Филип Кинред Дик, Рэй Нельсон

Вторжение с Ганимеда

Кирстен и Нэнси посвящается

1

В три часа утра на тумбочке Рудольфа Балкани, главы Бюро психоделических исследований, зазвонил видофон. Прибору пришлось потрудиться, прежде чем трубку сняли, хотя — как частенько случалось в последнее время — хозяин дома мучался бессонницей.

— Да, Балкани слушает!

— Мне нужна кое-какая информация, — сообщил встревоженный голос на другом конце линии. Балкани узнал голос председателя Совета безопасности Организации Объединенных Наций. — Думаю, мы могли бы это обсудить…

— Короче, — отозвался Балкани. — Я старый больной человек.

— Вы слышали передачу?

— Какую передачу? — он почесал бороду.

— Насчет ультиматума пришельцев. И по телевизору, и по радио только об этом и говорят…

— Вот еще не хватало тратить время на всякие глупости, — возмутился Балкани. — И что же они предлагают?

— «Мы несем вам мир. Мы несем вам единство», — заявляют они.

— Вот только пропаганды не надо! Насколько я понимаю, они требуют от Земли безоговорочной капитуляции.

— Верно. Но, насколько я помню, в последнее время вы, доктор, разрабатывали какую-то новую штукенцию, не так ли? Может, хоть она их остановит?

— Не исключено, — с ноткой иронии в голосе отозвался Балкани. — Огорчает только, что она заодно остановит и нас самих. Более того, она остановит на этой планете и вокруг нее все, что обладает хоть мало-мальски разумом.

— Насколько я понял, вы упоминали, будто некоторые люди не подвержены воздействию этой штуки. В том числе и крупные политические лидеры.

— Не совсем так. Единственной защитой может являться только радикальная психотерапия. Я как раз сейчас над этим работаю. Дайте мне еще немного времени и достаточное количество… как бы поточнее выразиться?.. «Добровольцев» для опытов!

— Она необходима нам немедленно! — рявкнул председатель Совета безопасности. Он с заметным усилием взял себя в руки, и его лицо на экране приняло нарочито безмятежный вид. — И что же вы посоветуете?

— Ничего не посоветую, — ответил Балкани. — В этом нашем племени я всего-навсего шаман, а отнюдь не вождь. Само собой, я умею делать куколок из воска, но втыкать в них булавки или нет, решать только вам. Однако хотелось бы попросить вас кое о чем.

— Интересно, о чем же?

— Если вы все же решитесь воспользоваться моим изобретением, пожалуйста, не извещайте меня об этом. — Сказав это, Балкани повесил трубку, повернулся на бок и попытался уснуть.

— Слишком неспециализированное, — пробормотал Меккис, с отвращением разглядывая захваченное человеческое существо. — Впрочем, небольшая селекция и…

Хранитель Времени прошелестел мимо уха Меккиса, негромко заметив:

— Лучше бы начать подготовку к встрече с Большим Советом.

— Да-да, конечно, — отозвался Меккис. Его длинный гибкий язык метнулся вперед и коснулся кнопки рядом с койкой. Тотчас же вокруг засуетились его сущики-камердинеры, возбужденно переговариваясь между собой. Чтобы облегчить им задачу, Меккис сел прямо.

Он, как и остальные представители господствующего на Ганимеде вида, не имел ни ног, ни рук и напоминал большого розового червяка. Эти конечности ему попросту не были нужны. Руками и ногами ему служили сущики, только это и оправдывало их существование. Только ради этого они и появились на свет, исключительно для таких целей их и готовили.

Сейчас сущики поспешно облачали его в лучший парадный красно-оранжевый чехол. В этот день, который вполне мог оказаться самым знаменательным днем в его карьере правительственного чиновника, уместно только самое лучшее. Чесальщики уже суетились вокруг его головы, приводя в порядок длинные ресницы, а умывальщики длинными языками наводили лоск на его щеки. Он же тем временем еще раз бросил взгляд на пленника-землянина. «Бедняги, — подумал он. — Лучше бы вам никогда не привлекать нашего внимания к себе».

Меккис всегда высказался против войны. Но… теперь это вопрос решенный.

— Поздно проливать слезы, — пробормотал он вслух. — К тому же, сущиком быть совсем неплохо. Не так ли, друзья мои?

— Да, да, это просто замечательно, — зачирикала разношерстная толпа окружающих его узкоспециализированных существ, готовивших чиновника к выходу.

— Сначала победи, потом захвати, потом поглоти. Вот как это делается. Мы уже без особых усилий осуществили две первые фазы… И, если я не ошибаюсь коренным образом, сегодня мы переходим к третьей.

«И, — подумал он, — именно в этот момент на сцене появляюсь я».

Для пущей уверенности, он вызвал своего Оракула.

Вскоре появился змееподобный Оракул.

— Что скажешь по поводу будущего? — спросил Меккис.

— На сегодня? — спросил тот. Меккис с неудовольствием отметил, что сущик явно не в настроении пророчествовать.

— Да, и не тяни!

— Вокруг вас сбираются силы тьмы. Сегодня день ваших недругов!

Меккис облизнул губы и осведомился:

— Ладно, а что потом?

— Еще больше тьмы, и, наконец, о, мой добрый повелитель, тьма для всех нас!

Меккис спокойно обдумывал услышанное. Оракул не советовал вторгаться на Землю, что и заставило Меккиса влиться в ряды оппозиции. Однако вторжение оказалось успешным. Кое-кто вообще сомневался в возможностях Оракулов. «Возможно, — предположил он, — будущее неизвестно никому. Ведь нет ничего проще, чем бормотать невнятные и пугающие слова, которых на самом деле никто не понимает, и только для того, чтобы потом заявить: вот видите, я же говорил!»

— Слушай, ты говоришь о силах тьмы, — спросил Меккис, — я могу сделать что-нибудь, чтобы избежать их?

— Сегодня? Ничего. Но позже… небольшой шанс имеется. Если ты сумеешь раскрыть загадку Девушки Ниоткуда.

— Какой еще девушки ниоткуда? — Меккису с большим трудом удалось сохранить спокойствие.

— Мои возможности ограниченны, а видение слабеет. Но я вижу нечто, приближающееся из будущего, и для его описания мне не хватает слов. Оно напоминает воронку, готовую засосать всех нас! Оно уже и сейчас настолько могущественно, что влияет на ход времени. И чем ближе оказываешься к нему, тем труднее избежать встречи. О, хозяин, мне страшно! Я, который доселе никогда и ничего не боялся, буквально охвачен ужасом.

Меккис подумал: «Я вряд ли хоть как-то смогу избежать сегодняшних неприятностей. Поэтому, наверное, самым разумным будет встретить их лицом к лицу, а не уклоняться или трястись от страха. Я не могу управлять своими противниками, зато могу контролировать собственные реакции».

Взмахом языка он подозвал носильщиков и отправился в зал заседаний Большого Совета.

На стене зала заседаний висели огромные часы. Все, кто принадлежал к так называемой Прогрессивной фракции, сидели по ту сторону зала, где находился механизм отсчета времени. Именно эта «часовая» фракция и настояла на войне против Земли. Тех же, кто сидел по другую сторону, вдалеке от часов, можно было бы назвать Консерваторами. Они безуспешно пытались предотвратить нападение. Меккис принадлежал именно ко второй фракции.

Когда он с приличествующей помпой появился на заседании, то не заметил никого, кто расположился бы в секторе противников войны. Все, кто присутствовал, сгрудились возле лидеров «часовиков». Когда носильщики опустили хозяина на толстый ковер, Меккис признался себе, что буквально ошеломлен увиденным.

Но он уже дал себе моральную клятву. С трудом, но решительно он прополз к своей обычной нише в форме зуба на противоположной от часов стороне зала. Оказавшись там, он принял официальную изогнутую позу и принялся разглядывать престарелых идиотов в президиуме. А тем временем вспомнил, что подкарауливающая его тьма находится буквально на расстоянии вытянутого языка.

«Они выиграли войну, — подумал он, — и это дает им право ожидать от слабоумных Выборщиков поддержки любых будущих авантюр. Однако я ни за что не сдамся. Но… мне уже никогда не суждено отдавать приказы. Только выполнять приказы других».

Заметив, что он наконец занял свое место, Выборщики открыли это крайне важное заседание.

— В твое отсутствие, — донеслась до него мысль Мозговой Группы, — мы инициировали распределение руководящих постов на Терре. Само собой, тебе тоже достался один из районов, мы не стали тебя игнорировать.

В ответной мысли Меккиса присутствовала изрядная доля иронии.

— И какая же территория мне досталась? — Через единое сознание Группового Мозга он ощутил злорадство Палаты. Наверняка, это полный хлам, ему предложат какой-нибудь из самых завалящих участков. Они упивались его отчаянием и бессилием. — Назови ее, — сказал Меккис, приготовившись стерпеть очередное унижение.

— Территория, — объявил с едва скрываемым ликованием Старший Выборщик, — передаваемая под твое управление, это территория Теннесси.

— Я позволю себе навести справки, — заявил Меккис и телепатически связался с библиотекарем в своей резиденции. Мгновение спустя перед его мысленным взором возникло подробное описание территории, а следом карта с полной оценкой.

Меккис тут же лишился чувств.

Очнувшись, он понял, что лежит в главном зале резиденции майора-кардинала Зенси. Чтобы привести в чувство, его отправили в дом лучшего друга.

— Мы пытались подготовить тебя, — заботливо сказал Зенси, свернувшийся в кольцо по соседству с приятелем. — Может быть, глоток бригвотера с лаутом? Это сразу прояснит тебе мозги.

— Пнагдрулы проклятые, — выругался Меккис.

— Послушай, тебе еще жить, да жить. А между тем…

— Работа длиною в жизнь, — он попытался выпрямить верхнюю часть тела и удержать ее в вертикальном положении. — Я откажусь. Оставлю гражданскую службу.

— Но в таком случае ты никогда больше не сможешь…

— А я и не желаю никогда больше возвращаться в Палату. Проживу остаток жизни на спутнике. В одиночестве. — Более паршиво он себя еще никогда не чувствовал. Будто на него наступило одно из этих огромных неуклюжих низших двуногих существ. — Слушай, дай мне, пожалуйста, чего-нибудь полакать.

Вскоре услужливый сущик-дворецкий поставил перед ним богато инкрустированное блюдо. Меккис медленно вылакал содержимое, а Зенси сочувственно наблюдал за ним.

— Там, на этой территории, еще остались, — наконец произнес он, — неусмиренные негры. А кроме того, в горах засели орды индейцев чипуа и чаукта. Это самая опасная из всех завоеванных территорий. И им это известно! Именно поэтому ее и отдали мне. Так и было задумано! — и он гневно зашипел, но это был гнев бессилия. — Еще бригвотера! — Меккис сделал знак прислуживающему им жалкому сущику. Тот приблизился.

