумные замки и расположился здесь по-хозяйски, потому что спазматические позывы к тошноте заглушили все остальные эмоции.

– Вам нужна минутка, чтобы собраться с мыслями, мистер Адамс? - Голос был льстивым, тоненьким, как у пугала, одержимого злым духом.

– Да, да, - сказал Адамс.

– Извините, я не расслышал, мне нужно видеть ваши губы, чтобы понимать.

Мои губы, подумал Адамс. Он повернулся к Брозу.

– Да, - сказал он, - мне нужно прийти в себя - во время полета у меня забарахлил аэромобиль.

Он вспомнил, что четверо верных его товарищей, четверо проверенных железок из его эскорта остались в аэромобиле на стоянке.

– Не могли бы вы… - начал было он, но Броз прервал его, причем не грубо, а так, словно Адамс ничего и не говорил.

– Появился новый важный проект, - сказал Броз надтреснутым, дребезжащим голосом. - Вы подготовите текст. Проект состоит в том, что…

– Броз помолчал, затем вытащил огромный замызганный платок, который он то и дело прикладывал ко рту, словно лепил из мягкого пластилина собственное лицо, придавая ему необходимую форму. - Вести записи об этом проекте запрещено, не разрешается также вести о нем разговоры по открытым линиям связи. Повторяю: никаких записей. Обмен мнениями только в устной форме и только с глазу на глаз, то есть между его руководителем, мной, вами и Линдбломом, который займется макетами.

Ага, обрадованно подумал Адамс. Находящееся в Лондоне и действующее по всему миру частное сыскное агентство Уэбстера Фута уже пронюхало об этом, и Броз, несмотря на свое явно маниакальное пристрастие к мерам предосторожности, проиграл еще до начала игры. Эта мысль доставила Адамсу безграничное удовольствие, он почувствовал, что тошнота отступает, закурил сигару и прошелся по конторе, всем своим видом выражая желание принять участие в этой столь важной, секретной акции.

– Да, сэр, - сказал он.

– Вы знакомы с Рансиблом?

– Архитектором жилых комплексов? - переспросил Адамс.

– Смотрите на меня, Адамс.

Глядя на него, Джозеф Адамс сказал:

– Я пролетел над одним из его жилых комплексов. Тюрьма.

– Ну что ж, - проворчал Броз, - они сами решили выйти на поверхность. Но они не смогли адаптироваться к нашему образу жизни, и мы не смогли воспользоваться их услугами. Так что же нам оставалось, как не разместить их в этих ульях? По крайней мере, мы снабдили их китайскими шашками.

– Дело в том, - объяснил Адамс, - что по дороге сюда я пролетаю три тысячи миль и вижу только зеленую траву. Причем дважды в день. Это наводит меня на размышления. Ведь я помню, как выглядели эти места давно, еще до войны, и до того как их заставили спуститься в подземные убежища. Впрочем, если бы они не спрятались в них, они бы погибли. Они превратились бы в прах, и железки делали бы из него строительный раствор. - Иногда я думаю о дороге № 66.

– А что это такое, Адамс?

– Дорога, соединявшая два города.

– Скоростное шоссе?

– Нет, сэр, обыкновенное шоссе, но не будем об этом.

Адамс почувствовал такую страшную усталость, что какую-то долю секунды был уверен, что у него остановилось сердце. Или отказал один из жизненно важных внутренних органов.

Он сразу же отложил сигару и уселся в кресло, предназначавшееся для посетителей и стоявшее перед его письменным столом. Он тяжело дышал, моргал, пытаясь понять, что с ним происходит.

– Ну хорошо, - продолжил наконец Адамс. - Я знаю Рансибла, он наслаждается кейптаунским мягким климатом и действительно старается обеспечить всем необходимым тех жителей убежищ, которые вышли на поверхность. Сооружает жилые комплексы, устанавливает электроплиты, встроенные шкафы-свиблы, покрывает полы искусственным мехом, подключает объемное телевидение. К тому же каждые десять квартир обслуживает специально приставленный к ним железка-уборщик. Что же произошло, мистер Броз? - Он ждал ответа, покрываясь от страха холодным потом.

Броз ответил:

– Недавно понизилась температура на "горячем участке" в южной части Юты, возле Св.Георгия, хотя на картах он все еще обозначен как "горячий".

Находится он на самой границе с Аризоной. Эту местность покрывают красные скалы. Счетчики Гейгера, принадлежащие Рансиблу, первыми засекли снижение уровня радиоактивности, и он первым подал заявку на этот участок. - Лицо Броза выражало неодобрение. - Он намерен уже через несколько дней отправить туда бульдозеры и начать земляные работы для строительства нового жилого комплекса. Как вам известно, он таскает по всему земному шару эти примитивные, мощные строительные механизмы.

– Для строительства жилых комплексов они ему необходимы, - ответил Адамс, - и надо признать, строит он быстро.

– Может быть, - сказал Броз, - но этот участок нужен нам.

"Лжешь!" - подумал про себя Адамс. Он встал, отвернулся от Броза и громко произнес:

– Лжец!

– Я не слышу.

Повернувшись к нему, Адамс сказал:

– Там же скалы! Ну кому нужен этот участок? Господи, да ведь у некоторых из нас огромные поместья по полтора миллионов акров!

Он пристально посмотрел на Броза. Неправда, подумал он, Рансибл первым добрался туда, потому что никого не интересовали дозиметрические данные об этом районе, никто не платил Уэбстеру Футу за текущую информацию об этой "горячей зоне", которую Рансибл захватил, воспользовавшись проявленной ими халатностью. Так что не пытайтесь надуть меня, подумал он и почувствовал ненависть к Брозу. Тошнота отступила, он снова стал самим собой.

Несомненно, на лице Адамса Броз прочитал кое-какие из этих мыслей.

– Я думаю, это бесполезные и никому не нужные земли, признал Броз, независимо от того, пострадал этот участок от войны или нет.

– Если вы хотите, чтобы я занялся звуковым оформлением проекта, сказал Адамс, со страхом прислушиваясь к собственному голосу, - вы должны сказать мне всю правду. Потому что я паршиво себя чувствую. Я целую ночь писал речь - писал от руки и, кроме того, меня беспокоит туман. Мне ни в коем случае не следовало строить поместье на Тихоокеанском побережье к югу от Сан-Франциско. Мне нужно было обосноваться возле Сан-Диего.

Броз ответил:

– Ладно. Я скажу вам правду. Никого из йенсенистов эти участки не интересовали, да и кому они, на самом деле, нужны - эти бесплодные, пустынные земли на границе Юты с Аризоной? Взгляните.

Он протянул свои конечности-плавники к свертку, который принес с собой, и развернул его как образец обоев, скрученный в рулон.

Адамс увидел забавные, тщательно нарисованные картинки. Документ напоминал восточный шелковый экран. Только экран этот попал сюда из будущего. Он сообразил, что предметы, изображенные на нем, в природе не существуют. Макеты ружей с бесполезными курками и кнопками, совершенно никому не нужные - как подсказывал ему внутренний голос, электронные приборы.

– Я не понимаю, - сказал он.

– Эти предметы - археологические находки, - пояснил Броз, - которые изготовит мистер Линдблом. Для такого замечательного мастера, как он, это не составит никакого труда.

– Для чего это нужно? - спросил Адамс и тут же догадался. Это имитация секретного оружия. Впрочем, не только его одного: на свитке, который разворачивали перед ним плавники Броза, он увидел и другие предметы.

Черепа.

Некоторые из них принадлежали гомо сапиенс.

Но только некоторые.

– Все это, - продолжал Броз, - изготовит Линдблом, но сначала он должен проконсультироваться с вами, потому что когда они будут найдены…

– Найдены?!

– Эти затейливые штуковины, которые Линдблом изготовит на студии Айзенблада в Москве, мы зароем в землю на том участке, который намерен осваивать Рансибл для строительства нового жилого комплекса. Однако можно уже заранее сказать, что научное значение этой археологической находки огромно. Ряд статей в довоенном научном журнале "Мир природы", который, как вы знаете, пользовался широкой популярностью среди интеллектуалов, должен быть посвящен этим находкам. И их сочтут…

Дверь конторы распахнулась, и вошел Линдблом. На лице его было написано недоверие.

– Мне приказали явиться сюда, - сказал он Брозу. Затем он перевел взгляд на Адамса. Больше он ничего не сказал, но они поняли друг друга: ни в коем случае нельзя вспоминать о разговоре, который они вели полчаса тому назад по видеофону.

– Это, - пояснил Броз Линдблому, - эскизы предметов материальной культуры, которые вы изготовите. А мы зароем в землю в южной части штата Юта. На должную глубину, в соответствующий культурный слой. - Он повернул свиток так, чтобы Линдблом мог его рассмотреть. Верн обвел рисунки быстрым профессиональным взглядом макетчика. - Время нас поджимает, но я уверен, что вы успеете сделать их к тому времени, когда они потребуются. Не нужно, чтобы первый же бульдозер вывернул их из земли. Их должны обнаружить тогда, когда земляные работы будут закончены, перед началом строительства.

Линдблом спросил:

– А есть ли у вас свой человек среди работников Рансибла, который, в случае необходимости, их обнаружит? Ведь в противном случае их могут не заметить.

Адамсу показалось, что тот прекрасно осведомлен, о чем идет речь, видно, кто-то его уже проинформировал. Сам же он, однако, был совершенно сбит с толку, но вида не подавал и продолжал внимательно рассматривать рисунки с видом заправского профессионала.

– Разумеется, - ответил Броз. - Инженер по имени Роберт… - Он попытался вспомнить фамилию, нопамятьявноподводила восьмидесятидвухлетнего старика. - Хиг, - наконец вспомнил он. Боб Хиг, он найдет их, если раньше они не попадутся на глаза кому-то другому. Так что, Линдблом, вы можете приступать к работе. Айзенблад проинформирован, что обязан предоставить в ваше распоряжение все студии и все имеющиеся у него инструменты. Однако он не знает, для чего это нужно, и мы постараемся, чтобы об этом проекте знало как можно меньше людей.

– Хиг найдет их, - продолжал Броз, - и проинформирует Рансибла, тем временем, - он посмотрел на Адамса, - вы напишете ряд статей в довоенный журнал от имени какого-нибудь знаменитого на весь мир археолога об аналогичных находках, сделанных учеными.

– Я понимаю, - сказал Адамс.

Он наконец и в самом деле все понял. Статьи, которые он напишет, будут опубликованы в этом журнале задним числом, журнал подвергнут искусственному старению, чтобы они выглядели как настоящие, и эти статьи, отражающие широко распространенное мнение специалистов, ДАДУТ ПРАВИТЕЛЬСТВУ ИСТ-ПАРКА ВОЗМОЖНОСТЬ ОБЪЯВИТЬ ПРЕДМЕТЫ БЕСЦЕННЫМИ АРХЕОЛОГИЧЕСКИМИ НАХОДКАМИ. И тогда эти находки попадут в Совет Реконструкции в город Мехико, в Верховный Суд, являющийся авторитетом как для Зап-Дема, так и для Нар-Пака. Или для любою йенсениста, где бы он ни находился, и для состоятельного, влиятельного застройщика Луиса Рансибла.

И на основании этих, изданных задним числом фальшивых статей, Совет решит, что закон в данном случае на стороне правительства Ист-Парка, поскольку участок земли, на котором были сделаны столь значительные археологические находки, автоматически становится собственностью правительства.

Но Броз не нуждался в земельных участках. За этим стояло что-то еще.

Все было не так просто.

– Вы еще не поняли, - сказал Броз. - Объясните ему, Линдблом.

Верн Линдблом стал объяснять:

– Все произойдет таким образом: Хиг или кто-нибудь другой из работников Рансибла, руководящих железками или буровыми установками, обнаружит эти предметы и сообщит Рансиблу. И, согласно американскому законодательству, независимо от их фактической ценности…

– О Господи, - сказал Адамс. Ведь Рансибл сразу поймет, что если он передаст сделанную им находку правительству Ист-Парка, то лишится своих земель. - Он скроет находку.

– Разумеется, - удовлетворенно кивнул Броз. - Мы попросили миссис Морген из Берлинского института прикладной психиатрии составить на основании имеющихся свидетельств психологический портрет этого человека, и ее выводы совпали с мнением наших психиатров. Да это и понятно. Он же предприниматель и стремится к богатству и власти. Что значат для него бесценные следы древней цивилизации, оставленные пришельцами-завоевателями шестьсот лет назад в южной Юте? Например, черепа пришельцев. В вашей статье будет опубликована фотография этого рисунка. Вы выдвинете гипотезу о том, что пришельцы посетили эти места, и попытаетесь восстановить их облик при помощи скудных находок и нескольких сохранившихся костей.

Гипотезу о том, что они воевали с индейскими племенами и войну эту проиграли, и потому не колонизировали Землю. Однако все это в виде гипотезы, поскольку тридцать лет тому назад, когда была написана статья, вещественных доказательств было немного. Ожидалось, что будут сделаны новые находки. Так и случилось.

– И теперь, - сказал Адамс, - у нас есть полный набор оружия и костей. Наконец. Гипотеза тридцатилетней давности подтвердилась, и это имеет огромное научное значение…

Он подошел к окну и притворился, что смотрит наружу. Строитель жилых комплексов, Луис Рансибл, получив сообщение о находке, заподозрит, что они были закопаны там, чтобы отобрать у него землю - и ошибется. И, допустив ошибку, скроет находки и продолжит строительные работы.

А в это время…

Более преданный науке, чем своему работодателю, и не желающий потворствовать жадности промышленного магната, Роберт Хиг "неохотно" сообщит о находках правительству Ист-Парка.

И Рансибл станет преступником. Потому что существует закон, по которому все находки, сделанные железками, становятся собственностью владельца поместья; все йенсенисты ведут раскопки в поисках довоенных вещей, представляющих художественную или техническую ценность; Но закон этот не распространяется на те находки, которые с точки зрения археологии имеют исключительное, уникальное значение.

А пришельцы, прибывшие на Землю шестьсот лет назад, вели ожесточенную борьбу с тамошними индейцами. Затем пришельцы вновь улетели. У Рансибла не будет никаких шансов на то, чтобы Совет Реконструкции его оправдал, его дело обречено на провал даже в том случае, если защищать его будет самый лучший адвокат в мире.

Но Рансибл не просто потеряет свою землю.

Его приговорят к тюремному заключению сроком от сорока до пятидесяти лет в зависимости от ловкости, которую проявят во время судебного процесса адвокаты, нанятые правительством Ист-Парка. Ведь "Закон о находках, представляющих особую ценность" уже не раз пускали в ход против тех людей Йенси, которые преднамеренно скрывали ценные и редкие изделия и были пойманы с поличным. Совет потребует, чтобы и дух и буква этого закона во всей его полноте были соблюдены. И Рансиблу тогда несдобровать - его финансовая империя, его жилые комплексы, разбросанные по всему миру, станут общественным достоянием: в этом и заключается карательная постановляющая часть "Закона о находках", придающая ему особую свирепость.

Человек, осужденный по этому закону, не только попадал в тюрьму - все его имущество, все без исключения, подлежало конфискации.

Адамс это знал и теперь окончательно уразумел, в чем должен состоять смысл его статей для журнала "Мир природы", выходившем тридцать лет назад.

И все же мысли его блуждали, погружая обычно цепкий ум Адамса в сонное оцепенение и принуждая его тупо выслушивать обмен репликами между Брозом и Линдбломом, которые, в отличие от него, прекрасно понимали цель акции.

Ведь речь идет о Луисе Рансибле, который строит жилье для бывших обитателей подземных убежищ, вышедших на поверхность, чтобы увидеть дальнейший ход военных действий. И обнаруживших, что война закончилась много лет тому назад, а Земля превращена в один гигантский парк, застроенный виллами для немногочисленной элиты и поделенный на поместья.

Почему же, спросил себя Адамс, они хотят покончить с этим человеком, столь прилежно выполняющим свои исключительно важные обязанности, имеющие первостепенное значение не только для людей, покинувших убежища, но и для нас, йенсенистов? Ведь всем нам известно (нужно смотреть правде в глаза), что бывшие жители убежищ, поселившиеся в жилых комплексах Рансибла, по сути дела являются заключенными, а жилые комплексы - это резервации или, как их сейчас называют, концентрационные лагеря. Условия в них лучше, чем в подземных убежищах, но все же это лагеря, из которых они не могут, даже на непродолжительный срок, выйти на волю, не нарушая при этом закон. А если нескольким, а то и целой группе из них удастся совершить побег, то, если это произошло в Зап-Деме, за ними охотится отборная армия генерала Холта, а если в Нар-Паке, то армия маршала Харенжаного. А в этих армиях состоят на службе многоопытные железки, которые выслеживают беглецов и возвращают их обратно - к плавательным бассейнам, объемным телевизорам и ковровым покрытиям их комнат в жилых комплексах.

Вслух же Адамс сказал:

– Линдблом, я повернулся спиной к Брозу. И меня теперь слышишь только ты. Я хочу, чтоб ты как бы случайно отвернулся от него, двигаться ко мне не надо, просто посмотри на меня, а не на него. И, ради Бога, скажи мне зачем?

Через мгновение он услышал шорох, а затем голос:

– О чем ты спрашиваешь, Джо?

– Почему они хотят прикончить Рансибла?

– Разве ты ничего не знаешь?

Сидевший за столом Броз сказал:

– Вы оба отвернулись, будьте любезны повернуться ко мне, продолжим обсуждение проекта.

– Ну говори же, - сдавленным голосом попросил Адамс, глядя из окна конторы на другие здания Агентства.

Линдблом ответил:

– Они подозревают, что это Рансибл сообщал жителям разных убежищ, что война закончилась. Им достоверно известно, что кто-то это делал. Уэбстер Фут и его контрразведчики установили этот факт во время обычного в таких случаях допроса группы лиц, вышедших на поверхность где-то месяц назад.

Своим дребезжащим, полным недоверия голосом Броз сделал им замечание:

– Что происходит? Вы разговариваете друг с другом!

Услышав его слова, Адамс отвернулся от окна и посмотрел на Броза, Линдблом тоже повернулся к этой чудовищной туше, едва втиснувшейся в кресло.

– Не разговариваем, - сказал Адамс Брозу, - просто размышляем.

Ни один мускул не шевельнулся на каменном лице Линдблома, он отрешенно смотрел куда-то вдаль. Ему дали задание, и всем своим видом он показывал, что намерен его выполнить. Он как бы призывал Адамса последовать его примеру.

А если это не Рансибл информировал подземных жителей? Если это сделал кто-то другой?

Тогда весь этот проект, фальшивые археологические находки, статьи в "Мире природы", утечка информации о находках, судебный процесс в Совете Реконструкции, уничтожение финансовой империи Рансибла и его арест…

Затевается совершенно напрасно.

Джозефа Адамса била дрожь. Потому что в отличие от Броза, в отличие от Верна Линдблома и, вероятно, Роберта Хига и всех остальных, кто был связан с этим проектом, у него возникло ужасное подозрение, что происходит ошибка.

Но эта догадка не сможет замедлить осуществление проекта.

Ни на одно мгновение.

И опять, повернувшись к Брозу спиной, Адамс сказал:

– Линдблом, вполне вероятно, что они заблуждаются. Может быть, это не Рансибл?

Ответа не последовало. Линдблом не мог ему ответить, потому что в этот момент смотрел на Броза; тот уже встал на ноги и, опираясь на массивные костыли, пробирался к выходу, пошатываясь и бормоча что-то себе под нос.

– Клянусь честью! - вскричал Адамс, не отрывая взгляда от окна. - Я напишу эти чертовы статьи, но если окажется, что он невиновен, я его предупрежу! - Он посмотрел на Линдблома, стараясь понять, как тот отреагировал на его слова.

Лицо Линдблома было бесстрастно. Но слова его Линдблом слышал.

И рано или поздно он отреагирует. Уж он-то, Джозеф Адамс, знал как облупленного этого человека, своего близкого друга, с которым он не один год проработал бок о бок. И в том, что реакция последует, он был совершенно уверен.

И отреагирует он самым решительным образом. Хорошенько поразмыслив, Верн Линдблом, вероятно, согласится помочь ему каким-нибудь образом предупредить Рансибла и не оставить при этом следов, которые могли бы обнаружить агенты Броза или профессиональные ищейки Фута, действующие с ними заодно. С другой стороны…

Правде надо смотреть в глаза, он уже смотрит ей в глаза.

Верн Линдблом - йенсенист. В этом не может быть никаких сомнений.

И он может донести Брозу на Адамса.

И тогда агенты Броза уже через несколько минут появятся в поместье Адамса и прикончат его.

Для них это проще простого.

А сейчас он не мог понять, какое решение принял его старый приятель.

Ведь Адамс не мог воспользоваться услугами международного психиатрического центра, как это сделал Броз.

Он мог лишь ждать. И молиться.

А молитвы, язвительно подумал он, иссякли еще до войны.

Инженер- оперативник из частной полиции Уэбстера Фута, скорчившись в тесном бункере, говорил в микрофон аудиопередатчика, транслировавший его слова в лондонскую штаб-квартиру.

– Сэр, я записал на кассету разговор между двумя людьми.

– Касательно темы, которую мы обсуждали? - раздался издалека голос Уэбстера Фута.

– Разумеется.

– Ну и отлично. Вы же знаете, с кем связан Луис Рансибл. Проследите, чтобы он получил кассету.

– К сожалению, это…

– Передайте ее в любом случае. В разумных пределах мы должны делать все, на что только способны. - В доносившемся издалека голосе Фута послышались властные нотки. Слова его следовало рассматривать и как выражение его мнения, и как приказ.

– Да, мистер Фут, мы постараемся сделать все как можно быстрее.

– Да, - повторил Фут, - как можно быстрее. - И положил трубку аудиоприемника.

Инженер тут же занялся устройствами для слежки и подслушивания, стараясь не включать их на полную мощность и добиваясь удовлетворительной работы и при такой громкости; он тщательно просмотрел видеографическую запись своего разговора с начальником, чтобы ничего не упустить из виду. В сложившейся ситуации ни в коем случае нельзя допустить ошибку.

И он ее не допустил.

Глава 7

А тем временем превосходная, написанная от руки речь лежала в портфеле Джозефа Адамса. Кроме автора, ее еще никто не видел.

Линдблом не ушел; дрожащими руками он зажег сигарету. Продолжать разговор он не хотел и остался только потому, что сильно устал.

– Теперь в твоей власти, - сказал Адамс, - засадить меня за решетку или оставить на свободе.

– Мне это известно, - пробормотал Линдблом.

Адамс направился к двери:

– Я отправлю эту речь на авторедактор - пусть он запишет ее на пленку. Я хочу поскорее с ней разделаться и забыть о ней. А потом займусь тем, что мы называем нашим новым проектом - подделкой предметов материальной культуры, оставленных инопланетянами, чтобы засадить в тюрьму человека, посвятившего целую жизнь тому, чтобы обеспечить приличным жильем…

– У нацистов, - прервал его Линдблом, - не было письменных приказов относительно Окончательного Решения, под которым подразумевалось истребление евреев. Приказы отдавались устно. Начальник приказывал подчиненному - слово заменяло письменный приказ. Я надеюсь, этот абсурдный рассказ не вызывает у тебя раздражения.

– Пойдем выпьем по чашечке кофе, - предложил Адамс.

Линдблом пожал плечами:

– Какого дьявола мы должны об этом думать? Они решили, что это Рансибл, а кто мы такие, чтобы утверждать, что это не так? Кто еще, кроме него, заинтересован в том, чтобы эта информация просачивалась в убежища?

– Если бы я только знал, - ответил Адамс и заметил, что Линдблом явно чем-то встревожен. - В жилых комплексах Рансибла живут тысячи людей.

Достаточно, чтобы один из них совершил побег и не был пойман агентами Броза или Фута и сумел пробраться обратно в убежище. Затем жители этого убежища предупредили своих соседей, те - своих…

– Да, - сказал Линдблом, - это звучит вполне убедительно, но разве его впустили бы обратно в убежище? Разве они не сочли бы, что он уже заболел и стал переносчиком этой ужасной болезни, как она называется, мешочной чумы? Да они растерзали бы его на месте! Потому что они верят информации, которую мы передаем им по телевизору каждый Божий день. А в субботу даже дважды, для большего воздействия.

И поэтому они решат, что он превратился в живую биохимическую бомбу.

Но и это еще не все. Иногда, знаешь ли, стоит подбросить организации Фута несколько зеленых, чтобы они не забыли поделиться информацией для служебного пользования. Дело в том, что жителям убежищ рассказал о ситуации на поверхности не один из них, это отнюдь не был их коллега, возвратившийся назад. Они и в глаза не видывали того, кто это сделал.

– Ну ладно, житель убежища не смог возвратиться в свое собственное убежище; вместо этого…

– Им рассказали об этом по телевизору.

Адамс сначала не понял и растерянно посмотрел на Линдблома.

– Я знаю, что говорю, - сказал Линдблом. - Они услышали об этом по телевизору. Информация длилась всего одну минуту, и слышно было очень плохо. Но и этого было достаточно.

– О Господи, - сказал Адамс и подумал - да их же там миллионы! Что произойдет, если кто-то подсоединится к главному и единственному телевизионному кабелю, соединяющему Ист-Парк со всеми убежищами? Что произойдет, если земля вдруг разверзнется и из нее выйдут миллионы людей, томившихся в подземельях долгих пятнадцать лет и веривших выдумкам о радиоактивном загрязнении, о продолжающихся ракетных ударах и бактериологической войне среди развалин? С системой латифундий будет покончено, и огромный парк, над которым он дважды в день пролетает на аэромобиле, снова станет густонаселенной страной, пусть не такой, как до войны, но очень на нее похожей. Снова появятся дороги. И города.

И в конце концов опять разразится война.

Этим- то и объяснялось то, что произошло. Как в Зап-Деме, так и в Нар-Паке народ подтолкнул своих руководителей к войне. Но пока широкие массы не принимали участия в политике, а населяли битком набитые антисептические убежища, у правящей элиты и на Востоке, и на Западе руки были развязаны, и ее представители могли заключить между собой соглашение… Хотя и странно, что в этом не принимали участие ни Броз, ни генерал Холт, главнокомандующий войсками Зап-Дема, ни даже маршал Харенжаный, самый высокопоставленный советский военный. Но они оба, и Холт и Харенжаный, знали, когда в ход нужно пустить ракеты (что они и сделали).

А когда пришло время, вышли из игры, и без их взаимного благоразумия мир вряд ли был бы достигнут. Но за сотрудничеством этих двух высших военачальников скрывалось нечто еще, по мнению Адамса, какой-то необычайно тонкий ход.

Совет Реконструкции в Мехико (Амекамека). В нем заседали железки.

Совет помог установить мир на планете. И этот руководящий орган, обладающий правом выносить окончательное решение, все еще существует.

Человек создал самостоятельно мыслящее оружие, и оно предавалось размышлениям относительно недолго - два года, заполненных варварским разрушением руками сошедшихся насмерть железок - солдат двух армий двух сверхдержав. Наиболее совершенные железки, аналитические способности которых предполагалось использовать для планирования как тактики отдельных сражений, так и для выработки общей стратегии (речь идет о самых передовых в техническом отношении железках Х, XI и XII типов); так вот, эти железки решили, что лучшей стратегией будет та, которую финикийцы разработали пять тысяч лет назад. В сжатом виде, думал Адамс, она изложена в "Микадо". Если для того, чтобы все стороны были удовлетворены, достаточно просто сообщить, что человек был казнен, то следует ли убивать его на самом деле?

Проблема, с точки зрения наиболее передовых железок, оказалась несложной.

Они ведь не были страстными поклонниками Гилберта и Салливана, и их созданные руками человека мозги ничего не знали об учении Гилберта, текст "Микадо" не был включен в их базу данных. Но железки из двух армий пришли к одному и тому же выводу и в конце концов стали действовать заодно с маршалом Харенжаным и генералом Холтом.

Вслух он произнес:

– Но они не увидели преимуществ.

– О чем это ты? - пробормотал Линдблом; он все еще не мог ни на что решиться и по-прежнему не желал поддерживать разговор. Выглядел он усталым.

– То, чего не понял Совет Реконструкции, - сказал Адамс. - И по-прежнему не понимает. Поскольку система восприятия железок начисто лишена сексуальности, этот принцип - "Зачем нужно кого-то казнить…"

– Да заткнись ты! - вспылил Линдблом и, повернувшись к Адамсу спиной, вышел из конторы. Адамс остался наедине со своей готовой речью и новыми замыслами; чувствовал он себя, однако, совершенно подавленным.

Но обижаться на Линдблома у него не было никаких оснований. Потому что нервишки пошаливали у всех йенсенистов… Они были эгоистичны, они превратили весь мир в зону отдыха за счет миллионов обитателей подземных убежищ. Это было подло, и они понимали это, и испытывали муки совести. Не такие уж сильные, чтобы подтолкнуть их на расправу с Брозом и позволить людям выйти на поверхность земли. Но вполне достаточные, чтобы отравить и без того унылые вечера ядом одиночества и превратить каждую ночь в кошмар.

Понимали они и то, что если о ком-то и можно было сказать, что он пытается исправить причиненное ими зло (ведь целая планета была украдена у ее законных хозяев!), так это о Луисе Рансибле. Им было выгодно, чтобы люди оставались в убежищах, а ему - выманивать их на поверхность.

Высокопоставленные йенсенисты считали его своим соперником, которого прекрасно знали. Чувствуя при этом нутром, что, с точки зрения морали, он совершенно прав.

Они с горечью признавались в этом сами себе. Не был исключением в этом отношении и Джозеф Адамс, оставшийся в одиночестве в своей конторе и сжимавший в руке превосходно написанную речь, которую предстояло пропустить через авторедактор, затем через "чучело", записать на магнитофон - и все это для того, чтобы затем подвергнуть ее кастрации в кабинете Броза. Особой правдивостью речь не отличалась, но она не была и бездумным набором избитых фраз, лжи и эвфемизмов… и других гадостей, которые Адамс подмечал втекстах,составленныхсвоими коллегами-йенсенистами; ведь в конечном счете он был единственным талантливым составителем речей среди всего этого сброда.

Прихватив свою новую речь, о которой он был столь высокого мнения (противоположного мнения, по крайней мере, никто не высказывал), Адамс вышел из конторы, на скоростном лифте опустился на тот этаж, где раздавалось пыхтение авторедактора, Мегалингва 6-У.

Двое одуревших от безделья охранников, эдаких специально отобранных верзил для этой службы, нагло посмотрели на него, когда он вышел из лифта.

Они его знали и понимали, что он приходит на этот этаж, где расположено программирующее устройство Мегалингва 6-У, для выполнения служебных обязанностей.

Он подошел к панели управления Мегалингва 6-У и увидел, что его опередили: другой йенсенист, которого он прежде никогда не видел, месил клавиатуру как пианист-виртуоз в финале какой-нибудь пьесы Франца Листа.

Рукопись йенсениста была прикреплена прямо перед ним, Адамс инстинктивно потянулся к ней, чтобы рассмотреть ее поближе.

Незнакомец перестал печатать.

– Извините, - сказал Адамс.

– Покажите пропуск. - Йенсенист был смуглым, моложавым, с черными как смоль волосами. Он требовательно и властно протянул руку.

Вздохнув, Адамс достал из атташе-кейса сертификат, выданный в Женевском бюро Броза и дающий ему право ввести в "чучело" именно эту речь, обозначенную особым кодовым номером, который совпадал с номером сертификата; тщедушный загорелый йенсенист сравнил номер речи с номером документа и, успокоившись, вернул Адамсу и то, и другое.

– Я закончу через сорок минут. - Он опять застучал по клавишам. - Так что погуляйте и не отвлекайте меня. - Он сказал это очень спокойно, но в голосе чувствовались властные нотки.

Адамс сказал:

– Ваша манера излагать свои мысли мне кажется весьма забавной.

Молодой йенсенист вновь перестал печатать:

– Вы Адамс?

Он опять протянул руку, на этот раз они пожали друг другу руки, и возникшая было напряженность разрядилась до вполне приемлемого уровня. Ибо где бы ни повстречались два йенсениста - в своих ли имениях в свободное от работы время или на службе - в воздухе тут же начинал витать дух соперничества. Словно сразу возникал вопрос о том, кто из них занимает более важный пост и пользуется наибольшим авторитетом. Это делало пребывание в Агентстве еще более тягостным. И Адамс научился давать достойный отпор подобным выпадам; в противном случае он уже давно потерял бы свое место.

– Вы написали несколько хороших вещей. Я прослушал последние записи.

– Колючий взгляд молодого человека, казалось, пронзал его насквозь. - Но значительная часть вашей работы была "зарезана" в Женеве. По крайней мере, так говорят.

– Надо сказать, - ответил Адамс, изо всех сил подавляя в себе желание вспылить, - что в нашем деле или кастрируют, или используют для пропаганды. Третьего не дано.

– Бьюсь об заклад, что вы не правы. Принимаете пари? - Тонкий и какой-то пронзительный голос этого юнца начал выводить Адамса из себя.

Осторожно, потому что по сути дела они оба стремились к одной и той же цели, Адамс сказал:

– Я думаю, что бездарная, полная "воды" речь может считаться…

– Я хочу вам кое-что показать. - Смуглый йенсенист встал и со всего размаха захлопнул крышку авторедактора - Мегалингв приступил к обработке полученной информации.

Рука об руку Адамс и его новый знакомый направились к "чучелу".

Оно торжественно восседало за огромным дубовым столом под сенью американского флага.

В Москве за таким же столом сидело точно такое же "чучело", только флаг был там другой - советский. Это была единственная деталь, по которой их можно было различить. Все остальное - одежда, седые волосы, черты лица зрелого и рассудительного человека, мощный подбородок - все было совершенно идентичным. Оба "чучела" были сконструированы в Германии в одно и то же время и нашпигованы инженерами-йенсенистами такой высококлассной электроникой, что казались живыми. Стараясь не попадаться на глаза посторонним, обслуживающий персонал бдительно следил, чтобы все механизмы работали совершенно безотказно, чтобы ни тени сомнения не сквозило в словах, произносимых чучелом. Именно здесь требовалось высочайшее качество, полное и не вызывающее сомнений сходство для безусловной имитации той действительности, которую нужно было изобразить.

Ведь даже незначительная поломка, ясно понимал Адамс, имела бы катастрофические последствия. Как тогда, когда "чучело" почему-то протянуло вперед левую руку…

…На стене вдруг зажглась красная надпись, зазвенел звонок, и дюжина обслуживающих "чучело" сотрудников выросла словно из-под земли и уставилась на него.

Катастрофа - его левая рука тогда вдруг задрожала и задергалась нервной дрожью, как у человека, подверженного болезни Паркинсона. Если бы запись шла прямо в эфир, обитатели убежищ, скорее всего, сочли бы это признаком неизбежной старости. Стареет, перешепнулись бы они, сидя в зале для собраний под неусыпным надзором политических комиссаров. Посмотрите, он трясется. Что ж поделать, такая нагрузка, вспомните Рузвельта; война в конце концов его доконала, она доберется и до Заступника, и что тогда будет со всеми нами?… Но, разумеется, эта запись не была показана по центральному телеканалу. "Чучело" вскрыли, тщательно изучили, испытали и проверили; крохотная деталь, ставшая причиной поломки, была извлечена и отремонтирована в цеху одного из жилых комплексов Рансибла, после чего рабочий расстался и со своим местом и, вероятно, с жизнью, не зная даже, за что. Потому что и понятия не имел, для каких целей использовалась эта микросхема или диод.

"Чучело" задвигалось, и Джозеф Адамс зажмурил глаза, стоя вдалеке от телевизионных камер рядом со смуглым, юным, но уже высококвалифицированным йенсенистом, автором текста, который будет сейчас произнесен. Может быть, эта штуковина наконец свихнется, пришла в голову Адамсу дикая мысль. И начнет читать скабрезные стишки. Или, как старая грампластинка прошлого столетия, застрянет на одном слове, застрянет на одном слове, застрянет на одном слове…

– Мои дорогие сограждане-американцы! - сказало "чучело" уверенным, знакомым, чуть хрипловатым и хорошо поставленным голосом.

Про себя Джозеф Адамс сказал: "Да, мистер Йенси, да, сэр".

Глава 8

Джозеф Адамс выслушал эту незавершенную речь вплоть до того места, в котором автор текста прекратил загрузку авторедактора, и затем, когда "чучело" замерло и телекамеры тут же отключились, он повернулся к стоявшему рядом с ним автору и сказал:

– Вы талантливы. Я в полном восторге.

Он и сам чуть было не поддался внушению. Заступник Талбот Йенси произносил речь с абсолютно правильной интонацией, точно и аккуратно, хотя первоначальный ее текст был несколько видоизменен, а точнее, переписан заново Мегалингвом 6-У. И хотя Адамсу Мегалингв 6-У виден не был, он ощущал, что текст передается "чучелу" авторедактором. Он как бы воочию видел источник энергии, ожививший эту металлическую куклу, сидевшую за дубовым столом под американским флагом. Просто жуть берет, подумал Адамс.

Но талантливо написанная речь - это талантливо написанная речь независимо от того, кто ее произносит. Парнишка-старшеклассник, декламирующий Томаса Пэйна, его стихи до сих пор ничуть не устарели… чтец-декламатор не запинается, не ошибается и не перевирает слова. Или "чучело", окруженное обслуживающим персоналом, присматривающим за тем, чтобы не было никаких сбоев. И, подумал он, мы поступаем таким же образом.

Мы ведаем, что творим.

– Как вас зовут? - спросил он этого необычайно талантливого молодого человека.

– Дэйв, фамилию не помню, - рассеяно ответил тот в глубокой задумчивости, не в силах отмахнуться от собственных мыслей даже сейчас, когда "чучело" снова замолчало.

– Вы забыли свою фамилию? - От изумления он на мгновение лишился дара речи, а затем сообразил, что смуглый молодой человек намекает ему, что лишь недавно стал йенсенистом и еще не занял прочного места в служебной иерархии.

– Лантано, - сказал Адамс, - Дэвид Лантано из "горячей зоны" возле Чейенна.

– Точно.

– Так вот откуда ваш загар!

Радиационный ожог, сообразил Адамс. Молодой человек, желая приобрести участок земли для поместья, поспешил с переездом в загрязненную зону; слухи, ходившие среди всемирной элиты, позволявшей себе расслабиться в часы вечернего досуга, подтвердились: он слишком поспешил, и теперь юный Дэвид Лантано мучается от ожогов.

Стараясь относиться к этому разговору философски, Лантано сказал:

– Я пока еще жив.

– Но как вы выглядите! И как ваш спинной мозг?

– Анализы показали, что красные кровяные тела производятся почти в полном объеме. Я надеюсь, что поправлюсь. Кроме того, зона остывает прямо на глазах, - Лантано криво усмехнулся. - Навести меня как-нибудь, Адамс.

Мои железки работают день и ночь, и вилла уже почти готова.

Адамс ответил ему:

– Даже если бы мне предложили целую гору кредиток, я и то не отправился бы в "горячий" Чейенн. Ваша речь свидетельствует, что вы могли бы стать незаменимым сотрудником Агентства. Так стоит ли рисковать здоровьем и жизнью? Почему бы вам не поселиться в жилом комплексе в Нью-Йорке, до тех пор пока…

– До тех пор, - подхватил Лантано, - пока горячая зона не охладится достаточно за десять-пятнадцать лет и кто-нибудь не отхватит себе поместье прямо у меня перед носом. - Он имел в виду, что его единственный шанс стать владельцем поместья - поселиться там заблаговременно. Как это делали раньше многие йенсенисты. Зачастую за чрезмерную поспешность они расплачивались своей жизнью. Смерть их не была легкой и скорой - они годами разлагались заживо.

Рассматривая смуглого от сильных ожогов Лантано, Адамс думал, что ему самому очень повезло. Он уже давно и на законных основаниях являлся владельцем поместья, дом уже давно построен, повсюду посажена зелень. И он поселился к югу от Сан-Франциско, когда это было уже безопасно; он пользовался тогда информацией, полученной за большие деньги у людей Фута, и все получилось самым лучшим образом. Лантано это не удалось.

И у Лантано будет прекрасная вилла, построенная из кирпичей, собранных среди развалин Чейенна. Только его самого уже не будет в живых.

А это, согласно правилам Совета Реконструкции, даст возможность другим попытаться захватить лакомый кусочек. Алчные йенсенисты бросятся туда, чтобы присвоить себе поместье, оставленное Лантано. Адамсу было горько сознавать, что по иронии судьбы вилла этого юноши, за которую тот заплатил своей жизнью, достанется кому-нибудь другому, кто не принимал участия в строительстве, не присматривал изо дня в день за бригадой железок.

– Наверное, - сказал Адамс, - вы сбегаете из Чейенна на столько, на сколько это допускается законом. - Согласно закону, принятому Советом Реконструкции, владелец поместья должен был проводить в нем не менее двенадцати часов в сутки.

– Я приезжаю сюда. Работаю. Как, впрочем, и сейчас. - Лантано возвратился к пульту управления Мегалингвом 6-У; Адамс последовал за ним.

– Как вы только что сказали, Адамс, мне нужно работать. И я хочу жить, чтобы работать.

Лантано снова уселся за пульт и уткнулся в свою рукопись.

– По крайней мере, радиация не отразилась на вашем интеллекте, вежливо заметил Адамс.

Лантано улыбнулся:

– Благодарю вас.

Целый час Адамс присутствовал при том, как Лантано "загружал" свою речь в Мегалингв 6-У, и когда он ознакомился с ней от начала и до конца, когда она из лингва была переправлена в "чучело", когда он выслушал ее из уст седовласого, по-отечески заботливого Талбота Йенси, он ощутил полную бесполезность собственной речи. Контраст был разительным.

Составленный им текст, по сравнению с речью Лантано, казался просто пробой пера, младенческим лепетом. Ему захотелось провалиться сквозь землю. Навсегда.

"Как только подобные мысли могли прийти в голову этому обожженному радиацией юнцу, еще не зарекомендовавшему себя толком среди людей Йенси?"

– спрашивал себя Адамс. - "И где он научился так выражать свои мысли? И откуда он так точно знает, к чему приведет обработка его текста Мегалингвом и как он будет выглядеть в устах "чучела" перед телевизионными камерами? Разве этому не нужно учиться долгие годы?" У него самого немало времени ушло на то, чтобы научиться предвидеть, как написанное предложение будет выглядеть на экранах телевизоров в подземных убежищах перед многомиллионной аудиторией, изо дня в день смотревшей эти передачи и верившей передаваемым для нее текстам, называемым почему-то "печатными материалами".