— Возможно, — тактично заметил майор-кардинал Зенси, — это знак признания твоих деловых качеств. Единственная территория, требующая настоящей работы… Единственный район, который наши войска так и не смогли усмирить. Теперь они попросту сдались, и передали его тебе. Никто другой не хочет связываться — слишком уж там неспокойно.

После этих слов Меккис зашевелился. Идея хотя и здорово попахивала стремлением как-то утешить друга, но немного приободрила. Придумай он такое сам, то, по здравому размышлению, по чисто этическим соображениям отбросил бы подобную мысль. Но Зенси, которого он очень уважал, высказался первым, поэтому никаких угрызений совести Меккис не испытывал. Но даже и теперь назначение ему страшно не нравилось. Если уж военные не смогли справиться, то сможет ли он добиться успеха? Меккис смутно припоминал сообщения о нигах-партизанах в горах Теннесси, об их фанатичном и опытном лидере Перси Х, которому удалось избежать смертоносных гомотропных видов оружия, запрограммированных специально на главаря. Он вполне мог представить себе противостояние с Перси Х, не говоря уже о требовании Совета, чтобы, как и на всех прочих территориях, администратор осуществил обычную программу: уничтожить местные органы власти и назначить местного марионеточного правителя.

— Сообщите им, — наконец сказал он майору-кардиналу, — что я болен. Что я, мол, проглотил слишком крупное яйцо горка, и оно застряло где-то в пищеварительном тракте. Счастье мое, если я не лопну. Небось, помните, как это было в прошлом году со Спогрбом, когда он проглотил… Что же это было? Ах да! Четыре яйца горка в один присест. Вот это было зрелище: его разметало по всей столовой. — Воспоминание ненадолго утешило его. Меккис почти с удовольствием припомнил то собрание Общего разума: слияние, целью которого было всеобщее веселье и удовольствие без необходимости вести деловые разговоры. Такие развлечения обычно инициировались ядром коллективного сознания, Выборщиками и наиболее авторитетными представителями часовой стороны.

— Попытайся взглянуть на это с другой стороны, — увещевал майор-кардинал. — Если ты преуспеешь, то на этом фоне твои предшественники-военные будут выглядеть дураками. Более того, вся военная фракция станет выглядеть куда как глупо.

— Это верно, — медленно ответил Меккис. План уже начал формироваться у него в голове. В настоящее время Теннесси являлся настоящей мешаниной более или менее автономных феодальных образований, и главами большинства выступали владельцы плантации или местные крупные торгаши. Такая ситуация сложилась в результате коллапса центрального земного правительства. А задача Меккиса — выбрать одного из этих маленьких тиранов и возвысить до руководства всей территорией, поставить его выше остальных соперников. В общем-то, достаточно нелегкая задача, ведь, независимо от того, на кого падет выбор, со стороны остальных наверняка последует недовольство, даже ненависть. А что, если избрать Перси Х? Кто еще будет более благодарен за дарованную власть и поэтому станет наиболее послушной марионеткой? Естественно, крупные торговцы обязательно примутся отчаянно брыкаться, но этого следует ожидать в любом случае, кого бы он ни выбрал. Зато, возможно, удастся усмирить нигов и индейцев. И одним махом решить вопрос о власти.

— Да, это верно, — повторил Меккис, и на этот раз в его голосе проскользнули нотки надежды. Причин идти на попятную он больше не видел.

Похоже, его штатный предсказатель был прав: сегодня торжествовали недруги Меккиса. Тем не менее, он предпочел броситься в омут головой. Впрочем, как обычно.

И, как обычно, он нашел решение — к своей выгоде.

2

Комната второразрядного отеля, грязная и обшарпанная, помимо прочих недостатков, обладала, оказывается, еще и способностью кряхтеть старческим, но удивительно пронзительным голосом:

— Уважаемый гость, убедительно прошу не выезжать, не оплатив счета на стойке регистрации внизу.

«Во всяком случае, — подумала Джоан Хайаси, — ее хотя бы не наделили этим искусственным южным акцентом. Даже несмотря на то, что плантация Свенесгарда в Теннеси — это самая глубинка».

— Я, — заявила она, возмущенно тряхнув головой, — просто смотрю в окно. Кстати, убираться в номере можно было бы и получше.

— За ту, более чем скромную плату, которую…

Да, это справедливо. К тому же в отеле до сих пор принимали старые ооновские банкноты, которые на всей остальной планете оккупационные власти старались изымать. Но, очевидно, известие о принудительном обмене денег еще не достигло территории Теннесси. И это очень кстати, поскольку у нее только до боли знакомые, мятые-перемятые и засаленные ооновские купюры да плюс еще целая пачка довоенных кредитных карточек, неизвестно на что пригодная в этих местах.

Джоан находилась в совершенно незнакомом, заброшенном районе страны. И, ко всем прочим неприятностям, у нее страшно болела голова. Свежий воздух из окна ничуть не помогал, поскольку представлял собой лишь вялый и едва заметный ветерок. Более того, от него становилось только хуже. До сих пор еще Хайаси не доводилось бывать на территории Теннесси, но она знала, что во время войны эта территория отделилась от остальных, превратившись в самодостаточное, крошечное и захолустное государство, непостижимое как для северян, так и для нее самой. И все же дела вынудили ее посетить Теннесси.

Она спросила автоматическую говорящую систему комнаты, довольно убогую, явно какой-то примитивной довоенной модели:

— Что ты мне можешь рассказать о местных исполнителях народных песен?

— А что это такое, мистер уважаемый гость?

Джоан собралась поправить, что она женщина, а не мужчина, но сообразила: скорее всего, устройство запрограммировано только на одну форму обращения. Тогда она твердо заявила:

— В этих краях, которые обычно называются Югом, за полтора столетия появились лучшие во всей стране джазовые музыканты и певцы. Так, например, Буэлл Кэйзи родом из находящегося неподалеку отсюда местечка Гриндерз-Свитч. Баском Ламар Лансдорф, самый великий из этой плеяды, родом из Саут-Турки-Крик, что в Северной Каролине. Дядюшка Дэйв Мэйкон…

— Десять центов.

— Что?

— Если вы собираетесь задавать вопросы или разговаривать со мной продолжительное время, просто опустите ооновскую монету достоинством в десять центов в соответствующую щель, удобно расположенную на уровне вашего лица.

Джоан Хайаси спросила:

— Значит, ты не знаешь ни одного из этих имен, да?

Убогая обшарпанная комната неохотно призналась:

— Нет, не знаю.

— Одна из первых подлинных джазовых пластинок, — сказала Джоан, присаживаясь на продавленную узкую кровать и открывая сумочку, — была выпущена компанией Брансвик в 1927 году. Преподобный Эдвард Клэберн исполнил вещь под названием «Истинная вера». — Она вытащила из сумочки пачку сигарет «Нирвана» с марихуаной и закурила. Сигареты были не самые лучшие, но поскольку их производила компания, с которой она сотрудничала, доставались бесплатно. — Мне известно, — продолжала она, сделав затяжку и на некоторое время задержав дым в легких, — что здесь, в этой захолустной, отрезанной от остального мира дыре до сих пор имеются активные исполнители произведений этого жанра. Я рассчитываю отыскать их и записать на видеопленку для моего телевизионного шоу.

Комната ответила:

— Получается, я имею дело с известной личностью?

— Можно сказать и так. У меня аудитория примерно в двадцать миллионов человек. И Бюро культурного контроля удостоило меня премии за лучшую музыкальную программу года.

— В таком случае, — разумно рассудила комната, — вы вполне в состоянии позволить себе потратить десять центов.

Она скормила ненасытной комнате десять центов.

— Между прочим, — бодро начал номер, явно приободренный денежным вливанием, — как-то раз я и сама сочинила балладу. Обычно я исполняю ее в стиле Дока Боггза. Баллада называется…

— Комнаты в отелях, — заметила Джоан, — даже самых захудалых, не могут иметь расовой принадлежности.

Она могла бы поклясться, что слышала, как говорящая система издала тяжелый вздох. Казалось бы, довольно странно для механизма, но на самом деле все эти машины состарились и износились, а посему и совершали ошибки. Именно поэтому они и начинали казаться страшно человечными. Хайаси раздраженно ткнула кнопку, отключая комнату, и словоохотливая конструкция тут же затихла. Теперь можно обдумать свой следующий шаг.

Теннессийские горы под контролем жестоких и несговорчивых отрядов ниг-партов. Если они не соглашаются иметь дело с бургерами и плантациями, равно как и с ганимедскими оккупационными властями, как же она сумеет найти с ними общий язык? Воспользоваться своим громким именем? Ведь даже слабоумная древняя комната в отеле — скорее всего, постройки 99 года — была готова вписаться в шоу-бизнес. В таком случае резонно предположить, что Перси Х тоже не прочь получить более широкую аудиторию. Бесспорно, любой человек обладает своим эго.

«Жаль только, — подумала Джоан, — что она не может выкраситься в кофейный цвет, выдать себя за нига и на время присоединиться к ним для осуществления своих целей — не в качестве любопытной и, возможно, враждебно настроенной белой визитерши, а в качестве нового добровольца».

Она критически осмотрела себя в потрескавшемся мутноватом зеркале.

К сожалению, японская кровь в ней здорово разбавлена. В результате природа наградила ее жесткими иссиня-черными волосами, такого же цвета глазами и хрупким изящным телом… А больше, практически, и ничем. Возможно, она еще смогла бы сойти за индианку. Среди ниг-партов было некоторое количество индейцев, она слышала об этом. «Но нет, — с горечью подумала она, — нет смысла таким способом сводить счеты с жизнью: я все равно белая. А белая для этих последователей культа Черных Мусульман, есть белая. Нет, придется действовать по обстоятельствам», — решила она.

Она вытащила из сумки обтягивающий, но теплый светло-голубой нейлоновый комбинезон. Довольно сексуальный, но не вызывающий, сшитый по последней моде. Она уже успела понять, какого рода одежду носят женщины в этих Богом забытых местах, но даже ради маскировки не смогла бы заставить себя носить подобные музейные экспонаты. Создавалось впечатление, что мода на одинаковую для мужчин и женщин одежду, воцарившаяся во всем остальном мире еще лет пятьдесят назад, до Теннесси не добралась и по сию пору. Пожалуй, это единственное место на планете, где женская одежда до сих пор отличается от мужской.

Она набрала на аудофоне, болтающемся на стене на трех оставшихся винтах, номер местной службы такси. После этого Джоан уселась, уложив рядом свою записывающую аппаратуру, и стала ждать прибытия такси-ионокрафта.

«Я все еще способен думать, — сказал себе в это утро Пол Риверз. После этого он с тяжелым вздохом перевернулся, чтобы грудь и живот обзавелись таким же загаром, который успела заполучить его многострадальная спина. — Вот лежу я, окруженный безмолвной плотью своих собратьев-людей, сказал он себе с некоторой долей горечи, а мои мысли продолжают крутиться так, будто я по-прежнему читаю балбесам-студентам лекцию в университете. Тело мое здесь, зато мысли… возможно, господа студенты… главной проблемой человека является то, что он никогда не там, где он есть, а всегда там, куда собирается, или там, откуда он родом. Таким образом, когда я в одиночестве, на самом деле я вовсе не один. А когда я с кем-нибудь, на самом деле я вовсе не с ним».

«Как же, — едва ли не с гневом спросил он себя, — мне заставить свой разум заткнуть свой большой энергичный рот?»

Лежа лицом кверху, Пол Риверз не открывал глаз. Солнце было слишком ярким, и он видел лишь ярко-розовую пелену, но даже и она раздражала своей яркостью. Теперь же, отвернувшись, он почувствовал, что может спокойно открыть глаза.

Первое, что предстало его взору, оказалось полузасыпанной песком бутылочкой из-под транквилизатора. Кроме того, воздух был наполнен солоноватым морским запахом, к которому примешивались освежающие нотки запаха гниющих водорослей и тухлой рыбы. Прислушайся: шорох набегающих волн, бесконечное рождение, развитие и смерть, не имеющие никакого смысла. Отдаленные крики и смех предположительно просвещенных и невинных, но на самом деле одурманенных спиртным и наркотиками людей — плоды трудов оккупационных властей. «Ощущай, пока можешь, — велел он себе, — этот здоровый вкус песка на губах, старайся почувствовать, как он хрустит на зубах. Запоминай то, как песчаные блохи скачут по твоей поджаренной спине. Вот это, — сурово сказал он себе, — и есть настоящая жизнь».

Однако он не смог заставить себя не прочитать ярлычок на бутылочке. «Да, — подумал он при этом, я — пожалуй, самый мой безнадежный случай».

На натюрморт из бутылочки и песка вдруг упала чья-то тень, и Пол Риверз поднял голову. Медленно. Лица этой женщины он не узнал, зато соски оказались знакомыми. Это была мисс Холли Как-бишь-ее-там, вице-президент местного отделения Общества сексуальной свободы. Возможно для того, чтобы не казаться совершенно голой, она носила солнцезащитные очки в роговой оправе и с очень толстыми стеклами. «Наверное, ей лет двадцать или около того, — мелькнула у него смутная мысль. — Для меня, конечно, молодовата, хотя…»

Высокая и смуглая, с каштановыми, свободно спадающими на плечи волосами, мисс Холи стояла над ним с мягкой улыбкой на пухлых неподкрашенных губах и внимательно смотрела на него полуприкрытыми бесстыжими глазами. Да, пожалуй, мисс Холли, решил он, единственный найденный им довод в пользу принципов Общества сексуальной свободы. Хотя она, будучи такой, какая есть, — категоричная девица, умеющая убеждать. Не говоря ни слова, она опустилась на колени и чмокнула его в щеку.

После этого знака приветствия она облизнула губы и сказала:

— Доктор Риверз, вас вызывают по видофону.

Тут он в первый раз заметил, что в руке она держит переносной видофон размером с пачку сигарет. «Что случилось? — подумал он. — Никто, кроме моего начальства, не знает, где я, а они не стали бы беспокоить меня во время отпуска». Озадаченный, он взял видофон и уставился на крошечный экран. Оказалось, что его действительно вызывают из центрального офиса — он узнал своего непосредственного начальника, доктора Мартина Чоита. Изображение было трехмерным и цветным, поэтому доктор Чоит выглядел, словно какой-то подземный гном, высунувшийся из шкатулки, куда его посадили.

— Привет, гном! — сказал Пол Риверз.

— Чего-чего? — переспросил немного удивленный доктор Чоит. — Ладно, Риверз. Вы же знаете, что я не стал бы беспокоить вас по пустякам.

— Слушаю вас, — терпеливо отозвался Пол Риверз тем подбадривающим тоном, который выработался у него за долгие годы общения с неразговорчивыми больными.

— У меня есть для вас пациент, — сказал доктор Чоит и снова запнулся, подыскивая слова.

— И кто же это?

Доктор Чоит откашлялся, слабо улыбнулся и сказал:

— Человечество.

Пыльное такси-ионокрафт с облупившейся краской, когда-то зеленое, а теперь грязновато-серое, опустилось на посадочную раму за окном номера Джоан Хайаси.

— Постарайтесь побыстрее, — грозно заявила машина, как будто в этой глуши, на территории захолустной плантации, когда-то являвшейся частью великой державы, у нее имелась куча других срочных дел. — Счетчик, — добавило такси, — уже включен. — Железяка явно пыталась ее запугать, хотя и совершенно негодным способом. И Джоан это не понравилось.

— Помоги загрузить багаж, — велела она.

Такси тут же, причем — на удивление быстро, просунуло в открытое окно манипулятор, ухватило записывающую аппаратуру, перенесло ее в багажное отделение, и только после этого Джоан Хайаси забралась в кабину.

Когда она усаживалась в машину, дверь номера открылась. Появился грузный мужчина средних лет с толстой шеей, во рту его дымилась желтоватая сигара. Он сказал:

— Меня зовут Гас Свенесгард. Я хозяин плантации, владелец этого отеля и комнаты, которая утверждает, будто вы пытаетесь съехать, не заплатив. — Говорил он довольно равнодушным тоном, как будто это не сердило и не удивляло его.

— Могли бы обратить внимание, — устало заметила Джоан, что я оставляю в номере всю свою одежду, за исключением той, что надета на мне. Я прибыла сюда по делам. Через день или два вернусь обратно. — Ее удивило, что бургер, феодальный владыка всего района плантации, включающего и этот городок, проявляет личный интерес к такому незначительному делу.

Как будто прочитав ее мысли — а, может, так оно и было: вдруг Гас Свенесгард был одним из телепатов, обученных в Бюро психоделических исследований? — потный, коротконогий бургер сказал:

— Я тут за всем приглядываю, мисс Хайаси. То есть, можно сказать, вы тут у нас в «Олимпусе» единственная важная и знаменитая гостья за много месяцев, и не хотелось бы, чтобы вы вот так просто уползли… — он помахал сигарой в воздухе, — как червяк. На брюхе, не в обиду будь сказано.

— Да, небольшая у вас плантация, — заметила Джоан, — если вы можете позволить себе следить за каждой мелочью. — Она вытащила ворох ооновских купюр. — Если вас это так нервирует, то я заплачу вперед. За шесть дней. Странно, что меня не попросили заплатить, когда я заселялась.

— Да нет, — заметил Гас, беря у нее деньги и пересчитывая их, — просто мы вам доверяем.

— Это заметно.

Ей пора было отправляться в путь. Интересно, что у этого старого идиота на уме?

— Будет вам, мисс. Мы же знаем, что вы поклонница этих нигов. — Мужчина потянулся и фамильярно погладил ее по голове. — Мы ж тут все время смотрим ваши шоу — и я, и мои домашние. У вас в передачах вечно полно этих самых нигов, верно ведь? Даже мой младшенький, Эдди, ему всего-то шестой годик, говорит: «Эта леди любит нигов». Зуб даю, что вы намылились в горы погостить у Перси Х. Или я не прав, мисс?

После недолгой паузы Джоан призналась:

— Да.

— Вот что я вам скажу, мисс, — Гас Свенесгард запихал деньги в задний карман никогда не глаженых брюк, который тут же изрядно оттопырился. Брюкам на вид было, по меньшей мере, лет десять от роду: теперь никто уже не шил брюки с карманами. — Может, вы и любите негров, да только это вовсе не значит, что и они испытывают к вам те же чувства. Ведь эти парты, они же сущие безумцы. Навроде африканских дикарей. Они изуродуют вас. — В подтверждение своих слов он кивнул своей почти лысой головой. — Вы там, на Севере, просто не понимаете этого. Все ваши ниги — перемешки.

— Перемешки? — она не поняла этого слова. Очевидно, это жаргон чисто местного происхождения.

— Полукровки. Ну, сами знаете, они смешивают свою кровь с кровью вас, белых, так что у всех кровь смешанная. Но здесь у нас дела обстоят совершенно иначе, мы знаем, как обращаться с нашими Томами, а они знают свое место.

— Для своего же блага, — иронически заметила Джоан.

— Они счастливы. Они в безопасности. Им не нужно беспокоиться о том, что их отправят в ганийские трудовые лагеря.

Джоан смущенно заметила:

— А я и не слышала, что у завоевателей есть трудовые лагеря.

— Не стали бы они захватывать эту планету ни за что, ни про что, мисс. Просто они еще не начали набирать рабочие команды. Но обязательно начнут. Они отправят их на Ганимед и превратят в то, что называют «сущиками». Я просто уверен, так тому и быть. Но мы намерены защищать своих Томов, они славно поработали для нас, и мы у них в долгу. — Последнюю фразу Гас Свенесгард произнес решительно и твердо.

— Это бессмысленно, мистер Свенесгард, — донесся откуда-то сзади негромкий голос человека, явно привыкшего командовать. Удивленный Гас резко обернулся, чтобы посмотреть, кто это. Обернулась и Джоан.

— Какого… — начал было Гас.

— Она уже приняла решение, — тихо продолжал незнакомец. — Если вы действительно заботитесь о благополучии мисс Хайаси, то, с моей точки зрения, единственное, что вы можете сделать, так это отправиться вместе с ней и оберегать.

— Не знаю, кто вы такой, и что вы о себе возомнили, — возмущенно воскликнул Гас, — но вы, мистер, явно не в своем уме!

— Меня зовут Пол Риверз, — мужчина протянул руку, и Гас неохотно пожал ее. — Чувствую, вы боитесь, сэр.

— Да уж, небось, любой человек, у которого есть хоть капля мозгов, тоже бы боялся, — огрызнулся Гас. — Эти самые ниги…

— Древние греки, предаваясь философствованиям, — заметил Пол Риверз, — говаривали, что большее благословение, чем короткая жизнь, это вообще никогда не родиться. Всю мудрость этого высказывания начинаешь понимать только в такие времена, как наши.

— Если вы такой завзятый философ, — сердито заметил Гас, — так сами с ней и летите.

Повернувшись к Джоан, Пол Риверз сказал:

— Если вы позволите.