Эвфемистическое название, думал Адамс, для материалов, в которых и материалов-то не было. Впрочем, это не совсем точно; отдельные места из речи Лантано казались исключением из правила. Адамс был вынужден признать, что иллюзия существования Йенси была не только сохранена, но и усилена.

– Впрочем, - сказал он Лантано, - не просто усилена. В ней есть подлинная мудрость. Она напоминает ораторские выступления Цицерона. Своими собственным речами он гордился и считал Цицерона, Сенеку, исторических персонажей из драм Шекспира и Томаса Пэйна предтечами.

Запихивая свою рукопись обратно в портфель, Дэвид Лантано хмуро ответил:

– Я благодарен вам, Адамс, за ваши слова, мне особенно приятно, что я слышу их именно от вас.

– Почему?

– Потому что, - объяснил Лантано, бросив на Адамса пронзительный, быстрый взгляд, - я знаю, что, несмотря на ваши недостатки, вы действительно работали изо всех сил. Я думаю, вы меня понимаете. Вы изо всех сил стараетесь, добросовестно, избегая кажущейся легкости и не допуская досадных оплошностей. Я уже несколько лет слежу за вашей работой и вижу разницу между вами и всеми остальными. Брозу это тоже прекрасно известно, и несмотря на то, что он "зарезает" значительную часть того, что вы пишите и не пропускает ваши тексты в эфир, он все же уважает вас. Он вынужден вас уважать.

– Ну да, - сказал Адамс.

– Вас не пугает, Адамс, что лучшая часть вашей работы "зарезается" уже на уровне Женевы? После того, как она прошла все остальные инстанции?

Вы испытывали разочарование? - Дэвид Лантано посмотрел на него. - Нет, я думаю, вы испытывали страх.

Помолчав, Адамс ответил:

– Я чувствовал страх, но не здесь, в Агентстве, а по ночам у себя на вилле, наедине со своими железками. Не тогда, когда я писал речи, или загружал их в авторедактор, или наблюдал как "чучело" их… нет, тогда я был слишком занят, чтобы бояться, но всегда, когда я оставался один…

Он вдруг замолчал, поражаясь тому, что доверил свои самые сокровенные мысли этому юному незнакомцу. Обычно йенсенисты опасаются говорить друг другу правду. Ведь любая информация о личной жизни может быть использована в непрекращающейся борьбе за право быть составителем речей для Йенси, для самого Йенси.

– Здесь, в Агентстве, - мрачно сказал Дэвид Лантано, - в Нью-Йорке мы конкурируем друг с другом, но на самом деле мы - каста, гильдия, то, что христиане называли "братством". Это ведь совершенно особый и очень емкий термин. Но в шесть часов вечера разъезжаемся в своих аэромобилях. И попадаем в пустынную сельскую местность, в замки, населенные металлическими слугами, которые двигаются и говорят, но… - Он махнул рукой. - Неуютно, Адамс, даже с самыми новыми железками. Чувствуешь тоску и беспокойство. Правда, можно взять пару железок из свиты - или сколько влезет в аэромобиль - и отправиться в гости. Каждый вечер - в гости.

– Я знаю, что многие из йенсенистов до этого додумались, ответил Адамс. - Их никогда нет дома. Я уже это испробовал, приезжал к себе в имение на ужин, а затем сразу отправлялся с визитами. - Он подумал о Коллин и живом тогда еще Лане. - У меня есть девушка, она йенсенист или, как сейчас говорят, йенсенистка; мы ездим друг к другу в гости, разговариваем. Но большое окно библиотеки моего поместья…

– Не стоит смотреть на туман и скалистый берег, - сказал Лантано, который тянется на сотню миль к югу от Сан-Франциско. Это одно из самых унылых мест в мире.

Адамс заморгал от удивления, поражаясь тому, как точно Лантано понял его слова, догадался о том, что он боится тумана; Лантано, похоже, заглянул ему в самую душу.

– А теперь я бы хотел ознакомиться с вашей речью, - сказал Лантано, поскольку вы изучили мою с необычайной прилежностью, может быть, даже чрезмерной. - Он выжидательно посмотрел на атташе-кейс Адамса.

Адамс ответил:

– Нет.

Он не мог показать свою речь сейчас. Слишком сильным было впечатление от небанальных, совершенно новых идей текста Лантано.

"Печатная продукция", сочиненная Лантано и столь убедительно прочитанная "чучелом" Йенси, была посвящена теме лишений. Самой больной для обитателей убежища теме, - по крайней мере, такое ощущение он вынес из докладов политкомиссаров, аппаратчиков, представлявших в убежищах правительство Ист-Парка. Эти доклады служили своего рода обратной связью между убежищем и людьми Йенси, в том числе и составителями речей. Никакой другой информации о том, как воспринимается там, под землей, их "печатная продукция", они не получали.

Интересно будет прочитать доклады политкомиссаров о реакции на речь Лантано. Они поступят не раньше чем через месяц, но Адамс сделал себе пометку, записал официальный порядковый номер, присвоенный речи, и поклялся себе не прозевать отчеты с откликами на нее из подземных убежищ, разбросанных по всему земному шару. Если полученные отклики будут достаточно позитивными, то советские руководители, вероятно, первыми снимут копию бобины Мегалингва 6-У и загрузят ее в свой московский лингв с тем, чтобы ее произнесло их собственное "чучело". И, вполне возможно, Броз в Женевском бюро присвоит себе оригинал и официально объявит ее первоисточником, который все йенсенисты мира должны в обязательном порядке использовать для изготовления "печатной продукции". Речь, написанная Лантано, если она действительно так хороша, как это представляется Адамсу, может стать одной из немногочисленных "вечных" деклараций, на которых основывается постоянно проводимая правительством политика. Небывалая честь, ведь парень еще так чертовски молод.

– Откуда у вас берется мужество, - спросил Адамс смуглого юного йенсениста, не ставшего еще владельцем поместья и проводящего ночи в смертельно опасной радиоактивной зоне, постепенно расставаясь с жизнью, подвергаясь ожогам, страданиям, и все же превосходно работавшего, - так откровенно обсуждать тот факт, что подземные жители систематически лишаются того, на что они по закону имеют право? Ведь именно это вы хотели сказать своей речью.

Он точно понял слова, вложенные Лантано в уста Йенси - "чучела" с квадратными челюстями, сделанного из синтетических материалов и в действительности несуществующего Заступника. И слова эти обитатели убежищ услышат через две недели, когда запись пройдет в Женеве проверку на качество. Правда, сказано еще далеко не все. Вашей жизни недостает полноты, в том смысле, в каком Руссо говорил о человеке, родившемся в одном состоянии, вошедшем в жизнь свободным - и повсеместно оказавшемся в цепях. Так и вы в свое время, говорилось в речи, родились на поверхности Земли, а теперь эта поверхность с ее воздухом, солнечным светом, горами, океанами, реками, цветовой гаммой и запахами в одночасье оказалась у вас отобранной. И вам остаются лишь металлические отсеки в подземной, фигурально выражаясь, лодке, в которой все живут в тесноте при искусственном освещении и дышат затхлым воздухом, который непрерывно циркулирует через очистители, выслушивают в обязательном порядке транслируемую для них музыку и проводят все дни за станками, изготовляя железок, для того, чтобы… Но даже Лантано не осмелился развивать эту тему. Он же не мог сказать - для целей, о которых вы и не подозреваете.

Потому что каждый из нас, живущих на поверхности, стремится увеличить количество железок в своей свите, чтобы они угождали, сопровождали, вели раскопки, строили, убирали и кланялись. Вы превратили нас в феодалов, живущих в замках, а сами стали Нибелунгами, шахтерами-карликами. Вы работаете на нас, а мы отплачиваем - "печатной продукцией". Нет, разумеется, в речи об этом не говорилось, это было бы совершенно неуместно. Но в ней признавалась та истина, что подземные жители лишены того, что им принадлежит по праву, что они стали жертвами разбоя. Миллионы живущих под землей людей обворованы и к тому же все эти годы лишены моральной поддержки и юридической защиты.

– Мои дорогие сограждане-американцы! - возвестило "чучело" Талбота Йенси своим мужественным и суровым голосом политического и военного деятеля, неустанно пекущегося о благе граждан своей страны (Адамс до конца своих дней не забудет эту часть речи). - Древние христиане верили в то, что жизнь на Земле, а в вашем случае под землей, преходяща и является лишь звеном между вашей прежней жизнью и той, другой жизнью, которая наступит в будущем. Давным-давно король язычников, живших на Британских островах, был обращен в христианство проповедником, сравнившим нашу жизнь со стремительным полетом ночной птицы, влетевшей сквозь распахнутое настежь окно в теплый и ярко освещенный зал для пиршеств, пронесшейся над оживленно беседующими людьми, наслаждавшимися приятным обществом, и вылетевшей из освещенного замка в пустынную, черную, бескрайнюю ночь. И она никогда не увидит вновь этот залитый светом зал, где беседуют и двигаются живые существа. И вы… - Здесь Йенси торжественно, величественно, осознавая, что слова его будут услышаны множеством людей, живущих повсюду в подземных убежищах, сказал:

– Мои сограждане-американцы, живущие в подземных убежищах, лишены даже этого краткого, радостного мига.

Вы лишены возможности вспоминать этот краткий миг счастья, предвкушать его или наслаждаться им. И пусть он недолог, вы имеете на него право. Но из-за пагубного безумия, совершенного пятнадцать лет назад, вы обречены на ночь в преисподней. И каждый день вы расплачиваетесь за безумие, в результате которого вы были изгнаны с поверхности Земли, подобно тому как Бич Божий изгнал из рая двух прародителей рода человеческого. Но это несправедливо.

Я заверяю вас, что в один прекрасный день этому отчуждению придет конец.

Эти тесные рамки, которыми ограничено ваше повседневное существование, подменившее ту жизнь, которая принадлежит вам по праву, это ужасное несчастье, эта несправедливость - все, все это исчезнет при первых же звуках трубы, возвещающей о начале Страшного суда. И начнется он внезапно, он вынесет вас, вытолкнет вас, даже если вы будете сопротивляться, обратно на землю, которая ждет вас, ждет, что вы предъявите на нее свои права. Мои дорогие американцы, мы представляем ваши интересы и в то же время являемся не более чем сторожами, охраняющими ваше имущество. Но все, что находится сейчас здесь, наверху, рассеется как дым, и вы возвратитесь к себе домой.

И даже память о нас, само понятие о нас, живущих сейчас наверху, канет в Лету.

Речь "чучела" завершалась такими словами:

– Вы даже не сможете нас проклясть, потому что вы не вспомните, что мы когда-то существовали.

"Господи, Господи!" - подумал Адамс. - "И он еще хочет почитать мою речь!"

Однако, увидев его замешательство, Дэвид Лантано спокойно сказал:

– Но я же следил за вашей работой, Адамс. Вы многого достигли.

– К сожалению, это не так, я всего лишь пытался рассеять их сомнения относительно необходимости тех условий, в которых они живут. Но вы же, по сути дела, сказали, что жизнь под землей не просто необходимость, а незаслуженно постигшее их страшнее, но преходящее бедствие. Ведь существует огромная разница между тем, как я использую "чучело" Йенси, чтобы убедить их в том, что они должны продолжать жить под землей, потому что на поверхности условия значительно хуже из-за бактерий, радиации и смертельной опасности для жизни, и тем, что вы сделали. Вы ведь дали им торжественное обещание, заключили с ними договор, дали им ваше слово, то есть слово Йенси, что когда-нибудь они будут прощены.

– Да, - уклончиво ответил Лантано, - так сказано в Библии - Бог простит, или что-то в этом роде.

Он выглядел усталым, еще более усталым, чем Линдблом, все они устали, все, кто принадлежал к их гильдии. Каким тяжким грузом, подумал Адамс, оказалась та роскошь, в которой мы живем. Мы страдаем по собственной воле, потому что никто нас к этому не принуждал. Он явственно читал это на лице Лантано, как некогда подмечал это у Верна Линдблома. Но не на лице Броза, неожиданно подумалось ему. Человек, стоящий у руля власти и несущий самую большую ответственность, не испытывал почти никаких, а скорее всего, совершенно никаких угрызений совести.

Неудивительно, что они постоянно испытывают страх, неудивительно, что по ночам их мучают кошмары, - они сознательно служат Богу Зла.

Глава 9

Речь его так и осталась в атташе-кейсе, быть может - навсегда; он так и не показал ее Дэвиду Лантано и не ввел ее в Мегалингв 6-У. Вместо этого Адамс устремился по скоростному переходу, соединявшему Агентство с гигантским книгохранилищем-архивом, в котором хранились все накопленные человечеством с довоенных времен знания, законсервированные навечно и, разумеется, доступные по первому требованию таких же, как он, представителей элиты.

Он хотел теперь воспользоваться крупицей этих знаний.

В просторном центральном зале он стал в очередь, а когда наконец оказался перед железкой типа XXXV и Мегалингвом 2-У, которые составляли единое целое, монаду, распоряжались этим лабиринтом из футляров с микрокассетами, в каждом из которых умещалось двадцать шесть томов справочных материалов, Адамс задумчиво сказал, слыша свой собственный голос как бы со стороны:

– Откровенно говоря, я испытываю определенное замешательство, я не разыскиваю какую-то конкретную книгу, как, например, "О природе вещей"

Лукреция, "Письма провинциала" Паскаля или "Замок" Кафки…

Все это уже было в прошлом - эти книги растворились в нем вместе с непревзойденным Джоном Донном, Цицероном, Сенекой и Шекспиром.

– Покажите ваш ключ-удостоверение, - приказала монада-администратор архива.

Он вставил ключ в прорезь, зарегистрировался, и теперь монада-администратор, проконсультировавшись с банком данных, доподлинно знала, какими материалами он пользовался раньше и в какой последовательности, она ясно представляла себе саму структуру полученных им знаний. Она не только знала о нем все, совершенно все, но, как он надеялся, могла подсказать название материалов, с которыми ему предстояло ознакомиться, чтобы продолжить свое развитые.

А сам Адамс и понятия не имел о том, что ему еще предстояло узнать "печатный материал" Дэвида Лантано полностью выбил у него почву из-под ног. И он погрузился в оцепенение, испытав ужасный шок, вероятно, последний, но самый страшный из всех пережитых им за годы профессиональной деятельности. Он испытывал страх перед опасностью, угрожавшей всем составителям речей для "чучела" Талбота Йенси - опасностью исписаться, утратить способность к программированию лингва.

Монада- администратор официального архива Агентства несколько раз скрипнула, словно ее электронная начинка могла скрежетать зубами, и сказала:

– Мы надеемся, мистер Адамс, что эти материалы не выведут вас из душевного равновесия.

– Я тоже надеюсь, - ответил он, и без того уже не на шутку испуганный. Коллеги-йенсенисты, стоявшие за ним в очереди, стали проявлять нетерпение. - Я возьму эти материалы.

Монада- администратор добавила:

– Мы рекомендуем вам обратиться к Главному Первоисточнику: двум документальным фильмам, снятым в 1982 году. Мы даем вам оба варианта, "А" и "Б". Без комментариев, чтобы не формировать у вас предвзятого мнения. У стойки справа вы получите кассеты с подлинниками Готтлиба Фишера.

То, что называлось Джозефом Адамсом, рассыпалось на куски. И, пробираясь к правой стойке, чтобы получить кассеты, он испустил дух внутрь себя, причем в муках, поскольку нарушился привычный для него ритм жизни, без которого его существование было просто немыслимо, как жизнь без обмена веществ.

Потому что если он до сих пор не понял документальных фильмов Готтлиба Фишера, снятых в 1982 году, значит, он не понял вообще ничего!

Потому что организация Йенси и то, как она возникла, и само существование густонаселенного улья йенсенистов, таких, как он сам, и Верн Линдблом, и Лантано, и даже отвратительный, всемогущий Броз - все это было основано на документальных фильмах "А" и "Б; "А" предназначался для Зап-Дема, а "Б" для Нар-Пака. И от этого факта никуда не деться.

Он был отброшен на годы назад, к началу своей профессиональной деятельности в качестве йенсениста. А если это могло произойти с ним, то и вся организация может дать трещину. Он чувствовал, как привычный мир уходит у него из-под ног.

Глава 10

Взяв кассеты, Адамс, натыкаясь на все словно в потемках, пробрался к свободному столику с фильмоскопом, уселся и только тогда сообразил, что, ожидая свою очередь, забыл где-то свой атташе-кейс. Другими словами, он преднамеренно, имея на то веские причины, расстался навсегда с рожденной в муках речью, написанной им от руки вчера вечером.

Это подтвердило его догадку о том, что он попал в серьезную передрягу.

Какой из этих двух фильмов, спросил он сам себя, мне придется выдержать первым?

Он честно признал, что не знает. Тогда, почти наугад, он взял документальный фильм "А". Ведь в конечном счете он был йенсенистом из Зап-Дема. Да, фильм "А", первый из двух творений Готтлиба Фишера, всегда нравился ему больше. Потому что если и можно было бы сказать, что хоть в одном из них содержится крупица правды, то, вероятно, касалось это варианта "А". Впрочем, и она надежно была скрыта под густым покровом преднамеренной лжи, что придавало фильму привкус парадоксальности. Именно это и вызывало восхищение йенсенистов, считавших эти документальные фильмы своего рода первоисточником.

Дерзкая, убедительная ложь Готтлиба Фишера так и осталась непревзойденным образцом. Никому из людей не удавалось и, вероятно, никогда не удастся рассказать, не моргнув глазом, о тех безмятежных и счастливых временах. Западногерманский кинематографист Готтлиб Фишер был продолжателем традиций "УФА", старейшей кинокомпании Рейха, тесно связанной в 1930-е годы с бюро доктора Геббельса, и поэтому у необычайно одаренного создателя киноматериалов все получилось без сучка и задоринки.

Разумеется, в распоряжении Фишера были огромные ресурсы. Оба военных блока - Зап-Дем и Нар-Пак - оказывали ему финансовую и моральную поддержку, а также предоставили в его распоряжение захватывающие отрывки из документальных фильмов о Второй Мировой войне, хранившиеся в засекреченных киноархивах.

Оба документальных фильма, которые, по замыслу их создателей, должны были одновременно выйти на экраны, описывали последние события Второй Мировой войны, окончившейся за 37 лет до завершения работы над фильмом.

Солдаты, которым в 1945 году было по двадцать, посмотрели первую серию двадцатипятисерийного фильма в возрасте 57 лет.

Когда Джозеф Адамс заглянул в фильмоскоп, он подумал о том, что солдаты, принимавшие участие в войне, должны были бы догадаться, что им при помощи телевидения пытаются запудрить мозги. Не могли же они забыть все, что тогда пережили!

На небольшом, но достаточно ярком экране он отчетливо увидел Адольфа Гитлера, выступающего перед толпой продавшихся лизоблюдов - депутатов рейхстага конца 1930-х годов. Фюрер был в приподнятом настроении, он часто шутил - насмешливо и зло. Это был знаменитый эпизод, прекрасно известный каждому йенсенисту - Гитлер отвечал на призыв Соединенных Штатов Америки к нему, Гитлеру, гарантировать неприкосновенность границ примерно дюжины больших и малых европейских стран. Адольф Гитлер поочередно зачитывал названия стран, включенных в этот список, голос его становился все громче и громче, и всякий раз эти продажные лакеи злобно и язвительно гоготали в такт его выкрикам, поощряя бешеное веселье своего вождя, готового вот-вот окончательно потерять контроль над собой. Бурлили эмоции, фюрер, захваченный всем происходящим, откровенно наслаждался абсурдностью этого списка (впоследствии ему предстояло захватить одно за другим практически все государства, названные в нем). Джозеф Адамс смотрел и слушал, ощущая где-то в глубине души солидарность с этими воплями и разделяя в компании Гитлера его злобное веселье. И в то же время, по-детски поражаясь увиденному, он испытывал сомнения в достоверности этой сцены. И напрасно.

Поскольку этот эпизод из первой части документального фильма "А", как это ни странно, учитывая фантастичность сцены, было совершенно подлинным.

А дальше в ход пошло мастерство берлинского продюсера 1982 года.

Кадры, изображающие сборище в рейхстаге, потускнели, и их сменили другие, четкие и яркие. Адамс увидел голодных безрадостных немцев времен Большой депрессии и Веймарской республики, когда о Гитлере еще никто не слышал.

Безработных. Разоренных. Голодных. Побежденный народ, лишенный будущего.

Послышался голос комментатора, раскатисто-хрипловатый, но в то же время уверенный голос профессионального актера, нанятого Готтлибом Фишером - Алекса Сорберри или кого-то там еще. Голос его становился все более навязчивым - комментатор давал свою оценку мелькавшим на экране эпизодам.

А фильм тем временем рассказывал о жизни флота. Британского королевского флота, через год после окончания Первой Мировой войны все еще блокировавшего подходы к портам страны, давно уже сдавшейся, беззащитной и преднамеренно доведенной до повального голода.

Адамс выключил фильмоскоп, поудобнее уселся в кресле и закурил сигарету.

Действительно ли необходимо вслушиваться в бархатистый, уверенный голос Алекса Сорберри, чтобы понять, к чему клонит документальный фильм "А"? Неужели ему необходимо просмотреть все двадцать пять серий, по часу каждая, а затем, когда эта пытка закончится, заняться таким же длинным и запутанным фильмом "Б"? Он знал, о чем пойдет речь. Ему было известно, что доказывает Алекс Сорберри в варианте "А" и что говорит некий профессиональный актер из Восточной Германии, мастерством не уступавший Алексу, в фильме "Б". Он был знаком и с той и с другой трактовками, потому что в двух версиях излагались две диаметрально противоположные точки зрения на события прошлого.

Сорберри в тот момент, когда Адамс выключил фильмоскоп, чтобы чуть-чуть передохнуть, приступил уже было к рассказу о весьма примечательном факте, о якобы имевшейся связи между двумя событиями, происшедшими с интервалом в двадцать с лишним лет. А именно, блокадой, устроенной англичанами в 1919-ом, и концентрационными лагерями с умирающими от голода живыми скелетами в полосатых униформах в 1943-ем.

С точки зрения Готтлиба Фишера, в появлении Бухенвальда виноваты были англичане. В этом заключался его новый взгляд на историю. Англичане, а не немцы. Немцы же были жертвами и в сорок третьем и в девятнадцатом.

Несколько дальше в документальном фильме "А" были показаны жители Берлина в 1944 году; они отыскивали в окрестностях города птичьи гнезда и варили из них суп. Немцы голодали, голодали все жители Европы, как в концентрационных лагерях, так и за их стенами. И все это - из-за англичан.

Все двадцать пять мастерски сделанных серий умело подводили именно к этому выводу. Так в "окончательном варианте" выглядела история Второй Мировой войны, во всяком случае, с точки зрения жителей Зап-Дема.

Так стоило ли все это смотреть, спрашивал себя Адамс, покуривая сигарету и ощущая озноб от нервного истощения и физической усталости. Я знаю, в чем хотят убедить меня создатели фильма. В том, что Гитлер, разумеется, был вспыльчивым, чрезвычайно экспансивным человеком со скверным характером, что, впрочем, вполне естественно - лгали авторы фильма. Потому что он был самым настоящим гением. Как Бетховен. А ведь все мы обожаем Бетховена; гениям прощают их эксцентричные выходки. И, следует признать, что Гитлера подтолкнуло к пропасти, довело до паранойи нежелание Британии осознать появление подлинной опасности - сталинистской России.

Особенности характера Гитлера (в конце концов, он пережил тяжелый и длительный шок во время Первой Мировой войны и Веймарского кризиса) ввели в заблуждение довольно флегматичных англосаксов, решивших, что Гитлер "опасен". А на самом деле - и Алекс Сорберри доказывал это на протяжении всего сериала - зап-демовский телезритель поймет, что Англия, Франция, Германия и США должны были быть союзниками против подлинного исчадия ада, Иосифа Сталина, одержимого гигантоманией и навязчивой идеей завоевать весь мир. Что было подтверждено действиями СССР в послевоенный период, когда даже Черчилль вынужден был признать, что главное зло - это Советская Россия.

И так было всегда. Коммунисты, агитаторы, пятая колонна в странах Западной Демократии обманывали людей и даже правительства вплоть до послевоенного времени. Можно вспомнить, например, Алджера Хисса или чету Розенбергов, выкравших чертежи атомной бомбы и передавших их Советской России.

Возьмите, например, сцену, которой начиналась четвертая серия варианта "А". Перемотав кассету вперед, Джозеф Адамс нашел интересующий его эпизод и заглянул в фильмоскоп, этот своего рода хрустальный шар, в котором он пытался разглядеть, однако, не будущее, а прошлое.

Нет, даже не прошлое. Вместо него им подсовывали фальшивку, которую он сейчас смотрит.

Перед ним - одна из серий, ее комментирует вездесущий, надоедливый голос Алекса Сорберри - невыносимо приторный, профессионально поставленный. Начинается сцена, которая как бы подводит итог под всеми двадцатью пятью сериями варианта "А", горячо поддержанного всеми военнослужащими Зап-Дема.

На крохотном экране начинается эпизод, повествующий о встрече глав государств - Рузвельта, Черчилля и Сталина. Место встречи - Ялта.

Зловещая, роковая Ялта.

И вот они, три вершителя мировых судеб, сидят рядом в креслах, зная, что их фотографируют; это и в самом деле был исторический момент, значение которого невозможно переоценить. И никто из людей не может позабыть о нем, потому что, и тут голос Сорберри становится особенно бархатистым, там было принято решение колоссальной важности. Сейчас вы все увидите своими собственными глазами.

Какое решение?

Профессионально поставленный голос нашептывал Джозефу Адамсу: "В этом месте и в это время втайне от всех была заключена сделка, предопределившая судьбу будущих поколений".

– Ну и черт с ним! - громко воскликнул Адамс, чем привел в изумление невзрачного йенсениста, работавшего за соседним фильмоскопом. - Прошу прощения, - вежливо извинился Адамс и подумал про себя: "Ну давай же, Фишер, мы хотим посмотреть, как была заключена сделка. Та, о которой ты говоришь. Не нужно болтовни, покажи или заткнись. Докажи, что главная линия этого убийственно длинного фильма верна, или вали ко всем чертям!".

Но он знал, потому что смотрел этот фильм множество раз, что продюсер покажет, как это произошло.

– Джо, - услыхал он рядом с собой женский голос. Он отпрянул от экрана и увидел рядом с собой Коллин.

– Погоди, - попросил он, - помолчи минутку.

Он опять припал к экрану, волнуясь и испытывая страх, подобно какому-нибудь затравленному и мнительному обитателю убежища, которому мерещится, что он подцепил вонючую усушку, зловонную предвестницу смерти.

Но мне- то ничего не мерещится, думал Адамс. Страх у него в груди все разрастался, он уже не мог с ним совладать, но все продолжал смотреть фильм; Алекс Сорберри все мурлыкал и нашептывал, а Адамс думал: "Неужели вот так они чувствуют себя там, внизу? Неужели они не догадываются о том, что происходит на экране на самом деле? И все это из-за наших экранизаций". Эта мысль приводила его в ужас.

Сорберри промурлыкал: "Преданный интересам Америки секретный агент вел съемку кинокамерой с телескопическим объективом, спрятанной в пуговице, и поэтому снятые им кадры несколько расплывчаты".

И, как и сказал Сорберри, на экране появились две расплывчатые фигуры, двигавшиеся вдоль высокой стены. Рузвельт и Иосиф Сталин. Сталин шел сам, а Рузвельт сидел в кресле-каталке, которую толкал лакей, облаченный в специальную форму. На коленях у Рузвельта лежало пальто.

Специальное акустическое устройство, действовавшее на расстоянии, сообщил Сорберри, имелось в распоряжении нашего агента, и поэтому он смог подслушать…

Ладно, подумал Адамс, хорошо. Фотоаппарат размером с пуговицу; кто в 1982 году помнил о том, что в 1944 году столь миниатюрной шпионской техники не было и в помине? И поэтому эта деталь ни у кого не вызвала подозрений, когда эта явная фальшивка транслировалась по всему Зап-Дему.

Никто ведь не написал в Вашингтон, округ Колумбия: "Господа: касательно кинокамеры размером с пуговицу, находившуюся в распоряжении "верного Америке секретного агента", хотел бы сообщить, что…". Нет, этого не произошло, а если кто-то и написал, то письмо, вероятно, без лишнего шума уничтожили, возможно, вместе с автором.

– Какой эпизод ты смотришь, Джо? - поинтересовалась Коллин.

Он отключил кассету и откинулся в кресле:

– Самый важный. Когда Франклин Делано Рузвельт и Сталин решают покончить с демократическими странами Запада.

– О да! - Она кивнула и уселась рядом с ним. - Расплывчатый, снятый издалека кадр. Разве его можно забыть? Его просто вдалбливали в наши головы.

– Разумеется, ты понимаешь, - сказал он, - где здесь была допущена ошибка?

– Нас учил этому сам Броз, а он был учеником Фишера.

– Теперь такие ошибки уже не делают, - сказал Адамс. - Я имею в виду, при создании "печатной продукции". Нас хорошо научили, мы опытнее, чем они. Хочешь взглянуть, а?

– Нет, спасибо. Честное слово, меня это не интересует.

– Меня тоже. Но этот фильм всегда вызывал у меня восхищение, восхищение тем, что его не отвергли.

Он снова припал к экрану.

Голоса этих двух людей были слышны не очень разборчиво из-за шорохов фона, что служило доказательством применения дистанционного микрофона; понять, о чем они говорили, было довольно трудно, но возможно.

Во время этой сцены в варианте "А" Рузвельт и Сталин говорили по-английски. Рузвельт с интонациями выпускника Гарвардского университета, Сталин - с сильным славянским акцентом, гортанным, похожим на хрюканье.

Итак, понять слова Рузвельта было легче. А слова его были очень важны, потому что он говорил откровенно, не зная о "дистанционном микрофоне". И из слов его было ясно, что он, Франклин Делано Рузвельт, коммунистический агент. Подчиненный партийной дисциплине. И он продавал США своему начальнику, Иосифу Сталину. Начальник говорил: "Да, товарищ, ты понимаешь, что нам нужно, ты задержишь армию союзников на Западе, так что Советская Армия сможет как можно дальше продвинуться у центру Европы, к самому Берлину, чтобы установить советское господство". Два лидера сверхдержав вышли из зоны действия микрофона, и гортанный сильный голос с акцентом перестал быть слышен.

Джозеф Адамс выключил фильмоскоп и сказал Коллин:

– Несмотря на одно упущение, Готтлиб превосходно справился с заданием. Парены, который играл Рузвельта, и в самом деле был похож на Рузвельта, актер, игравший Сталина…

– Так в чем же ошибка? - напомнила ему Коллин.

– Сейчас объясню.

Это была самая серьезная ошибка, которую допустил Фишер единственный просчет, сделанный при съемках сфабрикованных эпизодов варианта "А".

Иосиф Сталин английского языка не знал. И, поскольку он не говорил по-английски, описанный выше разговор состояться не мог. Теперь было понятно, чего стоит самый главный эпизод фильма и что, собственно говоря, представляет собой он сам. Преднамеренная, тщательно продуманная фальшивка, сфабрикованная, чтобы снять с Германии вину за содеянные во время Второй Мировой войны преступления. Потому что в 1982 году Германия уже обрела былое могущество и считалась наиболее влиятельным членом содружества наций, называющих себя "Западные Демократии" или просто "Зап-Дем", тем более что ООН прекратила свое существование во время Латиноамериканской войны 1977 года, и ее место ловко и охотно заняла Германия.

– Меня тошнит, - признался Адамс Коллин: дрожащими руками он достал из кармана сигареты. - Подумать только, во что мы превратились из-за этой шитой белыми нитками фальшивки, в которой Сталин разговаривает на языке, который он никогда не изучал!

Помолчав, Коллин ответила:

– А может быть, Фишер мог…

– Без труда избежать этого ляпсуса. При помощи одного-единственного переводчика. Но Фишер был настоящим художником, ему нравилась идея заснять их разговаривающими наедине, без посредников - он чувствовал, что это придаст фильму еще больший драматизм. И оказался прав, поскольку его "документальный" фильм был воспринят как подлинный исторический документ, рассказывающий о "ялтинской измене" и "непонятом" Адольфе Гитлере, который якобы всего лишь пытался спасти демократические страны Запада от коммунистов… даже концлагеря, он сумел оправдать даже концлагеря! И все, что ему для этого потребовалось - лишь несколько кадров с британскими военными кораблями и изможденными узниками концлагерей, несколько насквозь фальшивых эпизодов, полностью высосанных из пальца, несколько метров подлинных киноматериалов из военных архивовЗап-Демаи елейно-проникновенный голос, склеивший все это воедино. Елейный, но при этом уверенный в себе. Чисто сработано.

– Я не понимаю, - сказала Коллин, - почему это тебя огорчает? Неужели из-за того, что ошибка бросается в глаза? Однако в те времена она вряд ли была так заметна - кто в 1932 году мог знать, что Сталин не умел…

– А известно ли тебе, - снова заговорил Адамс медленно, тщательно подбирая слова, - на чем основывается надувательство в варианте "Б"? Ты хоть краешком глаза видела когда-нибудь этот фильм? По-моему, даже Броз никогда не видел вариант "Б", как, впрочем, и вариант "А".

Она задумалась:

– Нет, постой. В варианте "Б", сделанном для коммунистического блока в 1982 году… - Она поморщилась, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить, потом сказала:

– Надо признаться, я уже очень давно не просматривала ни одну из серий варианта "Б".

Адамс сказал:

– Тогда начнем с самого главного тезиса документального фильма "Б".

Утверждается, что СССР и Япония стараются спасти цивилизацию. Англия и США являются тайными союзниками нацистов, Гитлера; они дали ему власть с единственной целью - натравить его на восточные страны, чтобы сохранить существующее равновесие сил. Нам это и так известно. Во время Второй Мировой войны Англия и США делали вид, что воюют с Германией, на самом деле только Россия сражалась на Восточном фронте; высадка в Нормандии (как она называлась? Второй фронт?) произошла только после того, как Россия уже победила Германию. США и Великобритания жадно бросились делить трофеи.

– Трофеи, - сказала Коллин, - которые по праву принадлежали СССР. Она чуть наклонила голову. - Но в каком месте фильма "Б" Фишер допустил техническую ошибку? Главные мысли фильма, как и варианте "А", вызывают доверие; кроме того, он использовал подлинные, отснятые в Сталинграде материалы.

– Да, подлинные. Настоящие и убедительные. Война и в самом деле была выиграна в Сталинграде. Но, - он сжал кулак, нечаянно раскрошил сигарету и выбросил ее в ближайшую пепельницу, - я не собираюсь просматривать заново вариант "Б". Несмотря на рекомендации монады-администратора. Я терплю поражение. Я перестал расти как профессионал, а это означает, что меня обойдут другие - и на этом моя карьера закончится. Я догадался об этом вчера вечером, еще до твоего отъезда. Сегодня я еще раз испытал это же чувство, когда услышал речь, написанную Дэвидом Лантано и понял, насколько она превосходит все то, что я пишу сейчас или напишу в будущем. А ведь ему всего девятнадцать лет, двадцать от силы!

– Дэвиду двадцать три года, - сказала Коллин.

Адамс удивленно посмотрел на нее:

– Так ты с ним знакома?

– Разумеется, он то приезжает в Агентство, то возвращается в "горячую зону", чтобы присматривать за своими железками. Он хочет, чтобы виллу строили в точности по его проекту. Мне кажется, ему нравится видеть, как ее строят, потому что ему известно, что он вряд ли увидит ее после завершения строительства. Мне он нравится, хотя человек он странный и загадочный, своего рода отшельник; приедет сюда, загрузит свою речь в "чучело", покрутится, поболтает немного с коллегами и снова уедет. Но какая оплошность допущена в варианте "Б", предназначенном для Нар-Пак, о которой знаешь только ты один и которую никто другой, даже Броз, не заметил за все эти годы?

Адамс ответил:

– Она допущена в том эпизоде, в котором рассказывается об одном из секретных визитов Гитлера в Вашингтон, округ Колумбия, во время войны, для бесед с Рузвельтом.

– О да - Фишера навел на эту мысль перелет Гесса в…

– Важная секретная встреча между Рузвельтом и Гитлером. Май 1942 года. Рузвельт информирует Гитлера, что союзники отложат высадку в Нормандии еще на год, так что Германия может бросить на Восточный фронт все свои войска, чтобы разгромить Россию. А также сообщает ему, что информация о пути следования конвоев с боеприпасами, направляющихся на Север России, будет регулярно передаваться немецкой разведке, возглавляемой адмиралом Канарисом. Так что подводные лодки фашистов смогут, собравшись "волчьей стаей", пускать их ко дну. Ты помнишь расплывчатые, снятые издали кадры, которые якобы снял "товарищ по партии", работающий в Белом доме? Гитлер и Рузвельт сидят на диване, и Рузвельт уверяет Гитлера, что тому не о чем беспокоиться - союзники будут бомбить Германию только по ночам и, как следствие, мимо целей. А всю информацию из России касательно военных приготовлений, расположения войск и тому подобного они будут передавать в Берлин не позднее чем через сутки после того, как она станет известна США и Великобритании.

– Они говорят по-немецки? - спросила Коллин.

– Нет, - раздраженно ответил он.

– По-русски? Для того, чтобы нарпаковские зрители понимали, о чем они говорят? Я уже так давно…

Адамс грубо прервал ее:

– Техническая ошибка допущена при съемках прибытия Гитлера на "секретную базу ВВС США", находящуюся возле Вашингтона. Просто невероятно, что ее до сих пор никто не заметил! Во-первых, во время Второй мировой войны у США не было ВВС.

Коллин удивленно посмотрела на него.

– Они тогда назывались "Воздушные войска" и еще не стали самостоятельным родом войск. Но это еще цветочки, всего лишь незначительная ошибка сценариста. Так, чепуха. Посмотри лучше сюда.

Он вытащил кассету из фильмоскопа, вставил новую и стал быстро перекручивать ее в поисках нужной ему шестнадцатой части. Затем откинулся в кресле и жестом предложил ей принять участие в просмотре.

Сначала Коллин смотрела молча.

– Вот прибывает реактивный самолет, - прошептала она, заходит на посадку, и ты прав, диктор называет это место базой ВВС США, и я смутно припоминаю…

– Реактивный самолет, - пробормотал Адамс.

Коллин остановила кассету и взглянула на него.

– Гитлер тайно посещает США в мае 1942 года, - пояснил Адамс, - на "Боинге-707". Да они же появились только в середине 60-х годов! Во время Второй Мировой войны был только один тип реактивного самолета - немецкий истребитель, но и он так и не был запущен в производство.

– Вот это да! - в изумлении вскричала Коллин.

– Но все прошло как по маслу, - сказал Адамс, - граждане Нар-Пака поверили этому фильму, ведь к 1982 году они уже настолько привыкли к реактивным самолетам, что позабыли о том, что в 1942 году существовали только, как они назывались? - Он никак не мог вспомнить.

– Турбовинтовые, - подсказала Коллин.

– Теперь я понимаю, - сказал Адамс, - почему монада-администратор отослала меня к этим первоисточникам, к работам Готтлиба Фишера, первого йенсениста, человека, по сути дела выдумавшего Талбота Йенси. К сожалению, он не дожил до того дня, когда идея его была воплощена в жизнь. Но, как бы то ни было, "чучела" были изготовлены, и два военно-политических блока воспользовались их услугами.

Монада хотела, чтобы я понял, что напрасно беспокоюсь о качестве моей работы. Слишком уж беспокоюсь, потому что во всей нашей работе, с самого ее начала, имеются недостатки. Когда ты, и я, и все остальные собираемся что-либо фальсифицировать, то рано или поздно наверняка допустим ошибку.

– Да, - кивнула она, - мы обыкновенные смертные. Мы не совершенны.

– Но странное дело, - продолжал Адамс. - О Лантано этого не скажешь.

Он меня просто испугал, и теперь я понимаю, почему. Он не такой как мы. Он - безупречен, или, по крайней мере, может таковым стать. Как это у него получается? Может быть, он не человек?

– Бог его знает, - нервно ответила Коллин.

– Не говори так, - сказал он, - почему-то мне бы не хотелось поминать всуе Бога из-за Дэвида Лантано.

Может быть, вся штука в том, думал он, что человек этот столь близок к силам, которые вызывают смерть. Ведь он живет в "горячей зоне" и это, убивая его, одновременно наделяет какой-то волшебной силой.

Он снова задумался о том, что смертен и что человек может существовать лишь благодаря шаткому равновесию биохимических ингредиентов.

Но Дэвид Лантано научился жить в самом эпицентре враждебных человеку сил и даже получать от этого выгоду. Как это ему удается? "У Лантано, подумал он, - есть право пользоваться чем-то таким, что нам недоступно. Я бы очень хотел узнать, как он этого достигает, я бы тоже хотел этому научиться".

Коллин он сказал:

– Я уже усвоил тот урок, который мне должны были преподнести документальные фильмы, сделанные в 1982 году, и могу закончить просмотр. Он поднялся, собрал кассеты. - А усвоил я вот что: сегодня утром я услышал и увидел материалы, представленные двадцатидвухлетним йенсенистом. И почувствовал страх. А потом просмотрел эти два варианта, и понял, что…

Она терпеливо, как мать, ждала, что он скажет.

– Даже Фишер, - продолжал он, - самый великий из нас, не составил бы конкуренцию Дэвиду Лантано.

Это он понял наверняка, но он не знал, по крайней мере пока, что это значит.

Однако у него было предчувствие. Вскоре и ему, и всем без исключения йенсенистам, включая самом Броза, предстоит это узнать.

Глава 11

Сверхчувствительный прибор, действующий по принципу гидролокатора и закрепленный на его костюме, представлявшем собой нечто среднее между униформой подводника и одеждой геолога, подсказал Николасу Сент-Джеймсу, который продолжал усердно работать портативной землеройкой, что он находится совсем близко от поверхности земли.

Он остановил землеройку и попытался хоть немного собраться с мыслями.

Потому что понимал - через пятнадцать минут он доберется до поверхности, и его засекут.

Ему совершенно не хотелось превращаться в дичь, и мысль об этом его, мягко говоря, не радовала.

И охотиться за ним станут созданные людьми сложнейшие машины, собранные из тысяч предельно точных микрокомпонентов, снабженных обратной связью, системами поддержки, сверхчувствительными датчиками и, по сути дела, вечными источниками энергии, делающими их совершенно автономными. И вся эта мощь направлена будет на то, чтобы выявить основной признак жизни - тепло.

Горькая правда заключалась именно в этом: все живое становилось объектом внимания; такова была ситуация на поверхности земли, и он должен быть к этому готов, потому что придется хитрить и спасаться бегством.