Джоан взглянула на него, и в душу ее закрались подозрения. Худощавый, лет тридцати с чем-то, с проблесками седины в коротко подстриженных темных волосах, он казался таким спокойным, уверенным в себе. В принципе, он говорил как будто искренне, но ей казалось просто невероятным, что кто-то готов рискнуть жизнью просто так, каким бы там философом он ни был. И все же…

— Хорошо, — наконец решила Джоан. — Если вы достаточно безумны, чтобы сопровождать меня, я достаточно безумна, чтобы позволить вам это. «Нет смысла расспрашивать его, — подумала она. — Он может наврать с три короба, а я об этом и не догадаюсь».

— В таком случае подождите минуточку, — сказал Пол Риверз, направляясь к выходу. — Схожу к себе в номер, возьму игольный пистолет. — С этими словами он вышел.

Но в тот самый миг, когда он прикрыл дверь, она передумала — совершенно внезапно. Чувство уверенности в себе, буквально излучаемое Риверзом, могло иметь только один источник. Очевидно, он вовсе не рассчитывал зайти так далеко, где ему может угрожать реальная опасность. Она подумала: «Скорее всего, Риверза кто-то нанял для того, чтобы он помешал мне встретиться с Перси. А может, чтобы убить меня».

— Я могу лететь прямо сейчас? — спросила она Гаса. — А то мое такси говорит, что счетчик уже включен. — Не дожидаясь ответа, она шагнула в открытое окно и уселась в ионокрафт.

— Этот Перси Х, — крикнул ей вслед Гас Свенесгард, — сущий психопат, отродье психопатов, вплоть до первого колена Черных Мусульман. Думаете, вам удастся показаться ему милашкой Джоан Хайаси, очаровашкой с телевидения? Нет, вы для него в любом случае будете… — тут дверца такси захлопнулась, и он подошел к самому окну, возбужденно размахивая сигарой, — …одной из тех белых, которые линчевали участников демонстраций за гражданские права еще в 66 году. Вы тогда даже еще и на свет-то не родились, но какое это имеет значение для такого фанатика, как Перси Х? Я вас спрашиваю: что это значит для него, и сколько, по-вашему? Ярда видеопленки вы не успеете отснять, прежде чем…

Когда дверца такси захлопнулась, Джоан крикнула:

— Мы с Перси Х вместе учились на факультете сравнительной религии в Тихоокеанской школе религии в Беркли. В Калифорнии. Мы собирались стать священниками, мистер Свенесгард. С ума сойти!

Она нажатием педали дала команду кэбу, и тот оторвался от окна.

Джоан не слышала, что в ответ прокричал Гас. Гул быстро набирающего высоту ионокрафта заглушил ответ. «Странно, — подумала она, что нам с Перси предстоит встретиться снова при столь изменившихся обстоятельствах. Я изучала буддизм, а он — религию Мохаммеда, но каким-то образом мы, несмотря ни на что, здорово удалились от того, к чему стремились поначалу».

— Он не хотел, чтобы вы улетали, — негромко заметил кэб. — Но мне все равно. Если он отзовет мою лицензию, я просто переберусь на другую плантацию. Например, к Чаку Пепитону. Вот у кого плантация, так плантация! Держу пари, там я смогу зашибать раз в шесть больше.

— Да, бизнес есть бизнес, — сказала Джоан и откинулась на спинку кресла, обтянутого искусственным мехом под выдру.

— Вот что я могу о нем сказать, — продолжал кэб. — Он интересуется всем, что происходит вокруг. Большинство бургеров слишком важничает, им бы только попивать бурбон да скакать на лошадях. А вот Гас — другое дело. Он постоянно достает мне запчасти. Причем — самые дефицитные. Сами понимаете, я уже порядком устарел, и запчасти для меня достать нелегко. А я чувствую, что всегда был ему симпатичен.

— Я ему тоже симпатична, — сказала Джоан, — только в особой, фамильярной манере. Но я все равно не собираюсь поворачивать назад только для того, чтобы доставить ему удовольствие. «И тому второму типу тоже, — добавила она про себя. — Этому Полу Риверзу».

Оказавшись в своей комнате, Пол Риверз поспешно заговорил в свой защищенный от подслушивания карманный видофон:

— Я вошел в контакт с Джоан Хайаси, и она согласилась взять меня с собой в горы в качестве сопровождающего.

— Прекрасно, — сказал доктор Чоит. — Как вы знаете, ее аналитик в Нью-Йорке сообщил мне, что она сотрудничает с врагом, и ее цель — добыть для ганийцев информацию, с помощью которой те смогут захватить Перси в плен. Как я уже объяснял вам на инструктаже, этого мы, Всемирная психиатрическая ассоциация, допустить не можем. Сейчас Перси является символом для всего человечества, важнейшей фигурой для человеческой самоидентификации. До тех пор, пока он продолжает сопротивляться, будет сопротивляться и массовое эго всего человечества. И жизненно важно, чтобы он продолжал борьбу или хотя бы поддерживал видимость, что продолжает ее.

— А если все-таки он ее прекратит? — спросил Пол Риверз.

— Последние психокомпьютерные исследования показывают, что это приведет к массовому росту случаев шизофрении и психоза по всему миру, которые невозможно будет контролировать. Впрочем, есть способ избежать таких последствий.

— Как? — спросил Пол Риверз. Не прерывая разговора, он быстро и умело проверил свой игольный пистолет.

— Жертва. Если ему суждено умереть, то он должен пасть смертью храбрых. И червякам это известно не хуже нас. Наши врачи, работающие при штабе военного администратора Коли, сообщают, что тот собирается захватить Перси живым и снять с него кожу. Если с Перси сдерут кожу, как с какого-то животного, чтобы повесить ее на стену, это будет унижением, травматическим инцидентом для всей человеческой расы, последствия которого трудно переоценить. Подобного исхода мы допустить никак не можем.

— Хм-м, — пробурчал Пол Риверз, засовывая пистолет в карман.

— Все зависит от вас, Риверз, — сказал Чоит и отключился. Крошечный экран погас и превратился в темное пятнышко.

Снова выйдя в гостиничный коридор, Пол добрался до комнаты Джоан Хайаси. Он открыл дверь и вошел.

В комнате оказался только Гас. Он стоял у окна и улыбался. Уже одна только улыбка сказала Полу Риверзу о многом.

— Мистер Свенесгард, — негромким и ровным голосом спросил он, — вы ведь и в самом деле, хотели, чтобы она отправилась туда. Разве не так?

Улыбка на лунообразном лице толстяка стала еще шире.

— Советую быть повежливей, — ответил Гас. — И кстати, — с явным удовлетворением добавил он, — думаю, нет смысла гнаться за ней. Этот старый дряхлый ионокрафт, в котором она упорхнула — единственный.

3

Линкольн Шоу сидел, прислонившись спиной к дереву и подставив тело палящим солнечным лучам. Он уже в десятый раз пытался починить роговую оправу своих очков. Он был худощавым, хрупким мулатом, выглядящим в этой горной местности неуместно образованным и культурным.

— Привет, Линкольн! — послышался возглас с другой стороны поляны.

— Так кто там, говоришь, освободил рабов?

— Я, — машинально отозвался Линкольн. Это была привычная шутка, которой они обменивались с Перси, и Линкольн уже давно перестал сердиться на друга.

— Нет, — проревел Перси. — Это моих рук дело!

— Да рабов вообще никто не освобождал, — вполголоса пробормотал Линкольн, глядя на приближающегося Перси, нагруженного вынутыми из силков кроликами.

— Слышал, слышал. — Перси плюхнулся на траву. — И нас сей раз ты совершенно прав. Никто не может дать свободу другому — человек сам должен освободить себя, верно?

— Тебя послушать, так нет ничего проще, — заметил Линкольн, отгоняя одну из назойливых вездесущих мух.

— Конечно, это проще простого. Любой человек может завоевать себе свободу, если не боится за нее умереть.

— Ты, наверное, имел в виду убить за нее, — рассеянно поправил его Линкольн.

— И снова в точку, — ткнул его в бок Перси.

— Черт возьми, полегче, приятель. Неужели никак не обойтись без этого фиглярства?

— А что, собственно, тебе не нравится?

— Тебе не помешала бы капелька достоинства. Ведь ты лидер крупного политического движения. Как же можно ожидать, что кто-то будет уважать тебя или твое дело, если ты всегда ведешь себя как самый настоящий распроклятый клоун?

— Может, по-твоему, мне еще и церемониальную шпагу нацепить? — весело спросил Перси.

— Боюсь, как бы она в задницу тебе не воткнулась, — Линкольн поднял голову, бросил короткий взгляд на приятеля, близоруко моргнул и снова занялся своими очками. — Но одно могу сказать тебе наверняка, — наконец добавил он. — Если будешь вести себя, как дерьмо, люди и станут обращаться с тобой как с дерьмом.

Рука Перси метнулась вперед и мертвой хваткой вцепилась в запястье Линкольна.

— А теперь послушай-ка, что я тебе скажу, дружок! Видишь, какого цвета у меня кожа? Она цвета дерьма. Да, и я дерьмо, и ты тоже, и все остальные, кто входит в это хваленое «политическое движение». И если бы ты был фермером, а не яйцеголовым интеллектуалом с Севера, ты бы знал, что дерьмо — самое лучшее удобрение для земли. Получается, что мы с тобой дерьмо, но ничего плохого в этом лично я не вижу.

— Да, масс, слушаюсь, босс, — отозвался Линкольн, изменив свой превосходный английский на плаксивую пародию: этакий черный Дядя Том. Перси рассмеялся и выпустил его руку.

— Да, ты, пожалуй, и сам клоун. И почище меня, — усмехнулся Перси, но Линкольн лишь пожал плечами.

В своем кабинете червемаршал Коли предавался мечтам о том, как захватит в плен Перси Х. Еще одна, последняя операция перед возвращением на Ганимед и передачей своего нынешнего поста преемнику. На сей раз — удачная.

Забавно было, что здесь, на Терре, существа с темным цветом кожи составляли низшие касты общества. Любому ганийцу ясно, что естественный порядок вещей вывернут наизнанку. Кроме всего прочего, ниги не только производили довольно приятное впечатление внешностью, но и обладали, причем — в полной мере, естественной и хорошо сбалансированной жизненной философией. Они отличались умеренностью и тонким чувством юмора. Белые же, напротив, как правило, отчаянно цеплялись за раздвоенные рога честолюбия и страха. Боязнь неудачи и слепое стремление к успеху — дурная смесь, свидетельствующая о неустойчивости характера.

Тем не менее, поскольку терранцы пока достигли лишь шестого уровня эволюции и до сих пор обладали как нижними, так и верхними конечностями — причем не рудиментарными, а вполне функциональными — рассматривать их иначе как животных было невозможно. Посему маршал Коли рассматривал предстоящее пленение Перси Х без малейших угрызений совести. Чернокожего предводителя милосердно умертвят, а снятая с него шкура будет специальным образом обработана вместе с головой, вместо глаз вставят стекляшки, а зубы — если они окажутся в хорошем состоянии — сохранят. Какой замечательный охотничий трофей, и как здорово он будет смотреться на стене кабинета! А если шкура окажется достаточно волосистой, то какой из нее получится чудесный ковер, как приятно будет по нему ползать!

На вилле маршала на Ганимеде уже имелось несколько замечательно выделанных шкур, которые украшали стены гостиной и кабинета, производя соответствующее впечатление и на гостей, и на деловых посетителей. Маршал с умом воспользовался своим пребыванием на Терре во время войны. Трофеи представляли собой главный символ победы, а вовсе не были забавой или предметами искусства. Они олицетворяли то, что уже достигнуто, а кожа Перси Х на стене явится самым значимым приобретением.

…если только он успеет заполучить ее до того, как вынужден будет оставить свой нынешний пост!

Он зубами достал из досье Перси Х объемное цветное фото нига и еще раз вгляделся. Какой прекрасный лоб! И подбородок! Волевое лицо, исполненное внутренней силы и даже красоты. Неудивительно, что это существо сумело стать харизматическим лидером всех оставшихся в живых нигов, обитающих в горах.

Как только мисс Хайаси связалась с Перси Х, она тут же с помощью миниатюрного передатчика, вмонтированного в чашечку бюстгальтера, доложила в штаб маршала Коли. С этого момента ей предстояло периодически докладывать о местонахождении и деятельности Перси Х, пока Коли, наконец, не решит, что настал подходящий момент, и не захлопнет ловушку, поставленную на ниговского лидера. После этого все будут просто счастливы. Мисс Хайаси получит записи религиозной музыки исчезающего культа, а Коли — желанный трофей. Он буквально восхищался девушкой. Именно ее отвага в сочетании с коварством и завоевали для нее не только высокое положение, которое она занимала в мире шоу-бизнеса, но заодно и одобрение Ганимедского Бюро культурного контроля.

Щелкнув клавишей интеркома, он произнес:

— Есть ли какие-нибудь новости из дома? Большой Совет все еще заседает или уже нет?

Порой Общему Разуму, чтобы вынести какое-нибудь решение, требовались недели заседаний и препирательств.

Его связной сущик тут же отозвался:

— Пока никаких известий. Маршал, как только от наших представителей в Совете поступит какая-либо информация, я немедленно вас извещу.

Кораблю с Ганимеда с новой гражданской администрацией на борту понадобится терранская неделя, чтобы добраться сюда, в Теннесси. К этому сроку следует добавить время на всегдашние бюрократические проволочки, не говоря уже о зловредном влиянии самой здешней местности. Кроме того, его преемник может начать спор, отказываясь от должности, а рассмотрение практически любого вопроса в Совете могло тянуться долгие месяцы.

В общем, как любят выражаться терране, все было О.К.

В этот момент в кабинете появился заместитель маршала Коли, полковник Мавой, которого принесли его сущики. Телепатически связавшись с шефом, Мавой сказал:

— Сэр, не будет ли мне позволено высказать кое-какие незначительные соображения, прежде чем вы окончательно решите, как поступить с Перси Х?

— Говорите! — раздраженно вслух произнес маршал Коли.

— Как вам должно быть известно, в последнее время я участвовал в работе над его досье. Там имеется раздел, который вы, возможно, обремененный столь важными делами…

— Что еще за раздел?

Даже не пытаясь скрыть волнения, полковник Мавой сказал:

— Этот ниг, сэр, оказывается, телепат. Окончил школу при Бюро психоделических исследований. Таким образом, за ним практически невозможно вести слежку, находясь рядом. Особенно жалко будет потерять ценного работника, кого-либо вроде мисс Хайаси. Ведь он тут же узнает, в чем заключается ее задание и, насколько я понимаю, не позволит сообщить нам какую бы то ни было информацию о себе. Более того, скорее всего, он немедленно расправится с Джоан.

Маршал Коли с явным раздражением отозвался:

— Немедленно свяжитесь с ней по радио. Предупредите ее, отзовите. Мы не можем попусту разбрасываться такими ценными агентами.

Полковник бросился выполнять приказ. Маршал Коли мрачно вздохнул.

— А ведь какая могла бы быть шкура! — наконец пробурчал он. Его слова слышал только он сам да суетящиеся вокруг сущики.

Гас Свенесгард насухо вытер потную лысину одним энергичным движением руки с зажатым в ней шейным платком и еще раз взглянул на карту. В верхнем углу красовался зловещий штамп: «Совершенно секретно. Только для военного персонала с допуском класса А». Разумеется, это его ничуть не беспокоило. Один из его Томов обнаружил карту в развалинах лабораторий Окриджской атомной станции, и теперь Гас мог делать с ней что угодно.

— Ага, значит вот оно, это место, — пробормотал он, глядя в глубоченную яму, которая с каждой минутой становилась все глубже и глубже. У Гаса в распоряжении оборудование для рытья. Впрочем, особого значения это не имело, поскольку кроме неплохой буровой установки у него полным-полно трудолюбивых Томов. А самое важное — масса времени.

— Да будет тебе, Гас, — прокричал мастер Джек Холер, перекрывая шум работающей буровой. — Все прекрасно знают, что ты ищешь никакую не библиотеку. То есть, я хочу сказать, что ты абсолютно никого не проведешь, так что кончай. — Он многозначительно взглянул на своего работодателя.

— А на карте значится «Библиотека», — Гас помахал изрядно поистертым и измятым документом над головой. Так оно и было, хотя Гасу не верилось, что перед войной ооновские служаки зарыли такую вещь здесь, на его плантации. Это явно было кодовым обозначением… чего-то другого.

Цель находилась так близко, что он словно ощущал ее вкус на языке. Ему так хотелось добраться до спрятанного под землей, аж все тело ломило.

— Это ведь военная карта, да? — продолжал настаивать Холер. — А сам знаешь, выкапывать что-либо, принадлежащее воякам, по оккупационным законам строго воспрещено. Вот ты, похоже, и продолжаешь бубнить про эту самую библиотеку.

Гас улыбнулся и ответил:

— Ну конечно, здесь запрятаны пятьдесят тысяч ооновских солдат с автоматами. Сидят и ждут-не дождутся, когда можно будет отбить эту треклятую планету обратно.

— И ты собираешься их выдать? — ошеломленно уставился на него Джек Холер. — Взять и загубить такое дело? — На лице у него теперь читалась неприкрытая ярость. — А где же твой патриотизм?

— Я просто пошутил.

— Тогда что же там?

— Девочки. Пятьдесят тысяч девственниц, — подмигнул ему Гас.

Мастер разочарованно отвернулся и продолжил наблюдение за работой Томов и буровой установки.

Гас едва слышно, чтобы не мог услышать ни Холер, ни кто-либо другой, пробормотал себе под нос:

— Я тебе сказал, а ты не поверил. Ну и не верь, на здоровье.

Потому что он говорил правду.

В последние дни войны ООН с помощью компьютера отобрала значительное количество лучших — с генетической точки зрения — представительниц прекрасной половины всех рас рода человеческого и поместила в гомеостатическое подземное убежище, изолированное от окружающего мира. А потом занялась бесконечной процедурой уничтожения всех материалов, касающихся существования и местоположения самоподдерживающегося убежища. Все это на случай, если вторгнувшиеся на землю пришельцы, а ныне оккупанты, будучи мерзкими скользкими червяками, вознамерятся изничтожить человеческую расу. Однако у пришельцев с Ганимеда подобных намерений не оказалось. Более того, они оккупировали захваченную Землю вполне осмотрительным и гуманным образом. По крайней мере, если судить по их политике до настоящего времени. Поэтому, рассудил Гас Свенесгард, эта колония первоклассных дамочек утратила свое значение, а также, поскольку жизнь под землей была явно не сахар, то, освободив их из заточения, он совершит вполне благородный поступок. Они будут ему только благодарны. Дамы проникнутся почтением к своему избавителю. В общем, так или иначе, все должно было сложиться наилучшим образом.

У него сложились вполне определенные планы. Сколько именно женщин там находится, Гас точно не знал: может, сотня, а может, и две, — но за освобождение хотел, как выразился бы его юрист Айк Блитзен, получить соответствующее вознаграждение.

Некоторые из бургеров, действительно крупных владельцев плантаций, вроде Чака Пепитона, чтобы далеко не ходить за примерами, или Джизуса Флореса, имели гаремы как белых, так и цветных, хотя цветные по законам Теннесси могли считаться только сожительницами, а не законными супругами. Более того, именно в этом и заключался весь смысл бургерства, именно гаремы и считались окончательным критерием принадлежности к классу. Гасу это было известно, как и всем прочим, поскольку женщины стали крайне дорогим товаром. На рынках Юга они ценились куда выше, чем Томы. Хорошего коричневого Тома, скажем, можно приобрести за пятьдесят ооновских долларов, а вот женщина обошлась бы раз в шесть дороже. Разумеется, в исправном состоянии.

Именно этим он и собирался завладеть — большим гаремом девушек, которые представляли собой настоящее состояние . Потому что старые довоенные ооновские деньги быстро обесценивались, по мере того как ганийские оккупационные власти изымали их из оборота и уничтожали. Но что они печатали взамен? Да таких бумажек человек в здравом уме не должен даже касаться, настолько нелепо они выглядели. Например, чьи изображения поместили гани? Президента Джонсона? Сталина? Нет, гани решили выпендриться, покопались в истории и вытащили оттуда портреты всяких уродов вроде Канта, Сократа, Юма и им подобных. Например, взять десятидолларовую купюру с генералом Дугласом Макартуром — через месяц они совсем исчезнут. А вместо генерала появится некто по имени Ли Бо, какой-то древний китайский поэт. Даже при одной мысли о такой замене кого хочешь передернет.

Оккупационная валюта стала самым настоящим средством грабежа, с помощью которого гани пытались лишить терранцев их привычных ценностей и заменить бесполезным хламом. И все это прекрасно понимали, даже на Севере, где всем заправляют эти несчастные червелизы или, как их стали называть короче, чизы … Причем, заправляют по указке ганийского военного командования. Впрочем, чего еще ждать от чизов?

Да, возможно его плантация и является самой маленькой во всем Теннесси, что ж с того? Это не имеет никакого значения, во всяком случае, перестанет иметь после того, как бур проникнет в надежно изолированное подземное убежище, рассчитанное на сотни лет обитания и битком набитое цветущими непорочными девами. До них не удалось добраться ганийским червякам или змеям, это уж как вам нравится или как вам больше всего не нравится. Змеи обычно извиваются, и у них острые ядовитые зубы. Червяки же… Ну, червяки обычно слепые. Но это не самое плохое. В свое время он разводил овец и видывал глистов… Доводилось видеть и опарышей. Поэтому, с его точки зрения, гани больше напоминали не змей, а червей, что куда хуже.