Сражаться он не может. Победить никаких шансов нет. Или убежать, ускользнуть, или погибнуть. И спасаться бегством ему придется с той самой минуты, как он выйдет на поверхность. И хотя пока еще он находился в душном, темном тоннеле и вдыхал консервированный воздух, ухватившись из последних сил за ввинченные в стенку тоннеля крюки, он подумал, что, вероятно, уже опоздал.

Вполне вероятно, что его уже засекли. Его могла выдать вибрация износившейся, перегретой землеройки, готовой в любой момент выйти из строя. Или его дыхание. Или - какое кощунственное, порочное отношение к самому источнику жизни - тепло его тела могло включить самоходную мину (он видел их по телевизору), и мина уже снялась с места, где, никому не видимая под слоем земли, дожидалась свою жертву. И вот она уже пробирается через развалины, покрывающие Землю как мусор, оставленный после ночной вакханалии психопатов-гигантов. И ползет, чтобы встретиться с ним именно в том месте, где он выйдет на поверхность. Верх совершенства, подумалось ему, в достижении единства времени и места, в сближении меня и ее. В совмещении координат и усилий его - и мины.

Он был уверен, что она его поджидает. Вполне уверен в этом еще тогда, когда только вошел в тоннель, который тут же наглухо заделали снизу.

– Вас, активистов, вас, комитетчиков, - сказал он, - вас бы сейчас сюда!

Кислородная маска приглушила его голос, он почти не слышал себя. Я хотел бы, чтобы Нюнс меня остановил, подумал он. Откуда я мог знать, что мне будет так страшно?

Наверное, нужен какой-то толчок, продолжал он размышлять, который спровоцировал бы психотическую паранойю. Например, ощущение, что за тобой наблюдают. Это, решил он, наиболее неприятное из всех пережитых им когда-либо чувств, даже страх не так гадок: чувство уязвимости при всеобщем внимании полностью подавляет человека и совершенно непереносимо.

Он снова включил землеройку, она зарычала и снова начала рыть; камни и грунт расступались перед ней, превращаясь в пыль или энергию под воздействием огня или того, что она с ним делала, из задней части землеройки высыпалась только зола - вот во что землеройка превращала все, что встречалось у нее на пути. Все остальное потреблялось ее механизмом и, таким образом, тоннель за его спиной не заполнялся отходами.

Следовательно - он мог возвратиться назад.

Но он этого не сделал. Он продолжал вгрызаться в землю.

Миниатюрный радиотелефон, по которому он мог переговариваться с членами комитета в "Том Микс", ожил:

– Алло, Президент Сент-Джеймс, с вами все в порядке? Мы уже ждем целый час, а вы все молчите.

Он ответил:

– Единственное, что я хочу вам сказать…

Он заставил себя замолчать. Для чего произносить это вслух? Для них это выражение не новость, а избранный Президент, даже если это всего лишь Президент подземного убежища, не употребляет на публике подобные выражения. Он продолжал рыть. Телефон молчал. Они поняли его без слов.

Через десять минут он увидел свет, груда камней, грунта и корней обрушилась вниз, ударила его по лицу, и хотя он был в защитных очках и маске, а голова была защищена мощным шлемом, он съежился. Солнечный свет.

Такой яркий, что он почувствовал к нему отвращение. Он посмотрел вверх.

Солнечный свет. Смена дня и ночи. Опять. Как пятнадцать лет назад. Если бы я умел молиться, я бы помолился. Помолился богу Солнца о том, чтобы вид бога Солнца, древнейшего из богов, не стал предвестником смерти. И чтобы я прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как день сменяется ночью. И все не закончилось бы одним жадным, мимолетным взглядом.

– Я на поверхности, - сказал Николас в радиотелефон.

Ответа не последовало. Возможно, села батарейка, впрочем, лампочка на шлеме продолжала гореть, хотя при дневном свете казалась тусклой. Он яростно встряхнул радиотелефон, в этот момент ему казалось важнее суметь возвратиться обратно в убежище, чем двигаться вперед. О Боже, подумал он, моя жена, мой брат, мой народ. Я отрезан от них.

***

Ему отчаянно захотелось начать карабкаться вниз по тоннелю, он испытывал панический ужас жука, лежащего на спине и беспомощно размахивающего лапками. Он выбросил из тоннеля несколько горстей земли и камней. От его движений мелкие камешки и песок посыпались вниз, а он, наконец, заставил себя на четвереньках выбраться из тоннеля и вцепиться в липкую, плоскую, бескрайнюю поверхность земли. И он приник к ней, вжался в нее, словно хотел оставить на ней отпечаток всего тела. Я оставлю свой след, мелькнула у него дикая мысль. Вмятина размером с человека. Она сохранится даже тогда, когда меня уже не будет в живых.

Он открыл глаза и посмотрел на север - в том, что это был север, никаких сомнений не было. Скалы и увядшая, коричневая, безнадежно больная трава ясно указывали на это. Потом посмотрел вверх и увидел, что небо оказалось серым, а вовсе не голубым. Пыль, подумал он. Пыль, это из-за войны, ее частицы так и не осели полностью. Он почувствовал разочарование.

Но земля! Под его рукой копошилось что-то живое - муравей зажал в челюстях что-то белое, он проводил его взглядом; как вид они не отличались особым интеллектом, но, по крайней мере, не сдались. И остались жить здесь. Пятнадцать лет тому назад они не убежали, а встретили Судный день лицом к лицу и по-прежнему живут здесь. И подтверждение тому - этот муравей, являвшийся для него символом всех муравьев, как будто они встретились где-то там, где время уже не существует.

Его радиотелефон снова защелкал:

– Алло, Президент Сент-Джеймс! Вы уже на поверхности? - В словах, доносившихся из крошечною аппарата, слышались волнение и восторг.

– Да, я на поверхности.

– Так говорите же, расскажите нам, что вы видите!

– Во-первых, - сказал он, - небо серое из-за взвешенных частиц. Это как-то грустно.

– Да, какая жалость, - раздался на другом конце нестройный хор голосов.

Николас сказал:

– Я сам еще толком не разобрался в том, что здесь происходит. Справа - развалины Чейенна, несколько зданий уцелело, но остальные сильно разрушены. Развалины эти виднеются вдали, почти на горизонте, поближе обломки зданий…

Все могло быть намного хуже, и он чувствовал недоумение. Потому что вдалеке он увидел что-то очень похожее на деревья.

– Если верить телевидению, - сказал он, - то прямо на границе с Небраской находится большая военная база; как мы и планировали, я начну двигаться на северо-восток.

– Не забудьте, - взволнованно затрещал телефон, - что, по слухам, дельцы с черного рынка якобы живут в развалинах зданий, подвалах и старых бомбоубежищах. Так что если дорога на северо-восток не окажется перспективной, направляйтесь на север, в развалины Чейенна, может быть, там удастся кого-нибудь разыскать. Я полагаю, что в таком большом городе не могло не быть глубоких подвалов, в которых поодиночке, по два человека, можно было найти убежище. И не забывайте о том, что они знают, как маскироваться от железок. Они вынуждены прятаться от них. Эй! Вы меня слышите?

– Я слышу вас, все в порядке, - ответил Николас.

– И у вас есть коробка амальгированных горячим методом рассеивающих частиц для защиты от термотропных машин-убийц. И таблетки, предназначенные для других механизмов - как только тронетесь в путь, разбрасывайте их вокруг себя.

Николас осторожно, с опаской встал на ноги.

И тут- то они и набросились на него. Он услышал их издалека; стоило ему пошевельнуться, и они среагировали на его движение. Он повернулся к ним, сжимая в руке то жалкое оружие, которым снабдили его ребята из пдземного цеха. Первый железка спланировал на него столь стремительно, словно его накачали газом гелием и он совершенно ничего не весил. И поэтому луч самодельного лазерного пистолета Николаса прошел у него под брюхом, не причинив никакого вреда; железка был устаревшего образца.

Опускаясь по спирали, оказался у него за спиной. А в это время другой, похожий на многоножку, на бешеной скорости устремился прямо на него, выставив вперед какую-то штуковину, которая, однако, не стреляла. Железка старался схватить его, Николас увернулся, еще раз выстрелил из своего самодельного оружия и увидел, как от железки отвалились какие-то детали.

Но это не помогло - другой, оказавшийся у него за спиной, подцепил его крюком. Сначала он подумал, что эо конец; железка тащил его этим крюком, и Николас проносился над скалами, поросшими мхом, словно в машине без тормозов. Он попытался освободиться от крюка, но тщетно - тот зацепил его костюм и верхнюю часть спины, и железка наверняка знал, что человек совершенно беззащитен, - он не мог даже пошевельнуться.

А затем он сообразил, что они, собственно, делают.

Они стараются как можно быстрее оттащить его от тоннеля! Первый, набросившийся на него со спины, и второй, хотя и поврежденный, все же сумели завалить вход в тоннель, наглухо его закрыть. Этот железка направил на землю какой-то луч, и земля, и камни, и пучки травы покрылись пузырьками, вскипели, пошел пар, и вход в тоннель исчез, словно его никогда и не было. И первый железка уносил его все дальше и дальше. Вдруг железка остановился, поставил его вертикально, выбил у него из руки радиотелефон и растоптал его своей нижней конечностью. А затем сорвал с него и отобрал все, что у него было - шлем, маску, кислородный баллон, пистолет, скафандр. Он методично срывал все это, и лишь закончив грабеж, остановился, видимо удовлетворенный проделанной работой.

– Вы советские железки? - поинтересовался Николас, переводя дух.

Разумеется, советские, зап-демовские никогда бы…

И вдруг на корпусе того железки, что был к нему поближе, он заметил выбитое клеймо - надпись не кириллицей, не по-русски, а по-английски, слова были отчетливо написаны эмалевыми красками по трафарету - одним уверенным мазком широкой кисти. Но сделали это не в подземном убежище. Это было сделано после того, как железку подняли на поверхность из шахты.

Может быть, железка сделана и в "Том Микс", но затем что-то было изменено, потому что странная надпись гласила:

NБСТВЕННОСТЬ ДЭВИДА ЛАНТАНО

EНВЕНТАРНЫЙ НОМЕР 3-567-587-1

Iикаких претензий

A случае возврата

A отличном или хорошем состоянии

Глава 12

Он все еще с удивлением рассматривал надпись, когда железка вдруг обратился к нему:

– Извините нас, сэр, за то, что мы обошлись с вами столь бесцеремонно, но мы старались как можно быстрее унести вас подальше от тоннеля и в то же время заделать в него вход. Может быть, вы скажете нам откровенно и, таким образом, избавите нас от необходимости и в дальнейшем применять устройства для обнаружения людей: собираются ли и другие жители убежища последовать за вами?

Николас пробормотал:

– Нет.

Я понял вас, - сказал железка и кивнул в знак того, что остался доволен ответом. - Наш следующий вопрос. Что заставило вас прорыть вертикальный тоннель, несмотря на известные вам законы и суровое наказание за их нарушение?

Его спутник, поврежденный, добавил:

– Другими словами, будьте любезны объяснить нам, сэр, почему вы находитесь здесь?

Николас ответил не сразу:

– Я пришел сюда, чтобы кое-что раздобыть.

Будьте добры объяснить нам конкретнее: что скрывается за словом "кое-что"? - спросил неповрежденный железка.

Человек никак не мог сообразить, следует ли ему отвечать им правду или нет; весь окружающий его мир и его странные обитатели, металлические и при этом живые, оказывавшие на него давление и при этом относящиеся к нему с уважением, - все это сбивало Николаса с толку и мешало принять правильное решение.

Мы дадим вам минутку, - сказал невредимый железка, чтобы вы пришли в себя. И все же настаиваем на том, чтобы вы нам ответили. - Он придвинулся к нему, и Николас заметил в его верхней конечности какой-то прибор.

– Это устройство, сэр, позволит всесторонне оценить ваши высказывания; другими словами, сэр, оно определяет правдивость ваших ответов при помощи автономной системы восприятия информации. В этом нет ничего обидного, сэр, обычная процедура.

В мгновение ока железка защелкнул детектор лжи на запястьях Николаса.

– А теперь, сэр, - сказал он, - какие сведения о положении дел здесь, на поверхности Земли, вы передали своим товарищам по убежищу при помощи радиотелефона, дальнейшее использование которого мы только что сделали невозможным?

Николас уклончиво ответил:

– Я… я не знаю.

Поврежденный железка сказал своему напарнику:

– Нет никакой необходимости спрашивать его об этом. Я находился поблизости и записал весь разговор.

– Прокрути запись, - попросил тот.

Николас с негодованием и со страхом услышал, как из динамика, установленного во рту железки, послышалась запись его разговора с ребятами из убежища. Хотя запись и была сделана с расстояния, все слова можно было разобрать; железка, правда, поскрипывал, словно пытался передразнить Николаса Сент-Джеймса.

"Алло, президент Сент-Джеймс, вы уже на поверхности?".

А затем его собственный голос, отвечающий почему-то скороговоркой:

"Да, я на поверхности".

"Так говорите же, расскажите нам, что вы видите!"

"Во- первых, небо серое…"

Ему пришлось выслушать весь разговор от начала и до конца в компании двух железок. И все это время его мучила мысль: "Что происходит?".

Наконец, прослушав весь разговор, двое железок стали совещаться.

– Ничего нового он им не сообщил, - высказал свое мнение первый.

– Я согласен, - кивнул поврежденный железка. - Спроси его еще раз, собираются ли они выйти на поверхность?

Две металлические головы повернулись к Николасу: железки пристально смотрели на него.

– Мистер Сент-Джеймс, собираются ли вашему примеру в ближайшее время или в будущем последовать и другие?

– Нет, - хриплым голосом ответил он.

– Детектор лжи, - сказал первый железка, - подтверждает его слова. А теперь еще раз, мистер Сент-Джеймс, расскажите нам, зачем вы проделали тоннель на поверхность.

– Нет, - ответил он.

Поврежденный железка сказал своему напарнику:

– Дозвонись мистеру Лантано и спроси его, как мы должны поступить: убить мистера Сент-Джеймса или передать его в организацию Рансибла или берлинским психиатрам? Твой передатчик работает, мой выведен из строя оружием мистера Сент-Джеймса.

Некоторое время спустя невредимый железка сказал:

– На вилле мистера Лантано нет, и слуги утверждают, что он находится в Агентстве, в Нью-Йорке.

– Могут они связаться с ним?

Бесконечно долгая пауза. Затем невредимый железка сказал:

– Они связались с Агентством по видеофону. Мистер Лантано был там, работал на "чучеле", но потом уехал и, по-видимому, никто не знает, где его искать. Он не оставил на этот счет никаких указаний. - Он добавил: Нам придется принимать решение самостоятельно.

– Я не согласен, - ответил поврежденный, - в виду отсутствия мистера Лантано мы должны связаться с ближайшим йенсенистом и поступить согласно его приказанию, а не по собственному решению. При помощи видеофона виллы мы, вероятно, сможем связаться с мистером Артуром Б.Таубером, его имение на востоке отсюда. А если не удастся дозвониться до него, тогда посоветуемся с любым сотрудником Агентства в Нью-Йорке. Дело в том, что мистер Сент-Джеймс не сообщил ничего нового жителям убежища об условиях жизни на поверхности, и поэтому они решат, что он стал жертвой обычного на войне несчастного случая. Это объяснение их вполне устроит.

– Правильно замечено, - согласился невредимый железка. - Я думаю, мы должны убить его и не беспокоить йенсениста Артура Б.Таубера, который наверняка уже в Агентстве и к тому времени, когда…

– Согласен, - поврежденный железка поднял трубчатый аппарат, и Николас понял, что это орудие смерти. Вот и пришел его конец, железкам больше не о чем спорить. А его все не оставляла мысль: мы собрали их внизу в наших цехах, мы сделали их нашими собственными руками… Разговор, однако, закончился, и решение было принято.

Николас сказал:

– Подождите.

Двое железок замерли, словно решили соблюсти правила хорошего тона; он все еще был среди живых.

– Скажите мне, - попросил он, - почему, если вы принадлежите к Зап-Дему, а не Нар-Паку, - а я знаю, что вы из Зап-Дема, я ведь вижу надписи, сделанные на ваших корпусах - вы должны меня убить? - Взывая к их необычайно восприимчивым логически мыслящим устройствам, прекрасно выполнявшим сложные функции головного мозга, ведь они оба принадлежали к VI типу, он сказал:

– Я пришел сюда, чтобы раздобыть искусственную поджелудочную железу, для того чтобы мы могли выполнить план поставок военной техники. Искусственный внутренний орган, понятно вам? Для нашего главного механика. В помощь фронту.

Но, подумал он, я не вижу, чтобы здесь шла война. Я вижу руины, они свидетельствуют о том, что война здесь и вправду была… он видел развалины, но они не дымились, и все вокруг было отмечено печатью времени.

А вдалеке он и в самом деле увидел деревья, и деревья эти выглядели молодыми, недавно посаженными и здоровыми. Значит, закончилась, подумал он. Война закончилась. Одна из враждующих сторон победила, бои прекращены, и железки принадлежат теперь не Зап-Дему, не армии, а частному лицу, имя которого выгравировано на их корпусах, - Дэвиду Лантано. И приказы они получают от него, когда могут его найти. Но он не всегда находится поблизости. И поэтому я должен умереть.

– Детектор лжи, - сказал поврежденный железка, - указывает на напряженную мыслительную деятельность мистера Сент-Джеймса. Вероятно, будет гуманно проинформировать его…

Он не закончил, потому что превратился в пыль; на том месте, где он стоял, осталась лишь кучка разрозненных деталей, некоторое время сохранявших вертикальное положение, но и они тут же рухнули на землю.

Опытный неповрежденный железка оглянулся вокруг, он успел повернуться на 360 градусов в поисках источника энергии, уничтожившего его товарища, и пока он крутился вокруг своей оси, мощный, несущий гибель луч настиг и ем.

Робот замер на месте, затем рухнул, распался на части. Николас оказался в одиночестве, все вокруг было мертво, никто не думал и не говорил, не было даже роботов, и тишина сменила злобную возню двух железок, которые чуть не отправили его на тот свет. И он был рад этому. И от того, что они уничтожены, испытывал глубокое облегчение. Но все же не понимал, откуда пришло избавление. Он огляделся вокруг, как и железка, и тоже ничего не увидел, его окружали лишь поросшие пучками травы каменные глыбы, а вдалеке виднелись развалины Чейенна.

– Эй! - громко позвал Николас; он начал ходить взад и вперед, словно и любой момент мог обнаружить некое доброе существо, быть может, размером с муху, или жука, что-то заметное только вблизи. Но - он ничего не нашел.

И ничто не нарушало тишину.

Послышался голос, усиленный акустическим устройством:

– Иди в Чейенн.

Он подпрыгнул на месте от неожиданности и оглянулся; за одной из глыб прятался человек, говоривший из засады. Но почему он прячется?

– В Чейенне, - продолжал громкий голос, - ты встретишь бывших жителей убежищ, которые раньше тебя вышли на поверхность. Разумеется, они не из твоего убежища. Но они примут тебя. Они покажут тебе глубокие подвалы, где уровень радиации не так высок и где ты будешь в безопасности, пока не решишь, что делать дальше.

– Мне нужен внутренний искусственный орган, - упрямо сказал Николас.

– Наш главный механик… - Другие мысли ему в голову не приходили.

– Я понимаю, - ответил громкий, усиленный акустическим устройством голос. - Но я все же советую - иди в Чейенн. У тебя это займет несколько часов, а эта зона радиоактивна, ты не должен долго здесь оставаться. Иди в подвалы Чейенна!

– А вы скажете мне ваше имя?

– Вам нужно его знать?

– Мне не "нужно его знать", но я просто хотел бы… Для меня это важно. - Он сделал паузу. - Ну, пожалуйста!

Незнакомец замолчал, он явно не хотел показываться Николасу, но через какое-то время он вышел из-за каменной глыбы, оказавшись так близко от Николаса, что тот отшатнулся; голос его, как видно, был усилен акустическим устройством, чтобы ввести в заблуждение того, кто попытался бы определить источник звука. Создавалась полная иллюзия, что говорящий находится на огромном расстоянии. Но это была иллюзия.

Человек, стоящий перед ним, был…

Талботом Йенси.

Глава 13

Стоящий у дальнего конца стола Верн Линдблом сказал:

– Я думаю, этого достаточно.

Он показал на несколько единиц оружия и на аккуратно завернутые в целлофан кости и черепа земного и инопланетного происхождения. Непохожие друг на друга, они хранились пока по отдельности. Но вскоре их перемешают, и они окажутся в почве штата Юта.

Джозеф Адамс был поражен тем, как мастерски быстро Линдблом справился с заданием. Даже Стэнтон Броз, развалившийся в кресле-каталке, был удивлен. И, разумеется, очень доволен.

Еще один присутствовавший на встрече человек остался безучастным, он старался держаться поодаль. Кто бы это мог быть, подумал Адамс. И затем, с чувством гадливости, догадался, что это агент Броза, проникший в организацию Рансибла, Роберт Хиг, который обнаружит один или несколько из этих "остатков материальной культуры".

– Мои статьи, - сказал Адамс, - не готовы еще даже вчерне, а ты уже смастерил все эти "археологические находки".

Он и в самом деле лишь начал писать первую статью. И пройдет, по крайней мере, еще несколько дней, прежде чем он закончит подборку из трех статей, а затем передаст их в типографию Агентства, чтобы их отпечатали и подшили к другим, вероятно, подлинным научным статьям в довоенных номерах "Мира природы".

– Не беспокойтесь, - проворчал Броз, этот древний студень, расплывшийся на кресле-каталке, снабженной мотором. - Эти статьи потребуются нам только тогда, когда наши адвокаты вынудят Рансибла предстать перед Советом Реконструкции. А это будет еще не скоро. Но работайте как можно быстрее. А мы уже можем начинать - зароем их куда следует, нам не нужно ждать, пока вы закончите, Адамс. - И любезно добавил:

– Возблагодарим за это Господа.

– Знаешь, - сказал Линдблом Адамсу, - нам удалось выяснить, что агент Фута, который работает на Рансибла, предупредил его или предупредит в ближайшее время, что планируется некая акция. Что-то в этом роде. Но людям Фута не удастся уточнить детали. Разве что один из нас, четырех, работает на Уэбстера Фута, что весьма маловероятно. Как бы там ни было, подробности известны только нам четверым.

– Нет, пятерым, - поправил его Броз. - Вы забыли о девушке, сделавшей первоначальные эскизы макетов, в частности, "подлинных" черепов пришельцев. Эту работу мог выполнить лишь человек, обладающий колоссальными познаниями в области антропологии и анатомии. Чтобы показать, что эти черепа отличаются от черепов гомо сапиенс - большие надбровные дуги над глазницами, сросшиеся коренные зубы при полном отсутствии резцов, незначительный подбородок. Но зато большой массивный лоб, что свидетельствует о том, что их мозг организован лучше нашего и объем его превышает 1500 кубических сантиметров; другими словами, их раса в эволюционном отношении обогнала нашу. Это относится и к этому. - Он указал на кости нижних конечностей. - Любитель ни за что бы не смог так точно, как она, нарисовать большую берцовую и малую берцовую кости.

– А что с ней? - поинтересовался Адамс. - Не выдаст она эту тайну людям Рансибла или Уэбстера Фута?

Впрочем, подумал он, рассказать им могу и я, как тебе, Верн Линдблом, известно.

Броз сказал:

– Она мертва.

Наступила тишина.

– Я в этом не участвую, - сказал Линдблом. Он повернулся и, ничего не видя вокруг, как сомнамбула зашагал к выходу.

Неожиданно перед ним, как из-под земли, появились два агента Броза в высоких начищенных ботинках и с каменными физиономиями, они загородили ему дорогу; Господи, откуда они только взялись? Адамс был в панике: значит, они все время находились в этой же комнате, но благодаря какой-нибудь дьявольской технической новинке их нельзя было увидеть. И тут он догадался: при помощи широко распространенного в прежние времена устройства для слежки они, как хамелеоны, на какое-то время перекрасились под цвет ткани, которой были обиты стены.

Броз сказал:

– Никто ее не убивал. С ней случился сердечный удар. Слишком большая нагрузка, она работала на износ, а сроки выполнения этого заказа, к сожалению, были очень жесткими. Клянусь, она была просто незаменима, посмотрите, как качественно она работала. - Он ткнул своим пухлым, дряблым пальцем в ксерокопию свитка с образцами.

Верн неуверенно сказал:

– Я…

– Это правда, - сказал Броз. - Вы можете ознакомиться с медицинским заключением. Арлин Дэвидсон, ее поместье находилось в Нью-Джерси. Вы были с ней знакомы.

– Это верно. - Линдблом наконец заговорил, и слова его предназначались для Адамса. - У Арлин и в самом деле было увеличенное сердце, и ей рекомендовали не перенапрягаться. Но они, - он гневно посмотрел на Броза, - они торопили ее, они хотели получить все эти материалы к определенной дате, согласно утвержденному ими графику. - Он снова обратился к Адамсу:

– Да и с нами они не церемонятся. Я свое задание выполнил. Когда на меня оказывают давление, я работаю очень быстро. А как ты? Хватит ли у тебя сил написать эти статьи?

Адамс ответил:

– Хватит.

У меня ведь не увеличенное сердце, подумал он про себя. В детстве я не переболел, как Арлин, ревматической лихорадкой. Но если бы я и был болен, они все равно торопили бы меня, как сказал Линдблом, как Арлин.

Даже если бы я умер от напряжения, их интересовало бы только, чтоб это случилось после выполнения задания. Ему было грустно, он чувствовал себя слабым и беззащитным. Наша фабрика по производству лжи, подумал он, предъявляет к нам немалые требования. И хотя мы и являемся правящей элитой, мы не бездельники. Даже Брозу приходится неустанно трудиться, несмотря на его возраст.

– Почему Арлин не пересадили искусственное сердце? - неожиданно спросил Роберт Хиг, повергнув в изумление всех присутствовавших. Вопрос был задан очень вежливо, но удар пришелся не в бровь, а в глаз.

– На складе не осталось ни одного искусственного сердца, - проворчал Броз, недовольный тем, что Хиг вступил в разговор. И к тому же подобным образом.

– А я думал, что еще по крайне мере два… - заговорил снова Хиг, но Броз грубо прервал его:

– Ни одного!

Другими словами, сообразил Адамс, они хранятся на подземном складе в Колорадо, но предназначены исключительно для тебя, старый, гнилой, сопливый, вонючий мешок! Ты заграбастаешь себе все искусственные сердца, лишь бы только заставить двигаться свою тушу. Как жаль, что мы не в состоянии воссоздать технический процесс, разработанный до войны одним работавшим по специальной лицензии владельцем завода… как жаль, что мы не можем изготовлять на конвейере сердце за сердцем прямо здесь, в цехах Агентства и не можем приказать по телевизору жителям одном из больших подземных убежищ, чтобы они изготовили для нас целую партию!

Проклятие, мы-то можем сделать сердце, подумал он, но это будет всего лишь муляж, имитация, оно будет походить на настоящее и даже будет сокращаться. Но если ем трансплантировать, оно окажется точно таким же, как все, что мы производим. И жизнь пациенту не продлит. Наше изделие, тоскливо подумал он, не продлит жизнь даже на мгновение. "Будьте любезны, оставьте отзыв о нашем сердце". О Господи, ему стало еще тоскливее, отвратительный внутренний туман набросился на него прямо здесь, в забитой людьми комнате Агентства, невзирая на присутствие его коллег-йенсенистов, Верна Линдблома, с которым он дружил, его начальника, Стэнтона Броза, и этого ничтожества Роберта Хига, задавшего, однако, острый вопрос; это делает честь Хигу, подумал Адамс. У него хватило мужества задать его.

Никогда ведь не следует полностью списывать человека со счетов, даже если он кажется совершенно бесцветным, пустым и продажным.

Линдблом опять, хотя и неохотно, подошел к столу с "археологическими находками". Он заговорил хриплым, лишенным эмоциональной окраски голосом:

– В любом случае, Луис Рансибл тут же подвергнет их углеродному анализу, и поэтому они должны не только выглядеть так, будто им по шестьсот лет. Они должны быть шестисотлетними.

– Вы же понимаете, - сказал Броз Адамсу, - что в противном случае мы бы не стали просить Верна изготовить совершенно новые вещи. Подобно вашим журнальным статьям, они будут подвергнуты старению. А вы видите их пока еще новыми.

Потому что старение, догадался Адамс, нельзя подделать. Рансибл моментально учуял бы подвох. Значит, это правда, подумал он.

Брозу он ответил:

– Мы часто слышали о какой-то машине времени, но не были уверены в том, что это не досужая болтовня.

– Она может доставить в прошлое, - ответил ему Броз. - На ней можно отправлять вещи в прошлое, но не получать их обратно. Только в одну сторону. Вы знаете, почему, Верн? - Он посмотрел на Линдблома.

– Нет, - ответил Линдблом. Адамсу он объяснил; - Это оружие было разработано во время войны одной небольшой фирмой в Чикаго. Советская ракета попала в здание. Персонал погиб. И вот у нас есть "зонд времени" только он один и уцелел. Но мы не знаем, по какому принципу он работает и как изготовлять такие зонды.

– И все же он работает, - сказал Броз. - Он переносит небольшие предметы в прошлое: мы загрузим эти черепа, кости, все, что лежит на столе, в этот зонд, этим мы будем заниматься по ночам на участке Рансибла в Южной Юте. Геологи покажут нам на какую глубину их должны зарыть наши железки. Это следует проделать весьма тщательно, потому что если мы зароем их слишком глубоко, самоходные бульдозеры Рансибла их не обнаружат.

– Да, кивнул Адамс и подумал: "Как мы используем это замечательное изобретение! Ведь мы могли бы отсылать в прошлое научную информацию, механизмы колоссальной для прошлой цивилизации ценности… Мы могли бы оказать неоценимую помощь людям прошлых эпох; всего лишь несколько справочников, переведенных на латинский, греческий или староанглийский…

Мы могли бы покончить с войнами, дать им лекарства, которые предотвратили бы эпидемии, распространявшиеся в Средние века, мы могли бы установить контакт с Оппенгеймером и Теллером, убедить их не изобретать атомную и водородную бомбы - для этого хватило бы нескольких кадров из фильма о недавно закончившейся войне. Но нет. Оно используется для том, чтобы состряпать фальшивку, при помощи которой, а заодно и других трюков, Стэнтон Броз станет еще могущественнее. А первоначально это изобретение применялось для целей еще более гнусных: оно было оружием".

Мы, думал Адамс, проклятый народ, "Книга Бытия" права: на нас лежит отметина. Потому что только проклятые, ущербные особи могут использовать свои изобретения так, как это делаем мы.

– Собственно говоря, - сказал Верн Линдблом, нагнувшись над столом и взяв в руки какое-то старинное "инопланетное" оружие, - насколько мне известно, "зонд времени" называли в этой чикагской фирме "обратным метаболическим распределителем" или как-то в этом роде. Я сделал эту штуковину по образу и подобию зонда. - Он протянул Адамсу устройство в виде трубки. - Обратный метаболический распределитель ни разу не был использован во время войны, - сказал он, - так что мы не знаем, как он должен действовать. Однако, он нуждался в источнике питания…

– Я не вижу ваши губы, - пожаловался Броз. Он резко повернул свое кресло-каталку, так чтобы ему стало видно лицо Линдблома.

Линдблом сказал:

– Я как раз объяснял Адамсу, что мне был нужен источник питания для внеземного оружия, разумеется, я не мог сделать просто новый футляр для оружия времен Третьей Мировой войны, потому что вполне вероятно, что эксперты Рансибла смогли бы установить сходство на основе сохранившихся компонентов. Другими словами…

– Да, - согласился Броз, - это было бы весьма странное совпадение, если бы у инопланетян, вторгшихся на Землю шестьсот лет назад, оказалось то же оружие, что и у нас, и отличалось бы оно только внешней оболочкой, нарисованной Арлин.

– Мне пришлось нашпиговать эту оболочку компонентами, неизвестными нашим специалистам, - продолжал Линдблом. - Возможности изобретать их заново у меня не было. Так что пришлось обратиться к архивам и хранилищам Агентства, в которых хранятся документы и самые совершенные виды оружия. Он взглянул на Броза и сказал:

– Мистер Броз помог мне получить допуск, без него мне не удалось бы попасть в это хранилище.

Хранилища передового оружия, являвшиеся составной частью Агентства, были среди многих частей Нью-Йорка, "закрепленных" за Брозом, подобно тому как он "закрепил" за собой подземный склад искусственных внутренних органов в Колорадо. Фальшивки были общим достоянием всех йенсенистов, а все настоящее принадлежало одному Брозу. А в данном случае, если развить этот образ, небольшой группе сотрудников, работавших под его непосредственным руководством над тайным проектом. О котором все остальные йенсенисты не имели ни малейшего представления.

– А, так это настоящее оружие! - сказал Адамс, с любопытством рассматривая необычные предметы. Они пугали его. Шутка зашла слишком далеко. - Я ведь могу взять один из этих стволов…

– Разумеется, - вежливо ответил Броз, - пристрелите меня. Возьмите один из них и направьте на меня. А если всем надоел Верн, можете его прикончить.

Верн Линдблом сказал:

– Они не работают, Джо, ведь они шестьсот лет пролежали в земле Юты.

– Он улыбнулся Адамсу. - Если бы я и в самом деле мог сделать такое оружие, я бы завоевал весь мир.

– Это правда, - хихикнул Броз, - и вы работали бы на Верна, а не на меня. Нам пришлось вытащить, как он называется, прототип обратного метаболического распределителя из хранилища передового оружия, чтобы воспользоваться его зондом, и поэтому у Верна была прекрасная возможность открыть его и осмотреть. - Он поправил себя:

– Нет, это не верно. Вам было запрещено осматривать его, не так ли? Память меня подводит.

Верн ответил холодно:

– Мне было позволено осматривать его, но не прикасаться к нему.

– Это просто невыносимо для таких как Верн, - сказал Броз Адамсу, не иметь возможности ощупать механизм своими руками. - Он снова хихикнул.

– Я понимаю, для вас это были танталовы муки, Верн, смотреть на оружие времен войны, к тому же самое совершенное, которое так и не было запущено в производство, никогда не сходило с конвейеров ни наших, ни советских заводов. Когда-нибудь, когда меня одолеет атеросклероз или в моем мозгу появится тромб или опухоль, тогда вы сможете обойти всех остальных йенсенистов и занять мое кресло. И тогда сколько угодно копайтесь в хранилище образцов передового оружия и трогайте руками все, что вам заблагорассудится.

Сохраняя почтительную дистанцию, Роберт Хиг сказал:

– Я бы все-таки хотел получить более точную информацию, мистер Броз, по ряду вопросов. Например, я найду один или два из этих предметов.

Разумеется, они будут покрыты ржавчиной и искорежены. Следует ли мне догадаться о их внеземном происхождении? Я имею в виду, когда я принесу их Рансиблу…

– Вы скажете ему, - безапелляционным тоном ответил ему Броз, - что уверены в их инопланетном происхождении, потому что вы инженер. Ни одно из племен американских индейцев не могло изготовить подобные штуковины, вам не нужно будет подкреплять свою мысль какой-нибудь псевдонаучной болтовней. Вы просто покажете ему оружие и скажете, что оно было найдено в культурном слое шестисотлетней давности. Да только посмотрите на них! Это что, это стрелы с кремниевыми наконечниками? Или кувшины из необожженной глины? Или жернова, выдолбленные из гранита? Вы изложите ему все это, а затем со всех ног броситесь к бульдозерам и проследите за тем, чтобы было обнаружено как можно больше черепов инопланетян.

– Да, мистер Броз, - послушно кивнул Роберт Хиг.

Броз сказал:

– Я бы очень хотел увидеть выражение лица Луиса Рансибла, когда вы покажете ему свои находки. - Его старческие глаза увлажнились от волнения.

– Вам это удастся, - напомнил ему Линдблом, - поскольку в одну из пуговиц на рубашке Хига будет встроена кинокамера, снабженная к тому же устройством для записи звука. И поэтому, когда начнется судебный процесс, мы сможем представить доказательства того, что Рансибл был осведомлен и о находках и об их научной ценности.

В его голосе сквозило легкое презрение, презрение к старческому мозгу, который уже не в силах запомнить все факты, необходимые для осуществления проекта.

Линдблом обратился к Адамсу:

– Ты знаешь эти крохотные камеры для натурных съемок. Готтлиб Фишер всегда пользовался ими при съемках своих документальных фильмов; именно таким образом ему удалось отснять те причудливые, чуть расплывчатые кадры о шпионах, сделанные скрытой камерой.

– О да, - уныло ответил Адамс, - я знаю о них.

И маловероятно, чтобы я когда-нибудь смог бы забыть о том, что они существовали уже в 1943 году, если верить Фишеру, язвительно подумал он.

Потом спросил:

– Вы уверены, что не сделали уж слишком дорогие вещи? Такой фантастической ценности, что даже Рансибл…

– По мнению берлинских психологов, - ответил Броз, - чем больше будет их научная значимость, тем сильнее он будет бояться потерять свою землю и тем больше будет склонен скрыть факт находки.

– Вы проделали огромную работу понапрасну, - сказал Адамс, - если берлинские психологи ошиблись.

В глубине души он надеялся, что они и в самом деле ошиблись. Надеялся на то, что Рансибл поступит как добропорядочный гражданин и сразу же сообщит о сделанных находках, а не отдаст себя в руки врагов из-за собственной прихоти, страха, амбиций или жадности.

И все же он понимал, интуитивно догадывался о том, что берлинские психологи правы.

Если кто- нибудь не придет на помощь Рансиблу -он обречен. Но кто, о Господи, решится на это?

Глава 14

Лучи солнца проникали во внутренний дворик кейптаунской виллы Луиса Рансибла сквозь затейливые решетки и освещали лежавшего на животе владельца виллы. Он слушал доклад представителя международного частного сыскного агентства Уэбстера Фута, штаб-квартира которого находилась в Лондоне.

– В понедельник утром, - сообщил агент Фута, читая подшивку документов, - наши перехватчики засекли разговор по видеоканалу между двумя йенсенистами - Джозефом Адамсом из Литературного отдела и Верном Линдбломом, макетчиком Айзенблада. В последнее время, впрочем, Броз перевел его в Агентство в Нью-Йорк.

– И они упоминали меня в этом разговоре? - спросил Рансибл.

– Нет, - признал агент Фута.

– Тогда объясните мне, Христа ради…

– Мы чувствуем, то есть я хочу сказать, это личное мнение мистера Фута, что вы должны об этом знать. Позвольте мне вкратце изложить факты.

Без особого энтузиазма Рансибл сказал:

– Ладно. Излагайте.

Про себя он подумал: "Дьявол. Я и так знаю, что они охотятся за мной.

За мои деньги мне хотелось бы получить от вас нечто более существенное, чем признание этого факта. Известного мне и без Уэбстера Фута".

Агент Фута начал:

– Адамс и Линдблом обсуждали следующий видеопроект, который Айзенблад отснимет на своей студии в Москве; они будут снимать разрушение Сан-Франциско. Адамс упомянул свою новую речь, которую написал для загрузки в авторедактор, с тем чтобы потом ввести ее в "чучело".

"Написанная от руки речь", как он сказал.

– И я плачу вам за то, чтобы…

– Минутку терпения, мистер Рансибл, - с холодной учтивостью истинного англичанина сказал агент. - А теперь я процитирую слова йенсениста Линдблома: "До меня дошли слухи (как вы понимаете, он говорил это своему приятелю), что тебя отстранят от написания речей и доверят специальный проект. Не спрашивай меня, какой именно. Мой источник не располагал этими сведениями. Мне сообщил об этом один из агентов Фута". - Секретный агент замолчал.

– Что же дальше?

– Затем, - сказал агент Фута, - они упомянули археологию.

– Хм.

– Они обменялись шутками о разрушении Карфагена и военном флоте афинян. Довольно остроумно, но к делу отношения не имеет. Позвольте мне, однако, кое-что вам объяснить. Йенсенист Линдблом солгал. Никто из нашей организации не информировал его о "специальном проекте". Несомненно он представил дело таким образом, чтобы Адамс не пытался заставить его рассказать подробнее о проекте. Разумеется, он получил эти сведения в самом Нью-Йорке, в Агентстве. Однако…

– Однако, - сказал Рансибл, - мы знаем, что они приступили к осуществлению специального проекта и что в нем участвует сотрудник Литературного отдела и один из макетчиков Айзенблада, специализирующийся на строительстве несуществующих городов. И проект этот совершенно секретный. О нем ничего не знают даже сотрудники Агентства.

– Именно так. Это подтверждает нежелание Линдблома…

– Что об этом думает Уэбстер Фут? - спросил Рансибл. - Что, по его мнению, они затевают?

– После состоявшегося в понедельник разговора макетчик Верн Линдблом был все время поглощен работой; он ночевал или в Агентстве или на студии Айзенблада в Москве, у него не было времени отдохнуть в своем поместье.

Во- вторых, Адамс не загрузил на этой неделе свою речь в авторедактор.

Другими словами, до того, как он загрузит свою речь в авторедактор, он…

– И это все, - спросил Рансибл, - что вам удалось узнать? Это все?

– Нам известен еще один факт, относящийся к этому делу. На прошлой неделе Броз несколько раз покидал Женеву и на сверхскоростном аэромобиле летал в Агентство. И по крайней мере один раз, а может быть, и два он совещался с Адамсом, Линдбломом и, вероятно, еще одним или двумя участниками проекта - честно говоря, мы точно не знаем. Как я уже сказал, мистер Фут полагает, что этот "специальный проект" каким-то образом связан с вами. А как вам известно, мистер Фут полагается на свои, пусть и не ярко выраженные, но довольно полезные парапсихологические способности, на свой дар интуитивно предвидеть будущие события. В этом случае, однако, его видение довольно туманно. Но он подчеркивал одну мысль: сообщите Рансиблу, что он должен проявлять бдительность по отношению ко всему необычному, что произойдет в его организации. Даже если происшествие покажется вам довольно заурядным. И немедленно свяжитесь с Футом, до того как вы примете решение. Мистер Фут вполне серьезно, как экстрасенс, беспокоится о вашем благополучии.

Рансибл ехидно сказал:

– Я бы хотел, чтобы его беспокойство помогло ему раздобыть более обширную информацию.

Агент отнесся к его словам спокойно. Он вежливо сказал:

– Несомненно, того же желает и сам мистер Фут. - Он продолжал перебирать свои документы, стараясь ничего не упустить. - Ах, да. Еще одно. Факт интересный, хотя и не связанный прямо с темой нашего разговора.

Йенсенистка по имени Арлин Дэвидсон, лучшая рисовальщица Агентства, скоропостижно скончалась в конце недели от обширного инфаркта. Точнее, в субботу вечером.