— Бур дошел до чего-то твердого, — внезапно послышался голос Холера. — Похоже на металл. Причем, не просто металл, а что-то вроде твердой хромостали.

— На какой глубине? — спросил Гас.

— Точно как вы и предсказывали — семьсот футов.

— О’кей, — кивнул он. — Установите бур большого диаметра. Тот, внутри которого помещается человек. Хочу спуститься вниз. Причем, я спущусь первым, а потом скажу, когда можно будет следовать за мной.

Вскоре облаченного в специальную сбрую Гаса, обмазанного жирной пластиковой смазкой, чтобы не застрял по дороге, начали осторожно опускать следом за фонарем, освещавшим внутренности трубы. За Гасом, просто на всякий случай, спускали Тома с игольным пистолетом. В левой руке Гас сжимал автоматический пистолет с фосфорными пулями, а в правой — пачку документов, удостоверяющих, что он — законный бургер Пятнадцатой Плантации Теннесси… Бумаги должны убедить женщин, что он не какой-нибудь там ганийский чиз. Кроме того, при нем находились вырезки из газет со дня Капитуляции, говоривших, в основном, о крайне гуманной политике ганийцев в отношении продолжения рода человеческого, материалы опровергали заполонившие Землю слухи о неминуемой поголовной стерилизации и тому подобных ужасах.

Он чувствовал себя совершенно уверенным, настроение было приподнятым. Спускаясь вниз, Гас даже принялся напевать себе под нос какую-то бодрую мелодию. Потом вдруг задумался: откуда она вдруг выскочила? Ах, ну да, конечно! Должно быть, он подцепил ее у этой дамочки Джоан Хайаси, с которой встречался сегодня утром у себя в отеле «Олимпус». Интересно, удалось ли ей пробраться в неусмиренные горные районы, а если и удалось, то жаждущие крови приверженцы Перси Х пришили ее тут же или немного погодя? Плохо, коли так: у него имелись в отношении женщины кое-какие планы.

На глубине семи тысяч футов его фонарь, наконец, высветил огромную пещеру. Определить ее размеры на глаз было невозможно. Пока он, раскачиваясь из стороны в сторону, старался как можно скорее достичь дна, он вдруг увидел…

Электронное оборудование, причем более чем странное — с таким ему никогда раньше сталкиваться не приходилось. Здесь были собраны тонны всякой электроники, проводов и печатных плат, гелиевых аккумуляторов, транзисторов и непонятных кристаллических объектов неизвестного назначения, поблескивающих в свете фонаря.

Оказавшись наконец на полу пещеры, он подумал:

«Так значит, вся эта история насчет девочек была придумана лишь затем, чтобы заставить нас досюда докопаться. На случай, если мы одичаем так, что нам станет наплевать на всякую науку. Эти чертовы ооновские психологи обвели нас вокруг пальца. Они…»

Тут его что-то ужалило в шею. Противопехотная гомотропная игла. Ноги тут же подкосились, и он медленно опустился на колени. Почувствовав, как сознание медленно покидает его, Гас начал молиться, чтобы это оказался всего-навсего парализатор, а не метаболический токсин, вызывающий остановку сердца. Он с усилием повернул голову и увидел Тома, который спускался следом за ним. Почему этот Том бездействует? И тут его осенило! В него выстрелил именно этот Том. «Должно быть, — подумал Гас, — он работает на Перси Х!»

В наушниках Гаса послышался голос Холера, едва не срывающийся на визг:

— Эй, Гас, почему-то включился твой индикатор жизнедеятельности. Что случилось?

«Он включился, — мелькнула смутная мысль, — потому, что я мертв».

Мгновение спустя Холер, крутясь и раскачиваясь, принялся с громкими криками спускаться вниз.

4

Когда ионокрафт достиг северной границы плантации, включилось разговорное устройство:

— Дальше лететь не могу, нет лицензии. Мне придется либо изменить курс, либо высадить вас здесь, мисс. Прошу принять решение.

— Я бы хотела, — ответила Джоан Хайаси, — чтобы ты доставил меня вон к тем горам, — и указала пальцем вперед.

— К сожалению, это невозможно, — отозвалось такси и развернулось, следуя периметру плантации. Горы стали удаляться.

— О’кей, — устало произнесла Джоан. — Высади меня здесь.

Ионокрафт приземлился в пустынной болотистой местности, в нескольких милях от гор. Джоан вышла и несколько мгновений мрачно наблюдала за тем, как воздушный кэб выгружает ее записывающую аппаратуру. Впрочем, в какой-то мере она была готова к такому обороту событий и надела высокие ботинки.

— Удачи вам, мисс, — попрощалось такси, дверь закрылась, и ионокрафт взмыл в небо. Она следила за ним до тех пор, пока машина не скрылась из вида, потом, тяжело вздохнув, стала прикидывать, как быть дальше.

Возможно, она и сможет добраться до гор, где скрывается Перси, но вот аппаратуру ей не донести. Значит, придется оставить ее здесь. Но тогда какой вообще смысл тащиться в горы?

Тут послышался голос:

— Мисс Хайаси!

Она удивленно обернулась и только тут сообразила, что голос доносится из правой чашечки ее лифчика.

— Да, — ответила она. — В чем дело?

— Небольшая ошибка, — отозвался голос, который, как она, наконец, поняла, принадлежал маршалу Коли. — В ходе подготовки я забыл предупредить, что ваш приятель, Перси Х, со времени вашей последней встречи прошел интенсивное обучение в школе при Бюро психоделических исследований.

— Ну и что с того? — Ей почему-то не понравился тон ганийца: тот явно сообщил ей какую-то неприятную новость, стараясь при этом подсластить горькую пилюлю.

— Мисс Хайаси, он — телепат.

Буквально рухнув на штабель аппаратуры, она лихорадочно пыталась осмыслить услышанное. Наконец Джоан спросила:

— И что же мне теперь делать? Сидеть и ждать, когда он меня убьет? Да ведь он, вполне возможно, в эту самую минуту уже засек меня.

— Спокойно, мисс Хайаси, — произнес червяк, и сам явно встревоженный. — Если вы переключите свой передатчик в лифчике на непрерывную передачу, мы сможем запеленговать вас и вскоре заберем оттуда.

— Заберете меня? — раздраженно спросила она. — Или то, что от меня к тому времени останется? — Она рывком расстегнула молнию своего нейлонового комбинезона, сорвала лифчик, положила его правой чашечкой на камень и уже подняла ногу в тяжелом ботинке, когда голос из приемника послышался снова:

— Мисс Хайаси, — пропищал он. — Предупреждаю, если вы…

Она с силой опустила каблук и с удовлетворением отметила хруст раздавленного микроскопического устройства. Фраза оборвалась. Теперь лифчик лежал у ее ног — мертвый. Она вдруг испытала чувство непривычной свободы. В одно мгновение, одним импульсивным движением она перечеркнула все годы служения ганийцам в качестве верного чиза. Возможно, через какое-то время она и вернется к своим хозяевам. Но… сейчас она не могла себе позволить думать об этом: возможно, Перси уже читает ее мысли.

Послышался гул двигателя. Она подняла голову и в ужасе замерла.

Над верхушками деревьев показался еще один ионокрафт, даже еще более дряхлый, чем первый. Наконец он неуклюже приземлился в нескольких ярдах от нее. Дверца со скрипом приоткрылась, тут ее, похоже, заело, и только сильный толчок изнутри помог завершить начатое движение. Ее глазам предстала обшарпанная кабина аппарата, выпущенного, по-видимому, еще до войны.

— Тебя прислал Перси Х? — с замиранием сердца спросила она.

— Я сам по себе, — металлическим голосом отозвался кэб. — Не часть флота, как у вас на Севере. Делаю, что хочу. За двадцать ооновских долларов могу доставить вас в ниговские земли. Я следовал за вами, мисс. Знал, что этот чизовский урод выкинет вас здесь.

— А на тебе летать не опасно? — с сомнением поинтересовалась она.

— Ничуть. У меня отличный Том-механик. Я купил его на скопленные деньги, — ответствовал кэб и поспешно добавил: — По закону гомеостатическим механизмам первого класса разрешено иметь Тома — во всяком случае, было разрешено после войны. Просто, в основном, машины слишком глупы, чтобы тратить денежки на такое. Залезайте, мисс.

Она забралась в кабину. Кэб, отчаянно скрипя и дребезжа, загрузил оборудование в багажное отсек. Джоан застегнула комбинезон и занялась макияжем в предвкушении встречи с предводителем последних на планете сил сопротивления.

— Можете не беспокоиться, — снова заговорил кэб. — Я все время вожу людей в горы. У меня монополия — больше никто туда не летает. Этим я и зарабатываю на жизнь. На обычных маршрутах мне с другими не тягаться, то есть, я хочу сказать, здесь попахивает. Ну да сами, небось, чувствуете. Один парень, которого я как-то вез, заявил, что меня будто кошки обоссали. Как вам кажется, правду он говорил или просто хотел меня унизить?

— По-моему, — лицемерно ответила Джоан, — он хотел подорвать твое чувство самоуважения. Должно быть, у него просто с головой не все в порядке.

— Обычно я перевожу нигов, которые хотят присоединиться к Перси Х. Они стекаются сюда со всей Северной Америки. Да, впрочем, и со всего мира. Но вы-то белая, то есть, я хочу сказать, никак не цветная. Больше всего советую остерегаться телохранителей Перси, в особенности, человека по имени Линкольн. Как бы он не пристрелил вас, прежде чем успеете рот открыть. Я смотрю, у вас с собой записывающая аппаратура, да?

— Хочу попробовать записать кое-что из ниговской музыки.

— Так вы, стало быть, в музыкальном бизнесе? Слушайте, может, споете мне какую-нибудь песенку повеселее. Просто чтобы время скоротать.

— Я не пою, — ответила Джоан.

— А вот эту, «Далеко ли до Луны», знаете?

Она утвердительно угукнула.

— Моя любимая, — продолжал кэб. — Помните, как Джун Кристи исполняла ее еще в 1950-м? — И такси, уже подлетая к горам, которые становились все выше, замурлыкало бодрый мотивчик. Через некоторое время они уже летели над вершинами. Тут кэб, наконец, прекратил напевать и сказал: — Давайте-ка рассчитаемся прямо сейчас, пока вас не убили. С вас двадцать ооновских долларов. — Его слова прозвучали неожиданно резко.

Когда купюры исчезли в специальной щели, кэб начал снижение по головокружительной, вызывающей тошноту спирали.