– Пытались раздобыть для нее искусственное сердце?

– И не думали.

– Скотина, - сказал Рансибл, имея в виду Броза. Он ненавидел его всеми фибрами души.

– Нам известно, - продолжал агент, - что у нее было больное сердце, увеличенное с детства из-за ревматизма.

– Другими словами…

– Вероятно, ей дали жесткие сроки для исполнения заказа, и она переутомилась. Конечно, это только предположение. Но то, что Броз так часто летал в Нью-Йорк из Женевы, весьма странно, ведь ему за восемьдесят.

Этот "специальный проект"…

– Да, - согласился Рансибл, - наверное, это и в самом деле что-то важное. - Он несколько минут молчал, размышляя, а затем сказал: Разумеется, люди Броза глубоко проникли в мою организацию.

– Это так, и…

– Но я знаю, что вам не известно…

– Нам еще ни разу не удавалось раскрыть агентов Броза, проникших в вашу организацию. К сожалению.

Он и в самом деле выглядел огорченным, для организации Фута раскрыть агентов Броза, числящихся сотрудниками Рансибла, было бы крупным успехом.

– Меня беспокоит Юта, - пробормотал Рансибл.

– Не понял вас?

– У меня все готово, и я уже могу отдавать команду о начале работ бригадам железок и колонне самоходных землероек, базирующихся возле бывшего Святого Георгия.

Об этом и так все знали.

– Мистеру Футу это известно, но у него нет по этому поводу никаких рекомендаций. По крайней мере, мне он ничего не передавал.

Рансибл встал, пожал плечами и сказал:

– Я думаю, ждать дальше никакого смысла нет. По видеоканалу я отдам им приказ начать работы. И будем надеяться…

– Да, сэр.

– Для пятидесяти тысяч человек.

– Да, это будет большая стройка.

– Они будут жить там, где они и должны жить - под солнцем. А не в септических убежищах. Не как саламандры на дне пересохшего колодца.

Все еще перебирая документы и безуспешно пытаясь найти среди них что-нибудь полезное, агент Фута сказал:

– Я желаю вам удачи. Может быть, в следующий раз…

Но он не был уверен в том, что Рансибл получит еще один доклад. Этот весьма скудный сегодняшний доклад может оказаться последним, если Уэбстера Фута не подвели его экстрасенсорные способности.

А время показало, что не подвели.

Глава 15

Из искореженных; плохо сохранившихся развалин, стоявших тут некогда высотных зданий, четверо бородатых мужчин вышли навстречу Николасу Сент-Джеймсу.

– Как случилось, - спросил один из них, - что тебя не засекли железки?

Одежда незнакомцев вид имела довольно жалкий, но сами они выглядели здоровяками.

Чувствуя смертельную усталость, Николас посмотрел на них и уселся на обломок камня, тщетно пытаясь нащупать сигарету в кармане куртки - железки отобрали у него сигареты. Собравшись с силами, он сказал:

– Засекли. Двое. Когда я вышел на поверхность. Вероятно, они услышали вибрацию землеройки.

– Они хорошо слышат вибрацию, - сказал главный из незнакомцев. Любых машин. И радиосигналы. Если, например…

– Я разговаривал по радиотелефону, и они записали весь разговор.

– Почему же они тебя отпустили?

– Они были уничтожены, - объяснил Николас.

– Что, твои коллеги по убежищу вышли на поверхность и прикончили их?

Мы так и поступили. Нас было пятеро. И они схватили того, кто вышел первым. Они не собирались его убивать, они хотели утащить его в один из этих… ну как их… ну да, жилых комплексов Рансибла. В одну из этих тюрем. - Он внимательно смотрел на Николаса. - А мы напали на них сзади.

Но так случилось, что они убили первого из нас, а точнее, его убили, когда мы стали стрелять по железкам. Думаю, это была наша ошибка. - Он замолчал, потом сказал:

– Меня зовут Джек Блэр.

Один из бородачей спросил:

– А ты из какого убежища?

– Из "Том Микс".

– Оно здесь поблизости?

– Четыре часа ходьбы.

Николас замолчал. Да и собеседники не знали, что сказать, все ощущали неловкость и смотрели в землю.

Потом Николас сказал:

– Двое железок, схвативших меня, были уничтожены Талботом Йенси.

Бородачи смотрели на него пристально, не мигая.

– Это чистая правда, - сказал Николас. - Я понимаю, что это звучит довольно странно, но я и в самом деле видел его. Он не собирался выходить из своего укрытия, он хотел остаться незамеченным, но мне удалось рассмотреть его. И у меня нет никаких сомнений в том, что это был именно он. - Четверо бородачей не отводили от него глаз. - Да и как я мог не узнать его? - сказал Николас. - В течение пятнадцати лет я четыре или пять раз в неделю видел его по телевизору.

После недолгой паузы Джек Блэр сказал:

– Дело в том, что на самом деле Талбота Йенси не существует.

В разговор вступил еще один из них:

– Ты разве не знал, что это чучело?

– Как это? - переспросил Николас. И сразу все понял; за долю мгновения он постиг гигантские масштабы опутавшей их лжи. Настолько гигантские, что описать их не было никакой возможности. Этим людям нечего было и думать справиться с этой задачей. Он должен понять, осознать этот обман сам, испытать его на своей собственной шкуре.

Блэр сказал:

– То, что видел на экране телевизора каждый вечер там, в подземном убежище, - как ты его назвал, "Том Микс"? - то, что вы называли Йенси, Заступник - это на самом деле робот.

– Даже не робот, - поправил его другой, - не самостоятельно мыслящее устройство, а просто чучело, которое сидит за столом.

– Но оно же говорит, - попытался возразить Николас. - Рассказывает о патриотизме. То есть, я не хочу с вами спорить, я просто не понимаю.

– Он говорит, - пояснил Блэр, - потому что огромный компьютер, который называется Мегалингв 6-У или как-то в этом роде, передает текст в это "чучело".

– А кто создает программы для компьютера? - спросил Николас. Все разговаривали очень медленно, словно во сне, как будто пытались говорить под водой и на них давила огромная тяжесть. - Кто-то же пишет для него речи, сам он не…

– У них много специалистов, - сказал Блэр, - их называют йенсенистами. Те йенсенисты, которые работают в Литературном отделе, пишут речи и загружают их в Мегалингв 6-У, а он как-то обрабатывает слова, придает им нужную интонацию. И затем "чучело" говорит их. И поэтому выглядит как живое. Речь записывают на пленку, а потом ее просматривает в Женеве тип, который всем этим заправляет. Зовут его Броз. И, если он одобрит сделанную запись, то ее по телекабелю покажут всем подземным убежищам Зап-Дема.

Один из мужчин добавил:

– В России тоже есть такое "чучело".

Николас спросил:

– А как же война?

– Она давно уже закончилась, - ответил Блэр.

Николас кивнул:

– Я понимаю.

– Киностудия в Москве принадлежит и тем и другим, и нью-йоркское Агентство тоже совместное предприятие. Московской студией руководит талантливый "красный" режиссер Айзенблад, он снимает фильмы о разрушении городов, которые ты видел по телевизору. Обычно он снимает "в миниатюре", пользуясь макетами, а иногда - в натуральную величину. Например, когда он снимает сражающихся железок. Он настоящий профессионал. Я имею в виду, его фильмы не вызывают подозрений. Я помню их, а иногда нам удается настроить приемник, и тогда мы ловим эти передачи. Когда мы жили под землей, мы тоже верили этим фильмам. Он, этот Айзенблад, и йенсенисты обманули в общем-то всех, кроме тех жителей убежищ, которые выходят на поверхность. Как ты, например.

Николас сказал:

– Я вышел на поверхность не потому, что догадался.

Кэрол начала догадываться, сказал он себе. Кэрол была права. Она сообразительнее меня. Она знала об этом.

– И вся Земля выглядит так? - Он показал на руины Чейенна. Радиация? Развалины?

– Конечно, нет! - взволнованно ответил Блэр. - Это одна из "горячих зон", которых осталось уже немного. Все остальное - парк. Они превратили весь мир в огромный парк и разделили его между собой на поместья, каждому из них, йенсенистов, принадлежит множество железок. Как у королей в Средние века. Это даже интересно. - Он заговорил тише. - Но, я думаю, это нечестно. По крайней мере, я так считаю.

Бородачи дружно затрясли головами в знак согласия:

– Это несправедливо. В этом не может быть никаких сомнений.

Николас спросил:

– Как же вы живете? Где берете еду? И сколько вас?

– В нашей группе двести бывших жителей убежищ, - ответил ему Блэр. Мы живем в развалинах Чейенна. Мы должны были бы попасть в тюрьмы огромные жилые комплексы, которые строит человек по фамилии Рансибл. Они неплохие, эти жилые комплексы, в них, по крайней мере, не чувствуешь себя как мышь в мышеловке. Но мы хотели… - Он махнул рукой. - Я не могу это объяснить.

– Мы хотим свободно передвигаться, - объяснил один из бородачей, - но на самом деле нам это не удалось. Мы не можем выйти из Чейенна, потому что нас поймают железки.

– А почему они не охотятся за вами здесь? - спросил Николас.

– Они охотятся, - ответил Блэр, - но делают это скорее для проформы.

Понимаешь? Эта земля - часть нового поместья, которое только строится, вилла еще не закончена, и радиация тут еще есть. Но сюда рискнул приехать один йенсенист. Если его не убьет радиация, имение останется за ним. Эта земля станет его поместьем, и он будет здесь хозяином.

Николас сказал:

– Дэвид Лантано.

– Правильно. - Блэр как-то странно посмотрел на него. - Откуда ты его знаешь?

– Железки, напавшие на меня, принадлежали ему.

– И они хотели убить тебя?

Он кивнул.

Четверо обменялись встревоженными взглядами, поняв друг друга без слов:

– А Лантано был на вилле? Одобрил он их решение?

– Нет, - ответил он. - Они попытались связаться с ним, но им не удалось. Они приняли решение самостоятельно.

– Тупые чурбаны! - выругался Блэр. - Лантано не разрешил бы им убивать! Я в этом совершенно уверен. Он не решился бы на убийство. Они же были созданы для того, чтобы убивать. Я имею в виду, что многие железки ветераны войны: они приучены уничтожать все живое. Остановить их может только приказ хозяина. Но тебе повезло - ты сумел спастись. Хотя это было ужасно. Просто ужасно.

– Но, - вступил в разговор один из бородачей, - что он сказал о Йенси? Разве это возможно?

– Я видел его, - повторил Николас, - я уверен в том, что это был он.

Джек Блэр заговорил, он цитировал какой-то неизвестный Николасу текст:

– "Я видел Бога! Есть у вас сомнения? Вы осмеливаетесь сомневаться в этом?!". Какое оружие было у того парня, который тебя спас? Лазерный пистолет?

– Нет. Железка превратился в пыль. - Николас попытался объяснить, что освобождение пришло внезапно. - От них остались только две кучки сухих опилок, напоминающие ржавчину. Вам это что-нибудь говорит?

– Это новое оружие, оно только у йенсенистов, - кивнул Блэр. - Так что тебя спас йенсенист, у бывших жителей убежищ такого оружия нет. Я даже не знаю, как оно называется. Но, должно быть, оно сделано еще во время войны, и такого оружия у них много. Время от времени, когда соседям-йенсенистам не удается провести межу между двумя поместьями, они бросаются в арсенал-хранилище в Агентстве, в Нью-Йорке - это там, где фабрикуются "печатные материалы". Потом сломя голову бросаются к своим аэромобилям и мчатся в свои поместья - и ведут своих железок в бой. Это просто смешно; они набрасываются друг на друга как ополоумевшие, после чего выводят из строя дюжину-другую железок или просто их калечат, достается иногда и йенсенистам. А затем отправляют покалеченных железок в ближайшие подземные убежища, чтобы их там отремонтировали. Они ведь вечно стремятся увеличить свои свиты и закрепить за собой железок новых, более совершенных типов, которых изготовляют под землей.

– В поместьях у некоторых йенсенистов содержатся до двух тысяч железок. Целые армии, - добавил другой.

– Поговаривают, что у Броза, - сказал Блэр, - десять или одиннадцать тысяч железок, хотя чисто формально все без исключения железки Зап-Дема находятся в распоряжении генерала Холта. Он может, как вы понимаете, воспользоваться своей властью и отменить распоряжение любого йенсениста, любого хозяина поместья, и призвать на службу своих железок. За исключением железок Броза. - Он понизил голос:

– Никто не может отменять приказы Броза. Броз - самый главный. Только он может входить в то хранилище, где хранится самое совершенное оружие, которое так и не было применено. Это ведь страшное оружие, и если бы его пустили в ход, то от нашей планеты остались бы одни воспоминания. Война прекратилась как раз вовремя. Если бы она продлилась еще месяц - конец. - Он махнул рукой.

– Мне очень хочется закурить, - сказал Николас.

Четверо бородачей посовещались, и один из них неохотно протянул Николасу пачку "Лаки Страйк". Николас бережно взял одну сигарету и вернул драгоценную пачку.

– У нас ведь ничего нет, - извиняющимся тоном сказал Блэр. - Правда, новый хозяин, начавший здесь строить поместье, этот Дэвид Лантано, парень неплохой. Я бы даже сказал, что он не позволяет своим железкам выкурить нас отсюда. Не разрешает им врываться в наше логово, но это только тогда, когда он сам здесь. Он как бы заботится о нас. Снабжает нас едой. - Блэр замолчал, а потом снова заговорил, причем Николас не мог понять то выражение, которое появилось у него на лице:

– И сигареты. Да, он и в самом деле пытается нам помочь. И таблетки, он самолично сбрасывает нам с аэромобиля противорадиационные таблетки. Он и сам принимает их. Я имею в виду, он вынужден это делать.

– Он болен, - добавил другой бывший житель убежища. - Он сильно обожжен. Понимаете ли, по закону он должен проводить здесь двенадцать часов в сутки. И он не может сидеть в подвале, как мы. Это мы живем под землей и вышли мы только потому, что заметили вас. - Блэру он нервно сказал:

– Нам лучше побыстрее убраться обратно в логово. Для одного дня мы уже получили вполне достаточно. - И показал на Николаса:

– И он тоже, ведь он уже несколько часов на поверхности.

– Вы берете меня с собой? - спросил Николас. - Я могу жить у вас, ребята? Я вас правильно понял?

– Само собой, - кивнул Блэр, - так наша община и появилась. Неужели ты мог подумать, что мы прогоним тебя? Нет, мы не такие. - По-видимому, он разозлился не на шутку. - Чтобы тебя убил какой-то железка? Ну, нет. Мы этого не допустим! - Он помолчал, потом заговорил снова:

– Это своего рода благотворительность. Можешь оставаться у нас сколько хочешь - мы приглашаем тебя. Позже, когда сориентируешься в обстановке, ты, если захочешь, можешь им сдаться и поселиться в одном из тех жилых комплексов, в которых живут уже сотни тысяч бывших жителей убежищ. Но это твое личное дело. Однако пора идти.

Он зашагал среди развалин по едва заметной тропинке, все остальные, в том числе и Николас, зашагали за ним гуськом.

– Иногда уходит несколько недель, - сказал Блэр через плечо, - чтобы полностью "прочистить мозги", отделаться от всего, чем ты был нашпигован за пятнадцать лет просмотров телепередач. - Он на мгновение остановился и как-то очень искренне сказал:

– Рассудком ты уже со всем этим примирился, но я знаю, что сердцем, душой еще нет. Для этого нужно время. Никакого Йенси нет и никогда не было. Никогда, мистер Сент-Николас.

– Нет, - поправил его Николас, - Николас Сент-Джеймс.

– Йенси никогда не существовал, хотя война поначалу и в самом деле была, посмотри только. - Он показал на развалины, раскинувшиеся на многие мили, на Чейенн. - Но Йенси изобрел Стэнтон Броз, воспользовавшийся идеей западногерманского продюсера, жившего в прошлом веке, ты, наверное, слышал о нем. Но тот умер до того, как ты появился на свет, а они все еще показывают его документальные фильмы: "Победа на Западе", двадцатипятисерийный фильм о Второй Мировой войне. Я смотрел его еще ребенком.

– Ну конечно, - сказал Николас, - Готтлиб Фишер.

Он видел, причем много раз, этот ставший уже классическим документальный фильм, который ставили на один уровень с такими фильмами как "Головокружение", "На западном фронте без перемен" и "Голубой ангел".

И он изобрел Йенси? Готтлиб Фишер? Николас шел за четверкой бородачей, совершенно сбитый с толку, и очень хотел прояснить все сразу.

– Но почему он это сделал?

– Чтобы добиться власти, - ответил Блэр не останавливаясь; они уже очень спешили, стремясь как можно быстрее добраться до своего "логова", глубокого подвала, который уцелел под водородными бомбами, превратившими эту местность в "горячую зону".

– Ага, - понимающим тоном повторил Николас, - чтобы добиться власти.

– Помнишь, Фишер исчез во время того злополучного полета на Венеру.

Он хотел стать одним из первых покорителей космоса, он не мог не отправиться в тот рейс, и на этом для него все закончилось, потому что…

– Я помню, - сказал Николас. В газетах тогда появились огромные заголовки. Преждевременная смерть Готтлиба Фишера; топливо, хранившееся в трюмах его космического корабля, вспыхнуло при повторном вхождении в…

Фишер погиб, не дожив до сорока, и никто уже не мог сделать документальный фильм, равный "Победе на Западе". Только в 90-е годы, незадолго до войны, появились интересные фильмы какого-то русского, советского режиссера, которые, впрочем, в Зап-Деме были запрещены… Как его звали?

Стараясь не отставать от быстро шагавших бородачей, Николас попытался вспомнить фамилию русского режиссера: Айзенблад. Тот самый Айзенблад, который, как только что сказал Блэр, фальсифицирует сцены войны для показа жителям убежищ, как в Зап-Деме, так и в Нар-Паке - они придают достоверность той лжи, из которой состоят речи Йенси. Так что жителям Зап-Дема не раз приходилось смотреть фильмы Айзенблада.

Разумеется, Восток и Запад уже не враждуют. Айзенблада уже никто не считает "вражеским" режиссером, как в те времена, когда Николаса Сент-Джеймса, его жену Риту и его младшего брата Стью буквально под дулами автоматов загнали в "Том Микс", как он полагал тогда, на целый год, ну самое большое, как предсказывали закоренелые пессимисты, - на два.

Пятнадцать лет. И из них…

– Скажите мне точно, - попросил Николас, - когда закончилась война?

Сколько лет тому назад?

– Мой ответ тебя огорчит, - сказал Блэр.

– Все равно, говори.

Блэр согласился:

– Тринадцать лет тому назад. На земле война продолжалась только два года, после года военных действий на Марсе. Так что тринадцать лет вам полоскали мозги. Извини, Ник, я опять забыл твою фамилию. А тебе не нравится, когда тебя называют Ником?

– Все равно, - пробормотал Николас. И подумал о Кэрол с Ритой, и старике Мори Соузе, и всех остальных - Йоргенсоне, Фландерсе, Холлере, Гиллере, Христиансее, Петерсоне, Гранди и Мартино, обо всех вплоть до Дэйла Нюнса, вплоть до политкомиссара Дэйла Нюнса. Знал ли Нюнс? Николас подумал: если Нюнс знает, я убью его собственными руками, и ничто меня не остановит. Но в настоящий момент это невозможно, потому что комиссар Нюнс закрыт там, внизу вместе с остальными. Но он был с ними не всегда.

Только…

Нюнс знал. Он только несколько лет назад спустился по шахте, прибыв к ним по поручению правительства Ист-Парка, от самого Йенси.

– Послушайте, мистер Джеймс, - сказал один из бородачей, - позвольте спросить вас, если вы не догадались о том, что война уже закончилась, зачем вы вышли на поверхность? Я имею в виду, что вы не ожидали увидеть здесь ничего другого, кроме сражений, а по телевизору они ведь все время твердят, я точно это помню, что появившихся на поверхности расстреливают на месте…

– С ним это чуть не произошло, - вставил Блэр.

– …из-за мешочной чумы и вонючей усушки, которых в действительности не существует. Эти две заразные болезни - еще одна их подлая выдумка, хотя мы на самом деле выпускали ужасный нервно-паралитический газ. К счастью, советская ракета накрыла химический концерн в Нью-Джерси, где его производили, вместе со всем персоналом. В той зоне, где мы находимся, радиация все еще высокая, хотя вся остальная поверхность Земли…

– Я поднялся на поверхность, - ответил Николас, - чтобы купить искусственную поджелудочную железу. Искусственный внутренний орган. На черном рынке.

– Да нет тут никаких искусственных органов, - сказал Блэр.

– Я бы…

– Да нет их! Вообще нет! Их не могут получить даже йенсенисты, потому что они все "закреплены" за Брозом. Все. На законных основаниях они принадлежат только ему. - Блэр обернулся, гнев исказил черты его лица как у марионетки, выражение лица которой зависит от пальцев актера. - Все они предназначены только для восьмидесятидвух-или восьмидесятитрехлетнего Броза, который весь, за исключением мозга, состоит из искусственных органов. Фирма, их производившая, уничтожена. И никто теперь не в состоянии их сделать, мы деградировали - вот к чему привела война.

Йенсенисты, правда, пытались, но их изделия после пересадки не служили больше месяца или двух. Не забывай, что их невозможно сделать без так называемой "высокой технологии", которая в значительной степени утрачена, ведь это была настоящая война. Настоящая, пока она шла. И вот у йенсенистов их поместья, а вы, ребята, надрываетесь там внизу - мастерите для них железок, а они как угорелые носятся повсюду на своих чертовых аэромобилях, Агентство в Нью-Йорке штампует речи и Мегалингв 6-У постоянно загружен - дерьмо! - Он замолчал.

Николас снова сказал:

– Я должен раздобыть поджелудочную железу.

– Ты не сможешь ее достать.

– Тогда я должен возвратиться обратно в "Том Микс" и рассказать им всю правду. Они смогут вздохнуть свободно и перестать бояться, что убежище закроют из-за недовыполнения плана. И они смогут выйти оттуда.

– Разумеется, они смогут выйти - и стать узниками, но уже на поверхности Земли. Я не считаю, что так будет лучше. Рансибл начинает строить в Южной Юте новый огромный жилой комплекс. Видишь, мы в курсе событий, потому что Дэвид Лантано дал нам длинноволновой приемник, только приемник, без телевизора, но он ловит ту информацию, которая предназначена не для убежищ, а для поместий. Йенсенисты любят поболтать друг с другом по вечерам, потому что испытывают одиночество. Обычно в имении площадью пятьдесят тысяч акров живет один только хозяин со своими железками.

– Без семьи? - спросил Николас. - И без детей?

– Они, как правило, бесплодны, - ответил Блэр. - Понимаешь ли, они во время войны находились на поверхности. В основном в Военно-Воздушной Академии в Ист-Парке. И они выжили, эти сливки общества, курсанты Военно-Воздушной Академии. Но лишены потомства. Так что они дорого заплатили. Очень дорого. За то, что получили взамен. За то, что они были курсантами привилегированного учебного заведения, надежно укрытого от бомб в Скалистых Горах.

– Мы тоже дорого заплатили, - сказал Николас. - И что мы получили взамен?

– Не спеши, - сказал Блэр, - хорошенько подумай, прежде чем решишь возвратиться в свое убежище и рассказать обо всем. Потому что то, как люди живут здесь…

– Здесь им будет лучше, - вмешался в разговор один из их спутников. Ты уже позабыл, каково там, внизу, и видно, твоя память, как у Броза, начинает слабеть от старости. Рансибл о них позаботится. Он ведь отличный строитель - у них будут теннисные столы, плавательные бассейны и "паласы" на полах.

– Тогда почему, - спросил Блэр, - ты поселился в этих развалинах, а не отдыхаешь в шезлонге у бассейна в одном из этих комплексов?

Бородач недовольно проворчал:

– Просто мне нравится быть свободным.

Все промолчали. Его ответ не нуждался в комментариях.

Всплыла, впрочем, другая тема для разговора, и Блэр, как бы размышляя вслух, сказал Николасу:

– Я все же никак не пойму, Ник, как тебя мог спасти Талбот Йенси, если Талбота Йенси в действительности не существует?

Николас ничего не ответил. Он устал так, что говорить у него не было сил.

И, к тому же, он сам ничего не понимал.

Глава 16

Первый сверхмощный самоходный бульдозер ворчал словно брюзгливый старик. И, наполнив первый огромный ковш землей - для этого он припал к земле как навозный жук, задрав кверху заднюю часть, - он отвел его в сторону и высыпал грунт в ожидавший своей очереди контейнер, тоже автоматический, работающий самостоятельно, без вмешательства людей. В нем грунт превратится в энергию, и эта энергия, которую следует расходовать очень бережно, будет передана по кабелю в огромную супербатарею, расположенную в четверти мили отсюда. Такие супербатареи появились накануне войны, и в них могут храниться миллионы единиц энергии, причем на протяжении десятилетий.

Энергия супербатареи обеспечит электричество, необходимое для функционирования жилого комплекса; она станет источником энергии для освещения, отопления и кондиционирования воздуха. На протяжении многих лет Рансибл совершенствовал технологию строительства жилых комплексов. Все было учтено.

И люди, которые будут жить в жилых комплексах, принесут со временем значительную прибыль, размышлял Боб Хиг, стоя возле самоходного бульдозера, точнее, возле первого из них, поскольку двенадцать бульдозеров заработало одновременно. Потому что раньше они работали в своих подземных убежищах, где собирали железок, которые пополняли свиты йенсенистов и принадлежащие им вооруженные отряды. А теперь они будут работать на Рансибла.

На нижних этажах жилых комплексов находятся мастерские, и в этих мастерских производят детали, из которых потом собирают железок. Детали эти изготовляют вручную, поскольку сложнейшая система наземных автоматических фабрик была уничтожена во время войны. Жители убежищ не имели ни малейшего представления, откуда к ним поступают детали для будущих железок. Потому что если бы они узнали, они, не приведи Господи, догадались бы, что люди уже могут жить на поверхности земли.

И самое главное, размышлял Хиг, не допустить того, чтобы они догадались. Потому что как только они выйдут из убежищ, начнется новая война.

По крайней мере, так ему объяснили. И он не сомневался в этом, в конце концов он был не йенсенистом, а обыкновенным служащим Агентства и работал на Броза. Когда-нибудь, если ему улыбнется удача и начальство будет довольно его работой, Броз выдвинет его кандидатом, и тогда он на законных основаниях сможет подыскать себе "горячую зону", чтобы построить там себе поместье. Если, разумеется, к тому времени "горячие зоны" еще хоть где-нибудь останутся.

Может быть, думал Хиг, я стану йенсенистом, если справлюсь с этим заданием. Достаточно будет справиться с одним этим заданием, этим особенно важным проектом Агентства, чтобы получить звание йенсениста. И тогда я начну платить деньги частным детективам Уэбстера Фута, чтобы они сообщали мне об уровне радиации в оставшихся "горячих зонах". И тогда я, подобно Дэвиду Лантано, буду бдительно следить за развитием событий. Если он смог захватить себе участок для поместья, значит, и я смогу. Да и вообще, откуда, в конце концов, он взялся?

– Как дела, мистер Хиг? - закричал ему рабочий-человек, когда все бульдозеры выгрузили грунт в конвертеры и снова вонзились в землю.

– Все в порядке! - крикнул ему Хиг.

Он подошел ближе, чтобы рассмотреть обнажившийся твердый, коричневый грунт; бульдозеры должны были углубиться в землю на пятнадцать метров и вырыть плоский котлован площадью в пять квадратных миль. Это, в общем-то, была довольно заурядная работа, вполне обычная для "землероек" Рансибла, и задача в данном случае заключалась скорее в том, чтобы выровнять землю, а не рыть ее. Повсюду работали бригады геодезистов, железок новых марок, использовавших теодолиты на треногах, для определения совершенно плоской поверхности. Земляные работы не займут много времени; нет даже никакого сравнения с той работой, проделанной накануне войны, когда строили подземные убежища и спускали их на большую глубину.

Итак, скоро должны появиться зарытые в землю "следы материальной культуры". Или их вообще не обнаружат. Потому что через два дня земляные работы будут полностью завершены.

Я так надеюсь, думал Хиг, на то, что "накладки" не произошло и эти чертовы штуковины не зарыты слишком глубоко. Потому что если это так, то на этом "специальный проект" и закончится, он канет в Лету, как только будет вылита первая порция бетона и забиты первые стальные сваи. А точнее, тогда, когда уложат пластмассовые формы для последующей заливки их бетоном. А эти формы уже доставляют по воздуху. Их брали на только что завершенной стройке.

Он сказал себе: "Мне следует быть начеку. Чтобы в любой момент остановить бульдозеры, прекратить этот грохот и рев, механизмы со скрежетом остановятся. А тогда… Я начну вопить во всю глотку".

Он почувствовал волнение: на плотной коричневой поверхности ниже уровня корней мертвых деревьев он заметил что-то блестящее, темное, залепленное землей. Предмет этот явно остался бы незамеченным, если бы он не проявил бдительность. Железки бы не заметили, землеройки бы не заметили и даже другие люди-инженеры не обратили бы на него внимания - все были поглощены работой. Каждый на своем участке.

Как и он. Он внимательно смотрел на появившийся из-под земли предмет… Это обыкновенный камень или первый из…

Именно так. Темное, покрытое ржавчиной оружие, трудно даже поверить, что именно к нему он прикасался вчера вечером, когда оно было еще новым и блестящим, а его поверхность сверкала и лоснилась. За шестьсот лет, однако, оно сильно изменилось. Хиг просто не мог поверить своим глазам: неужели это то же самое, которое изготовил талантливый макетчик Линдблом и которое он, Адамс, Броз и Линдблом рассматривали вчера вечером на столе у Броза? Узнать его было нелегко. Он пошел к нему, щурясь от солнца. Камень или предмет материальной культуры? Хиг помахал ближайшему бульдозеру, который тут же попятился, и этот участок земли на какое-то время остался свободным. Спустившись в котлован, Хиг зашагал к тому месту, где в земле чуть виднелся темный, бесформенный предмет. Опустился на колени.

– Эй! - позвал он, оглядываясь по сторонам, стараясь отыскать глазами какого-нибудь человека среди железок и землероек. На его крик откликнулся Дик Паттерсон, инженер-человек, которого, как и его самого, нанял Рансибл.

– Эй, Паттерсон! - закричал он. И тут же обнаружил, что найденный им предмет вовсе не был "памятником материальной культуры". Он слишком поспешил. О Господи, он чуть было все не испортил!

Приблизившись, Паттерсон спросил:

– Что случилось?

– Ничего. - Хиг в бешенстве заспешил из котлована и сделал знак бульдозеру продолжать работу. Тот взревел и начал грызть землю - черный предмет, оказавшийся обыкновенным камнем, исчез на конвейере землеройки.

А еще через десять минут бульдозер выкопал что-то блестящее, металлическое, сверкающее в лучах утреннего солнца. На этот раз сомнений не было: на трехметровой глубине был обнаружен первый "памятник материальной культуры".

– Эй, Паттерсон! - завопил Хиг. Но Паттерсон на этот раз не отозвался. Хиг потянулся к радиотелефону и уже начал было передавать сигнал "общий сбор", как вдруг передумал. Я лучше не буду опять вопить как оглашенный, подумал он. Итак, он жестом приказал бульдозеру дать задний ход и тот, казалось, неохотно и ворча, отступил. На этот раз, приблизившись к увиденному им предмету, он со злобной радостью убедился, что это - ружье необычной формы, глубоко утопленное в землю. Ковш экскаватора снял с него слой ржавчины, обнажив все еще твердый материал.

Прощайте, мистер Рансибл, восторженно сказал сам себе Хиг. Теперь-то я уже стану йенсенистом - внутренний голос подсказывал ему, что именно так и произойдет. А ты наконец узнаешь, что такое тюрьма, ты, всю жизнь строивший тюрьмы для других! Он опять помахал бульдозеру, на этот раз, чтобы полностью его остановить, и быстро зашагал к радиотелефону, собираясь передать команду, которая приведет к остановке всех видов работ и вынудит всех дежурных инженеров и имеющихся в наличии железок явиться сюда за разъяснениями.

Незаметным движением он включил замаскированную в пуговице рубашки кинокамеру и одновременно включил магнитофон. Рансибл тут не присутствовал, но Броз в последний момент решил, что ему потребуется запись всех событий, начиная с того момента, когда Хиг привлечет внимание к сделанной находке.

Он наклонился и взял радиотелефон.

Лазерный луч пронзил его, отрезал правое полушарие мозга и расколол череп, сняв с него скальп, и инженер упал на землю. Радиотелефон разбился вдребезги. Встать Хиг уже не мог. Он был мертв.

Самоходный бульдозер, который тот остановил, терпеливо ждал сигнала возобновить работу, и наконец этот сигнал поступил от инженера-человека, находившегося в дальнем углу котлована. С благодарным рокотом бульдозер включился в работу.

Под его гусеницами небольшой металлический предмет, шестьсот лет пролежавший на глубине трех метров, снова исчез.

А следующий ковш навсегда скрыл его от глаз людских, погрузив вместе с грунтом в конвертер.

Без каких-либо колебаний конвертер превратил его вместе со всеми его микрокомпонентами и хитроумными обмотками в чистую энергию. Его постигла та же участь, что камни и грунт.

Было шумно. Земляные работы продолжались.

Глава 17

В своей Лондонской конторе Уэбстер Фут рассматривал при помощи увеличительного стекла, принадлежавшего некогда ювелиру - он обожал старые вещи, - фотоотчет спутника-шпиона, принадлежавшего зарегистрированной в Лондоне "Компании Уэбстера Фута". Снимки были сделаны во время 456 и 765-го витков над северо-западной частью земного шара.

– Вот тут, - сказал его эксперт в области фотографии Джереми Ценцио.

– Все в порядке, мой мальчик. - Уэбстер Фут протянул руку, и фотография-рулон перестала раскручиваться; он приблизил к этой точке микроскоп, дающий увеличение в 1200 раз, включил сначала предварительную, а потом точную настройку - из-за астигматизма правого он предпочитал смотреть левым глазом. И наконец увидел то, что ему показывал Ценцио.

Ценцио сказал:

– Этот тот самый район, где близко сходятся Колорадо, Небраска и Вайоминг. К югу от бывшего Чейенна, крупнейшего города США в довоенное время.

– Верно.

– Посмотрите этот кусок?

– Да, пожалуй, - сказал Фут, - покажите его на стене.

Через мгновение лампы потускнели, на стене появился квадрат. Ценцио включил проектор, и тот превратил неподвижную пленку в ряд последовательных эпизодов, которые длились несколько минут.

При помощи 1200-кратного микроскопа им удалось рассмотреть человека и двух железок.

Уэбстер Фут увидел, что один из железок намеревался убить человека, он явственно увидел характерное движение его правой верхней конечности.

Как профессионал он прекрасно знал, что оно означает. Этот человек вот-вот умрет.

А затем - порыв ветра, взметнувший пыль, и железка падает, а его сотоварищ вертится на бешеной скорости, все его приборы работают с предельной нагрузкой - он старается засечь источник смертоносного излучения. И тоже превращается в кучку пыли, которую тут же подхватывает и уносит ветер.

– Это все, - сказал Ценцио и включил в комнате свет.

***

– Это имение принадлежит… - Фут заглянул в справочник полицейской корпорации. -…Мистеру Дэвиду Лантано. Нет, это еще не поместье, оно только строится. Год еще не прошел, так что чисто формально это пока "горячая зона". Которой, однако, уже распоряжается мистер Лантано.

– Вероятно, эти железки принадлежат Лантано.

– Да. - Фут рассеянно кивнул. - Вот что, мой мальчик. Изучай все соседние кадры в 400-кратном увеличении, пока не отыщешь источник луча, прикончившего двух железок. Найди того, кто…

Запищал видеофон; звонила секретарша мисс Грэй, и поданный ею сигнал - три вспышки света в сопровождении одном звонка - означал, что внимание его требуется безотлагательно.

– Извините меня, - сказал Фут и подошел к стационарному видеофону, на который мисс Грэй переключила его собеседника.

На экране появилось багровое, чуть одутловатое лицо Луиса Рансибла.

На носу у него красовалось старомодное пенсне, а макушка, с тех пор как Фут виделся с ним в последний раз, полысела еще больше.

– Твой агент, - сказал Рансибл, - посоветовал мне связаться с тобой, как только произойдет что-нибудь необычное.

– Именно так! - Фут приник к экрану, положив руки на приборный щиток видеофона, чтобы их ни в коем случае не разъединили. - Ну, говори же, Луис, что случилось?

– Кто-то убил одного из моих инженеров. Ему снесли лазером заднюю часть головы. Это произошло в Южной Юте. Так что твоя интуиция тебя не подвела: они действительно охотятся за мной.

Рансибл был скорее возмущен, чем напуган. Впрочем, для него это было вполне естественно.

– Ты можешь продолжить работы без этого человека?

– О, разумеется. Мы и так продолжали копать. Его обнаружили лишь через час после того, как все случилось. Никто ничего не заметил. Работы шли полным ходом. Его звали Хиг. Боб Хиг. Он был не из самых лучших моих инженеров, но и не из худших.

– Тогда продолжайте копать, - посоветовал Фут. - Мы, конечно, пошлем агента, чтобы он осмотрел тело Хига; он прибудет через полчаса с одной из наших промежуточных баз. Тем временем держите меня в курсе событий.

Вероятно, это был их первый ход.

Ему не пришлось уточнять, кого это "их", - он и Рансибл понимали друг друга с полуслова.

Экран погас, и Фут стал снова рассматривать кадры, отснятые со спутника.

– Удалось обнаружить источник луча? - спросил он Ценцио. Его интересовало, связаны ли как-то между собой убийство инженера Рансибла и уничтожение двух железок. Ему всегда нравилось находить скрытые связи между событиями, которые, на первый взгляд, не имели между собой ничего общего. Но что касается связи между двумя этими происшествиями, то даже его экстрасенсорные способности не помогали ему установить ее, не наводили на след. Возможно, со временем…

– Пока не удалось, - сказал Ценцио.

– Может, они пытаются напугать Рансибла, с тем чтобы он прекратил строительство в Юте? - спросил Фут, не ожидая, впрочем, услышать ответ на свой вопрос. Вряд ли это так, Луис может продолжить строительство, даже если лишится многих своих сотрудников. Да с тем оружием, которое хранится в Агентстве, особенно с оружием передовых типов, к которому имеет допуск только Броз, они могли бы стереть с лица земли весь участок со всеми людьми, железками и грудами оборудования!… А не убивать одного-единственного инженера, и к тому же самого рядового. Он ничего не понимал.

– Интуиция вам ничего не подсказывает? - поинтересовался Ценцио. Никаких психопарасенсорных догадок?

– О, да, - ответил Уэбстер Фут. У него было странное чувство, оно становилось все сильней, и наконец вспышка озарила его подсознание.

– Двое железок превратились в пыль, - сказал он, - а человек из строительной бригады Рансибла убит лазерным лучом, раскроившим его голову, в тот момент, когда они только приступили к земляным работам. Я предвижу… - Он замолчал.

"Еще одну смерть", - сказал он себе. - "И весьма скоро".

Он взглянул на свои старинные карманные часы.

– Ему выстрелили в затылок. Убийство. За ним последует кто-нибудь из йенсенистов.

– Убьют йенсениста? - Ценцио в изумлении смотрел на него.

– И довольно скоро, - сказал Фут. - А может быть, уже убили.

– И нам позвонят…

– И на этот раз не Рансибл, а Броз. Потому что, - и на этот раз дар экстрасенса помог ему ясно увидеть будущее, - это будет кто-то из ближайшего окружения Броза, человек, от которого Броз каким-то образом зависел. Это происшествие полностью выведет Броза из себя, и он в порыве отчаяния нам позвонит.

– Поживем - увидим, - с сомнением в голосе сказал Ценцио. - Удалось ли вам угадать…

– Я убежден, что мое предсказание верно, - настаивал Фут. - Вопрос только в том, когда это произойдет.

Потому что его дар предвидения не мог, однако, помочь ему прогнозировать сроки. Он мог ошибиться на несколько дней, а то и на неделю. Но не больше, чем на неделю.

– Предположим, - задумчиво сказал Фут, - убийство Хига не было задумано для того, чтобы нанести удар по Рансиблу. Ущерба оно ему не нанесло, и поэтому вряд ли можно считать, что мишенью, в конечном счете, был он.

Однако допустим, подумал он, что хотя Хиг был сотрудником Рансибла, эта акция была направлена против Броза…

Так ли уж абсурдна эта мысль?

– Тебе нравится Броз? - спросил он своего эксперта-фотографа, ответственного за все видеоматериалы, получаемые со спутников.

– Никогда не думал об этом, - ответил Ценцио.

Фут сказал:

– А я думал. И я не люблю Броза. И даже пальцем не пошевельну, чтобы ему помочь. Если только мне удастся от него отделаться…

Но как можно отделаться от Броза? Броз, отдававший приказы и генералу Холту и маршалу Харенжаному, распоряжался по своему усмотрению армией железок-ветеранов и хранилищем самых совершенных типов оружия. Броз в любой момент мог арестовать его прямо здесь, в Лондоне, в штаб-квартире его собственной компании.

Но, возможно, существовал кто-то еще, кто не боялся Броза.

– Мы узнаем, существует ли и в самом деле такой человек, - сказал Фут, - только тогда, когда будет убит высоко ценимый Брозом йенсенист. Как он и предсказывал при помощи своего дара предвидения.

– И что же это за человек?

– Нового типа, мы таких еще не видели.

Я буду сидеть за столом, сказал себе Фут, ждать и надеяться, что мне позвонит по видеофону этот отвратительный, жирный паук Стэнтон Броз. Он скорбным голосом сообщит мне, что один из самых главных йенсенистов из его ближайшего окружения был отправлен на тот свет. И причем не варварским и жестоким методом, а, как они выражаются, самым цивилизованным способом. И когда он мне позвонит, я возьму себе двухнедельный отпуск и славно проведу время.

Он уже приготовился к этому звонку. Он ждал его. На его старомодных карманных часах стрелки показывали девять часов утра по лондонскому времени. И он по-своему уже начал отмечать торжество: взял крошечную понюшку табака, высококлассного нюхательного табака марки "отборный табак миссис Клуни" и хорошенько, обеими ноздрями, вдохнул его.

***

В фойе нью-йоркского Агентства не было видно ни одной живой души, и Джозеф Адамс прошмыгнул в кабину общественного видеофона. Он плотно закрыл дверь и запихнул в автомат металлическую монету.

– Кейптаун, пожалуйста. Виллу Луиса Рансибла. - Он дрожал так сильно, что ему едва удавалось удержать трубку возле уха.

– Семь долларов за первые, - сказал оператор. Это был железка очень расторопный и приветливый.

– Ладно. - Он быстро бросил в щель пятерку и еще две монеты. Затем, когда его соединили, Адамс быстрым, судорожным, но точным движением закрыл экран носовым платком - он исключил видеосвязь, оставив только звуковую.

Он услышал женский голос:

– Говорит мисс Ломбард, секретарша мистера Рансибла. Кто звонит?

Будьте любезны назвать свое имя.

Джозеф Адамс заговорил с ней хриплым голосом. Ему даже не пришлось преднамеренно изменять голос, чтобы сделать его неузнаваемым. Это получилось само собой, - У меня экстренная информация лично для мистера Рансибла.

– Кто это? Будьте любезны…

– Я не могу, - прорычал Адамс. - Линию могут прослушивать. Могут…

– Но что это, сэр? Говорите, говорите! Изображения вообще нет. Не могли бы вы воспользоваться более исправным видеофоном?

– Прощайте, - сказал Адамс. Я не могу рисковать, подумал он в отчаянии.

– Я вас соединяю, сэр, если вы подождете буквально…

Он опустил трубку.

Схватив свой платок, пошатываясь, он вышел из кабины видеофона. Он чуть не сделал это. Он пытался. Я и в самом деле пытался, сказал он себе.

Я был близок к успеху.

А может быть, отправить телеграмму? По специальной, моментальной линии связи? Анонимно, а буквы вырезать из газеты?

Нет, подумал он, не смогу. Вам придется меня извинить, мистер Рансибл. Цепи слишком сильны. И связи. Они слишком старые и прочные. Они проросли во мне и стали частью меня, они живут во мне. Целую жизнь. И сейчас и в будущем.

Адамс шел медленно, словно в оцепенении, постепенно удаляясь от кабины видеофона, назад, в свою контору. Словно ничего и не произошло.

А ничего и не произошло. И это была горькая правда. Ничего вообще не произошло. Ничего.

Она будет жить сама по себе, сила, природу которой он не понимал, мощная, но отдаленная, увертливая словно бабочка, действующая на самой грани его сознания; образы, проскальзывающие по его небосводу, не оставляя никаких следов, не вызывая никаких эмоций. Он чувствовал себя слепым, испуганным и беззащитным. И все же он шел. Потому что это было вполне естественно. И другого выхода у него не было.

И когда он шел, она тоже двигалась. Шевелилась. Он чувствовал, как она продвигается вперед. Только вперед, не сворачивая, только вперед.

Глава 18

По аккуратно подстриженной зеленой лужайке, временно пустынной, потому что наступила ночь и садовники-железки удалились в свои загончики и замерли в неподвижности, мягко катилась машина на резиновых, прочных колесах; она двигалась бесшумно, ориентируясь в пространстве при помощи сигналов, которые она, наподобие радара, передавала на редко используемой частоте. Сигналы, возвратившиеся к ней обратно, подсказали машине, что прямо перед ней находится большое каменное здание. Машина начала тормозить и, наконец, беззвучно уткнулась в стену здания, на мгновение остановилась.

Потом изменила режим функционирования.

Раздался щелчок. Начался второй этап ее путешествия.

При помощи дисков-присосок, выдвинувшихся из вращающегося центрального передаточного вала, машина поднялась по вертикальной поверхности и добралась до окна.

Проникнуть в здание через окно не составило для нее никакого труда, несмотря на то, что окно, вставленное в алюминиевую раму, было плотно закрыто: машина просто подвергла его мгновенному воздействию высокой температуры - стекло расплавилось и растеклось как вода. Машина без всякого усилия перебралась через алюминиевую раму.

Она на мгновение задержалась, приступив к четвертому этапу своей программы; рама покоробилась, искривилась, не выдержав стокилограммовой нагрузки; удовлетворенная, машина опять поползла по вертикальной поверхности и опустилась на пол.

Какое- то время машина бездействовала, по крайней мере, так казалось.

Но внутри нее то и дело включались и выключались селетоидовые переключатели. В конце концов из нее донесся тихий, но довольно отчетливый голос: "Черт побери!" - кассета, на которой были записаны эти слова, соскользнула в специальный резервуар внутри машины и сгорела.

Машина опять покатилась вперед на своих прочных резиновых колесах, ориентируясь при помощи радара, как летучая мышь. Справа от нее оказался невысокий стол. Машина остановилась возле него, и селетоидовые переключатели опять стали включаться и выключаться. Из машины выдвинулась трубка, конец которой плотно прижался к тыльной стороне столешницы, словно она хоть на мгновение захотела передохнуть от своего избыточного веса. А затем она полезла вверх. Очень осторожно. Потому что человек - ее конечная цель - находился уже недалеко. Он спал в соседней комнате; машина уловила звуки дыхания и тепло, исходящее от его тела. Привлеченная и тем и другим, машина направилась к нему.

Подъехав к двери спальни, машина вдруг остановилась, защелкала и послала в эфир импульс, соответствующий альфа-волне человеческого мозга, а точнее, мозга конкретного человека.

Надежно укрытый в толще стены прибор, подобраться к которому можно было только просверлив ее насквозь или открыв потайной шкафчик особым ключом, воспринял этот сигнал, к которому уже привык. Впрочем, машина об этом ничем не знала, а если бы и знала, то эти подробности ее вряд ли бы заинтересовали - у нее была своя, особая миссия.

Она покатилась дальше.

Въехав в открытую дверь спальни, она остановилась и покатилась назад на своих задних колесах. Затем молниеносно выдвинула из себя нечто наподобие ножки гриба, которая быстро, хотя это и заняло несколько секунд, вложила нитку, выдранную из костюмной ткани, внутрь латунного замка.

Удовлетворенная проделанной работой, она продолжила свой путь, замедлив свое движение еще для того, чтобы выбросить из своего чрева три волоска и частичку перхоти.

Больше уже ничто не могло отвлечь ее от продвижения по направлению к спящему человеку.

Возле его постели она окончательно остановилась. Теперь пришел черед самой сложной части ее программы, запущенной при помощи быстрого включения и выключения реле. Футляр, служивший корпусом машине, принял совершенно иную форму - тщательно регулируемый поток тепла размягчил машину, и она стала тонкой и длинной. Достигнув этого, она стала балансировать на задних колесах. Если бы кто-нибудь ее увидел, то не смог бы сдержать улыбку: машина раскачивалась как змея, едва сохраняя равновесие - ведь, став продолговатой, она лишилась широкого надежного основания. Однако она была слишком занята, чтобы заботиться о своем равновесии. Ее главный механизм, "часы", как его назвали специалисты военного времени, которые ее построили, пытался добиться ощутимых результатов, а не довольствоваться умением сохранять вертикальное положение.

Машина, привлеченная двумя неотъемлемыми признаками жизни - теплотой и сокращениями сердца, - стремилась с предельной точностью определить местонахождение бьющегося сердца спящего человека.

Через несколько минут ей это удалось, она выключила свою систему восприятия и полностью сфокусировалась на пульсирующем сердце; ее датчики действовали как стетоскоп. Затем в считанные доли секунды она опять изменила свою программу и приступила к следующему этапу. Когда местонахождение сердца было установлено, колебаться она уже не могла, ей нужно было действовать мгновенно или не действовать вообще.

Из- под верхней крышки она выдвинула самонаправляющееся острие, содержащее цианистый калий. Двигалось оно на предельно медленной скорости, что позволяло вносить коррективы в траекторию движения. Острие проникло в грудь спящего человека.

И выбросило яд.

И человек умер, так и не проснувшись.

На шее у человека было тончайшее ожерелье, содержащее, однако, множество хитроумных электронных приборов и датчиков, реагирующих на импульсы тела. Оно послало в эфир целый ряд сложных радиосигналов, которые тут же были услышаны стационарной установкой, закрепленной в основании постели. Эта установка, которую включили импульсы, переданные "ожерельем", заметившим, что кровообращение прекратилось, а сердце перестало биться, сразу же передала соответствующие сигналы.

Раздался сигнал тревоги. Комната наполнилась шумом. В других частях виллы пробудились железки и, размахивая руками как ветряные мельницы, на полной скорости бросились к спальне, расположенной наверху. А еще один сигнал вывел из оцепенения железок, находящихся вне здания; они галопом бросились к вилле и сплошной стеной выстроились под окном спальни.

Сообщение о смерти человека разбудило пятьдесят железок различных типов из его свиты. И все они, направляемые сигналами-импульсами, поступавшими от стационарной установки, расположенной в основании кровати, прибыли туда, где произошло убийство.

Машина, выпустившая из себя острие, зарегистрировала прекращение сердцебиения; затем она опять разогрела свой корпус, опустилась на пол и приобрела обычную форму; Выполнив свою работу, она отъехала от постели. А затем крошечная гребенчатая антенна, расположенная в ее лобовой части, уловила радиосигналы стационарной установки. И она поняла - ей отсюда уже не выбраться. Никогда.

Снаружи, из-под того окна, в котором на месте расплавившегося стекла зияла дыра, железка VI типа обратился к ней во всю мощь своего динамика:

– Сэр, мы знаем, что вы находитесь в спальне. Не пытайтесь спастись бегством. Полицейский агент уже выехал сюда, оставайтесь на месте до его прибытия.

Машина отъехала от постели, на которой лежал мертвый человек. Она уже знала, что железки поджидают ее за дверями спальни, дежурят в гостиной и под окном - повсюду безошибочно и со знанием дела они стали на боевое дежурство; она опять въехала в комнату, примыкавшую к спальне, в ту самую, через которую проникла в дом. Затем, словно в мучительном раздумье, она пролила на ковер каплю крови, покрутилась сначала в одну, потом в другую сторону. А затем все приборы в ней отключились, поскольку ее центральное устройство признало безвыходность ситуации: все выходы были перекрыты, и какое-либо перемещение внутри виллы было исключено. И тогда начался последний этап работы.

Пластмассовый корпус, в котором размещались все ее компоненты, нагрелся, стал мягким и изменил свой вид. На этот раз он превратился в обычный переносной телевизор, снабженный экраном, антенной и ручкой.

Приняв этот вид, машина погрузилась в оцепенение. Все ее электронные приборы отключились. На этот раз - навсегда.

Итак, машина замерла в темноте. За изуродованным окном дежурный железка VI типа опять и опять выкрикивал свой приказ. А в гостиной за спальней усопшего сплошной фалангой выстроились бдительные железки, готовые воспрепятствовать бегству с места происшествия любого человека или автомата.

И там она находилась еще целый час вплоть до того момента, когда Уэбстеру Футу, не как частному, а как официальному лицу позволили пройти сквозь фалангу железок, охранявших двери гостиной, и войти в спальню.

Глава 19

На место происшествия его вызвал старикашка Броз, оравший с экрана видеофона - он брызгал слюной и дергался как сумасшедший, впавший к тому же в старческое слабоумие.

– Уэбстер, они убили одном из моих лучших сотрудников, одного из лучших!

Броз чуть не плакал перед Футом, его конечности периодически сводила судорога, которая буквально завораживала Фута, смотревшего на Броза во все глаза и думавшем: "Я был прав. Интуиция меня не подвела".

– Разумеется, мистер Броз, я лично займусь этим делом. Назовите мне, будьте добры, имя йенсениста и месторасположение его поместья.

Броз прослезился и зашепелявил:

– Верн Линдблом. Я забыл, я не помню, где находится его поместье. Они только что позвонили мне, его личный датчик смерти сработал, как только они добрались до него. Его железки поймали убийцу, он там, на вилле, железки дежурят за дверьми и под окнами. Так что если вы прибудете туда, вы застанете его там. И это уже не первое убийство, а второе.

– Даже так? - пробормотал Фут, удивленный тем, что Броз был осведомлен о смерти инженера Рансибла, Роберта Хига.

– Именно так. Они начали с… - Броз замолчал, по его щекам перекатывались желваки, словно его плоть на мгновение усохла, отступила, а затем возвратилась на свое место, заполнив провалы черепа:

– Мне сообщили мои агенты, работающие в организации Рансибла, - ответил он, несколько успокоившись.

– Хм.

– Это все, что вы можете сказать? Верн Линдблом был… - Броз чихнул, вытер нос, промокнул глаза, пошлепал влажными пальцами по уголкам рта. Слушайте меня внимательно, Фут. Отправьте группу коммандос, причем отборных, в Калифорнию, в поместье Джозефа Адамса, чтобы он не стал следующей их жертвой.

– Почему именно Адамс?

Фут знал, почему, но хотел услышать, что скажет по этому поводу Броз.

Участников специального проекта, о существовании которого он был осведомлен, хотя и не знал толком, в чем он заключается, убирали одного за одним. Броз, как и Фут, понимал, откуда дует ветер. Вытащив ручку, Фут сделал пометку; группу коммандос для поместья Адамса. Срочно, - Не задавайте мне вопросов, - ледяным, старческим голосом проворчал Броз. - Выполняйте, и все.

Фут почтительно сказал:

– Незамедлительно. Я сию минуту отправляюсь на виллу Линдблома, а мои лучшие коммандос возьмут под охрану йенсениста Адамса. С этого момента мы все время будем рядом с Адамсом, если только он еще не убит. Был ли у него, как у Линдблома…

– У них у всех, - всколыхнулась туша Броза, - имеются датчики смерти.

Так что Адамс пока еще жив, но он погибнет, если вы прямо сейчас не прибудете туда, мои люди не умеют защищаться. Мы думали, необходимость в самообороне отпала после завершения войны. Правда, мне было известно, что их железки дрались иногда из-за границ поместий, но это ведь совсем другое дело. А это же война! Снова война!

Уэбстер Фут согласился с Брозом, закончил разговор по видеофону и тут же отправил к Адамсу четверых боевиков с промежуточной станции в Лос-Анджелесе. Затем поднялся на крышу своей конторы в сопровождении двух специально обученных железок, тащивших увесистые ящики с электронным оборудованием. На крыше их поджидал сверхскоростной межконтинентальный военный аэромобиль, уже прогревший свои моторы, после того как Фут прямо из своего кабинета завел его при помощи системы дистанционного управления; он и два его железки уселись в него и через мгновение были уже над Атлантическим океаном.

По видеофону он связался с нью-йоркским Агентством и выяснил координаты поместья убитого. Оно находилось в Пенсильвании. По видеофону он связался со своей лондонской штаб-квартирой и увидел перед собой на экране досье на йенсениста Верна Линдблома. Не было никаких сомнений в том, что Линдблом был не просто макетчиком, одним из многих, а макетчиком Агентства. Он обладал правом пользоваться по своему усмотрению любым оборудованием на студии Айзенблада в Москве. В этом Фут убедился при первой же попытке проникнуть в тайну "специального проекта", в котором Линдблом играл столь важную роль. Впрочем, эта попытка, язвительно подумал Фут, закончилась полным провалом - не удалось раздобыть хоть сколько-нибудь полезную информацию.

И только пришедший в отчаяние Броз, испугавшийся словно ребенок, что следующей акцией станет убийство Джозефа Адамса, подтвердил, что уже происшедшие убийства Хига и Линдблома стали результатом их участия в специальном проекте. Фут хорошо это ощущал. Он чувствовал, что существует некая петля-удавка, затянувшаяся уже на Хиге и Линдбломе и готовая в любой момент отправить на тот свет Адамса. Он подозревал, что и смерть Арлин Дэвидсон, скончавшейся в прошлое воскресенье, тоже была убийством, хотя выглядела вполне невинно.

Как бы то ни было, Броз проболтался о том, что они участники "специального проекта" Агентства, проекта Броза. А это, разумеется, означает, что Хиг был агентом Броза в организации Рансибла. Так что предвидение Фута оказалось совершенно точным: убийство Хига не было направлено против Рансибла. Убийство Хига, что подтверждает смерть йенсениста Линдблома, показывает, что оно, в конечном счете, было нацелено против Броза. И все это уже перестало быть гипотезой, а стало историей.

И все- таки Фут не имел ни малейшего представления о том, что же представляет собой "специальный проект" или, точнее, представлял.

Поскольку похоже на то, что проект сорван. Вероятно, о нем знали немногие.

Возможно, Адамс был последним из посвященных. За исключением, разумеется, самого Броза.

Эта мысль не давала покоя Футу - профессиональному детективу. Адамса, участника проекта, находящегося теперь под охраной коммандос Фута, можно в сложившейся тревожной обстановке убедить рассказать одному из опытных сотрудников о сути специального проекта, акции, направленной, по глубокому убеждению Фута, на то, чтобы раз и навсегда покончить с Рансиблом. Хотя все получилось наоборот: бульдозеры в Южной Юте продолжают земляные работы, планы Рансибла нарушены не были, а вот Броз потерпел полное фиаско.

Фут никогда прежде не видел Броза или кого-нибудь из йенсенистов в такой растерянности. Он совершенно потерял голову, подумал Фут. Должно быть, этот специальный проект был для него делом жизни и смерти. Мог ли проект этот быть направлен на то, чтобы покончить в Луисом Рансиблом раз и навсегда? Другими словами, могли ли мы стать свидетелями попытки свести в финальном поединке Броза и баснословно богатого строителя жилых комплексов? Попытки, однако, быстро закончившейся провалом.

"Но как же так, - растерянно думал Фут, - у моего агента, беседовавшего с Рансиблом, и у меня, говорившего с ним по видеофону, даже не возникло подозрения, что он готовит столь решительные и тщательно продуманные ответные меры. Казалось, Рансибл даже не подозревает, что его заманивают в западню… Как же он за столь короткое время сумел нанести такой мощный ответный удар".

А ведь Рансибл даже не понял подоплеки убийства своего сотрудника, Роберта Хига; разговор, состоявшийся по видеофону, не оставлял в этом никаких сомнений.

Поэтому, сообразил Фут, вполне возможно, более того, вполне вероятно, что Хиг и йенсенист Линдблом, а до этого женщина-йенсенист Арлин Дэвидсон были убиты не по наущению Рансибла и без его ведома.

Кто- то позаботился о безопасности Луиса Рансибла, решил Фут. Однако сам Рансибл здесь не при чем.

Кто- то еще, кого не разглядели пока ни я, ни Рансибл, ни Броз, кто-то новый, со стороны, появился на арене и вступил в борьбу за власть.

Он подумал: я рад, что довольствуюсь тем, что имею. Потому что я начинаю приближаться к пределу своих возможностей, тем самым повторяя ошибку Броза. И могу в один прекрасный день подставить себя под удар, стать мишенью, а снайпер - опытный снайпер - не заставит себя долго ждать.

Если мои предположения верны.

Глава 20

Менее чем через час Уэбстер Фут приземлился на крыше виллы убитого йенсениста. Вскоре, в сопровождении своих двух специально обученных железок, тащивших тяжелые ящики с оборудованием, Фут проследовал через устланный мягким ковром холл на верхний этаж виллы. Его глазам открылось печальное зрелище: фаланга бдительных железок охраняла Закрытую дверь. За ней находилось тело их господина. И если главный среди них железка не ошибался - этот железка все еще охранял погруженные в темноту подступы к вилле - убийца попался в ловушку и оказался запертым в той самой комнате, в которой совершил убийство.

Вот как, подумал Фут, работают датчики смерти. Жизнь подтвердила, хотя и столь драматическим образом, что никто, даже высокопоставленные чиновники, не могут застраховаться от убийства. Но можно угрожать, и угрозу эту привести в исполнение, что убийца будет пойман. В то самое мгновение, когда Линдблом скончался, механизмы, предназначенные для задержания убийцы, включились и отрезали преступнику пути отхода. И поэтому вслед за железкой VI типа можно предположить, что когда он, Уэбстер Фут, откроет дверь спальни, он увидит там не только труп (он надеялся, что не обезображенный), но и вооруженного, приготовившегося дорого продать свою жизнь убийцу.

Перед фалангой железок Фут остановился - те хранили почтительное молчание и ждали, что он скажет, как преданные хозяину собачонки.

Обращаясь к своим собственным железкам, он сказал:

– Оружие.

Железки впустили на пол свою тяжелую ношу, открыли ящики и замерли, ожидая дальнейших указаний, а он все не мог решить, какое именно оружие выбрать. Наконец он решился:

– Нервно-паралитический газ, временно парализующий человека. Я полагаю, что этот тип вряд ли запасся кислородным баллоном и маской.

Один из его железок послушно протянул ему длинный, тонкий цилиндр с наконечником сложной конфигурации.

– Спасибо, - сказал Фут и, пройдя сквозь фалангу безмолвных железок Линдблома, подошел к двери спальни.

Приложив цилиндр к деревянной поверхности двери - не было никаких сомнений в том, что она была найдена при раскопках какого-то старинного особняка - он на миг задумался о мирской суете, о том, что жизнь быстротечна, и так далее. Потом нажал на курок.

За долю мгновения наконечник цилиндра просверлил в деревянной двери отверстие (хотя эта дверь была сделана не из древесностружечной плиты, а из настоящего дерева), и тут же запечатал его жидкой пластмассой, чтобы газ не оказал воздействия на самого владельца оружия; затем, действуя в автоматическом режиме, выстрелил хрупкой колбочкой, содержащей нервно-паралитический газ. Она улетела в темноту, и никакая крестная сила не смогла бы помешать ей разбиться. Уэбстер Фут услышал характерный шум, вынул свои круглые карманные часы и стал ждать. Газ сохранит свои свойства на протяжении пяти минут, а затем станет безвредным. И тогда можно будет войти. И это будет совершенно безопасно.

Прошло пять минут.

– Пора, сэр, - сказал один из его железок.

Фут вынул цилиндр из двери, возвратил его ближайшему из железок, который снова положил его в ящик. Однако вполне вероятно, что дальновидный убийца обезвредил газ при помощи нейтрализатора.

И поэтому детектив вынул из ящика игрушечный на вид пистолет, выбрав его среди другого хранившегося там оружия, и, еще раз все взвесив, попросил защитную накидку из пластмассы. В прошлом году она уже не раз спасала его от пуль. Накидка эта не была элегантной, но зато очень надежной. Один из его железок помог ему ее надеть, и наконец накидка, как мантия, скрыла его всего, за исключением лодыжек, английских шерстяных носков и сделанных в Лондоне туфель модели "Оксфорд". Затем, взяв свой игрушечный пистолет, который на самом деле был далеко не игрушечным, Фут прошел сквозь фалангу железок Линдблома. И открыл дверь спальни.

– Факел! - приказал он. В комнате было темно, и у него не было времени шарить по стене в поисках выключателя.

Один из его двух превосходно обученных железок тут же притащил в спальню специальный, "безопасный" факел, который осветил ее ровным, желтым светом, не слепившим глаза, а хорошо освещавшим каждый предмет. Они увидели кровать - под одеялом лежал усопший, Верн Линдблом. Глаза его были закрыты. Он лежал умиротворенный, как будто ему так и не сообщили о том, что он мгновенно и безболезненно скончался. Футу все было ясно: расслабленная спина умершего свидетельствовала, что было применено проверенное и получившее широкое распространение оружие с цианидом.

Возможно, гомеостатическое острие, поразившее мозг или нервный узел, находящийся в верхней части позвоночника. Однако гуманно, сказал себе Фут и посмотрел по сторонам, надеясь увидеть то, что ожидал: беспомощного человека, потерявшего способность двигаться и говорить, извивающегося в судорожных пароксизмах.

Но ничего подобного он не увидел. И вообще посторонних в комнате не было. Умерший, спокойно лежавший под одеялом, находился в ней наедине с Уэбстером Футом. Наедине. Детектив осторожно прошел в соседнюю комнату, ту самую, через которую машина забралась в дом, но и там никого не нашел. За ним следовали его специально обученные железки; он ничего не увидел и они ничего не увидели. И сразу же стали открывать двери, заглянули в спальню, выложенную замечательными мозаичными кафельными плитками, потом в два стенных шкафа.

– Он улизнул, - громко сказал Фут.

Двое железок промолчали. Комментариев сделано не было.

Возвратившись к железкам Линдблома, охранявшим холл, Фут приказал:

– Сообщите железке VI типа, тому, что находится внизу, что вы опоздали.

– Слушаюсь, мистер Фут, - сказал дежурный железка и выполнил его приказ.

– Он отвечает, - сообщил он Футу металлическим вежливым голосом, что это невозможно. Убийца мистера Линдблома находится в спальне. Другие варианты исключены.

– Может быть, это и так согласно дедуктивной логике мышления железок, - сказал Фут. - Но факты свидетельствуют об ином. - Он обратился к своим собственным двум железкам:

– А теперь я попрошу вас приступить к сбору информации. Будем исходить из того, что убийца был человеком, а не железкой, и поэтому обратите особое внимание на наличие органических веществ: перхоти, волос…

Один из железок Линдблома сказал:

– Мистер Фут, здесь, внутри стены, находится датчик, реагирующий на сигналы головного мозга. Получить к нему доступ можно при помощи особого ключа.

– Хорошо, - ответил Фут, - я ознакомлюсь с собранной им информацией.

– Имеется и аудиодзтчик. Он работает в непрерывном режиме.

– Очень хорошо.

Если только убийца был человеком. Если только он что-нибудь говорил.

Если только он проходил поблизости от датчика, реагирующего на сигналы головного мозга. В глубокой задумчивости Фут возвратился в спальню, потом прошел в примыкавшую к ней комнату, чтобы получше рассмотреть окно, через которое в виллу проник посторонний.

На полу стоял портативный телевизор.

Детектив нагнулся и взял его за ручку, не заботясь о том, что будут утрачены отпечатки пальцев - маловероятно, чтобы убийца захватил с собой телевизор.

Телевизор был какой-то слишком тяжелый. Он с большим трудом оторвал его от пола. Фут громко сказал:

– Это он!

Работавший внутри одного из стенных шкафов железка, пытавшийся открыть датчик, содержащий записи сигналов головного мозга, переспросил:

– Не понял вас, сэр?

Фут сказал:

– Это и есть убийца. Этот телевизор.

– Сэр, - фыркнул железка, - портативный телевизор - это не то устройство, при помощи которого смерть…

– Ты хочешь сам заняться поисками убийцы своего господина, - спросил Фут, - или все же предоставишь это мне?

– Разумеется, мистер Фут, это ваша работа.

– Спасибо, - ехидно поблагодарил детектив. И задумался над тем, как ему удастся открыть этот предмет, маскирующийся, как хамелеон, под портативный телевизор. Потому что если он не ошибся в своих подозрениях, то предмет этот раскрыть будет очень нелегко, потому что он специально был конструирован таким образом, чтобы не допустить посторонних в свое нутро.

Интуиция подсказывала ему, что пройдет еще немало времени, прежде чем удастся заглянуть внутрь "телевизионного приемника", невзирая на применение разнообразных механизмов, имеющихся в его мастерских. У него в руках машина-убийца. Но чем она может ему помочь?

Глава 21

Нить. След начинался у деформированной алюминиевой рамы окна, там, где было оплавлено стекло; железки Фута тщательно изучили раму, сфотографировали и изучили поврежденный участок, высчитали, насколько просел металл, подсчитали давление в килограммах, которое могло бы вызвать такую деформацию.

Железки Фута собирали информацию, как и положено таким добросовестным и высокоэффективным машинам. Но сам Фут испытывал глубокое безразличие к происходящему, ему было скучно, он наблюдал как бы со стороны.

– Пятно крови, мистер Фут, - доложил один из железок.

– Хорошо, - безразличным тоном отозвался он.

Железка Линдблома, который открыл датчик, находившийся за стенным шкафом в толще стены, сообщил:

– Датчик, реагирующий на сигналы мозга, указывает на наличие…

– Человека, - подхватил Фут, - который прошел мимо; датчик записал альфа-волну его мозга.

– Звуковой датчик содержит… - начал железка.

– Человек говорил, - продолжил за него Фут. - Он пришел сюда, чтобы убить спящую жертву, и все же он говорил достаточно громко, чтобы голос его можно было записать на кассету.

– И не только громко, - сказал железка, - но и отчетливо. Если хотите, мы перемотаем кассету, и услышите все с самого начала.

Фут пробормотал:

– Нет, спасибо. Я подожду. Потом.

Один из его собственных железок восторженно воскликнул своим пронзительным металлическим голосом:

– Три человеческих волоса, причем волосы эти не принадлежат убитому!

– Работай дальше, - сказал Фут.

Появятся и новые улики, сказал он себе, которые позволят найти убийцу. У нас есть запись волны его мозга, его отчетливый голос, мы знаем его вес, у нас есть капля крови, хотя весьма странно, что он без всяких видимых причин пролил каплю крови в центре комнаты, причем одну только каплю.

Через десять минут был найден обрывок костюмной ткани. А затем на низком журнальном столике были обнаружены отпечатки, не принадлежавшие убитому.

– Можете остановиться, - сказал Фут своим железкам.

– Но, сэр, - возразил один из них, - мы ведь еще можем найти…

– Вы уже нашли все, на что способна стандартная модель "Айзенверк Гештальт-махер 2004": запись голоса, отпечатки пальцев, волосы, капля крови, обрывок ткани, указание на вес тела и альфа-волна головного мозга.

Этого вполне достаточно, и на этом этот список исчерпывается. На основании этих данных любой правильно запрограммированный компьютер дал бы следующий ответ: у нас есть семь факторов для опознания. Собственно говоря, шесть из них были лишними. Хватило бы записи волны головного мозга или отпечатков пальцев.

Именно поэтому эта западногерманская машина, изготовленная еще во время войны, вызывала у него раздражение: она уж слишком тщательно делала свою работу. Можно было бы отказаться от девяноста процентов ее механизмов, и тогда портативный телевизор весил бы как раз столько, сколько нужно. Однако, машина явилась плодом педантичного немецкого характера - страсти доводить все до совершенства.

Теперь, когда у него есть целый ряд улик, возникает вопрос: каким именно компьютером, содержащим данные о населении, следует воспользоваться? Он мог выбрать один из трех, и каждый из них обладал огромным банком данных, тех самых, которые, по странному совпадению, были найдены его железками в этих двух комнатах на протяжении последнего часа.

Он мог бы отправиться в Москву. Компьютер ВВ-7, вероятно, нашел бы ему досье, соответствчющее семи обнаруженным им уликам. Или прибегнуть к помощи компьютера 104-11-3 в Ист-Парке. Или обратиться к Мегалингву 6-У в Агентстве йенсенистов в Нью-Йорке; он мог бы воспользоваться им, хотя банк его данных небольшой и весьма специфический и содержит досье исключительно на йенсенистов как усопших, так и здравствующих поныне. Потому что интуиция подсказывала ему, что машина оставила улики на йенсениста, а не на одного из миллионов подземных жителей, досье на которых никто никогда не заводил.

Уэбстер Фут сразу же нашел веский аргумент против использования Мегалингва 6-У. Его клиент, Стэнтон Броз, сразу же узнает обо всем, не покидая свое женевское логово.

Но учет интересов всех сторон заставляет действовать так, чтобы Броз не получил информацию.

И поэтому нужно выбрать московский компьютер ВВ-7, потому что именно к нему доступ Броза наиболее ограничен.

Направившись к аэромобилю в сопровождении двух железок, тащивших тяжелые ящики, он подумал: "любопытно, какое досье выдаст компьютер, приведя таким образом в движение механизм правосудия в его карательной ипостаси? На кого из йенсенистов указывала машина-убийца?". Он осторожно поставил псевдотелевизор на заднее сиденье, еще раз подумав об его огромном весе, который, собственно, все и выдал: эта машина может замаскироваться под любой предмет среднего веса, но не может не повиноваться закону земного тяготения.

Он уже догадался, чье досье ему предстоит увидеть. И ему было интересно проверить свою интуицию.

***

Через три часа, которые он безмятежно продремал, пока аэромобиль вел пилот, Уэбстер Фут прибыл в Москву.

Под аэромобилем он увидел напоминающие разбросанные детские игрушки павильоны Айзенблада; Фут всегда с интересом рассматривал эту огромную фабрику лжи. И поэтому приник к иллюминатору, отметив, что со времени его последнего визита в Москву павильонов стало еще больше, появилось несколько новых сооружений, сложенных из остатков разрушенных зданий построили их железки, и работа в них, вероятно, уже идет полным ходом.

Снимают фальшивые эпизоды о разрушении городов. Он вспомнил, что на очереди фильм о Сан-Франциско - а это означает, что будут строить мосты через "залив", насыпать "горы", одним словом, работа найдется для всех макетчиков.

А там, где некогда стоял Кремль, до того как американская ракета "Королева Дило" стерла его с лица земли, виднелась вилла маршала Харенжаного. На всей земле существовало только одно поместье, более обширное, чем владения маршала Харенжаного.

Разумеется, речь идет о женевском поместье Броза. И все же этот огромный парк и огромное здание не могли не впечатлять. И к тому же поместье Харенжаного не было таким мрачным и запущенным, как поместье Броза, при виде которого казалось, что внутри у него бесчисленные черные твари повисли повсюду вверх ногами, обхватив себя потрескавшимися от старости кожаными крыльями. И подобно своим запдемовским коллегам, маршал был солдатом по призванию, а не лодырем-политкомиссаром. Хотя был не прочь повеселиться в компании своих друзей. И девушек. И ни в чем себе не отказывал.

Но так же, как и генерал Холт, он по-прежнему оставался подчиненным Броза, хотя номинально и командовал целой армией железок-ветеранов.

Пока его аэромобиль заходил на посадку, Фут размышлял о том, как этому восьмидесятидвухлетнему дряхлому, но в то же время необычайно хитрому чудовищу удается сохранять власть. Правда ли, что у него в Женеве есть электронное устройство, что-то вроде предохранителя, которое в случае возникновения кризиса не даст Харенжаному и Холту поставить под ружье всех железок? Или существуют более глубокие и менее явные причины?

Может быть, дело в том, подумал он, что секта христиан называет "сменой апостолов"? Логическое обоснование будет следующим: до Третьей Мировой войны власть в Зап-Деме и в Нар-Паке принадлежала военным; гражданские правительства представляли собой жалкие остатки Лиги наций. И эти, похожие как сиамские близнецы, соперничающие между собой структуры, беспрекословно подчинялись своему "полубогу", хозяину фабрик лжи Готтлибу Фишеру. Они правили при помощи циничной и ловкой манипуляции всеми средствами массовой информации. Но сами военные не знали, как поставить себе на службу средства массовой информации, а вот Фишеру это было прекрасно известно. А когда началась война, две соперничающие системы заключили между собой сделку. Фишера к этому времени давно уже не было в живых, но у него остался один ученик. Стэнтон Броз.

Но дело было, по-видимому, не только в этом. Возможно, свою роль сыграла тут некая притягательная сила, таинственная аура, которой обладали великие политические лидеры прошлого. Ганди, Цезарь, Иннокентий III, Валленштейн, Лютер, Франклин Делано Рузвельт. А может быть, дело просто в том, что Броз это Броз. Он правил с тех пор, как окончилась война. На этот раз полубог захватил власть. Но он был весьма могуществен и прежде. Он унаследовал студии и оборудование, которое прежде принадлежало Фишеру, то есть ту самую фабрику лжи, без которой система не могла существовать.

Странной, неожиданной и мучительной была гибель Фишера в дальнем космосе.

Я бы хотел, позволил себе помечтать Фут, чтобы в моем распоряжении был "зонд времени", к которому имеет доступ Броз, поскольку он хранится в архиве передовых типов оружия. Я бы забросил в прошлое целый набор датчиков, чтобы они снимали на пленку и записывали на магнитофон… Я бы пришпилил электронные "жучки" к задницам Броза и Фишера с тем, чтобы все их шаги, начиная с 198… года стали бы мне известны. И, самое главное, я бы установил кинокамеру, которая бы снимала Готтлиба Фишера вплоть до самой его смерти, чтобы увидеть, что же в действительности произошло на корабле, следовавшем на Венеру, когда он включил посадочные двигатели - и взорвался.

Стоило ему выйти из аэромобиля, как раздался писк видеофона пик-пик. Ему звонили из штаб-квартиры, из Лондона, вероятно, Ценцио, который в его отсутствие руководил корпорацией.

Фут опять зашел в аэромобиль и включил видеофон:

– Да, мой мальчик.

На миниатюрном экране появилось лицо Ценцио:

– Я получил увеличенное изображение сектора, из которого был выпущен смертоносный луч.

– Какой смертоносный луч?

– Который уничтожил двух железок йенсениста Дэвида Лантано. Вы уже забили?

– Теперь вспомнил. Продолжай. Кто направил на них этот луч?

Йенсенист? Но кто именно?

Ценцио сказал:

– Снимок был сделан с аппарата, находившегося прямо над этим человеком. Так что его тело толком рассмотреть не удалось. Но… - Он замолчал.

– Да продолжайте же, - сказал Фут, - мне нужно идти в контору маршала Харенжаного и…

– Человек, который выпустил по железкам этот луч, - Ценцио запнулся согласно фотографии, сделанной нашим спутником, - Талбот Йенси.

Он снова замолчал. Фут никак не отреагировал.

– Я имею в виду, - пояснил Ценцио, - он выглядит как Талбот Йенси.

– В какой степени он похож на нем?

– Полное сходство. Мы увеличили этот кадр до натуральной величины.

Это то же лицо, которое мы видим, я имею в виду, которое они видят на экранах своих телевизоров. Именно то лицо.

И мне придется идти в контору Харенжаного, подумал Фут, с этой информацией, занозой засевшей в подсознании.

– Ладно, мой мальчик, - сказал он, - спасибо тебе огромное, что ты выбрал самый подходящий момент для того, чтобы сообщить мне эту новость.

Именно сейчас. Когда я просто не мог бы без нее обойтись.

Он выключил видеофон, немного помедлил и зашагал от запаркованного аэромобиля, оставив на его борту двух погруженных в оцепенение железок.

Это все Йенси, подумал он. Это он убил Арлин Дэвидсон, затем Боба Хига, затем Верна Линдблома. А потом он прикончит Джозефа Адамса, а после того самого Броза и, вероятно, меня, потому что я его разыскиваю.

"Чучело", привинченное к столу из дуба, функционирующее по программе Мегалингва 6-У. Это чучело оказалось за огромным валуном в радиоактивном Чейенне и смертоносным лучом прикончило двух железок-ветеранов. Чтобы спасти жизнь еще одного жалкого обитателя убежища, который выбрался на поверхность, чтобы вдохнуть глоток свежего воздуха и хоть на мгновение увидеть солнце. Теперь бывший подземный житель ютится где-то в развалинах Чейенна в компании таких же, как он. И Бог его знает, где они достают пропитание и на что надеются. А затем это безмозглое чучело, Талбот Йенси, возвратился за свой стол, привинтил себя к креслу и начал опять произносить составленные Мегалингвом речи. И никто в Агентстве ничего не заметил!

Уэбстер Фут отмахнулся от этого бреда и зашагал дальше к лестнице, которая соединяла летное поле, расположенное на крыше, с конторой маршала Харенжаного.

Уже через полчаса с огромным пропуском в руках, дающим ему право пользоваться компьютером (его выдал один из помощников маршала Харенжаного), он оказался у гигантского советского компьютера ВВ-7 и с помощью дружелюбных, очень вежливых русских инженеров ввел в него все семь сомнительных улик, обнаруженных его железками.

Гигантский ВВ-7, возвышавшийся перед ним до потолка, принялся обрабатывать полученную информацию, просматривать свою картотеку; и вскоре, как и ожидал Фут, из прорези выпала продолговатая карточка.

Он взял ее и прочитал напечатанное на ней имя.

Интуиция его не подвела, он поблагодарил русских за помощь, разыскал лестницу и поднялся по ней к своему аэромобилю.

На карточке было напечатано: "Стэнтон Броз".

Как он и ожидал.

Если бы эта машина, "Гештальт", которая покоилась теперь за ним в виде портативного телевизора, умудрилась убраться восвояси, если бы у Линдблома не было датчика смерти, то улики, с точки зрения юриспруденции, были бы совершенно неопровержимы. И никто не усомнился бы в том, что Стэнтон Броз, нанявший Фута разыскивать преступника, и был убийцей. Но, разумеется, Броз здесь не при чем, об этом свидетельствовал найденный Футом "телевизор".

Если только он не ошибся. Если только не эта машина была убийцей. Он знает об этом наверняка только тогда, когда сможет ее раскрыть и увидит, как она работает.

А тем временем, пока он и его рабочие будут выбиваться из сил, пытаясь раскрыть машину (а борьба эта обещает быть нелегкой), Броз будет висеть на видеофоне, требуя информации о том, какие именно улики ему удалось собрать на вилле Линдблома. И куда ведет след.

"Я не могу сказать: "К вам, мистер Броз", - весело подумал Фут. "Вы убийца, и вы мне отвратительны, и теперь я хочу вас арестовать и отдать на суд Совета Реконструкции".

Забавная мыслишка!

Однако на самом деле никакой радости он не испытывал. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что ему придется вести с этим предметом упорную борьбу. Ведь существуют необычайно прочные пластмассы, которых не могут одолеть ни сверла, ни тепловые поля.

И все это время его подсознание не покидала одна тревожная мысль:

"Неужели и в самом деле Талбот Йенси существует?". И как это может быть?

Он ничего не мог понять.

И все же его профессиональный долг требовал, чтобы именно он, а не кто-то другой, разобрался во всем этом. Потому что если ему это окажется не под силу, то кто же осилит эту задачу?

Пока, решил Фут, Брозу я ничего не скажу. А точнее, скажу ему ровно столько, сколько хватит, чтобы от него отделаться.

Его интуиция, его дар предвидения подсказывали ему, что никто, и он тоже, не останется в выигрыше, если он расскажет Стэнтону Брозу о фактах, ставших ему известными.

Потому что Стэнтон Броз, а это-то и беспокоило Фута, может догадаться, что они означают, и как ему, Брозу, следует, поступить.

Глава 22

Бывший подземный житель, бородатый Джек Блэр грустно сообщил Николасу:

– Я думаю, что пока мы не сможем выделить тебе кровать, Ник. Пока.

Так что тебе придется устроиться на цементном полу.

Они находились в полутемном подвале здания, в котором некогда размещалась штаб-квартира страховой компании. Страховая компания давно уже исчезла, так же, как и здание из армированного бетона, а вот подвал сохранился. И был оценен по достоинству.

Куда бы Николас ни обращал свой взор, повсюду он видел бывших жителей убежищ, живущих теперь, так сказать, на поверхности. Но по-прежнему обездоленных, лишенных того, что в прямом смысле слова принадлежало им по праву.

– Не так-то легко, - сказал Блэр, заметив его выражение лица, возвратить себе Землю. Может быть, мы не были достаточно кроткими.

– Может быть, слишком кроткими, - сказал Николас.