— Посадочные системы совсем разрегулированы, — пожаловалась машина, когда шасси коснулось земли. Кэб подпрыгнул и замер. — Даже готов вернуть вам доллар, если считаете…

— Не стоит, — сказала Джоан, вручную открыла дверцу, выбралась из кабины и оказалась лицом к лицу с двумя молодыми и очень крутыми с виду нигами в форме цвета хаки, армейских ботинках и с лазерными автоматами. Кэб, поспешно выгрузив записывающую аппаратуру, взмыл в воздух и лег на обратный курс.

— Нет, ты только глянь, — бросил один из нигов другому. — Какая беляночка, а?

— Прямо милашка, — плотоядно глядя на Джоан, отозвался тот.

— Как насчет поразвлечься, крошка? — спросил первый.

Его напарник бросил на него презрительный взгляд и ткнул локтем в бок.

— Слушай, брось! Еще подцепишь от нее какую-нибудь белую заразу.

— Можете провести меня к Перси Х? — спросила Джоан.

Но ниги продолжали переговариваться между собой, будто она ничего не говорила.

— Да и вообще, что с нее проку, с этой белой чизки?

— Похоже, она привезла нам гостинцев. Ты только посмотри, какая у нее бешеная техника. — Оба наклонились и принялись разглядывать аппаратуру. — Да, с ней все что угодно сделать можно.

— Зато с девкой ничего не поделаешь. — Теперь парень обращался к Джоан. — Ты уж извини, крошка, но не будет тебе ни последнего желания, ни повязки на глаза, вообще ничего. Некогда нам всякими глупостями заниматься.

Джоан, потерявшая от ужаса дар речи смотрела, как он вскидывает к плечу автомат и нацеливает прямо ей в лоб, в то время как второй насмешливо напевает: «То-то, крошка, вот и все».

Когда к Гасу Свенесгарду вернулось сознание, первое, что материализовалось перед его туманным взором, оказалось рылом и холодными змеиными глазами на лице червяка-ганийца. Он сразу узнал маршала Коли. «Должно быть, это просто кошмарный сон», — мелькнула смутная мысль. Гас потер лоб и поморщился от боли.

Но это оказалось не сном.

Оглядевшись, Гас обнаружил, что лежит возле дыры, проделанной им и командой его вероломных Томов. Стояла ночь, серпик луны давал света как раз достаточно, чтобы кишащие вокруг Коли сущики усилили ощущение кошмара. «Интересно, как им удалось вытащить меня наверх? Впрочем, похоже, им что угодно по плечу, — мрачно подумал он. — Потому-то они и победили, потому-то они и здесь».

— Мне вас нисколько не жаль, мистер Свенесгард, — холодно прошипел Коли. — Знаете что, сэр? Вы — человек конченый. Лучше бы вам умереть в этой пещере, как умер ваш мастер. Совершенно очевидно, вы прекрасно знали, что делаете. Пытаясь отыскать тайное хранилище оружия ваших разгромленных ооновских войск, вы действовали в прямом противоречии с законами, введенными оккупационными властями.

— Нет, — с трудом выдавил Гас, — я искал вовсе не оружие. Оружие мне ни к чему. — Он с трудом сел.

— Тогда что же? — Резкий вопрос буквально ввинтился в него.

На какое-то мгновение он заколебался, а не выложить ли червяку все, как есть. Но решил, что тот, скорее всего, просто не поверит.

— Неважно, — печально отозвался он. — Но, клянусь честью матери, я никогда не стал бы использовать оружие против вас.

— Что бы ни было у вас на уме, — рявкнул маршал Коли, — оружие уже в руках мятежных нигов! И если до этого они всего лишь досаждали нам, теперь станут серьезной угрозой. И вы, и эта Джоан Хайаси — вы оба мятежники. Поэтому мы убьем вас обоих. И, разумеется, немедленно. — С этими словами маршал Коли языком подал знак, и огромный, явно безмозглый сущик тут же стиснул Гаса в железных объятиях и грубо потащил к стоящему неподалеку ганийскому кораблю.

Мгновение спустя, уже внутри корабля, Гаса бесцеремонно швырнули в терранское кресло, видимо, где-то позаимствованное ганийцами.

Его прошиб пот. Но он все еще не сдавался: вытащил свой обширный платок и трясущейся рукой промокнул взмокший лоб.

— Ты просто не понимаешь, Коли. Я не хотел говорить тебе, но я собираюсь — или, теперь уже, похоже, собирался — начать военную кампанию против нигов. Завладев всей этой аппаратурой, я собирался использовать ее против Перси Х. Это истинная правда, клянусь честью матери. Более того, я собирался покончить с Перси лично ради тебя, раз и навсегда. Просто вы понятия не имеете, кто ваши истинные друзья.

— Я всегда считал, — едко заметил Коли, — что мисс Джоан Хайаси тоже наш истинный друг. Но она прервала связь с нами и сейчас, практически наверняка, примкнула к мятежникам-нигам. Причем, прихватила с собой ценнейшую информацию о наших будущих операциях в этих краях.

— Так значит, эта японская девица, эта Хайаси, работала на вас? — Он ненадолго смолк, пытаясь придумать, что говорить дальше. В голове бешено крутились мысли. Уголком глаза он видел, как сущики налаживают какое-то устройство. У него тут же возникло подозрение — причем сильное и сразу — что он знает, каково назначение этого механизма. Ему доводилось видеть изображения подобных устройств. Червяки использовали их для снятия с человека кожи заживо, причем медленно, чтобы не попортить ее. Он снова отер лысину и подумал: «Скоро они привяжут мне руки, и я не смогу даже вытереть пот со лба. А еще через некоторое время превращусь в кусок кожи — шкуру, как они ее называют — в знаменитой коллекции Коли». — Я вам не нужен, — громко сказал он, когда сущики подкатили машину к его креслу. — Я слишком мелкая сошка. Ведь тебе нужен Перси, верно? Он — ниг, и на самом деле именно он доставляет тебе главные неприятности.

— Раз уж я не могу заполучить его, — холодно заметил Коли, — то придется удовольствоваться тобой. — Он языком подал сущикам знак привязать Гаса.

— Подожди, — хрипло заговорил Гас. — Тебе вовсе не нужно удовлетворяться мной. Ты можешь заполучить Перси Х собственной персоной. — Он поколебался и продолжал: — Я могу привести вас прямо к нему.

Ганийский генерал снова подал сущикам знак, и те отпустили Гаса. По крайней мере, на какое-то время.

— И как же, интересно, ты намерен сделать это?

— Когда эта японская девица была в отеле, я имел смелость погладить ее по хорошенькой головке.

— Меня нисколько не интересуют ваши сексуальные пристрастия, мистер Свенесгард.

— Да вы дослушайте, — сказал Гас. — Я закрепил в ее волосах славненький микроминиатюрный передатчик, вот что я сделал!

Коли помолчал, перед его мысленным взором вновь возникла чудесная шкурка Перси Х, он снова представил себе, как замечательно она смотрелась бы на стене его ганимедской виллы.

— Ладно, — велел он своим сущикам. — Отпустите этого идиота.

Сидя на незаправленной постели в номере далеко не роскошного отеля для туристов Гаса Свенесгарда, доктор Пол Риверз буквально обливался потом. Теоретически, после захода солнца должно бы становиться прохладнее, тем более, осенью. Однако практически духота стала просто невыносимой.

Поднявшись, он подошел к окну и мрачно уставился на далекие горы. Где-то там скрывался Перси Х, последний символ величия человеческой расы. А с ним вместе и чизовская шпионка Джоан Хайаси. «Если бы только я мог предупредить его, — размышлял он. — Если бы только существовал способ добраться до него». Он взялся за ручку и открыл окно, как будто это могло облегчить его страдания. Но единственный результат, стрекот неутомимых сверчков, стал просто оглушительным. Да еще в ноздри ударил влажный затхлый запах, которым был буквально пропитан этот маленький южный городишко. «Ну, конечно, — дошло до него, — снаружи так же жарко и душно, как и внутри».

Откуда-то издалека, то ли из радиоприемника, то ли из телевизора доносилась музыка.

Эти звуки неожиданно вызвали новые мысли. Является ли Перси Х телепатом? Да, согласно документам, которые Пол видел во время инструктажа, Перси Х с отличием закончил одну из школ Бюро психоделических исследований. А это, в свою очередь, означало, что с ним можно связаться, где бы он ни находился… Но, к сожалению, исключительно с помощью другого телепата. А сам Пол Риверз такой способностью не обладал.

С другой стороны…

Он поспешно набрал на видофоне номер офиса своих нанимателей, Всемирной психиатрической ассоциации. Вскоре его соединили с доктором Эдом Ньюкомом, одним из крупнейших в мире специалистов по связи.

— Это крайне важно, Эд, — начал Пол. — Я хотел бы на недельку-другую позаимствовать у тебя мыслеусилитель. — Иногда, при удачном стечении обстоятельств, прибор, изобретенный Ньюкомом, мог выступать в роли искусственного телепатического усилителя. По крайней мере, на небольшом расстоянии. — Только я не могу приехать и взять его. Придется тебе прислать аппарат сюда. — Он кратко объяснил Ньюкому, где его найти.

— Коммерческим транспортным системам я не доверяю, — сказал Эд Ньюком, а затем, поколебавшись, добавил: — Знаешь, я, пожалуй, сам привезу тебе эту штуку. При хорошем раскладе я появлюсь завтра утром.

— Спасибо, Эд. — Пол почувствовал облегчение. — Ассоциация наверняка возместит все расходы.

— Это мой долг, — серьезно ответил Эд Ньюком. — С тех самых пор, как прочитал твою работу по распространению массовых психозов, я мечтал посмотреть, как ты работаешь. Так что будем считать, я еду к тебе для самообразования.

Закончив разговор, Пол Риверз снова уселся на постель, только на сей раз с чувством удовлетворения. «Я не могу уйти отсюда, — мрачно сказал он себе, — но, если повезет, то это удастся моим мыслям!»

Меккис бросил взгляд в окно главного пассажирского салона корабля на планету, которая с каждой минутой увеличивалась в размерах. «Вон там, на Земле, — выдохнул он, — находится моя территория — Теннесси».

На самом деле своей территории он не видел, поскольку земная поверхность была затянута облачными массами. Но воображение дополняло то, чего не мог рассмотреть взгляд.

Он заказал еще один бокал и, перед тем как выпить, сказал своим сущикам:

— Хочу произнести тост, как говорят на Земле. Тост за нового императора Теннесси, Перси Х.

— Тост, тост! — эхом отозвались сущики. Но выпил один только Меккис.