– Ты уже начинаешь чувствовать ненависть, - ехидно заметил Блэр, желание напасть на них. Неплохая идея. Но как? Если придумаешь - сообщи нам, а пока, - он оглянулся вокруг, - мы должны соорудить тебе постель, а не решать глобальные проблемы. Лантано дал нам…

– Я бы хотел увидеться с этим Лантано, - сказал Николас. Похоже, что это единственный йенсенист, который хоть отдаленно похож на приличного человека. И с его помощью, подумал он, я постараюсь достать искусственный внутренний орган.

Блэр сказал:

– Увидишь довольно скоро. Обычно он приходит в это время. Ты легко узнаешь его, потому что он темнокожий. Кожа его потемнела от радиационных ожогов. - Он еще раз оглянулся и сказал:

– Да вот же он.

Человек, вошедший в подвал, прибыл не один: за ним следовала целая шеренга железок, сгибавшихся под весом ящиков с припасами для бывших жителей убежищ, ютившихся в этих развалинах. Он и в самом деле был темнокожим, и кожа его была красновато-черная. Но этот цвет она приобрела, догадался Николас, вовсе не от ожогов.

А пока Лантано пробирался по подвалу среди коек, обходил людей, их жалкие пожитки, здороваясь с одним, улыбаясь другому, Николас напряженно размышлял: "Господи, когда он только вошел, он выглядел стариком, покрытым морщинами и усохшим! А теперь, когда подошел ближе, кажется человеком среднего возраста; иллюзия преклонного возраста возникает из-за того, что он ходит на прямых ногах, не сгибая колен, словно боится упасть и разбиться, как хрупкая статуэтка".

Приблизившись к нему, Николас позвал:

– Мистер Лантано.

Человек, которого сопровождала свита железок, занявшихся теперь распаковкой свертков, чтобы распределить их содержимое, взглянул на Николаса с усталой мимолетной улыбкой, заменявшей приветствие.

Блэр потянул Николаса за рукав:

– Не занимай у него много времени, не забывай - он болен. Из-за ожогов. Он должен побыстрее возвратиться на виллу, чтобы прилечь. Темнокожему человеку Блэр сказал:

– Правда же, мистер Лантано?

Темнокожий пришелец кивнул, пристально глядя на Николаса.

– Да, мистер Блэр. Я болен. В противном случае я бы почаще приходил сюда.

Лантано отвернулся от них, чтобы удостовериться, что его железки распределяют свой груз как можно быстрее и ловчей. На Николаса он уже не смотрел.

– Он был истязуем и страдал, - сказал Николас.

Лантано снова повернулся и пристально посмотрел на него; его глаза, черные, глубоко посаженные, прожигали Николаса насквозь, словно Лантано накопил столько энергии, что она стала просто опасна и грозила испепелить его собственные органы зрения. Николас почувствовал страх.

– Так что же, мой друг… О чем вы меня просили? Вам нужна постель?

– Так точно, мистер Лантано, - нетерпеливо вмешался в разговор Блэр.

– Нам не хватает коек, мистер Лантано; нам нужен еще по крайней мере десяток, чтобы создать хотя бы маленький резерв, потому что каждый день появляется кто-нибудь, как вот, например, сегодня Ник Сент-Джеймс. С каждым днем все больше.

– Возможно, - сказал Лантано, - мираж постепенно рассеивается. То тут, то там допускаются ошибки. Слабый видеосигнал в виде помехи… Вы поэтому поднялись наверх, Ник?

– Нет, - сказал Николас, - мне нужна искусственная поджелудочная железа. У меня есть двадцать тысяч долларов.

Он протянул руку к лохмотьям, оставшимся от его куртки после встречи с железками. Но бумажник исчез. Он выпал, когда железки схватили его, или тогда, когда они тащили его, или когда он несколько часов добирался до Чейенна. Он мог потерять его когда угодно, а где именно, он и понятия не имел. Язык прилип у него к гортани, он даже не знал, что сказать и молча смотрел на Лантано.

Выдержав паузу, Лантано сказал:

– Я бы все равно не смог раздобыть ее вам.

В его тихом голосе Николас услышал сочувственные нотки. Но его глаза!

Они все еще пылали. Пламенем, которое свидетельствовало о чем-то почти сверхъестественном; казалось, оно ниспослано свыше и превосходит понимание обыкновенного человека как биологического существа. Николас даже не представлял, что могло бы являться источником этого пламени. Никогда прежде он не видел ничего подобного.

– Я же уже говорил тебе, - напомнил ему Блэр, - Броз присвоил…

Лантано вдруг сказал:

– Ваша цитата была не совсем точна. "И люди презрели и отвергли его". Вы имели в виду меня? - Он показал на свиту железок, которые уже закончили распределять припасы среди бывших подземных жителей. - У меня сорок железок, для начала совсем неплохо. Особенно если принять во внимание тот факт, что формально это всего лишь "горячая зона", а не поместье.

– Но цвет вашей кожи… - начал было Николас.

– Ради Бога! - прорычал сквозь зубы Блэр, оттаскивая Николаса подальше от Лантано. Затем тихо, но очень зло сказал Николасу на ухо:

– Ты что, хочешь обидеть его? Он и без тебя знает, что обожжен, сам подумай, он приходит к нам, и только благодаря ему мы умудряемся здесь выжить, а ты являешься сюда и…

– Вовсе не обожжен, - сказал Николас. Он индеец, сказал он про себя, чистокровный чероки, судя по форме носа. А он объясняет цвет своей кожи ожогами. Но почему? Интересно, существует ли какой-нибудь закон, который мог бы помешать ему… он не мог вспомнить юридический термин. Йенсенист.

Один из правящей касты, один из приближенных. Может быть, в эти сферы допускают только белых, как когда-то в старину, в те времена, когда существовали расовые предрассудки.

Лантано сказал:

– Мистер Сент-Джеймс, Ник, я сожалею, что у вас произошла сегодня столь неприятная встреча с моими слугами. Те двое железок были очень агрессивны.

Он говорил совершенно спокойно, слова Николаса его совершенно не смутили и не вывели из себя - он не принимал близко к сердцу цвет своей кожи, Блэр был совершенно не прав.

– Владельцы других поместий, - говорил Лантано, - граничащих с этой "горячей зоной", хотели бы присоединить ее к своим поместьям. Они посылают своих железок, чтобы те измеряли здесь уровень радиации при помощи счетчиков Гейгера. Они надеются, что радиация здесь очень высокая и прикончит меня, а участок снова станет ничейным. - Он грустно улыбнулся.

– Разве радиация здесь такая уж высокая? Что показывают их счетчики Гейгера?

– Ничего не показывают, потому что им не удается отсюда выбраться.

Мои металлические слуги уничтожают их, а какая здесь радиация - это мое дело. Но поэтому, Ник, мои железки опасны. Мне пришлось подобрать себе тех железок, которые принимали участие в войне. Мне были нужны их подготовка, знания и умение сражаться. Йенсенисты, - понимаете, о ком я говорю? высоко ценят новых, непоцарапанных, неповрежденных железок, которых штампуют внизу. Но мне приходится защищаться.

Он говорил чарующе мелодичным голосом, как бы напевая, выговаривая слова только до половины, и Николасу приходилось внимательно вслушиваться, чтобы понимать, что тот говорит. Ощущение такое, думал он, что Лантано становится все менее реальным и постепенно исчезает.

Когда он опять взглянул на своего темнокожего собеседника, то снова увидел на его лице морщины, свидетельствующие о возрасте. На этот раз Лантано показался ему старым знакомым, словно, старея, он превращался в кого-то другого.

– Ник, - тихо спросил Лантано, - так что вы сказали о моей коже?

Николас хранил молчание.

– Ну говорите же, - сказал Лантано.

– Вы… - Он пристально посмотрел на Лантано и снова увидел перед собой юношу, молодого подвижного человека, намного моложе его, Николаса.

Может быть, все дело в радиации, подумал Николас, она съедает его до мозга костей, она разрушает стенки клеток, он действительно болен - Блэр был прав.

И все же этому человеку удалось вылечиться. По крайней мере, на первый взгляд. Как будто он все время меняется - сначала уступает радиации, в которой проводит двенадцать часов в сутки, а затем, когда она съедает его, он снова заряжается энергией - и все начинается сначала.

Время кружило над ним, методично совершая вылазки, чтобы нарушить обмен веществ в его теле. Но ему не удалось победить его. Нанести ему полное поражение.

– "Блаженны миротворцы", - сказал Николас и снова замолчал. Больше он ничего сказать не мог. Не мог же он рассказать о том, что долгие годы его хобби было изучение культуры и религии североамериканских индейцев! И поэтому он увидел то, что не смогли заметить все эти бывшие обитатели убежищ, им помешала радиофобия, которой они заболели еще в убежищах; теперь их страх перед радиацией стал еще сильнее и скрыл от их глаз то, что лежало прямо перед ними.

И все же его удивляло, что Лантано явно не пытался раскрыть им глаза и не возражал против того, что они считают его калекой, страдающим от радиационных ожогов. Он и в самом деле казался обожженным, только обожжена была не кожа его, а душа. И поэтому, в широком смысле слова, бывшие обитатели убежищ были правы.

– Почему, - спросил Лантано, - блаженны миротворцы?

Вопрос застал Николаса врасплох. А ведь он сам произнес эти слова.

Но он сам не знал, что, собственно, хотел сказать. Мысль эта пришла ему в голову, когда он рассматривал Лантано, добавить ему было нечего. А минуту назад в голове у него мелькнула еще одна мысль о человеке, который был истязуем и страдал. А человек этот был. Ну да ладно, он-то знал, кем был этот человек, хотя большинство жителей "Том Микс" посещали воскресные богослужения только для проформы. Он, однако, воспринимал все всерьез, он и в самом деле верил. Так же как верил и в то, а точнее, не верил, а боялся, что когда-нибудь им придется на своем собственном опыте узнать жизнь американских индейцев. Придется овладеть навыками дубления звериных шкур, и искусству обработки кремня, чтобы делать из него наконечники для стрел, и…

– Приходите ко мне в гости, - сказал Лантано, - на виллу. Несколько комнат уже готово, и я могу жить в комфорте, пока мои металлические слуги забивают бетонные сваи, строят подсобные помещения, подводят к вилле дорогу, сооружают пандусы…

Николас прервал его:

– И я могу жить там, а не здесь?

Помолчав, Лантано сказал:

– Разумеется. Ты сможешь проследить за тем, чтобы моя жена и дети чувствовали себя в безопасности от посягательств железок из четырех соседних поместий, пока я нахожусь в Агентстве в Нью-Йорке. Ты возглавишь моих малочисленных полицейских.

Он отвернулся от Николаса и подал знак своей свите - железки стали покидать подвал.

– Ого, - завистливо сказал Блэр, - ты пошел в гору.

Николас сказал:

– Извини.

Он не понимал, почему Лантано вызывал у него благоговейный страх и почему ему захотелось уйти вместе с ним. Человек этот, подумал он, окутан какой-то тайной, поскольку на первый взгляд кажется стариком, затем человеком среднего возраста, а когда подойдешь к нему совсем близко, то видишь перед собою юношу. Жена и ребенок? Значит, он не такой молодой, каким кажется. Потому что Лантано, шагавший перед ним к выходу из убежища, двигался как молодой человек, которому едва перевалило за двадцать и который еще не изведал бремени обязанностей отца и мужа, одним словом, семейной жизни.

Время, подумал Николас. Это сила, перед которой мы совершенно беспомощны. Оно нас побеждает полностью. Но на него эта сила не действует.

Он существует вне времени; более того, он может использовать его в своих целях.

Вслед за Лантано и его железками он вышел из подвала и оказался в сумеречном свете уходящего дня.

– Закаты здесь красочны, - сказал Лантано, повернувшись к нему. - Это хоть как-то компенсирует тусклое дневное небо. Вы бывали в Лос-Анджелесе, когда над ним еще висел смог?

– Я никогда не жил на Западном побережье, - отозвался Николас. И подумал: с 1980 года смога над Лос-Анджелесом уже не было. Я тогда еще даже не родился.

– Лантано, - спросил он, - сколько вам лет?

Человек, шагавший впереди него, ничего не ответил.

В небе, очень высоко, что-то медленно двигалось. С востока на запад.

– Спутник! - восторженно воскликнул Николас. - О Боже, за все эти годы я ни разу не видел спутника!

– Это спутник-шпион, - сказал Лантано, - он ведет съемку, он вошел в атмосферу, чтобы сделать более отчетливые фотографии. Интересно, для чего?

Что и кому здесь нужно? Может быть, это дело рук владельцев соседних поместий? Они хотели бы увидеть мой труп. Но разве я похож на труп, Николас? - Он помолчал. - Ответь мне, Ник, здесь я или перед тобою труп мой? Что ты скажешь? Разве плоть, что покрывает… - Он отвернулся, замолчал и зашагал еще быстрее.

Николас, несмотря на усталость после четырехчасового пути в Чейенн, умудрился не отставать, он надеялся, что им не придется идти очень далеко.

– Ты ведь раньше не бывал в поместьях? - спросил Лантано.

– В глаза их никогда не видел, - ответил Николас.

– Я покажу тебе несколько поместий, - сказал Лантано, - мы полетим на аэромобиле. Тебе понравится вид сверху, тебе покажется, что ты летишь над парком - ни дорог, ни городов. Очень красиво, только совсем нет животных.

И не будет. Никогда.

Они шли все дальше. Спутник почти исчез за горизонтом в сером, напоминающем смог тумане, который будет висеть, подумал Николас, еще долгие-долгие годы.

Глава 23

Зажав правым глазом монокль, Ценцио рассматривал пленку.

– Два человека, - сказал он, - десять железок. Идут через развалины Чейенна в направлении недостроенной виллы Лантано. Хотите увидеть это шествие крупным планом?

– Да, - сразу же согласился Уэбстер Фут. И в самом деле стоило дать распоряжение спутнику войти в атмосферу, теперь у них фильм отменного качества.

Комната погрузилась в темноту, и на стене появился белый четырехугольник. Затем он преобразился, потому что в проектор, дающий 1200-кратное увеличение, была вставлена пленка. Проектор, который Ненцио просто обожал и расхваливал до небес, заработал. Двенадцать фигур тронулись в путь.

– Это же тот человек, - сказал Ценцио, - который был с двумя уничтоженными железками! Но с ним не Лантано. Лантано совсем молодой парень, ему едва исполнилось двадцать чет. Этот же среднего возраста. Я пойду возьму досье на Лантано и покажу вам.

Он вышел. Уэбстер Фут продолжал смотреть фильм в одиночестве.

Двенадцать фигур шагают, пробираясь сквозь развалины. Бывший подземный житель явно выбился из сил, а второй человек - несомненно Дэвид Лантано. И все же, как сказал Ценцио, человек этот явно среднего возраста. Странно, сказал себе Уэбстер Фут. Вероятно, в этом виновата радиация. Она убивает его, и смерть избрала себе такую личину: преждевременную старость. Лучше бы Лантано убраться оттуда, пока не поздно, пока еще можно что-то сделать.

– Вот видите, - Ценцио принес досье на Лантано, включил верхний свет, остановил проектор. - Он родился в 2002 году. Значит, ему двадцать три года. Так что этот человек, - он снова выключил свет, - не Дэвид Лантано.

– Его отец?

– Согласно досье, его отец умер еще до войны.

Ценцио под небольшой настольной лампой продолжал читать сведения, собранные их корпорацией на йенсениста Дэвида Лантано. Интересно, что Лантано бывший житель убежища. Как-то в один прекрасный день он вышел из развалин Сан-Франциско и попросил убежища в одном из жилых комплексов Рансибла. Его отправили, как это принято в таких случаях, в Берлинский психиатрический институт миссис Морген. Она обнаружила, что он необыкновенно талантлив, и посоветовала Агентству принять его на работу, дав испытательный срок. Он начал писать речи и занимается этим до сих пор.

Очень талантливые речи, сказано здесь.

– Это он на экране, - сказал Уэбстер Фут, - радиация убивает его. И жадность. Он стремится стать владельцем поместья, и Агентство лишится талантливого составителя речей, а он - своей жизни.

– У него жена и дети, так что он не бесплоден. Они вместе, всей семьей, вышли из развалин Сан-Франциско. Это трогательно.

– Вероятно, они тоже умрут. Еще до конца этого года. Включи снова проектор, мой мальчик.

Послушный Ценцио снова включил проектор. Бывший подземный житель плелся позади всех. На какое-то время оба человека скрылись за большим полуразрушенным зданием, потом снова вышли из-за него на свет Божий; железки по-прежнему следовали за ними гуськом.

Неожиданно Уэбстер Фут воскликнул:

– Господи, да что же это такое? Останови проектор!

Ценцио выполнил его приказ, фигуры людей и железок замерли на экране.

– Можешь увеличить изображение одного только Лантано? - спросил Фут.

Ценцио умело настроил систему увеличительных линз, манипулируя точной и приблизительной наводкой; человек, первый из двух, более смуглый, заполнил собой весь экран. Несомненно, он был молод и обладал недюжинной силой.

Ценцио и Уэбстер Фут встревоженно переглянулись.

– Так-то, мой мальчик, - наконец выдавил из себя Фут. - Этот кадр полностью отвергает россказни о радиации.

– Он так и должен выглядеть. Как сейчас. Это согласуется с возрастом, указанным в досье.

Фут сказал:

– В хранилище передовых видов оружия в Агентстве, в Нью-Йорке, хранится некое оружие, работающее по тому же принципу, что и машина времени. Оружие это они используют как своего рода зонд для забрасывания в прошлое различных предметов. Доступ к нему имеет только Броз. Однако то, что мы видим, свидетельствует, что Лантано завладел этим оружием или его модификацией, изготовленной в Агентстве. Я полагаю, что стоило бы вести за Лантано непрерывное наблюдение при помощи видеокамеры, если только это технически возможно. Сможем встроить видеокамеру в железку из его ближайшего окружения? Я понимаю, это рискованно. Но если он ее и обнаружит, то все, что он сможет предпринять - это разбить ее вдребезги. А узнать, кто ее установил, ему не удастся. А нам нужно сделать всего лишь несколько снимков, буквально несколько!…

Тем временем фильм закончился, проектор издал звонок, фигуры остановились. Ценцио включил свет, оба встали, потягиваясь и разминаясь.

– Какие несколько снимков? - поинтересовался Ценцио.

– Фотографий Лантано, чтобы увидеть, насколько старым он становится тогда, когда из юноши вдруг становится стариком.

– Может, мы уже это видели?

– А может быть, и нет. Знаешь, - вдруг сказал Фут, неожиданно оказавшийся во власти своих экстрасенсорно-интуитивных прозрений, - этот парень не белый, он негр или индеец, или кто-нибудь там еще.

– Но ведь индейцев больше нет, - сказал Ценцио. - Вспомните статью накануне войны: программа переселения народов привела к тому, что все индейцы попали на Марс; все они погибли в первый же год войны, которую сначала вели только на Марсе, а те из них, кто остался на Земле…

– Однако вот один из них, - оборвал его Фут, - и в этом нет никаких сомнений. Совсем необязательно сохраниться нескольким десяткам, чтобы утверждать, что перед нами один из них, на которого прежде не обратили внимания.

В комнату вошел один из лаборантов:

– Мистер Фут, позвольте вам доложить о портативном телевизоре. Том самом, который вы приказали вскрыть.

Фут сказал:

– Вы открыли его, и он оказался обычным довоенным цветным объемным телевизором марки "Филко 3-Д".

– Мы не смогли его открыть.

– Использовали резцы из рексероида?

Резцами из рексероида, который привозили с Юпитера, обычно удавалось разрезать все что угодно. Эти резцы хранились в лондонской лаборатории как раз для таких случаев.

– Корпус этого телевизора не иначе как рексероидный, резцы углубляются в него на сантиметр, потом это вещество сжирает кромку резца, и тот выходит из строя. Мы заказали еще несколько таких резцов, но их придется доставить с Луны, на более близких складах их не оказалось. Ни у кого из йенсенистов их нет, даже у Айзенблада в Москве. А если бы они у них и были, они все равно не расстались бы с ними. Вы же знаете, как йенсенисты соперничают между собой. Они побоятся, что если одолжат вам…

– Не нужно читать мне проповедь, - попросил Фут, - постарайтесь еще.

Корпус этой машины я рассматривал лично: это не сплав, а пластмасса.

– Тогда это такая пластмасса, с которой мы никогда раньше не сталкивались.

Уэбстер сказал:

– Несомненно, это передовое оружие из секретных хранилищ Агентства, до которых, однако, кто-то все-таки добрался. Оно было разработано в самом конце войны, и им так и не воспользовались. Разве вы не узнаете почерк немцев? Да это же "Гештальт-махер". Я с таким уже имел дело. - Он потрогал лоб. - Мне подсказывает эго нарост на моей лобной кости. Я просто убежден в этом. Когда вы вскроете ее, вы увидите устройства, которые оставляют следы крови и другие улики: волосы, обрывки тканей, отпечатки пальцев, имитацию человеческого голоса и волну головного мозга. - И, подумал он, вы увидите гомеостатическое острие, пропитанное цианистым калием. А это самое главное. - Вы пытались ее нагреть?

– Только до 115 градусов - мы боялись, что если повысим температуру до…

– Доведите температуру до 175 градусов. Сообщите мне, если появятся признаки, что пластмасса плавится.

– Слушаюсь, сэр.

Лаборант ушел.

Фут повернулся к Ценцио:

– Им не удастся ее вскрыть. Она сделана не из рексероида, а из термопластика. Из того хитрого немецкого термопластика, что размягчается только при одной какой-то температуре, которую нужно знать с точностью до сотой доли градуса. При любой другой он прочнее, чем рексероид. Внутри находится тепловая спираль, которая нагревает ее, когда требуется изменить форму. Если они будут работать над ней достаточно долго…

– Или, - сказал Ценцио, - если они перегреют ее, внутри не останется ничего, кроме золы.

Это была чистая правда. Немцы предусмотрели даже это, механизм был устроен таким образом, что любое необычное воздействие - тепло, сверление, попытки взять образцы - приводило в действие саморазрушающее устройство.

Эта штуковина не разлетится на куски у всех на виду, ее механизм просто рассыпается в прах… Так что это будет попытка добраться до механизма, который давно уже расплавился и застыл как бесформенное желе.

Это машина, сделанная в конце войны, подумал он, слишком умна.

Слишком умна для нас, обыкновенных смертных.

Защелкало переговорное устройство, и раздался голос мисс Грэй:

– Сэр, вас вызывает по видеофону йенсенист Дэвид Лантано. Соединить вас?

Фут посмотрел на Ценцио:

– Он увидел, как спутник еще раз вошел в атмосферу, и понял, что мы фотографируем его особенно тщательно. Он собирается спросить нас, почему.

– Он попытался быстро придумать отговорку. - Из-за бывшего подземного жителя. Это будет удар не в бровь, а в глаз, потому что по закону Лантано обязан выдавать берлинским психиатрам каждого жителя убежища, который выбрался на поверхность на территории его поместья.

По переговорному устройству он сказал:

– Соедините меня с Лантано, мисс Грей.

На большом экране появилось лицо Дэвида Лантано, и пораженный Фут увидел, что тот находится сейчас на той фазе своего непрерывного цикла возрастных изменений, когда превращается в юношу, во всяком случае, на Фута смотрел двадцатитрехлетний человек.

– Я еще не имел удовольствия познакомиться с вами лично, - вежливо начал Фут (йенсенисты, как правило, расшаркиваются друг перед другом), но я читал ваши "печатные материалы". Гениально!…

Лантано сказал:

– Мне нужен искусственный внутренний орган. Поджелудочная железа.

– О Господи!

– Вы ведь можете найти ее. Откопать из-под земли. Мы хорошо заплатим.

– Да их же не осталось!

Фут подумал: "Для чего она ему? Кому она потребовалась? Может, бывший подземный житель вышел на поверхность, чтобы ее раздобыть? Последнее вероятнее всего. А ты занимаешься благотворительностью или хочешь сделать жест доброй воли".

– Безнадежное это дело, мистер Лантано.

И тут его осенила идея.

– Позвольте мне, - сказал он, - нанести вам визит. Непродолжительный.

У меня есть несколько карт, военных карт времен войны, на которых обозначены участки, где еще никто не копал. Там могут находиться склады с искусственными внутренними органами; в далеком прошлом именно там были военные госпитали ВВС США. В отдаленных районах - на Аляске, в Северной Канаде. Может, мы бы смогли вдвоем…

– Ладно, - согласился Лантано. - Вас устроит в девять вечера у меня на вилле? В девять по местному времени, у вас будет…

– Я умею высчитывать время, сэр, - сказал Фут, - я буду у вас. И убежден, что вы, как человек необыкновенно талантливый, сможете с успехом воспользоваться этими картами. Вы сможете отправить туда своих собственных железок, или моя корпорация…

– Итак, сегодня в девять вечера, - сказал Лантано и отключился.

– Зачем вам это? - спросил Ценцио Фута после долгой паузы.

Фут ответил:

– Чтобы установить камеру непрерывного наблюдения.

– Ах да! - Ценцио покраснел.

– Посмотрим этот отрывок еще раз, - задумчиво сказал Фут. - Я хочу увидеть Лантано пожилым. Останови в том месте, где он кажется наиболее старым. Я только что кое-что заметил на видеоэкране…

Включив проектор и настроив увеличивающие линзы, Ценцио спросил:

– Что же вы заметили?

– Мне кажется, - сказал Фут, - что когда Лантано выглядит стариком, он кого-то напоминает. Не могу сообразить, кот именно, но того, кого я отлично знаю…

Даже когда он видел молодого Лантано на видеоэкране, он ощущал, что уже где-то видел это лицо.

А через мгновение, в темной комнате, он рассматривал пожилого Лантано, правда, сверху; съемки производились в неудачном ракурсе, хотя при фотографировании со спутника иначе быть и не могло. Кадр, однако, был не так уж плох, потому что когда спутник пролетал над Чейенном, они оба, Лантано и бывший житель убежища, остановились и взглянули на небо.

– Теперь я понял, - неожиданно сказал Ценцио, - он похож на Талбота Йенси.

– За исключением разве что того, что человек на снимке чернокожий, ответил ему Фут.

– Но если применить отбеливатель для кожи, присыпку, изобретенную во время войны…

– Нет, Йенси значительно старше. Когда мы раздобудем снимок шестидесятипятилетнего, а не пятидесятилетнего Лантано, тогда, может быть, что-нибудь прояснится.

Когда я проберусь на его виллу, подумал Фут, мы установим оборудование, чтобы сделать этот снимок. И это произойдет сегодня вечером, всего через несколько часов.

"Кто же такой Лантано?" - спросил он сам себя.

Но ответа не получил.

По крайней мере пока.

Он давно уже отучился спешить с выводами. Он был настоящим профессионалом; он попадает на недостроенную виллу Лантано, и благодаря этому рано или поздно получит дополнительную информацию. А в один прекрасный день (как он надеется, не слишком отдаленный) ему станет известно, что, собственно, все это значит. И тогда будет найдено объяснение смерти Дэвидсон, Хига и Линдблома, уничтожения двух железок и того, что Лантано старится совершенно необычным образом, становясь все более и более похожим на чучело из металла и пластмассы, привинченное к столу в Нью-Йорке… Кстати, думал Фут, тогда мы поймем, что происходит во время того странного эпизода, когда были уничтожены двое железок. А ведь это дело рук того, кто похож на Талбота Йенси.

Дело рук непрерывно меняющего свой облик Дэвида Лантано, достигшего во время одного из своих "преображений" весьма преклонного возраста. Мы это уже видели. Значит, нам стал известен факт, имеющий ключевое значение.

Броз, подумал он, ты допустил крупную оплошность, утратив монополию на содержимое хранилища передового орудия. Кто-то сумел завладеть оборудованием для путешествия во времени и использует его, чтобы тебя уничтожить. Как он только до него добрался? Впрочем, это не имеет значения. Главное, что оно находится у него в руках. Суть дела именно в этом.

– Готтлиб Фишер, - сказал он вслух. - Идея Йенси принадлежит ему, так что история эта корнями уходит в прошлое.

И тот, кто умеет путешествовать во времени, имеет допуск к этому прошлому, понял он. Существует некая связь между Лантано, кем бы он ни был, и Готтлибом Фишером, возникшая в 1982 или 1984 году или незадолго до смерти Фишера, но не после нее. И, вероятно, незадолго до того, как Фишер приступил к съемкам "Принципа Йенси", являвшегося версией его же "Принципа Фюрера". В этом фильме он предлагал решение дилеммы "Кто должен повелевать людьми, если они слишком слепы и не могут сами направлять свои поступки?".

Как известно каждому немцу, а ведь Фишер был немцем, он дал такой ответ: фюрер. Эту идею Броз позаимствовал у Фишера и воплотил ее в жизнь: два чучела, привинченные к столам, одно в Москве, другое в Нью-Йорке, управляются компьютером, который, в свою очередь, программируют хорошо обученные представители элиты. И все это на вполне законных основаниях можно поставить в заслугу Брозу. Но мы не догадались о том, что Готтлиб Фишер украл свое изобретение, первоначальный замысел у кого-то еще.

Приблизительно в 1982 году немецкий кинорежиссер увидел Талбота Йенси. И создал своего фюрера. Не при помощи своего таланта, своего артистического дарования, а при помощи обыкновенного копирования реальности. А с кем встречался Готтлиб Фишер в 1982 году? С актерами, сотнями актеров. Выбранных для участия в съемках его двух гигантских документальных фальшивок, причем тех актеров, которые умели изображать высокопоставленных политических деятелей. Другими словами, таких актеров, которые обладали особой притягательной, мистической силой.

Покусывая нижнюю губу, он медленно и задумчиво сказал Ценцио:

– Я думаю, если внимательно просмотрю версии "А" и "Б" фильма Фишера, то рано или поздно в одной из сфабрикованных сцен я найду Талбота Йенси. В гриме, разумеется, играющего одного из действующих лиц.

Он играет Сталина, решил он. Или Рузвельта. Одного из них или их обоих. Архивные материалы о съемках этих фильмов не сохранились; неизвестно, кто играл того или иного политического деятеля. Нам нужен список, который никогда не существовал - его преднамеренно не составляли.

Ценцио сказал:

– Как вы помните, у нас есть копии обоих фильмов.

– Ладно. Просмотри оба фильма и выдели в них сфабрикованные сцены.

Отдели их от подлинных документальных съемок…

Ценцио саркастически рассмеялся:

– Господи, да что это вы? - Он закрыл глаза и стал раскачиваться вперед и назад. - Никто не знает и никогда не узнает, какие эпизоды были сфабрикованы, а какие нет.

Верно, это правильное замечание.

– Ладно, - сказал Фут, - тогда просто просматривай их, пока не почувствуешь, что заметил Заступника. Он снимается в роли одного из самых знаменитых политических деятелей, одного из Большой Четверки. Вероятно, это не Муссолини и не Чемберлен, так что можешь не обращать на них внимания.

О Боже, подумал он, а что, если он снимается в роли Гитлера, который прилетел на турбовинтовом "Боинге-707" в Вашингтон, округ Колумбия, для секретной встречи с Франклином Делано Рузвельтом? Неужели это его образу подчиняются сегодня миллионы жителей подземных убежищ, образу актера, который показался Готтлибу Фишеру подходящей кандидатурой на роль Адольфа Гитлера?…

Хотя это может оказаться и актер, игравший эпизодическую роль.

Например, роль одного из генералов. Или одного из рядовых, сражавшихся в окопах солдат.

– Мне потребуется на это несколько недель, - заметил Ценцио, догадавшийся о том же, что и Фут. - А разве в нашем распоряжении недели?

Если гибнут люди…

– Джозеф Адамс взят под охрану, - сказал Уэбстер, - а если они прикончат Броза, то его тайный враг приобретет колоссальную власть.

– Несомненно, его тайный враг - Давид Лантано. Но это возвращает нас к тому, с чего мы начали: кто или что этот Давид Лантано?

Но похоже, ответ, хоть и отчасти, бью уже известен. Правда, его еще следует проверить. Дэвид Лантано, находившийся на той фазе своих возрастных "преображений", когда казался человеком весьма преклонного возраста, был нанят Готтлибом Фишером для исполнения роли в одной из версий фильма 1982 года. Или, по крайней мере, проходил на нее пробу.

Такова гипотеза Фута. И ее предстоит теперь проверить.

А последующие шаги обещают быть весьма трудными - предстоит точно установить личность этого человека, то есть Дэвида Лантано, снимавшегося в одном из фильмов 1982 года.

А затем (и это было по плечу своеобразному дарованию Уэбстера Фута, главы лондонской корпорации "Уэбстер Фут Лимитед") необходимо будет пробраться, не поднимая шума, в недостроенную виллу Дэвида Лантано, воспользовавшись специально сконструированным для выполнения подобных задач оборудованием, пока хозяин будет в Нью-Йорке. И хотя бы на мгновение завладеть машиной времени, которой пользовался Лантано.

Фут знал, что это будет нелегко. Но у нас есть приборы, которые помогут эту машину обнаружить, в этой области мы как-никак работаем с 2014 года. И к тому же на этот раз мы работаем не на клиента, а сами на себя.

Потому что он понимал: их собственная жизнь, независимо от ничьей воли, поставлена сейчас на карту. И это тот последний кон, перед которым все игроки блефуют, лгут, обманывают и набивают цену.

– Юридическая контора "Блеф, Ложь, Обман и компания", громко сказал он. - Они могли бы представлять нас в Совете Реконструкции, когда мы будем судиться с Брозом.

– По поводу чего?

– По поводу того, - тихо сказы Фут, - что законно избранный правитель мира - Заступник Талбот Йенси, как известно каждому жителю убежища, как на протяжении последних пятнадцати лет утверждало правительство Ист-Парка. И этот человек в действительности существует. И, следовательно, Броз узурпатор. Поскольку законная власть целиком и полностью принадлежит Йенси, что и требовалось доказать. И что, впрочем, неоднократно подчеркивали как Зап-Дем, так и Нар-Пак.

И, как я понимаю, Йенси начал бороться за свои законные права.

Глава 24

Темнокожий мальчуган застенчиво сказал:

– Меня зовут Тимми.

Стоявшая рядом с ним младшая сестренка, улыбаясь, чуть слышно прошептала:

– А я - Дора.

Николас повторил:

– Тимми и Дора. - Потом сказал, обращаясь к миссис Лантано:

– У вас очаровательные дети.

Глядя на жену Лантано, он подумал про свою собственную, Риту, все еще находящуюся в подземелье, обреченную на прозябание в убежище. Вероятно, пожизненно. Потому что даже самые приличные люди из тех, кто выжил на поверхности, такие как Дэвид Лантано и, если он правильно понял, богатый строитель жилых комплексов, Луис Рансибл, ничего не могли предложить жителям подземных убежищ: ни планов на будущее, ни надежд. Ничего. За исключением, как в случае Рансибла, гигиеничных, миленьких тюрем, находящихся на поверхности, вместо более темных и унылых подземных казематов-убежищ. А Лантано…

Его железки прикончили бы меня, подумал Николас, если бы не появился Талбот Йенси со своим спасительным оружием.

Он спросил Лантано:

– Почему все говорят, что Йенси - это выдумка? Блэр утверждает это, все в один голос говорят об этом. И вы - это же самое…

Лантано загадочно ответил:

– Каждый политический деятель, который когда-либо находился у власти…

– Я не о том, - перебил Николас. - И я думаю, вы понимаете это. Я говорю не о различии между личностью человека и тем, как его воспринимает публика. Я говорю о ситуации, которая, насколько мне известно, вообще не возникала на протяжении истории. О вероятности того, что этот человек вообще не существует. И все же я его видел. Он спас мне жизнь.

Я оказался здесь, понял он, чтобы осознать; во-первых, что Талбота Йенси не существует, во что мы все верили, и во-вторых, что он существует на самом деле, что достаточно реален для того, чтобы прикончить двух злобных железок-ветеранов, которые в отсутствие обуздывавшего их хозяина готовы без долгах размышлений отправить человека к праотцам. Убивать людей - занятие для них привычное, входящее в их обязанности, это часть их работы, причем, вероятно, главная часть.

– При создании своего, рассчитанного на публику, образа, - сказал Лантано, - каждый государственный деятель в той или иной степени использовал вымысел. Особенно это касается прошлого столетия. И, разумеется, эпохи римлян. Каким, например, на самом деле был Нерон? Нам это неизвестно. Да и сами римляне об этом не знали. То же самое относится и к Клавдию. Был Клавдий идиотом или великим святым, подвижником? А пророки, религиозные…

– Вы мне так и не ответили, - снова перебил его Николас. И нежелание Лантано отвечать на заданный вопрос было слишком явным.

Сидевшая на длинной черной скамье из сварного железа с резинопластовым сиденьем вместе со своими двумя детьми, Изабелла Лантано сказала:

– Вы правы, мистер Сент-Джеймс, он не ответил. Но ответ ему известен.

Ее большие глаза, казалось, излучали волю, она посмотрела на мужа, и они обменялись многозначительными взглядами, ничего не говоря при этом вслух. Николас, не принимавший участия в этом безмолвном разговоре, поднялся и стал бесцельно расхаживать по гостиной, чувствуя, что совсем запутался.

– Выпейте мексиканской водки, - предложил Лантано. - Мы привезли из Мехико-Амекамеки самые лучшие сорта. - Потом добавил:

– Тогда я выступал в Совете Реконструкции и, к своему глубокому удовлетворению, обнаружил, что его членам все совершенно безразлично.

– А что это за Совет? - спросил Николас.

– Верховный Суд этого, единственного известного нам мира.

– И что же вы хотели? - поинтересовался Николас. - Какого решения вы от них хотели добиться?

Помолчав, Лантано лаконично ответил:

– Решения по вопросу, представляющему чисто академический интерес.

Точного определения законных прав Заступника. При судебном разбирательстве с Агентством. Генералом Холтом и маршалом Харенжаным. Со… - Он замолчал, потому что один из его домашних железок вошел в гостиную и с самым почтительным видом стал приближаться к Лантано. - Со Стэнтоном Брозом, закончил он свою мысль. - В чем дело? - спросил он железку.

– Господин, на самом краю охраняемой нами территории появился йенсенист, - вежливо ответил железка. - Его сопровождает свита из тридцати железок, он очень взволнован и настаивает, чтобы вы позволили ему нанести вам визит. Кроме того, его сопровождает группа людей, о которых он говорит, что это люди, охраняющие его от вымышленной или от действительно существующей опасности согласно приказу, полученному, как он утверждает, из Женевы. Он выглядит очень напуганным и попросил вам передать, что его лучший друг мертв и что "пришел его черед". Я точно процитировал его слова, мистер Лантано. Он сказал, "если только Лантано" - от волнения он забыл добавить "мистер", как того требует вежливость. Он сказал: "Если только Лантано мне не поможет, то следующей жертвой стану я". Вы его примете?

Лантано сказы Николасу:

– Вероятно, это йенсенист из Северной Калифорнии, Джозеф Адамс. Он восторженно отзывается обо мне. Поклонник моего скромного таланта.

Подумав немного, он сказал железке:

– Пусть приходит и располагается здесь. Однако в девять у меня запланирована встреча. - Он посмотрел на свои часы. - Уже почти девять.

Дай ему понять, что надолго он не может здесь остаться.

Когда железка ушел, Лантано вновь обратился к Николасу:

– У этого йенсениста еще сохранились остатки совести. Вам будет интересно с ним познакомиться. Он, по крайней мере, испытывает раскаяние.

Но, - Лантано энергично махнул рукой, словно решив что-то для себя раз и навсегда, - он плывет по течению. Невзирая на муки совести. И послушно исполняет все, что ему поручают.

Лантано говорил совсем тихо - и неожиданно превратился в древнего, мудрого старца - именно таким впервые увидел его Николас, когда тот появился в подвале в Чейенне, только теперь он видел его вблизи. Но внешность Лантано снова изменилась, и облик старца исчез, как будто это был отблеск света, а не "преображения" одного и того же человека. И все же Николас уже понял, что изменения эти происходят как бы внутри этого человека. Он посмотрел на его жену и детей и почувствовал, что эти "преображения" захватили и их. Только у детей это больше походило на возмужание, словно они на долю секунды стали взрослее и крепче. Хотя и только на долю секунды.

Но он успел заметить это. Он увидел маленьких детей, вдруг ставших подростками. Заметил он и поседевшую и клюющую носом миссис Лантано, в спячке-забытьи, позволяющей ей сохранить прежнюю силу.

– А вот и они, - сказала Изабелла.

С громким лязгом отряд железок вошел в комнату и остановился. Из-за железок выскользнули четверо мужчин - они быстро осмотрели все вокруг, как и положено настоящим профессионалам. И только затем появился испуганный одинокий человек, Джозеф Адамс, сообразил Николас; тот буквально дрожал от благодарности, словно все полости его тела уже заполнила некая подвижная, вездесущая смертоносная сила.

– Спасибо, - глухим голосом сказал Адамс Лантано. - Я не задержусь здесь надолго. Я был близким другом Верна Линдблома, мы вместе работали.

Его смерть - я ведь не столько волнуюсь о себе… - Он посмотрел на своих железок и на коммандос - его двойной щит. - Я имею в виду - его смерть потрясла меня. И теперь даже в лучшем случае меня ожидает очень одинокая жизнь.

Все еще подрагивая, он уселся у камина неподалеку от Лантано, поглядывая на Изабеллу и двоих детей, как человек, совершенно сбитый с толку.

– Я отправился в его поместье, в Пенсильванию; его железки узнали меня, потому что по вечерам мы играли с ним в шахматы. И поэтому они меня впустили.

– И что же вы обнаружили? - непривычно резким голосом спросил Лантано. Николаса поразила враждебность, прозвучавшая в его словах.

Адамс ответил:

– Железка VI типа, который там главный, позволил мне ознакомиться с показаниями датчика, записывающего сигналы головного мозга. Я записал альфа-волну убийцы. Пропустил ее через Мегалингв 6-У и сопоставил с досье всех йенсенистов.

Адамс то и дело запинался. Руки его дрожали.

– Ну и чье досье выдал вам Мегалингв? - спросил Лантано.

Немного помешкав, Адамс выдавил из себя:

– Стэнтона Броза. И теперь я знаю, что моего лучшего друга убил именно Стэнтон Броз.

– Что ж, - сказал Лантано, - теперь у вас не только нет лучшего друга, но, к тому же, взамен друга вы приобрели врага.

– Да. Следующим Броз убьет меня. Подобно тому, как он уже расправился с Арлин Дэвидсон, Хигом, а затем с Верном. Если бы не агент Фута, - он указал на четырех боевиков, - я бы уже был мертв.

Лантано задумчиво кивнул:

– Вполне вероятно.

Он сказал это так, словно был в этом уверен.

– Я пришел сюда, - сказал Адамс, - попросить вас о помощи. Насколько мне известно, вы самый одаренный среди йенсенистов. Вы нужны Брозу, без таких, как вы, людей, без молодых талантливых йенсенистов, поступающих на работу в Агентство, мы в конце концов допустим ошибку. А сам Броз дряхлеет все больше, стареет его мозг, и рано или поздно он одобрит фильм, в котором будет явная ошибка. Вроде тех ляпсусов, которые допустил Фишер в своих документальных фильмах, показав "Боинг-707" и Иосифа Сталина, разговаривающего по-английски. Вам, это, впрочем, известно.

– Да, - ответил Лантано, - мне известны и другие его промахи. Обычно они остаются незамеченными. Обе версии фильма испорчены такими неточностями. Так вы считаете, что я необходим Брозу, и что же?… - Он взглянул на Адамса, ожидая услышать отказ.

– Скажите ему, - сказал Адамс хриплым прерывистым голосом, словно задыхаясь, - что если меня убьют, Агентству не удастся воспользоваться вашим талантом - вы выйдете из игры.

– И почему же я должен это сделать?

– Потому что, - сказал Адамс, - когда-нибудь придет и ваш черед, если Брозу это сейчас сойдет с рук.

– Почему, вы думаете, Броз убил вашего приятеля, Верна?

– Должно быть, он решил, что специальный проект… - Адамс замолчал, не решаясь продолжить свою мысль.

– Все вы выполнили свои задания, - сказал Лантано, - и как только каждый из вас заканчивал работу - его убивали. Арлин Дэвидсон, как только ее эскизы, точнее, не эскизы, а превосходно выполненные рисунки, безукоризненные с любой точки зрения, били готовы. Хига, как только он обнаружил "памятники материальной культуры" при земляных работах в Южной Юте. Линдблома, как только он изготовил эти "памятники материальной культуры" и они были отправлены в прошлое. Вас, как только вы написали три статьи для "Мира природы". Ведь статьи уже написаны? - Он внимательно посмотрел на Адамса.

– Да, - сказал Адамс. - Сегодня я отдам их в Агентство для обработки.

Они будут опубликованы задним числом в сфабрикованных номерах этого журнала. По-видимому, вам это и так известно. Но, - он в свою очередь внимательно посмотрел на Лантано, - Хиг умер преждевременно. Он не успел обратить внимание Рансибла на найденные им предметы, хотя успел включить видеокамеру и магнитофон. В организации Рансибла есть и другие наши агенты, и они сообщают - и видеокамера это подтверждает, - что Рансибл не был поставлен в известность. Он, несомненно, до сих пор не знает, что в земле находятся эти вещички. Так что, - Адамс понизил голос и растерянно пробормотал, - наши планы были нарушены.

– Да, - согласился с ним Лантано, - в самый решающий момент планы были нарушены. Вы правы - Хига убили преждевременно, следовало дать ему пожить еще какое-то мгновение. Я скажу вам даже больше; ваш приятель Линдблом был убит немецкой машиной, изобретенной во время войны, она называется "Гештальт-махер". Она может выполнить одновременно два совершенно различных задания. Во-первых, она мгновенно убивает жертву, так что та практически ничего не ощущает. Что, по логике немцев, делает смерть приемлемой с этической точки зрения. А затем она оставляет ложные…

– Улики, - прервал его Адамс. - Мне это известно. Мы слышали о ней.

Мы знаем, что такая машина есть в хранилище передового оружия, к которому имеет доступ только Броз. Кроме того, запись альфа-волны, сделанная непрерывно работающим датчиком Верна, - он помолчал, нервно потирая ладони, - довольно сомнительная. Это фальшивка, преднамеренно оставленная "Гештальт-махером". - Ведь эта машина, работая по шаблону, всегда оставляет одни и те же улики. Кстати, остальные улики…

– Единогласно указывают на Броза. Уэбстер Фут, который вот-вот прибудет сюда, ввел в московский компьютер семь найденных им улик. И тот выдал ему досье Броза, как и Мегалингв указал вам на него же, исходя из одной-единственной улики. Но и одной оказалось достаточно.

– Значит, - прохрипел Адамс, - Броз не убивал Верна, это сделал кто-то другой. Тот, кто хотел не только убить Линдблома, но и заставить нас поверить в то, что сделал это Броз. Враг Броза.

Буря эмоций отразилась на его лице. И Николас, наблюдавший за ним, понял, что привычный для этого человека мир рухнул за одно мгновение, привычные для него ориентиры исчезли, и он оказался одиноким пловцом в безмолвном открытом море.

Однако, отчаяние Адамса Лантано не разжалобило. Он резко сказал:

– Но "Гештальт-махер" был схвачен на месте преступления, задержан бдительными железками Линдблома. Человек, который запустил эту машину, вложил в нее улики, знал, что у Линдблома есть датчик смерти. Ведь у всех йенсенистов есть такие датчики, так ведь? У вас, например, есть.

Он указал на шею Адамса, и Николас заметил золотую цепочку не толще человеческого волоса.

– Это правда, - признал Адамс, от растерянности почти утративший дар речи.

– И поэтому Броз устроил все так, чтобы запутать следы и не подставить себя. Поскольку улики указывают на него (что улики, оставленные "Гештальт-махером", являются фальшивыми, всем известно), то и Фут, который обязан это знать по долгу службы, понял, как и предполагал Броз, что убийца хотел представить Броза преступником. - Лантано сделал паузу. - Но Броз виновен, Броз запрограммировал эту машину. Чтобы выгородить себя и доказать свою непричастность.

Адамс сказал:

– Я не понимаю. - И покачал головой. - Я ничего не понимаю, Лантано.

Нет- нет, не повторяйте. Я слышал вас. Я знаю, что означают сказанные вами слова. Это слишком…

– Запутано, - согласился Лантано. - Машина-убийца, которая всегда оставляет фальшивые улики. Только в этом случае улики оказались подлинными. Мы видим здесь обман в его самом изощренном виде, последнюю стадию эволюции организации, созданной для того, чтобы фабриковать фальшивки. Причем убедительные. А вот и Фут.

Лантано встал, глядя на дверь. Вошел один-единственный человек без, как отметил Николас; свиты железок и телохранителей-людей. В руках у него была кожаная папка для документов.

– Адамс, - сказал Фут, - я рад, что они не добрались до вас.

Торжественно и в то же время испытывая явную скуку от всем происходящего, что было довольно странно, Дэвид Лантано познакомил всех присутствующих, и только теперь перепуганный, ошеломленный йенсенист Джозеф Адамс заметил Николаса.

– Прошу меня извинить, Адамс, - заявил Лантано. - Но моя встреча с мистером Футом должна состояться с глазу на глаз.

Адамс угрюмо спросил:

– Вы поможете мне или нет? - Он встал, но остался стоять на месте, и телохранители, и люди, и железки, не двигаясь с места, внимательно наблюдали за развитием событий. - Мне нужна ваша помощь, Лантано. Мне некуда от него бежать. Он везде доберется до меня, потому что в его распоряжении хранилище передового оружия. И Бог его знает, какое оружие там еще может оказаться. - Он просил помощи у всех, даже у Николаса.

Николас сказал:

– Есть одно место, где он не сможет вас разыскать.

Он раздумывал над этим уже несколько минут, с тех пор как до него дошло, в каком положении находится Адамс.

– Где же оно?

– В подземном убежище.

Адамс задумался, хотя по его искаженному гримасой лицу ничего нельзя было понять.

– В моем убежище. - Николас преднамеренно не называл своего убежища при разговоре присутствовало много посторонних. - Я смогу найти вертикальный тоннель. Я все равно собираюсь возвратиться. С искусственным внутренним органом, ради которого в пришел сюда, или без него. Так что вы можете пойти со мной.

Фут сказал:

– Ах, да! Искусственный внутренний орган. Так это для вас потребовалась искусственная поджелудочная железа? - Он уселся и стал расстегивать папку с документами. - Кто-нибудь болен в вашем убежище?

Близкий и дорогой вам человек, старая тетушка, которую вы нежно любите?

Искусственные внутренние органы, как мистер Лантано уже, несомненно, проинформировал вас…

– Я попытаюсь еще, - не дал ему договорить Николас.

Глава 25

Уэбстер Фут раскрыл кожаную папку так неловко, что целый ворох бумаг вывалился из нее на пол. Он нагнулся, чтобы их собрать, и воспользовался случаем; левой рукой он собирал рассыпавшиеся бумаги, привлекшие всеобщее внимание, а правой засовывал в углубление между диванными подушками - это место он наметил заранее - видеокамеру. Она будет не только записывать информацию и ее хранить, но и мгновенно передавать все собранные данные агентам Фута, работающим на ближайшей разведывательной базе.

Затравленный йенсенист сказал Уэбстеру Футу:

– Вы ввели сведения о собранных вами уликах в московский компьютер, и он выдал вам досье Броза. И поэтому вы полагаете, что Броз невиновен, потому что улики эти сфабрикованы и оставлены на месте преступления врагами Агентства и Броза?

Глядя на него и пытаясь сообразить, откуда ему это известно, Фут недоуменно хмыкнул.

– Это правда, - хриплым голосом продолжал Адамс. - Я знаю, потому что я ввел в Мегалингв 6-У данные об альфа-волне убийцы и получил то же досье, что и вы. Но Дэвид Лантано, - он мотнул головой в сторону темнокожего молодого йенсениста, - утверждает, что машину запрограммировал именно Броз, зная, что она попадется. Вы ведь и в самом деле ее задержали.

– Да, - осторожно сказал Фут. - Этот объект у нас в руках. Но мы никак не можем его раскрыть, он оказался чрезвычайно прочным. Поэтому мы пока только предполагаем, что это машина, сделанная немцами во время войны, которая приняла этот вид…

Теперь он уже не видел причин скрывать этот факт. Однако, если это стало известно Джозефу Адамсу и Лантано, то, разумеется, об этом придется сообщить и Брозу. И как можно быстрее, подумал Фут. Броз должен узнать эту новость от меня, а не от них. Так что я лучше-ка побыстрее ретируюсь отсюда в свой аэромобиль и свяжусь через спутник с Женевой. Потому что если Броз узнает эту новость от них, моя репутация будет подмочена.

Навсегда. Я не должен этого допустить.

Фут испытывал досаду и был не на шутку огорчен. "Неужели, - сказал он себе, - я попался на приманку, вернее, на удочку с двумя приманками?

Преступление было совершено этим портативным телевизором. Но в действительности на задание отправил его Броз, настроив так, чтобы тот его выдал? Только подумать: мне, человеку, одаренному способностями экстрасенса, это и в голову не пришло!"

И тут его осенило: "Нет, это Лантано! Это он выдвинул такую идею!

Необычайно талантлив. И опасен".

В его ухе раздался голос из крошечного микрофона, совершенно невидимого, подкожного. Голос сказал: "Отличное изображение, мистер Фут.

Камера расположена очень удачно. Теперь-то мы будем знать обо всем, что происходит в этой комнате".

В глубокой задумчивости Фут развернул военные карты, на которых было указано расположение самых значительных складов. Информация эта была строго засекречена. Ее он получил от генерала Холта через Агентство. Она была ему нужна для выполнения задания, полученного тогда от Броза; подлинники он возвратил, но снял с них ксерокопии. Их-то детектив и рассматривал сейчас, готовясь к скучному, для отвода глаз придуманному разговору с Лантано.

И вдруг, без предупреждения, он оказался во власти интуитивного прозрения, ворвавшегося в его подсознание. Он низко склонился над картой.

На ней был показан район возле Атлантического побережья Северной Каролины, были нанесены подземные склады с американским оружием, которые давно уже были раскопаны железками Броза, и все мало-мальски ценное оттуда было вывезено. Обозначения явно указывали на это. Но…

По местонахождению складов было понятно - они были построены, чтобы обеспечивать всем необходимым бронепехоту, которая, как предполагалось, будет противостоять советским железкам, доставляемым на гигантских советских подводных лодках образца 1990-х. В те времена подобные склады состояли из четырех частей: в первых трех хранилось оружие, топливо и запчасти для тяжелых американских танков с рексероидным покрытием, способных выдерживать прямое попадание ядерной ракеты класса "земля-земля". Эти склады были раскопаны. Но четвертый подземный склад на карте показан не был. А ведь он должен был находиться на расстоянии приблизительно в 50 миль от предполагаемой линии фронта. И в нем должны были храниться медпрепараты и лекарства, предназначенные для персонала высокомобильных передовых частей, получающих оружие и боеприпасы с трех складов, расположенных ближе к побережью.

Карандашом он соединил три обозначенных склада оружия, а затем, взяв со стола книгу, провел по ее торцу прямую линию, прервавшуюся на месте предполагаемого склада, превратив таким образом треугольник в четырехугольник.

Уже через пять часов, подумал Фут, мои железки смогут начать раскопки. Они пророют шахту и за пятнадцать минут и установят: находится там подземный склад с медпрепаратами или нет. Сорок шансов из ста в пользу того, что Фортуна нам улыбнется. В прошлом раскопки предпринимались его корпорацией, даже когда шансы на успех были намного более призрачными.

Иногда им везло, иногда корпорация терпка поражение. Но если бы удалось обнаружить склад с искусственными внутренними органами, то значение этой находки переоценить было просто невозможно. Даже если бы там оказалось всего несколько искусственных органов, пусть даже три-четыре. И эта жалкая горстка покончила бы с исключительной монополией Броза.

– И в этом месте, - сказал он Лантано, который подошел и сел рядом с ним. - Я намерен начать раскопки, и вот почему. - Он указал на три уже раскопанных склада, затем - на прочерченную им линию. - Мой дар предвидения подсказывает мне, что мы наткнемся на нетронутый американский военный склад с медпрепаратами. Возможно, нам повезет, и мы найдем искусственную поджелудочную железу.

Джозеф Адамс сказал:

– Все ясно.

Было видно, что он капитулировал; он подал знак своим спутникам.

Железки и четверо агентов Фута собрались вокруг него, и все вместе они тронулись в путь.

– Подождите, - раздался голос Лантано.

Адамс остановился в дверях, его лицо все еще было изуродовано гримасой растерянности и страдания, горечи от утраты друга и неуверенности в том, кто несет за это ответственность, - все эти чувства смешались и застыли на лице скорбной маской.

Лантано спросил:

– Вы убьете Стэнтона Броза?

Вытаращившись на него, Адамс пролепетал:

– Я…

Он потупил глаза, чувствуя ужас. Все молчали.

– Ты не сможешь скрыться от него, Адамс. Даже если спустишься в какое-нибудь подземное убежище, даже это не спасет тебя. Там тебя уже будут поджидать политкомиссары Броза. - Лантано замолчал. Он и так уже сказал лишнее. - Ты должен решиться, Адамс, - снова заговорил он. - Ты можешь сделать это по нескольким мотивам. Месть за Линдблома, страх за собственную жизнь… за человечество в целом. Поводов у тебя достаточно: выбери любой или все сразу. Но у тебя есть реальная возможность увидеться с Брозом. Ты сможешь выманить его из логова. Хотя, откровенно говоря, шансов будет немного. Но это реальная возможность. А посмотри на себя сейчас, посмотри, как ты его боишься. А ведь будет еще хуже, Адамс, я предвижу это. И я думаю, мистер Фут со мной согласится.

– Я… я не знаю, - выдавил из себя Адамс.

– С точки зрения морали, - сказал Лантано, - правда будет на твоей стороне. В этом я убежден. Мистер Фут знает об этом. Николас знает об этом, уже знает. И ты это знаешь, Адамс. Разве не так?

Он подождал. Адамс не отвечал.

Лантано обратился к Футу:

– Он знает об этом. Он один из немногих йенсенистов, кто на самом деле задумывался об этом. Особенно теперь, после смерти Линдблома.

– Но чем же я его убью? - спросил Адамс.

Внимательно глядя на военную карту Фута, Лантано ответил:

– Оружие я тебе раздобуду. В этом можешь положиться на меня… Здесь, где линия прерывается, - он ткнул пальцем в то место, которое Фут обозначил на карте. - Приступайте к раскопкам. Издержки я вам возмещу.

Он снова обратился к Адамсу, который все еще стоял в дверях, окруженный железками и агентами Фута:

– Броза нужно убить. Это только вопрос времени. И того, кто это сделает. И при помощи какого механизма. - Потом снова Футу:

– Какое оружие вы посоветуете выбрать? Адамс встретится с Брозом в Агентстве на этой неделе в своей собственной конторе. В конторе Адамса. Так что ему не нужно приносить его с собой, его можно замаскировать в помещении, только нужно будет держать под рукой панель дистанционного управления или заранее установить его на автоматический режим работы.

Пораженный Фут лихорадочно размышлял. Разве ради этого я прибыл сюда?

Ведь мой визит, по сути дала, лишь предлог, чтобы установить записывающее устройство. При помощи которого я мог бы больше узнать о Дэвиде Лантано.

Но вместо этого меня втягивают или, по крайней мере, предлагают стать участником заговора, цель которого - убийство самого могущественного человека в мире! И в распоряжении этого человека колоссальный арсенал самого современного оружия!…

И этот разговор при помощи аудиовидео "жучка", который он, причем сам, установил в диване, уже транслируется, по иронии судьбы, его собственными инженерами. Экспертами его собственной корпорации с ближайшей станции прослушивания и передается в штаб-квартиру, в Лондон. Отключить видеокамеру не имеет смысла - самые важные улики уже ушли в эфир.

Разумеется, в корпорации Уэбстера Фута у Броза найдутся свои агенты. И рано или поздно, хотя и не сразу, разговор этот в малейших деталях станет известен и Женеве. И каждого, кто присутствует сейчас в этой гостиной, убьют. Даже если я буду возражать, даже если Адамс меня поддержит, мы не сможем его остановить. Потому что этот старикашка, Стэнтон Броз, не станет рисковать: нас отправят на тот свет просто на всякий случай. Так ему будет спокойней.

Вслух же Фут сказал, обращаясь к Адамсу:

– У вас есть запись альфа-волны головного мозга Броза. Она записана датчиком в имении Линдблома. И вы можете получить к нему доступ.

– Тропизм. - Лантано кивнул.

– Ведь железки Линдблома знают вас как лучшего друга своего господина. - Фут замялся, а потом тихо, замирая от ужаса, закончил: Поэтому я предлагаю альфа-волну в качестве сигнала, на который среагирует оружие. Обыкновенный гомеостатический высокоскоростной дротик с цианистым калием. Он выскочит из какой-нибудь ниши в вашей конторе в тот самый момент, когда машина примет и опознает характерную для этого человека волну.

Наступило молчание.

– Можно установить устройство уже сегодня вечером? - споил Лантано Фута.

– Его установка займет считанные минуты, - сказал Фут. - Еще несколько минут уйдет, чтобы его запрограммировать и зарядить дротик.

Адамс спросил Фута:

– У вас есть такая машина?

– Нет, - ответил Фут.

Он не солгал. К сожалению, это было правдой.

– У меня есть, - сказал Лантано.

Фут сказал:

– Сотни высокоскоростных дротиков сохранились с тех пор, когда в мире орудовала международная банда террористов-коммунистов, да еще тысячи малоскоростных, их траекторию можно скорректировать после пуска, наподобие того, которым был убит Верн Линдблом. Но они очень старые. И поэтому на них нельзя положиться - слишком много чего…

– Я же сказал, - повторил Лантано, - у меня такая машина есть. Полный комплект: дротик, корпус, механизм запуска. И все в отличном состоянии.

– Должно быть, вы имеете доступ к оборудованию для путешествия во времени. Машина, о которой вы говорите, вероятно, попала сюда прямо из пятнадцати-двадцатилетнего прошлого.

Лантано ответил:

– Я и в самом деле располагаю таким оборудованием. - Он в ярости сжал кулаки. - Но я не знаю, как эту штуку включить; убийцы-коммунисты, действовавшие до и после войны, проходили специальную подготовку. Но я думаю, что при помощи ваших знаний… - Он взглянул на Фута. - Вы бы сумели ее настроить?

– Сегодня вечером?

– Броз посетит контору Адамса уже завтра утром. Если установить ее сегодня, то через двенадцать часов или через сутки Броз будет мертв.

Альтернатива - смерть всех, кто здесь присутствовал. Потому что уже через сорок восемь часов информация об этой беседе попадет на стол к Брозу. Лантано добавил:

– И это произойдет из-за некоего записывающего устройства, которое вы же и принесли. Я не знаю, какое оно, где оно, когда и как вы его установили, но я знаю, что оно в этой комнате. И работает.

– Это правда, - сказал Фут после долгой паузы.

– Итак, продолжим, - вмешался Адамс. - Он говорит, сегодня вечером.

Ладно, я полечу в поместье Линдблома и заберу с собой запись альфа-волны, я ведь возвратил ее железке VI типа. - Он заколебался, как бы размышляя вслух:

– Но запись этой волны была и у "Гештальт-махера". Значит, человек, запрограммировавший его, имел к ней доступ. Лантано, я думаю, вы правы это Броз запустил машину.

– Неужели вы могли подумать, - тихо сказал Лантано, - что это я настроил машину, чтобы она прикончила вашего друга?

Адамс замялся:

– Я не знаю. Кто-то же сделал это! Это все, что я знаю. Кроме того, что Мегалингв выдал его досье…

– Я тоже думал, что это ваша работа, - сказал Фут.

Лантано посмотрел на него и улыбнулся. Нет, это не была улыбка юноши, это была улыбка древнего, умудренного опытом, закаленного в сражениях старца, который мог позволить себе снисходительность и даже нежность, потому что всякого насмотрелся на своем веку.

– Вы американский индеец, - сказал Фут, сразу обо всем догадавшись, из прошлого. Давным-давно вы завладели современным оборудованием для путешествий во времени. Как это вам удалось, Лантано? Броз, должно быть, заслал свой зонд в вашу эпоху, я ведь прав, а?

Помолчав, Лантано ответил:

– Все дело в "памятниках материальной культуры", которые изготовил Линдблом. Он использовал компоненту настоящего оружия военного времени, действующего по этому принципу. Геолог ошибся, и некоторые из предметов Линдблома оказались не под землей, а на ее поверхности у всех на виду. И я увидел их, я возглавлял тогда отряд воинов. Вы бы, впрочем, не узнали меня, одет я был совершенно иначе и раскрашен с головы до ног.

Бывший обитатель убежища Николас Сент-Джеймс спросил:

– Чероки?

– Да, - ответил Лантано, - как вы понимаете, из XV столетия… Так что у меня было достаточно времени, чтобы подготовиться к этому.

– К чему? - споил Фут.

– Ведь вы знаете, Фут, кто я такой, точнее, кем я был в 1982 году. И кем я буду. И довольно скоро. Ваши люди уже выискивают меня в документальных фильмах, правда? Я сэкономлю вам много времени - вы можете обнаружить меня в 19-ой серии фильма "А".

– И кого же вы там играете?

– Генерала Дуайта Дэвида Эйзенхауэра. В насквозь фальшивой сцене, сочиненной Готтлибом Фишером. В ней рассказывается о том, как Черчилль, Рузвельт или, вернее, актеры, их изображающие согласно замыслу Фишера, беседуют с Эйзенхауэром и приходят к решению - насколько они могут отложить высадку союзных войск в Европе? День высадки они называли "днем "Д". Я должен был произнести одну весьма любопытную, лживую фразу…

Никогда ее не забуду.

– Я помню ее, - неожиданно сказал Николас.

Все посмотрели на нем.

– Вы сказали тогда: "Я думаю, море слишком неспокойно. Это задерживает высадку и объясняет неудачу, постигшую нас при попытке создания плацдарма". Фишер заставил вас это сказать?

– Да, - ответил ему Лантано, - я произнес тогда именно эти слова.

Однако высадка прошла успешно. Потому что, как рассказывалось в версии "Б", в такой же фальшивой сцене, предназначенной для зрителей Нар-Пака, Гитлер преднамеренно задержал две бронетанковые дивизии в Нормандии, для того чтобы высадка увенчалась успехом.

Все промолчали.

– Будет ли смерть Броза, - спросил Николас, - означать конец эры, открывшейся этими фильмами? У вас ведь есть доступ к…

– Как только умрет Броз, - уверенно сказал Лантано, - мы и члены Совета Реконструкции, с которыми я уже обсуждал этот вопрос, вместе с Луисом Рансиблом, который принимает в этой истории самое активное участие, должны будем решить, что именно мы скажем миллионам подземных жителей.

– И они выйдут? - спросил Николас.

– Если мы этого захотим, - ответил Лантано.

– Черт меня побери, - заволновался Николас, - разумеется, мы этом хотим, в этом-то все и дело! Разве не так? - Он посмотрел по очереди на Лантано, на Адамса, а затем на Фута.

Фут сказал:

– Я думаю, да. Я согласен. И Рансибл тоже, наверное, согласится.

– Но только один человек, - напомнил Лантано, - обычно обращался к жителям подземных убежищ. Человек этот - Талбот Йенси. И как же он решит поступить?

Адамс пробормотал:

– Талбота не сущ…

– Нет, он существует, - сказал Фут. И обратился к Лантано:

– Что же решит им сказать Талбот Йенси?

Я думаю, ты можешь дать исчерпывающий ответ на этот вопрос, подумал он, потому что он тебе известен. И я знаю, почему он тебе известен, и ты тоже понимаешь это. Мы уже выбрались из трясины лжи, из мира фантомов мы переселились в мир реальный. А кто ты такой, я знаю по фотографиям, сделанным спутником.

Помолчав, Лантано задумчиво ответил:

– Талбот Йенси уже в ближайшее время объявит, если все пойдет как задумано, что война закончилась. Но что поверхность земли все еще радиоактивна, так что люди должны покидать подземные убежища постепенно, в порядке очереди.

– А это правда? - спросил Николас. - И они на самом деле будут по очереди выходить на поверхность? Или это еще одна…

Взглянув на часы. Лантано сказал:

– Давайте займемся делом, Адамс. Вы должны доставить из Пенсильвании запись альфа-волны. Я раздобуду устройство, на котором мы остановили свой выбор. Фут, вы поедете со мной. Мы встретимся с Адамсом в его конторе в Агентстве, и вы сможете установить оружие, запрограммировать и подготовить его на завтра.

Он встал и быстро зашагал к двери.

– А что мне делать? - спросил Николас.

Лантано взял карту Фута, подал ее Николасу:

– Мои железки в вашем распоряжении. И скоростной аэромобиль, который доставит вас и десяток железок в Северную Каролину. Вот это место, в котором нужно копать. И желаю удачи! Отныне вы вольны делать то, что вам заблагорассудится. А у нас сегодня вечером совсем другие заботы.

Фут сказал:

– Очень плохо, что мы так спешим. Очень плохо, что у нас нет времени на то, чтобы все обсудить.

Ему было страшно, его обостренная интуиция посылала ему сигнал опасности. "Если бы только в нашем распоряжении было больше времени!"

Он спросил Лантано:

– Как вы думаете, у нас есть время?

– Нет, - ответил тот.

Глава 26

Со своей многочисленной свитой - железками и людьми - Джозеф Адамс покинул гостиную; Фут и Лантано вышли вслед за ним.

– Так это Броз запрограммировал машину-убийцу? - спросил Фут темнокожего молодого йенсениста, точнее, выглядевшего молодым сейчас.

– В эту машину была заложена альфа-волна…

– Которую может получить любой йенсенист от любого из трех крупных компьютеров, - парировал Фут. Адамс, которого окружали громко лязгающие при ходьбе железки, ничего не услышал. - Лантано, давайте, наконец, выясним, кто есть кто. Вы ведь все знаете. Это ведь вы убили Линдблома!

Мне бы очень хотелось это выяснить, до того как мы приступим к осуществлению нашего плана.

– Важно ли это? Имеет это какое-то значение?

Фут сказал:

– Да. Но я все равно уже не сверну с выбранного нами пути. Потому что если мы не осуществим свой план, то все погибнем. И моральные проблемы не будут тогда иметь никакого значения. Особенно после того, как я установил прослушивающее и записывающее устройство. Было бы весьма прискорбно, если бы кто-нибудь расстался с жизнью из-за профессиональной сноровки…

– Это я запрограммировал машину-убийцу, - сказал Лантано.

– Почему? Что такого сделал Линдблом?

– Ничего особенного. Более того, я ему многим обязан, благодаря ему я завладел зондом времени. Если бы не он, меня бы здесь не было. А до него, - он помолчал, - я убил Хига.

– Почему?

– Я убил Хига, - равнодушно сказал Лантано, - чтобы остановить реализацию "специального проекта". Чтобы спасти Рансибла. Чтобы проект этот лопнул. И я этого добился.

– Но почему Линдблома? Хига - понятно, но… - Детектив развел руками.

– Для того, чтобы возложить вину на Броза. Чтобы убедить Адамса в том, что именно Броз убил его единственного друга, единственного близкого ему человека на всей Земле. Я думал, что машине удастся удрать, и не ожидал, что железки Линдблома проявят такую прыть. Вероятно, Линдблом что-то подозревал - он хорошо обучил своих железок. Но он не знал, откуда будет нанесен удар.

– И что вам дала его смерть?

– Она вынудила Адамса действовать. Броз очень осторожный, Броз, не имея на то никаких причин, не доверяет мне и избегает меня. Броз никогда не подпустит меня так близко к себе, чтобы я смог прикончить его собственноручно. Без помощи Адамса иве никогда не удастся с ним свидеться наедине. Я заглянул в будущее и точно знаю: Броз погибнет завтра утром при посещении конторы Адама или будет продолжать править еще целых двадцать лет, независимо от того, верите вы в это или нет.

– В таком случае, - сказал Фут, - вы поступили правильно.

Если все это правда. Впрочем, проверить его слова нет никакой возможности. Двадцать лет, подумал Фут. Пока Брозу не исполнится сто два года. Просто кошмар, подумал Фут. И это кошмар все еще продолжается. Нам еще предстоит проснуться.

– Адамс, однако, не знает, - продолжал Лантано, - и никогда не узнает о том, что до самой смерти Линдблом продолжал обдумывать мучительное для него решение. По сути дела, он к нему пришел. Это отвратительно, но он решил донести о сомнениях Адамса относительно моральной обоснованности "специального проекта". Он знал, что Адамс может в любой момент известить Луиса Рансибла, чтобы тот не попался на крючок, не попал в ловушку; тогда бы Рансибл с подачи Адамса предал гласности свои археологические находки.

Он потерял бы участок в Юте, но не все свои владения. И не все свое достояние. И не свою свободу. Линдблом остался верен Агентству и Брозу, а не другу. Я видел это, Фут, можете мне поверить. Уже на следующий день Линдблом собирался использовать свои каналы связи - а он-то уж знал, как это делается, - чтобы поставить в известность Броза, в его женевском логове. Адамс и сам боялся этого, он знал, что его жизнь в руках Линдблома. Жизнь Адамса. Из-за его довольно необычных для йенсениста угрызений совести. Из-за его убежденности в том, что "специальный проект" порочен уже по самой своей природе и является низкой и гадкой затеей. - Он замолчал, наблюдая, как тяжело нагруженный аэромобиль Джозефа Адамса оторвался от земли и растворился в ночном небе.

Фут сказал:

– На вашем месте я бы этого не делал. И не убивал бы ни Хига, ни Линдблома. Никого.

По долгу службы он и так видел слишком много крови.

– Но, - отозвался Лантано, - вы хотите принять участие в убийстве Броза. Так что сейчас даже вы признаете, что все остальные средства исчерпаны, за исключением самого крайнего. Я прожил шестьсот лет, Фут, и я знаю, когда нужно, а когда не нужно убивать.

Да, подумал Фут, ты и в самом деле это прекрасно знаешь.

Но когда же, подумал он, придет конец этой цепочке убийств? Станет ли Броз последним в этой цепочке? Никаких гарантий нет.

Интуиция подсказывала ему, что будут и новые жертвы, поскольку такая психология, такой подход к решению проблемы стал получать все более широкое распространение - Лантано немало потрудился для этого, как бы он себя не называл - Лантано или Талбот Йенси. Это имя он, вероятно, носил и раньше. Разумеется, за Брозом последует Рансибл, затем Адамс и, как Фут догадывался с самого начала, - он сам. Одним словом, все, кого Лантано сочтет "необходимым" отправить на тот свет.

Любимое словечко тех, думал Фут, кто рвется к власти. Хотя подлинная причина скрывается внутри - все дело в стремлении осуществить задуманное желание. Все жаждут власти: Броз, Лантано; бесчисленные пешки-йенсенисты и те, кто йенсенистами еще не стал; сотни, а то и тысячи политкомиссаров в подземных убежищах, правящих как настоящие тираны благодаря тому, что обладают тайной информацией о подлинном положении дел на поверхности Земли.

Но именно у этого человека жажда власти оставалась неудовлетворенной на протяжении веков.

Кто же, спрашивал себя Фут, когда они шли к ожидавшему их аэромобилю, представляет собой большую опасность? Шестисотлетний Лантано, он же Йенси, он же Бегун-Красное Перо или как там его называли соплеменники-чероки, который во время одного из своих "преображений" станет тем, что пока является всего лишь синтетической куклой, сделанной по его образу и подобию и привинченной к дубовому столу? И эта кукла - что, несомненно, вызовет шок у многочисленных йенсенистов, владельцев поместий, - вдруг оживет и обретет способность ходить… Итак, эта ожившая кукла или владычество дряхлеющего, впадающего в старческий маразм чудовища, которое прячется в Женеве и занимается только тем, что возводит вокруг себя крепостные стены, чтобы чувствовать себя в безопасности? Как может нормальный человек выбирать между ними двумя и при этом не свихнуться? Мы проклятый народ, думал Фут, "Книга Бытия" права. Если это и в самом деле то решение, которое мы должны принять, если другого выбора у нас нет, то мы все станем послушными орудиями в руках Лантано или Стэнтона Броза, которыми они будут распоряжаться по своему усмотрению в соответствии со своими великими замыслами.

"Но неужели это и в самом деле конец?" - спрашивал себя Фут, в глубокой задумчивости направляясь к аэромобилю. Он уселся позади Лантано, который тут же завел двигатель. Аэромобиль взмыл в сумеречное небо, оставив за собой "горячую зону", Чейенн и залитую ярким светом недостроенную виллу, которую обязательно когда-нибудь достроят.

– Оружие, - сказал Лантано, - лежит на заднем сиденье.

Оно было бережно упаковано в картонную коробку с наклейкой автоматической фабрики-изготовителя.

– Значит вы знали, что я выберу? - спросил Фут.

– Хорошая штука, - уклончиво ответил Лантано, - путешествия во времени.

Больше он ничего не сказал. Некоторое время они хранили молчание.

Существует еще один вариант, подумал Фут. Третий человек, обладающий гигантской властью; человек этот не пешка, которую передвигают Лантано или Стэнтон Броз. В своей кейптаунской загородной вилле, во внутреннем дворике, по стенам которого вьются виноградные лозы, нежится под лучами солнца Луис Рансибл. И если мы хотим отыскать психически нормальных людей, способных принимать разумные решения, то, вероятно, мы отыщем их в Кейптауне.

– Как я и обещал, - сказал вслух Фут, - я установлю это оружие в конторе Адамса в Нью-Йорке.

А затем, подумал он, я отправлюсь в Кейптаун к Луису Рансиблу. Я болен, думал Фут, я заболеваю от завесы "необходимости", которая окутывает моего спутника, являющегося порождением политической и моральной реальности, которую я не в состоянии осмыслить. В конце концов я прожил только сорок два года, а не шестьсот лет.

И если мне удастся благополучно добраться до Кейптауна, сказал себе Фут, я включу все приемники, какие только найдутся на вилле, и буду ждать известий из Нью-Йорка о том, что хитрый, жирный, старый слизняк Броз наконец-то мертв. И прикончил его самый талантливый и самый молодой составитель речей (Господи, шестисотлетний юноша!).

А затем я и Луис Рансибл, вероятно, сумеем договориться и решим, что нам следует делать дальше. Постараемся понять, что является "необходимостью" для нас самих.

Потому что в данный момент он и понятия не имел, как ему следует поступать.

Вслух же он сказал:

– Вы собираетесь, как только Броз умрет, попытаться убедить Совет Реконструкции, что вы единственный законный правитель всей Земли.

– Разве это и так не известно каждому из сотен миллионов подземных жителей! Разве Заступник не получил верховную власть уже много лет назад?

– А железки, - спросил Фут, - будут ли они повиноваться вам? Или Харенжаному и Холту? Если дело дойдет до этого?

– Вы забываете вот о чем, я же имею доступ к "чучелу", к этому чурбану за дубовым столом, я программирую его, я ввожу в него речи при помощи Мегалингва 6-У. Так что, по сути дела, я уже начал к этому готовиться. Я просто "сольюсь" с чучелом - постепенно. - Лантано сделал нервный жест рукой. - Я бы употребил слово "сплавление".

– Но вам же не понравится, если вас привинтят…

– Я думаю, мы спокойно без этого обойдемся. Йенси начнет посещать самые большие подземные убежища. Подобно тому как Черчилль посещал те районы Великобритании, которые подверглись бомбардировкам во время Второй Мировой войны. Те кадры Фишеру не пришлось выдумывать.

– Неужели за всю вашу долгую жизнь вы только один раз появлялись на публике - в фильме Фишера? И сыграли только одну роль - американского генерала, участвовавшего во Второй Мировой войне? Или… - Интуиция Фута помогла ему сообразить:

– Может, вам и прежде случалось добиваться власти, причем власти значительной, хотя и не такой колоссальной, как власть Заступника Земли?

– Я не сидел сложа руки. И в ряде случаев мне удавалось кое-чего добиться. Отведенная мне роль на протяжении истории непрерывно менялась.

– Может быть, мне известно одно из ваших имен?

Сидевший рядом с ним человек ответил:

– Да, несколько.

Он не стал развивать эту тему, и было видно, что больше он ничего не скажет. Они молчали, скоростной аэромобиль скользил над погруженной во мрак Землей.

– Не так давно, - осторожно начал Фут, не ожидая, впрочем, услышать ответ на прямой вопрос, - несколько моих агентов, допрашивающих бывших обитателей убежищ, вышедших на поверхность, сообщили мне поразительную новость. Они рассказали, что те принимали под землей слабый телевизионный сигнал, не тот, что получают обычно по кабельному телевидению из Ист-Парка, а совершенно другой. В нем содержался намек на недостоверность официальной информации.

– Это моя ошибка, - сказал Лантано.

– А, так это ваша работа!

Теперь понятно, кто это сделал. Интуиция не подвела.

– Это была моя ошибка, - повторил Лантано, - которая могла стоить Рансиблу его свободы, что для него то же самое, что и жизнь. Было совершенно очевидно, что я должен был остановиться, еще до того как обнаружил, что Броз обвинил Рансибла в подключении к кабелю. Агенты Броза начали охоту на Рансибла. А я совершенно не хотел, чтобы они с ним расправились. Я отключил мой кабель от главного, защищенною кабеля, но было уже поздно. Маразмирующий, дряхлеющий Броз разродился "специальным проектом". Конвейер заработал, и в этом была моя вина; я был просто в отчаянии от того, что этот ужасный конвейер запустил я. И тогда…

– Вам удалось, - ласково заметил Фут, - проект провалить.

– Мне пришлось это сделать; ведь виноват был во всем только я никаких сомнений в этом не было. Потому что из-за меня подозрение, дремавшее у Броза в подсознании, стало уверенностью. Само собой разумеется, мне пришлось выйти на сцену и начать действовать. Я начал с Хига. Это был единственный способ остановить осуществление проекта в самый последний момент. Остановить его раз и навсегда, а не просто на какое-то время.

– И так, чтобы себя не выдать.

– Ситуация была очень опасной. Не только для Рансибла, - Лантано посмотрел на Фута, - но и для меня. Я не собирался вызывать огонь на себя.

Да поможет мне Бог, подумал Фут, распрощаться с этим человеком. И тогда через Атлантику я полечу к Рансиблу и сообщу ему по видеофону, что я уже в пути.

Если только Рансибл захочет иметь со мной дело.

Эта тревожная мысль не покидала Фута, обрастая все новыми деталями; аэромобиль тем временем пересекал всю территорию Соединенных Штатов, направляясь в Нью-Йорк, в Агентство, в контору Адамса.

В конторе было темно. Адамс еще не прибыл.

– Вполне естественно, - решил Лантано, - ему потребовалось время, чтобы раздобыть запись альфа-волны. - Он нервно, что было на него непохоже, посмотрел на свои наружные часы, проверив, правильно ли они идут и точно ли показывают нью-йоркское время. - Может, нам следует взять запись альфа-волны из Мегалингва 6-У? И вы бы начали настраивать аппаратуру? - Они остановились в коридоре возле конторы Адамса. Начинайте работать, а я пока раздобуду запись волны.

Лантано быстро зашагал по коридору.

Фут сказал ему вслед:

– Мне не попасть внутрь. Ключи от нее, насколько мне известно, только у Адамса и Броза.

Обернувшись и глядя ему в глаза, Лантано сказал:

– Разве вы не можете…

– У моей корпорации, - объяснил Фут, - имеются инструменты, при помощи которых можно открыть любой замок, даже самый хитроумный. Но…

Инструментов у него с собой не было. Никаких. Все они хранились в Лондоне и на отдаленных промежуточных базах корпорации.

– Тогда мы просто постоим здесь и подождем, - сказал Лантано, несколько раздосадованный, но примирившийся с ситуацией. Без Адамса им не обойтись - не только потому, что он должен был получить запись альфа-волны Стэнтона Броза, необходимой для настройки оружия. Но и для того, чтобы попасть в помещение, в ту комнату, куда жирный, огромный Стэнтон Броз войдет безо всяких помех рано утром еще до появления ее хозяина. Это было одно из немногих мест вне Женевы, где он чувствовал себя в безопасности. А о том, чтобы напасть на него в Женеве не могло быть и речи. Если бы они изменили свои планы и попытались бы убрать его там, то шансов остаться в живых у них просто не было бы.

Они ждали.

– Допустим, - нарушил молчание Фут, - Адамс передумал. И не приедет.

Лантано злобно посмотрел на него:

– Нет, он приедет. - Его черные, глубоко посаженные глаза при одном только упоминании о такой возможности начали метать гневные молнии.

– Я жду пятнадцать минут, - храбро, с чувством собственного достоинства сказал Фут, не пугаясь злобного взгляда этих темных глаз. - А потом исчезну отсюда.

Они продолжали ждать, отсчитывая минуты.

С каждой уходящей минутой Фут говорил себе; "Он не приедет. Он вышел из игры. А если он вышел из игры, та мы должны допустить, что он связался с Женевой. И тогда становится ясно, что мы дожидаемся здесь агентов Броза, свою собственную смерть".

– Будущее, - сказал он Лантано, - это всего лишь ряд альтернатив.

Некоторые из них более вероятны, чем другие, не правда ли?

Лантано что-то неразборчиво проворчал.

– Не предвидите ли вы как одну из будущих альтернатив, что Адамс проинформирует Броза и спасет себя, погубив нас?

Лантано неохотно ответил ему:

– Да. Но это маловероятно. Один шанс из сорока.

– У меня обостренная интуиция, - сказал Фут. И подумал: нет, шансов на то, что нас схватят как розовоухих мышат, попавших в тарелку с медом, намного больше. И мы так же беззащитны.

Ожидание становилось все более тягостным. Нервы были на пределе.

Фут уже начал опасаться, что нервы не выдержат.

Потому что ему было известно, как быстро Броз умеет перебрасывать своих агентов из Женевы в Нью-Йорк.

Глава 27

После того как он заехал в поместье Верна Линдблома и взял запись альфа-волны Стэнтона Броза у железки VI типа, Джозеф Адамс со свитой своих железок и телохранителей из корпорации Фута уселся в аэромобиль и полетел куда глаза глядят. В Нью-Йорк он не направлялся. Он летел наугад.

Это продолжалось всего несколько минут. Потом один из четырех агентов Фута наклонился к нему с заднего сиденья и отчетливо сказал:

– Лети в Нью-Йорк. В Агентство. И не дури. Или я прикончу тебя.

И он приложил холодный круглый ствол лазерного пистолета к затылку Адамса.

– Ну и телохранители, - обиженно сказал Адамс.

– У вас встреча с мистером Футом и мистером Лантано в вашей конторе, - напомнил боевик. - Не забывайте о ней.

На запястье Джозеф Адамс носил сигнальное устройство для чрезвычайных ситуаций - он надел его после смерти Верна Линдблома. При помощи микроволн оно обеспечивало экстренную связь с железками, сидевшими рядом с ним в просторном аэромобиле. Он не был уверен, что произойдет, если он воспользуется этим. Успеют ли его убить агенты Фута, натренированные коммандос, или их опередят его железки-ветераны?

Любопытный вопрос.

И от ответа зависела сама его жизнь.

Но почему бы не полететь в Агентство? Что мешает ему отправиться туда?

Я боюсь Лантано, подумал он. Лантано знает слишком много подробностей о смерти Верна Линдблома. Я боюсь и Стэнтона Броза, я боюсь их обоих. Но Броз представляет собой явную опасность, а Лантано - тайную. И Лантано заставляет меня еще сильнее ощущать тоскливый, всепожирающий туман снаружи, туман, пожирающий меня изнутри, отравляющий мне жизнь… но Бог свидетель, Броз тоже портил мне кровь. А его "специальный проект" - это просто верх подлости и цинизма, замешанный на зловредном старческом коварстве, ехидном и каком-то инфантильном до непотребного.

Но Броз, подумал он, станет еще зловреднее. По мере того как его мозг будет приходить в негодность, а крошечные кровеносные сосуды будут все больше сужаться. Постепенно на отдельных участках ткань головного мозга, лишившись питания и кислорода из-за закупорки сосудов, начнет разлагаться.

И это сделает то существо, в которое превратился Стэнтон Броз, еще отвратительнее. И зависимость от него станет еще более тягостной, как с точки зрения морали, так и с чисто житейской точки зрения.

Если дряхлеющий Стэнтон Броз еще двадцать лет будет сохранять свою власть, правление это станет настоящим кошмаром. Поскольку его разлагающийся мозг будет давать владельцу совершенно фантасмагорическое представление об окружающем мире. И ему, Адамсу, да и всем йенсенистам придется тогда дергаться как марионеткам, потерявшим управление; прогрессирующий маразм Броза приведет к тому, что и все они впадут в маразм. Миленькая, черт побери, перспектива…

Та самая сила, которую Лантано сумел себе подчинить - время разрушала ткань головного мозга Стэнтона Броза. И следовательно, одного единственного удара высокоскоростного гомеостатического дротика, пропитанного цианистым калием, будет достаточно, чтобы эта втягивающая их в маразм сила навсегда оказалась вычеркнутой из жизни. И разве это не веская причина для того, чтобы он, Адамс, направился в Нью-Йорк, в свою контору, где его ожидают Лантано и Фут?

Но тело Джозефа Адамса не внимало рассудку и продолжало потеть и дрожать от страха. Оно готово было бежать. Я должен бежать, подумал он.

Да и Фут, осенило его, думал о том же, если я правильно понял выражение его лица. Правда, он не был так сильно испуган, как я, потому что если бы он захотел, уже был бы далеко от Нью-Йорка. Уэбстер Фут знает, как это делается. А я - нет. Я не так хорошо, как он, подготовлен к подобным ситуациям.

– Ладно, - сказал Адамс сидевшему за ним коммандос Фута, который по-прежнему прижимал лазерный пистолет к его голове. - Я на минуту потерял управление, а теперь со мной все в порядке.

Он развернул аэромобиль на Нью-Йорк.

Как только машина взяла курс на северо-восток, агент убрал пистолет и вложил его в кобуру.

Джозеф Адамс включил сигнальное устройство Верна Линдблома, которое теперь носил на левом запястье. Он сам ничего не услышал, но микроволновый сигнал был моментально принят его железками. Четверо агентов Фута сигнал не услышали.

Адамс не отрывал глаз от приборных щитков, пока его железки в быстрой, пугающе безмолвной схватке не убили всех агентов Фута. Вскоре наступила полная тишина - возня прекратилась. Дело было сделано. Железки открыли заднюю дверь аэромобиля и вышвырнули четыре трупа в безразличный ночной сумрак, который, как казалось Адамсу, никогда уже не сменится днем.

Адамс сказал:

– Нет, я не мог полететь в Нью-Йорк.

Он закрыл глаза.

О Господи, подумал он, четверо убитых; это ужасно, ему никогда уже не смыть с себя печать убийства: оно было совершенно по его приказу, хотя и не его руками, что делает поступок еще отвратительнее. Но ведь он приставил свой пистолет к моей голове, подумал он, и я от страха потерял контроль над собой; они угрожали убить меня, если я не полечу в Нью-Йорк.

А я не мог с этим согласиться - да поможет всем нам Господь! Потому что для того чтобы жить, мы должны убивать. Такую цену пришлось уплатить за эту невыгодную сделку - четыре человеческие жизни за одну.

И тем не менее все кончено. Он повернул аэромобиль на юг, точнее, он летел сейчас на юго-восток, к Каролинским островам. Вместо того, чтобы лететь в Нью-Йорк. Который ему уже не суждено когда-либо увидеть.

Через несколько долгих, показавшихся ему целой вечностью, часов в кромешной тьме он увидел пятно яркого света - место раскопок.

Аэромобиль, по команде Адамса, начал спускаться вниз по спирали. К тому месту, где Николас Сент-Джеймс вел раскопки вместе с железками Дэвида Лантано, стараясь отыскать построенный до войны американский военный склад с медпрепаратами и искусственными внутренними органами, который, если карта их не подвела, находился где-то тут, под землей.

Приземлившись, Адамс направился к месту раскопок. На краю освещенного участка бывший житель убежища сидел среди коробок и мешков, и Адамс сообразил, что место было выбрано правильно. Они обнаружили склад. На жаргоне йенсенистов такая удача называется "рождественским утренником".

Увидев первого из железок Адамса, Николас спросил:

– Кто это?

Железки Лантано мгновенно прекратили земляные работы и, безо всякого приказа со стороны Николаса, окружили его, чтобы взять под защиту. Они отбросили ручные насадки, которыми пользовались при раскопках, и схватились за оружие, хранившееся в центральной части корпуса. Проделали они все это быстро и умело. И не теряя ни минуты.

Адамс дал команду, и его собственные железки окружили его, заняв точно такую же оборонительную позицию. Двух человек разделяли теперь железки, железки смотрели теперь на железок, люди не видели друг друга из-за них.

– Мистер Сент-Джеймс, вы помните меня? Я - Джозеф Адамс. Мы встречались на вилле у Дэвида Лантано. Я приехал посмотреть, улыбнулась ли вам удача. При поисках нужного вам органа.

– Еще как улыбнулась, - громко ответил ему Николас. - Но зачем вы приказали своим железкам приготовиться к бою? Кто здесь собирается сражаться и за что?

– Я сражаться не хочу, - ответил Адамс. - Могу я убрать своих железок? Последуете моему примеру и дадите честное слово, что не будете предпринимать никаких враждебных действий?

Не скрывая удивления, Николас ответил:

– Но ведь война окончена. Блэр мне так говорил, и я сам видел поместья. Так почему же между нами должны происходить "враждебные действия?"

– Причин для этого и в самом деле нет. - Адамс дал знак своим железкам. Те неохотно разошлись.

Адамс один приблизился к бывшему жителю убежища.

– Вы отыскали именно тот внутренний орган, который был нужен?

Восторженно, как обезумевший от радости мальчуган, Николас ответил ему:

– О, да! Целых три: сердце, почки и искусственную поджелудочную железу в заводской упаковке. - Он с гордостью продемонстрировал ее. Герметизирована пластмассой и наверняка в полной сохранности, будто вчера с завода. В этой упаковке она может сохраняться, как здесь написано, пятьдесят лет!

– Значит, вы добились своего, - сказал Адамс.

Ты получил то, подумал он, ради чего вышел из подземелья. Путешествие закончилось. Счастливчик, мне бы твои проблемы! Если бы то, что мне нужно, чтобы жить, можно было бы взять в руку, рассмотреть на нем этикетку! Ты боялся, что не сможешь найти одного-единственном приспособления времен войны, но ты отыскал его. И оно принадлежит тебе - настолько, насколько нам вообще что-то может принадлежать. А теперь поразмысли над тем, что теряю я, думал он. Мое поместье, мою работу, я расстаюсь с поверхностью земли. Чтобы не отправиться вслед за Верном Линдбломом. Потому что, сказал он сам себе, я уверен, я уверен, что убил его Дэвид Лантано. Я сразу понял это, когда Лантано признал, что у него есть такое оружие. Оружие это нам прекрасно известно: высокоскоростной дротик. Или, как в случае с Верном, дротик замедленного действия, пропитанный цианистым калием. И не покрытый ржавчиной, а вполне пригодный, как тот, который пронзил сердце Линдблома.

В отличном состоянии, сказал Лантано. Доставленный прямо из военных лет при помощи устройства для путешествия во времени, принадлежащего Дэвиду Лантано. И его хотят установить в моей конторе, чтобы убить Броза точно так, как был убит Верн; предполагается, что смерть будет мгновенной и безболезненной. Но все-таки это убийство такое же, как убийство четырех агентов Фута. Но такие уж у нас правила игры. А я ухожу. Спускаюсь под землю. Если мне удастся.

– Вы возвращаетесь в свое убежище? - спросил Адамс.

– Прямо сейчас. Чем меньше времени старый Соуза будет заморожен, тем лучше; всегда есть опасность, что произойдут необратимые изменения в ткани мозга. Я оставлю железок Лантано здесь, пусть они продолжают раскопки и отыщут все, что тут есть. Я думаю, что Лантано и Фут сумеют поделить находки.

– По-видимому, - сказал Адамс, - они сумеют договориться. Фут предоставил карты, Лантано - железок и оборудование для раскопок. Сумеют они и поделить трофеи.

Но самое удивительное, подумал он, что ты получишь искусственную поджелудочную железу без всяких условий. Они ничего не попросили взамен.

Так что они - славные ребята, эти Лантано и Фут, в полном смысле этого слова. Они оба проявили милосердие и помогли тебе получить то, что Броз отобрал у тебя и у всех жителей планеты. Потому что он, Броз, начисто лишен милосердия и сострадания.

– Я думал, что вы договорились с ними о встрече в Нью-Йорке, - сказал Николас Адамсу.

– Они справятся и без меня.

Они могут получить запись альфа-волны из Мегалингва 6-У, рано или поздно, когда они поймут, что он не прилетит. Они это сообразят, наверное, уже сообразили. И если им не удастся установить машину-убийцу в его конторе, если они, невзирая на опыт Фута и его инструменты, не смогут открыть хитроумный замок, они смогут (и, вероятно, так и поступят) найти подходящее место в коридоре, по которому Стэнтон Броз должен непременно пройти, чтобы попасть в его контору. Из глубин подсознания интуиция подсказывала ему, что Фут и Лантано, объединив усилия, смогут преодолеть все препятствия.

Но они никогда не забудут, что он не явился на встречу. Если им не удастся добраться до Броза, то тогда эта старая, полуразложившаяся жирная туша наверняка прикончит их. И, вероятно, и его, Адамса. А если им удастся рассчитаться с Брозом, то они потом найдут время и выследят его, Адамса.

Времени для того, чтобы с ним сквитаться, у них предостаточно. И когда-нибудь это произойдет, независимо от того, удастся им или нет установить оружие в коридоре Агентства в доме 580 по Пятой авеню в Нью-Йорке.

– Вы сказали Лантано, - поинтересовался Адамс, - из какого вы убежища?

– Ни в коем случае, - ответил Николас. - Я ведь должен заботиться о безопасности людей, оставшихся под землей, и моя жена, и младший брат остались в… - Он замолчал. - Правда, я упомянул название в разговоре с бывшим жителем убежища, Блэром, в Чейенне. - Он пожал плечами. - Но Блэр, вероятно, не запомнил его - в тех развалинах они все, похоже, чуть-чуть свихнулись.

Он серьезно сказал Адамсу:

– Меня избрали Президентом убежища. Это возлагает на меня огромную ответственность. Вот почему они именно меня послали на поверхность за искусственным внутренним органом.

Он повернулся и зашагал к запаркованному аэромобилю.

Адамс спросил:

– Можно, я пойду с вами?

– Туда? - удивился и встревожился Николас. Прежде всего он беспокоился об искусственной железе - он должен был доставить ее в подземелье в целости и сохранности. - Вы хотите спуститься со мной под землю? Почему?

– Я хочу спрятаться, - откровенно признался Адамс.

– Из-за Лантано?

– Из-за всех. Они прикончили моего единственного друга, доберутся и до меня. Но если я буду под землей, а они не будут знать, в каком именно убежище, если ваш политкомиссар не сообразит…

– Мой политкомиссар, - безразлично ответил Николас, - прибыл с поверхности по поручению правительства Ист-Парка уже после том, как война закончилась. И он об этом знал. Так что в "Том Микс" больше не будет политкомиссара. Этого, по крайне мере, не будет.

Еще одно убийство, подумал Адамс. И тоже в силу необходимости - как, впрочем, и все остальные. Когда-нибудь это произойдет и со мной. И этот закон природы, эта необходимость, существовала всегда и касается она всех живых существ. То, что происходит с нами, всего лишь частный случай, когда естественный процесс вдруг ускоряет свое развитие.

– Что ж, пойдемте, - сказал Николас, - мы будем вам рады. Я ведь помню, что вы сказали тогда в поместье Лантано. Что здесь, на поверхности, вы чувствуете себя как в аду.

– В аду, - повторил Адамс.

Да, именно как в аду, где души умерших пытают огнем; где горит все, где под обугленной землей тлеет огонь, огонь, в который их бросили тринадцать лет назад, когда началась война. Сначала его опалило пламя войны. Потом им завладел холодный удушающий туман. А затем он был снова обожжен, сожжен дотла изнутри известием о смерти Верна Линдблома.

– Вам придется привыкнуть к тому, что у нас там довольно тесно, говорил Николас, когда они шагали к аэромобилю в сопровождении железок Адамса. - И вы не сможете взять их с собой. - Он показал на свиту Адамса.

– Придется оставить их на поверхности. Для них места не найдется - у нас в комнате, например, нет даже отдельного туалета.

– Ну и ладно, - сказал Адамс. Он был готов на все, даже на то, чтобы расстаться со своими железками. Он сделает это с радостью. И он не имеет ничего против того, чтобы пользоваться ванной комнатой вместе с соседями.

Ему это не причинит никакого беспокойства. Наоборот, ему будет даже приятно.

Потому что он перестанет испытывать мучившее его долгие годы одиночество, которое он, владелец поместья, ощущал на вилле, окруженной лесами и затопленной туманом, наползавшим с океана - отвратительным, безразличным тихоокеанским туманом.

Нелегко это будет объяснить обитателям убежища. Они, вероятно, удивятся, что он готов примириться с теснотой, невзирая на то, что прежде был высокопоставленным чиновником запдемовского правительства. Подобно их политкомиссарам, он спустится под землю, чтобы разделить с ними трудности и лишения… так, скорее всего, они подумают.

По иронии судьбы.

Глава 28

А теперь они уже летели. Под покровом ночи аэромобиль направлялся на северо-запад, в "горячую зону" Чейенна. Кроме них двоих, в аэромобиле никого не было: всем железкам, как Адамса, так и Лантано, они приказали продолжить раскопки. Адамс подозревал, что те, вероятно, сцепились между собой, если назревавший скандал закончился наконец открытой ссорой. Что же, все может быть.

Открыть вертикальный тоннель, ведущий в "Том Микс", оказалось не так-то просто. Им это удалось уже на рассвете и только с помощью оборудования, привезенного из поместья Адамса. Они разрезали твердую, оплавленную поверхность грунта. Двое железок Лантано превратили ее в своего рода пробку, которой закупорили тоннель так, чтобы воспользоваться им было уже невозможно. Николасу и Адамсу повезло, что они вообще обнаружили это место. Впрочем, им помогла та тщательность, с которой железки выполнили работу. Даже ночью это место бросалось в глаза - ни кустика, ни травинки не росло на искусственной поверхности, застывшей как кусок обсидиана среди жалкой болезненной травы и обломков камней.

И вот вход открыт.

Джозеф Адамс отправил свой аэромобиль, установив его на автоматический режим; тот взлетел и исчез в сером сумраке раннего утра.

Если бы он остался здесь, то их местонахождение можно было бы обнаружить без труда. Им оставалось решить еще одну задачу: вход в тоннель нужно было заделать так, чтобы его нельзя было обнаружить даже с помощью специальных приборов.

И для этого Николас с Адамсом сделали пробку. Кусок твердого, поросшего травой дерна, обрезанного по краям так, чтобы он без зазора закрыл вход в тоннель. Определить нужный размер "пробки" оказалось относительно нетрудно. Потом он и Адамс втиснулись в тоннель и при помощи тонких веревок, закрепленных в дерне заподлицо, подтянули дерн, со всей выросшей на нем травой к себе так, что он внезапно скрыл от них серый утренний свет. Им пришлось включить фонари. При помощи цепей они надежно закрепили "пробку".

А затем очень тщательно удалили из "пробки" все винты и цепи, чтобы детекторы, которые могут применить впоследствии, не обнаружили присутствие металла.

А еще через десять минут Николас ударом ноги проделал отверстие в нижней части тоннеля. Активисты подземного убежища, действовавшие под руководством Йоргенсона, специально сделали внутреннюю "пробку" очень хрупкой - ведь Президент, чем черт не шутит, мог бы и возвратиться. С искусственным внутренним органом или без него.

В крошечную кладовку, расположенную на первом этаже, втиснулось все руководство комитета убежища: Холлер, Фландерс с Йоргенсоном; активисты поджидали гостя с поверхности с миниатюрными самодельными лазерными пистолетами наизготовку.

– Мы услышали шум уже час назад, - сказал Йоргенсон. - Вы гремели и лязгали, открывая вход в тоннель. Разумеется, сработала сигнализация. Она разбудила нас в четыре утра. О, как вам удалось ее раздобыть?! - Он увидел алюминиевую коробку в руках у Николаса.

– Он справился с заданием, - сказал Холлер.

– Я достал ее. - Николас подал коробку Йоргенсону и, повернувшись к Адамсу, помог ему выбраться из тоннеля в битком набитую кладовую. - А что с Дэйлом Нюнсом? Он доложил…

– Нюнс умер, - не дал ему договорить Йоргенсон. - Несчастный случай на производстве. В цехе нижнего этажа. Он стремился, как вам известно, к тому, чтобы производительность нашего труда непрерывно росла. И подошел слишком близко к электрическому кабелю. Не знаю, как это произошло, но кабель не был заизолирован как надо.

Холлер сказал:

– Какой-то растяпа нечаянно толкнул Нюнса, и тот упал на этот кабель.

– И добавил:

– Мы уже похоронили его. Если бы не этот несчастный случай, он доложил бы на поверхность о вашем исчезновении.

– И от вашего имени, - сказал Йоргенсон, - как будто вы все еще здесь, мы послали официальный доклад правительству Ист-Парка. Мы принесли им свои соболезнования и попросили прислать нового политкомиссара.

Все замолчали.

– Я отнесу Кэрол железу, - сказал Николас, обращаясь ко всем. - Я принес ее вовсе не для того, чтобы мы справились с выполнением плана. А ради самого Соузы. Чтобы спасти ему жизнь. А с планом - покончено.

– Как это? - недоверчиво спросил Йоргенсон. - Что происходит там, наверху? - Он только теперь заметил Адамса и понял, что Николас возвратился не один. - Кто это?

Николас ответил:

– Когда у меня будет настроение - объясню.

– Он пока еще Президент нашего убежища, - напомнил Фландерс Йоргенсону. - Он может отложить этот разговор на столько, насколько захочет. Да пойми ты, он принес искусственную поджелудочную железу, неужели вдобавок он еще должен произнести перед собой речь?!

– Просто мне интересно, - попытался тот оправдаться.

– Где Кэрол? - спросил Николас.

Вместе с Джозефом Адамсом он прошел мимо членов комитета и подошел к двери. Он взялся за ручку…

Дверь была заперта.

Йоргенсон сказал:

– Нам запретили выходить отсюда, господин Президент. Всем нам.

– Чей это приказ? - спросил Николас после долгой паузы.

– Лично Кэрол, - ответил Холлер, - из-за вас. Из-за мешочной чумы, вонючей усушки или любой другой заразной болезни, которую вы, - он посмотрел на Адамса, - или этот парень можете занести к нам с поверхности.

Мы тоже оказались взаперти, потому что, разрази нас гром, должны были дежурить возле входа в тоннель. На тот случай, если бы сигнальная система сработала не из-за вас. А если бы это оказался… - Он замолчал. - Ладно, мы сами чувствовали, что наш долг - дежурить здесь. Чтобы приветствовать вас должным образом. - Он стыдливо потупил глаза. - Даже если бы вы не принесли искусственный орган. Потому что, в конце концов, вы сделали все, что могли.

– Да, вы рисковали своей жизнью, - поддержал его Йоргенсон.

Николас ехидно заметил:

– Под страхом быть взорванным вместе с женой и младшим братом.

– А хоть бы и так, - ответил Йоргенсон. - Но вы ведь пошли и раздобыли ее, а не просто высунули голову из тоннеля, а потом с криком:

"Ничего не получилось, ребята!" не бросились обратно вниз. Хотя вы могли бы поступить и так. И никто не сумел бы проверить. И доказать, что вы по-настоящему и не пытались.

Теперь они все чувствовали себя неловко. Теперь их гнетет чувство вины, подумал Николас, но и это еще не все. Им было стыдно, что они прибегли к тактике устрашения, чтобы заставить его выйти на поверхность. А теперь, догадался он, их Президент возвратился с искусственной поджелудочной железой. Старого Мори Соуза вернут к жизни, и он снова станет главным механиком. Производство железок возобновится, и мы снова сможем выполнять план. Но им невдомек, что Президент знает теперь правду.

Ту самую, которой не знал, когда собирался в путь, вверх по тоннелю, на поверхность Земли, чтобы открыть то, что Нюнсу было уже давно известно.

Никто никогда не сомневался, что политкомиссары выполняют чье-то важное задание: считалось, что они работают на правительство Ист-Парка. Но только после того, как Николас сам побывал на поверхности и возвратился назад, он мог понять, насколько важной была работа Нюнса. И на кого он, собственно говоря, работал.

– Ну ладно, - сказал Николас членам комитета, оставив в покое ручку двери. - Что намерена предпринять Кэрол? Устроить здесь дезинфекцию?

Чтобы уничтожить бактерии, микробы и вирусы, которые, как ему стало известно, никогда в природе не существовали. Его подмывало выложить им всю правду прямо сейчас - но он сдержался. Нужно выбрать подходящий момент.

Ситуация не должна выйти из-под контроля. Нельзя допустить взрыва эмоций.

Гнева, хотя и справедливого. Потому что если по центральной шахте они вырвутся на поверхность, сжимая в руках самодельные лазерные пистолеты, ветераны-железки устроят резню, и выжить не удастся никому. И на этом все будет кончено.

Йоргенсон сообщил:

– Мы уже доложили Кэрол по радиотелефону, что по тоннелю в убежище спустились именно вы. Наберитесь терпения. Тело Соузы заморожено, и с ним ничего не случится, если операция состоится не сейчас, а через час. Она пересадит ему железу около полудня. А пока мы должны раздеться, сложить нашу одежду здесь, на полу; за дверью камера, мы сделали ее в наших мастерских; один за одним, совершенно раздетые, мы пройдем через нее, и нас продезинфицируют.

Адамс сказал Николасу:

– Я даже не подозревал, что они верят всему. Абсолютно всему. Просто невероятно. - Он был потрясен. - Мы думали, они воспринимают эту информацию чисто умозрительно. Но чтобы так… - Он развел руками.

– Они верят всему, - ответил Николас. - И умом и сердцем. И даже не уровне подсознания никаких сомнений у них нет. - Он неохотно стал раздеваться. - Время сказать им правду еще не пришло. Ритуал придется соблюсти.

Поколебавшись, Адамс последовал его примеру и начал расстегивать рубашку, словно уступив какому-то темному инстинкту, неизвестно когда и откуда у него появившемуся.

Глава 29

Ровно в час Кэрол Тай успешно осуществила пересадку искусственной поджелудочной железы все еще замороженному Мори Соузе. А затем, использовав самое дорогостоящее из всего имевшегося в убежище медицинского оборудования, восстановила его кровообращение, ритм сердца; дыхание было восстановлено при помощи аппарата искусственного дыхания; сердце начало качать кровь, потом заработало само. И тогда стимуляторы сердечной деятельности были осторожно и умело отсоединены от него.

В последующие, критические часы сделанные энцефало-и кардиограммы показали, что Соуза постепенно возвращается к жизни. И у него есть шансы, причем неплохие, выздороветь и прожить еще несколько лет, работая на благо подземных жителей.

Итак, свершилось. Николас долго стоял возле постели старого механика и наблюдал за показателями приборов, появлявшимися то и дело на узких полосках бумаги. Удостоверившись в том, что все обстоит благополучно, он отошел от Соузы.

А теперь ему предстояло вновь встретиться со своей семьей, ютившейся в двух темных комнатушках с одной-единственной ванной. Он, как и прежде, будет жить в убежище.

Но продлится это недолго.

Потом, говорил он себе, шагая по коридору к лестнице, соединявшей клинику с его этажом, раздастся трубный глас. И не мертвые, а обманутые восстанут. И как это не печально, не бессмертные, а очень даже смертные и к тому же совершенно потерявшие голову от ярости.

Рой разъяренных ос, готовых к нападению. Сначала это убежище, но к тому времени мы уже свяжемся с соседними убежищами и все им расскажем. А они, в свою очередь, проинформируют своих соседей. Пусть все прозреют. И, наконец, разъяренные осы заполнят собою весь мир, и, если они бросятся в атаку одновременно, то железки, сколько бы их ни было, не смогут их остановить. Каждый третий, вероятно, погибнет. Вряд ли, чтобы жертвы были более значительными.

Однако теперь все будет зависеть от того, что будет показано по телевидению в течение следующих 24 часов. От того, что скажет им Талбот Йенси - "чучело" или живой человек.

Следовательно, он должен дождаться его выступления.

И кто это будет - Броз или Лантано? Кто захватит власть, кто из них останется в живых?

Это будет видно из следующего выступления Йенси во время очередной дозы "печатной продукции". Вероятно, будет достаточно услышать первые десять слов из уст человека, который появится на экране, чтобы все понять.

А кого, спрашивал он себя, подходя к дверям своей комнаты, мы бы хотели увидеть на экране? Адамс лучше меня знает этих людей. Дэвид Лантано хорошо обошелся со мной, помог раздобыть железу. Но до этого железки Дэвида Лантано хотели убить меня… и это бы им удалось, если бы не вмешался он сам, находившийся тогда на той фазе своих возрастных "преображений", когда кожа его светлеет и он становится похожим на Йенси.

Или может, там наверху произойдет перестановка сил? И к власти придет не Лантано, и не Броз, а новая группировка - Джозеф Адамс, когда они открывали вход в тоннель, высказал эти соображения, - Уэбстер Фут и его международная полицейская корпорация, связанная с Луисом Рансиблом, хозяином невероятно разросшейся транснациональной финансовой империи. Они схлестнутся с Агентством, и их поддержит армия железок, многие из которых ветераны войны, всегда готовые схватиться за оружие - был бы только повод…

Он открыл дверь своей комнаты.

И увидел спокойную, сосредоточенную Риту, ожидавшую его.

– Привет, - тихо сказала она.

– Здравствуй, - он неловко застыл в дверях, не зная, входить ему или нет и стараясь прочесть ее мысли.

Рита сказала:

– Хорошо, что ты вернулся. Я рада, что ты здесь. Ну как ты? - Она нерешительно подошла к нему, как и он, не зная, что следует говорить или делать. - Значит, ты не заболел мешочной чумой. Я боялась ее больше всего.

Из всех тех ужасов, о которых нам рассказывали по телевизору и о которых говорил Нюнс, пока не исчез.

Он обнял ее.

– Все в порядке, - сказала Рита, крепко прижавшись к нему. - Ник, только что передали сигнал общего сбора, мы должны прямо сейчас явиться в Колесный Зал и выслушать, что скажет Заступник. Но что касается меня, Ник, то я не собираюсь туда идти. Нюнс пропал, и теперь никто не может заставить нас туда ходить. Так что я останусь здесь, Ник. С тобой.

Она крепко обняла Николас, но тот решительно отстранил ее.

– Что это ты? - смущенно пробормотала Рита.

– Я иду в Колесный Зал. - Он заспешил к двери.

– Но какое имеет значение…

Времени отвечать у него не было; он выскочил на лестницу и побежал в зал.

Уже через минуту он вместе с пятой или шестой частью обитателей "Том Микс" вошел в Колесный Зал. Заметив Джозефа Адамса, он пробрался к нему и сел за ним.

Огромный - от пола до потолка - телевизор был включен, но ничего не показывал.

Адамс лаконично сообщил ему:

– Мы уже ждем. Диктор объяснил, что происходит "задержка". Он был очень бледным - в лице ни кровинки. Появилось изображение Йенси и тут же исчезло, будто кто-то перерезал кабель.

– О Господи! - вырвалось у Николаса, сердце его остановилось. Потом снова стало биться в прежнем ритме.

– Скоро мы все узнаем, - спокойно, без всяких эмоций сказал Адамс. Скоро все будет кончено.

– Он сидел за дубовым столом? На фоне американского флага?

– Не разглядел. Изображение появилось на долю секунды. - Адамс говорил негромко, но очень отчетливо. (А вокруг них собирались безразличные ко всему происходящему жители убежища, рассаживались, позевывали, перешептывались и болтали между собой. Они еще ничего не знали о том, какие перемены ожидают всех подземных жителей в целом и каждого из них в отдельности). - В девять утра по нью-йоркскому времени, все только должно было начаться. - Он посмотрел на часы. - В Агентстве шесть часов вечера. Так что весь день там что-то происходило, но только Богу известно, что именно. - Он снова уставился на экран и замолчал. Он ждал.

– Значит, дротик не попал в цель, - сказал Николас.

– Возможно. Но это еще не означает, что план был сорван. Лантано не из тех, кто сдается. Давайте обсудим все спокойно, по порядку. Прежде всего, это оружие, если ему не удается поразить цель, извещает своего владельца. Так что Лантано узнал бы о неудаче, даже если бы находился на расстоянии тысяч миль от Агентства. А Фут к тому времени был бы уже в Кейптауне. И подробным образом ознакомил Рансибла со "специальным проектом". И не забывайте о том, что в жилых комплексах Рансибла живут тысячи и тысячи бывших обитателей убежищ, которых Рансибл мог уже подготовить к событиям и вооружить…

Он замолчал.

На объемном экране появилось загорелое, мужественное лицо Талбота Йенси. Кожа его была красноватого оттенка.

– Мои дорогие сограждане-американцы! - сказал он приятным голосом уверенно и торжественно, сознавая важность собственных слов. - Я всего лишь жалкий муравей пред лицом Господа, но на меня возложена обязанность сообщить вам новость такой колоссальной важности, что я могу лишь молиться и благодарить Господа за то, что мы дожили до этого дня. Мои дорогие друзья! - Его голос дрожал от волнения, но в нем слышались металлические нотки, что вполне естественно для закаленного в боях и лишениях воина.

Однако он не позволял себе поддаваться эмоциям. Николас никак не мог сообразить, кто перед ним - "чучело", которое всегда обращалось к нему с телеэкрана или…

Телевизионная камера отъехала от Йенси. Дубовый стол. Флаг.

Как всегда.

Николас сказал Джозефу Адамсу:

– Броз успел. Пока они не прикончили его.

Его охватило чувство безысходности, он вдруг понял, что смертельно устал. Все кончено.

Итак, игра окончена. Может быть, это и к лучшему. Кто знает? И все же теперь перед всеми обитателями убежища стоит огромная и вполне конкретная задача. Тотальная война до последней капли крови, война за то, чтобы вырваться на поверхность, не позволить снова загнать себя под землю.

На экране Талбот Йенси сказал торжественным, дрожащим от волнения голосом:

– Сегодня я могу сообщить всем вам и каждому из вас в отдельности, всем, кто год за годом трудился под землей…

Адамс прорычал:

– Ближе к делу, черт побери!

– …не жалуясь на трудности и лишения, страдая, но неизменно сохраняя веру… Мои дорогие друзья, ваша вера, которая на протяжении этих долгих лет многократно подвергалась испытаниям, все же оказалась истинной, ваши надежды сбылись! Мои дорогие друзья, война окончена!

Люди, сидевшие в зале небольшими группками, замерли, Николас повернулся к Адамсу, они посмотрели друг на друга.

– И уже очень скоро, - торжественно продолжал Йенси, - вы опять выйдете на залитую солнечными лучами поверхность Земли. И то, что вы увидите там, заставит вас содрогнуться; выйти на Свет Божий будет вам нелегко, и на это уйдет много времени. Я обязан предупредить вас, что выходить на поверхность вы будете постепенно, в порядке очереди. Но теперь это уже стало реальностью. Военные действия прекращены. Советский Союз, Куба, все члены Нар-Пака наконец признали свое поражение и согласились на…

– Лантано, - не веря своим глазам, сказал Адамс.

Николас встал и вышел из Колесного Зала.

Оказавшись в темном коридоре, он в раздумье остановился. Вероятно, Лантано, с Футом или без него, все-таки прикончили Броза сегодня рано утром, а если не утром, тогда в середине дня. И проделано все было мастерски, как и надлежит профессионалам. Они "по необходимости" выбрали своей целью дряхлеющий старческий мозг, потому что заменить этот орган никакой возможности не было: если уж сдавал мозг, то все было кончено. И ничем уже нельзя было помочь.

Броз, подумал он, мертв. В этом нет никаких сомнений. Выступление "Йенси" доказывает это. А больше нам никто ничего и не расскажет.

Правление йенсенистов, обман, продолжавшийся тринадцать лет, или сорок три года, если начинать отсчет с момента появления фильмов Фишера, закончился.

На счастье или на горе.

К нему подошел Адамс, оба молчали. Потом Адамс заговорил:

– Сейчас все зависит от Рансибла и Фута. Может быть, им удастся загнать Лантано в угол. Утихомирить его. Добиться того, что члены американского правительства в старое доброе время называли "равновесием сил". Возможно, для этого его придется вызвать в Совет Реконструкции и настоять, чтобы… - Он махнул рукой. - Богу одному известно, что теперь делать. Я надеюсь все же, что они что-нибудь придумают. Началась неразбериха, Ник, даю вам честное слово, я чувствую это, хотя нахожусь здесь, а не там, началась ужасная неразбериха, и будет она продолжаться очень долго.

– Но люди начнут выходить на поверхность, - сказал Николас.

– Я хотел бы увидеть, как Лантано, или тот, кто теперь программирует "чучело", объяснит бывшим обитателям убежищ, почему они оказались в гигантском, раскинувшемся на тысячи миль парке, а не среди радиоактивных развалин!

Адамс усмехнулся, лицо его исказила гримаса, отразившая противоречивые мысли: он лихорадочно обдумывал различные варианты - в нем снова ожил сотрудник Литературного отдела Агентства.

– Что же они, - размышлял он вслух, - кем бы они ни были, скажут сейчас людям? Можно ли придумать что-нибудь правдоподобное? Мне лично ничего в голову не приходит. По крайней мере, пока. Хотя, Лантано… У него, Ник, богатая фантазия. Он талантлив. Необычайно талантлив. Он, вероятно, выйдет из положения.

– Вы полагаете, - спросил Николас, - что самая большая ложь еще впереди?

После долгой паузы - он напряженно размышлял, - Адамс ответил:

– Да.

– А правду они не могут сказать?

– Что?! Ник, да поймите вы, что какая бы там ни сложилась ситуация, кто бы из этой шайки не прикарманил на время все козыри, после всего, что сегодня там произошло, у них теперь появилась прямо-таки работенка не из легких. Совсем не из легких, Ник. Им придется объяснить, откуда взялся ухоженный, с аккуратно подстриженным газоном парк, покрывший всю планету.

И объяснить это, причем самым убедительным образом, им придется не вам и не мне, и не парочке бывших жителей убежищ, а сотням, сотням миллионов обозленных, недоверчивых людей, которые будут отныне придираться к каждому слову, услышанному с телеэкрана! Хотели бы вы попытаться безукоризненно справиться с этой задачей, Ник?

– Нет, мне это не по нутру, - ответил Николас.

– А я бы попробовал. - Лицо Адамса исказило страдание, показавшееся Николасу отражением подлинной, захватывающей страсти. - Вот теперь я хотел бы поработать! Я хотел бы оказаться прямо сейчас в Агентстве, в моей конторе, в доме 580 по Пятой авеню - и заняться выпуском в эфир этой передачи. Это ведь моя работа! Это была моя работа. Но меня пугали туман и одиночество, я позволил им сломить меня. Но теперь я могу возвратиться, и они уже ничего со мной не сделают, я этого не допущу! Потому что ведь это так важно, мы работали над этим все годы. И вот наступил момент, когда мы должны все объяснить. А я здесь, я скрываюсь, я в убежище!

Он страдал, он испытывал чувство утраты, осознавая, что отрезан от своих коллег. И чувство это становилось все сильнее, как будто бы его гортань, до самого желудка, заткнули кляпом и он, лишившись воздуха, мог в любой момент рухнуть на землю. Адамс ловил ртом воздух. Тщетно. И все-таки он не сдавался.

– Все кончено, - сказал Николас, вовсе не собираясь его утешать, для вас лично и для всех йенсенистов.

Потому что, подумал он, я расскажу им правду.

Они молча посмотрели друг на друга. Адамсу казалось, что он сорвался в пропасть. И между ними внезапно выросла стена. И они оказались по разные ее стороны. Навсегда.

И эта стена с каждым мгновением становилась все выше. И наконец Николас почувствовал, как его охватило странное чувство, которое Джозеф Адамс называл "туманом". Туман этот беззвучно заполнил его изнутри.

– Ну ладно, - выдавил из себя Адамс, - расскажи им правду, раздобудь десятиваттный коротковолновый передатчик и подними соседние убежища. Пусть Слово Твое будет услышано. Но что касается меня, то я возвращаюсь прямо сейчас в свое поместье, засяду в библиотеке и напишу речь. Эта речь, безо всякого преувеличения, станет вершиной моего творчества! Потому что сейчас она нам нужна. Я напишу ее лучше, чем Лантано, а когда я смогу превзойти его, то уже никому не удастся меня обойти! Так что мы еще посмотрим, Ник, подождем немного и посмотрим, кому поверят люди, когда все это закончится.

У вас своя дорога, а у меня своя. И я не позволю меня остановить! Списать за ненадобностью. - Он пристально посмотрел на Николаса.

Взволнованная, запыхавшаяся Рита выбежала из коридора и бросилась к Николасу:

– Николас, только что передали - война закончилась, и мы сможем возвратиться! Мы сможем наконец начать…

– Но не сразу, - сказал Николас, - они еще к этому не готовы, да и условия на поверхности не совсем такие, как нам нужно. - Он бросил на Адамса долгий, тоскливый взгляд:

– Правда ведь?

– Да, да, - безразлично ответил Адамс, как будто бы его уже здесь не было, и лишь какая-то его частица все еще оставалась. - Но условия жизни на поверхности со временем станут приемлемыми.

– Но самое главное, - сказала Рита, пытаясь отдышаться, - мы победили, они, нарпаковцы, сдались нашим железкам. Это сказал Йенси!

Передача транслировалась в каждую комнату. Я сама слышала!

Заметив сомнение на лице своего мужа, она неуверенно сказала:

– Это ведь не слухи. Сам Йенси, сам Заступник лично…

Николас повернулся к Адамсу:

– Ну, что вы скажете? Объясните им, что это розыгрыш по случаю нашего с вами дня рождения!

– Нет, - ответил Адамс, лихорадочно прокручивая в голове один вариант за другим, - надо придумать что-нибудь поубедительнее.

– Ну тогда уровень радиации, - сказал Николас.

Он чувствовал усталость. Но не такую уж страшную усталость. И не приправленную отчаянием, несмотря на все эти бесполезные, проведенные в ожидании годы.

В глазах у Адамса заплясали яркие огоньки.

– Радиация, - сказал Николас, - только теперь снизилась до допустимого уровня. Вот тебе и ответ, разве не так? А все эти годы вы вынуждены были говорить - у вас не была выбора, абсолютно никакого выбора, - вы вынуждены были лгать, что война все еще продолжается. И это была благодарная, гуманная ложь, поскольку в противном случае люди, как это им свойственно, преждевременно вышли бы на поверхность…

– Как стадо баранов, - кивнул Адамс.

– Из-за своей глупости, - продолжал Николас, - они поспешили бы выйти на поверхность. И радиация их погубила бы. Так что, по сути дела, эта ложь была актом самопожертвования, совершенным из чувства высокой ответственности, возложенной на ваше руководство. Ну, как вам нравится?

– Я убежден, - ответил Адамс, - что задача эта нам по плечу.

Николас сказал:

– Я тоже уверен в том, что вы с ней справились бы.

Однако, подумал он, крепко обнимая жену, вы не учли одно обстоятельство.

И вам не придется эту задачу решать.

Потому что мы вам не позволим.

Content

Филип Дик
Предпоследняя истина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29