5

Джоан Хайаси сидела, прислонившись спиной к стене пещеры и внимательно изучая черты лица грузного чернокожего, который неподалеку жарил рыбу на маленькой электрической плитке.

— Перси? — негромко спросила она.

— Так точно, — не поворачивая головы, отозвался предводитель негров. Все внимание он сосредоточил на том, что держал в руке.

— Почему ты не дал своему человеку убить меня?

— На то имелась тысяча разных причин, и в то же время — ни одной, — проворчал Перси. — Мы с тобой вместе изучали буддизм. Будда учил нас не причинять вреда ничему живому. Христос говорил то же самое. Ублюдки-пацифисты тоже настаивали на этом. Кто я такой, чтобы спорить со всем кагалом?

Нотки жесткой иронии в его голосе… Джоан не слышала их с тех пор, как они учились на священников, каждый в своей собственной вере. Он изменился. Само собой. И она тоже.

— Я знаю, сейчас все стало не так просто, — продолжал Перси, переворачивая жарящуюся на вертеле рыбу. — Мы живем во вселенной, где царит убийство. И невозможно быть в стороне от этого, оставаться нейтральным, ожидать своего воплощения в ином мире. Они попросту не дадут этого сделать, крошка.

— Представляю, через что тебе пришлось пройти, — начало было она.

Но Перси резко перебил:

— Да неужели? Ты не знаешь обо мне ни хрена! Зато я о тебе знаю все. Я знаю всех червяков, которым ты лизала задницы, и ту лапшу, которую ты вешала всем на уши. Более того, мне известно, когда ты впервые решила намылиться сюда, чтобы поймать меня и передать ганийскому генерал-губернатору. Твое сознание для меня все равно что прозрачный горный ручей. И это — мое сущее проклятие, детка. Я всех вижу насквозь. Никто не может мне соврать.

— Но, если тебе все известно, — осторожно начала она, — то ты должен знать и то, почему я сделала то, что сделала. Тебе должно быть известно, что я была вынуждена сделать это. Значит, ты можешь простить меня.

— Ну, разумеется, я прощаю тебя. За все. Правда, кроме одного. Вот этого я простить никак не могу.

— Чего?

— Того, что ты все еще жива, детка, — сказал он, по-прежнему не глядя на нее.

Поев, они занялись любовью на устилающем дно пещеры мягком песке. После этого тяжело дышащая Джоан подумала: «Как это замечательно — заниматься любовью с человеком, который ни перед кем не пресмыкается». А ведь она уже и думать забыла, что такое возможно.

— А вдруг я подсознательно явилась сюда именно для этого? — спросила она Перси, ласково перебирающего ее жесткие, как проволока, волосы.

— Не знаю. Я могу читать твои мысли, но не могу придумывать для тебя оправдания.

Она резко отстранилась, оскорбленная и озадаченная.

— В чем дело, милая? — проворчал он. — Неужели ты не знаешь, что должна любить своих врагов?

— Хватит парить мне мозги своей религией! — Сейчас она думала о том, как здорово смотрелся бы Перси по телевизору, какое изумительное шоу она могла бы с ним сделать… Конечно, если бы сумела снова втереться в доверие ганийского Бюро Контроля. Потом она вдруг осознала, что Перси проникает в ее мозг и читает мысли, и на мгновение ее охватила паника. Разве можно ни о чем не думать вообще? Да ведь сама попытка приведет только к тому, что ты еще сильнее начнешь думать о запретном!

— Чиз однажды — чиз навсегда, верно? — заметил он, пристально глядя на нее.

— Вовсе нет, это неправда.

— Не лги мне! — Он вскочил и теперь возвышался над ней, огромный, черный и опасный, как бык на арене. Потом он принялся расхаживать взад и вперед, на ходу продолжая что-то говорить, то и дело останавливаясь, чтобы погрозить кому-то невидимому пальцем или потрясти кулаком. — Кстати, как, по-твоему, девушка, что означает слово «ниг»? Имеется в виду расовая или религиозная принадлежность?

— По-моему, расовая.

— А вот и нет, религия. Это все равно, что евреи. Да и быть белым, в общем-то, тоже религия. И могу одним словом объяснить тебе, в чем заключается эта белая религия.

— В чем же? — осторожно осведомилась Джоан.

— В лицемерии. — Повисло долгое молчание. Перси ждал, пока смысл его слов дойдет до девушки. А может, ожидал какого-то ответа. Но она продолжала молчать. — В чем дело? — наконец поинтересовался он. — Что, говорить разучилась? Неужели ты вот так и будешь сидеть и делать вид, будто это не тебя только что обозвали лицемеркой? — Он нагнулся. Поднял с пола игольный пистолет и направил его на Джоан.

— Неужели ты и впрямь убьешь меня?

— Я уже спас тебе жизнь, и теперь она принадлежит мне. Значит, я волен распоряжаться ей, как мне заблагорассудится.

— Я явилась сюда вовсе не за тем, чтобы причинить тебе хоть какой-то вред. Я просто хотела записать кое-какие песни…

— Я не знаю никаких песен, — холодно ответил Перси.

— А может, если бы я прокрутила в своем шоу кое-что из вашей музыки, это пошло бы на пользу движению?

— Я ведь уже сказал, я не знаю никаких песен! — Как бы подчеркивая сказанное, он помахал пистолетом. — А твое шоу я видел, и знаешь, что я о нем думаю? — Он молча плюнул себе под ноги. — У тебя там играют белый джаз, а это полная бессмыслица. Бессмысленный шум, полная чепуха. Да ведь ты и сама не веришь в то, что говоришь там, верно? Ты и сама презираешь людей, которым нравится твое шоу, да и себя презираешь за то, что там происходит.

— Я просто стараюсь заработать на жизнь, — выдавила она.

— Сам не знаю, почему я сразу не пристрелил тебя. Ведь я бы просто оказал тебе услугу. Господи, да я бы лучше умер, чем жил такой медузой, как ты. — Но он так и не выстрелил, и она знала — почему. Похоже, ему нравилось мучить ее, с помощью своих телепатических возможностей исследуя самые потаенные закоулки ее сознания, куда она и сама-то не решалась заглядывать. — Думаю, это нечто вроде благодарности, да, именно. Я искренне благодарен тебе за все, что ты сделала для моего народа — за долгие века. Вы старались не допустить моих братьев в свой мир, не дать им возможности стать такими же, как вы. Так что спасибо тебе, белая чизка, спасибо. Благодарю…

— Может, хватит, а? — наконец рассердившись, огрызнулась она.

— Показываешь зубки, да? Значит, ты еще не конченый человек. Может быть, даже в тебе течет капелька ниговской крови, белая чизовская девушка. Хочу оказать тебе услугу и позволить присоединиться ко мне. Я хочу дать тебе шанс — перестать лгать, подняться с колен и стать настоящим человеческим существом. Что ты на это скажешь?

— Даже не знаю, — ответила она.

— Вот именно — не знаю. Но я хочу преподать тебе урок, потратить толику своего драгоценного времени и терпения в слабой надежде, что в той белой каше, которую ты называешь своей «личностью», возможно, обнаружатся хоть какие-то признаки настоящего цвета. Послушай, мне известно, какое ты получила воспитание. Думаешь, я не знаю, что твои однокровки сделали с тобой? Я знаю, как тебя дрессировали — вроде собаки и кошки Я знаю, как тебя учили говорить «спасибо», когда кто-нибудь, битком набитый оккупационными бумажками или ооновскими долларами, наступал тебе на лицо. Я знаю, как мерзко у тебя на душе. Ты чувствуешь себя опустошенной, бессильной и беспомощной. Неудивительно, что после этого тебе, чтобы завоевать хотя бы видимость расположения других людей требуется столько денег. Неудивительно, что вся эта известность нужна тебе затем, чтобы доказать самой себе, что ты действительно существуешь. Послушай, я собираюсь вложить в твои руки оружие и дать шанс поквитаться с теми белыми ублюдками, которые все это с тобой проделали. — С этими словами он вдруг протянул ей свой пистолет рукоятью вперед, а когда она неуверенно взяла его, отступил назад и улыбнулся.

— А вдруг, — наконец сказала Джоан, — вместо этого я пристрелю тебя?

— Нет. Смелости не хватит. — Но очевидно, он все же увидел что-то в ее сознании, нечто практически неуловимое, то, чего даже она сама не осознавала. Внезапно он так же резко, как и отдавал пистолет, забрал его обратно. — Линкольн! — позвал он, и тут же появился его заместитель. Должно быть, сообразила Джоан, он все это время подглядывал и подслушивал. — Убери с глаз моих долой эту белую чизку. А то если я увижу ее еще раз, могу не сдержаться и просто раздавлю ее каблуком.

Когда они с Линкольном вышли, Джоан, потрясенная и недоумевающая, спросила его:

— Что с ним такое? С чего это он так взбесился?

Линкольн рассмеялся.

— И где же твоя женская интуиция, детка? Перси много лет таскал в бумажнике твое фото — во всяком случае, все те годы, что мы с ним знакомы. Ты его единственная любимая, давно потерянная мечта… И, оказывается, чизка. Причем, чизка совершенно безнадежная . И если ты считаешь, что это не смешно, то, значит, у тебя вообще нет чувства юмора.

Маршал Коли, Военный Администратор оккупированной территории Теннесси, вслух сказал офицерам своего штаба:

— Как вам известно, мы уже несколько месяцев разрабатываем операцию, целью которой является поимка ниговского лидера, Перси Х. В результате нам до некоторой степени удалось установить, где и в какое время он бывает. — Маршал языком указал на огромную настенную карту провинции. Цветом были выделены районы, где до сих пор скрывались остатки индейских племен и непокоренные ниги.

К карте прикрепили светящуюся фишку, приблизительно обозначавшую нынешнее местонахождение Перси Х.

— Наша операция, — продолжал маршал Коли, — как вам известно, называется «Операция “Дерьмо Кошачье”». Это терранское выражение, связанное с крайне неприятной субстанцией. Дело и нам предстоит крайне неприятное, поскольку затянулось на неоправданно долгий срок. — При этих словах он вытянулся почти вертикально, балансируя на кончике хвоста, чтобы подчеркнуть важность того, что собирается поведать подчиненным. — «Операция “Дерьмо Кошачье”», — возвестил он, — войдет в свою решающую фазу в 23.00 по теннессийскому времени. Наши штурмовые бригады бесшумно высадятся в указанном месте, достигнув его с помощью индивидуальных летательных трубок, и окружат пункт, где скрывается преступник. — Он помолчал, затем продолжил: — Это момент, к которому я готовился на протяжении своего пребывания в должности Военного Администратора данной территории. В одиннадцать ноль-ноль начнется осуществление всех наших заранее подготовленных тактических операций. После этого… — тут он в возбуждении защелкал языком, — …либо мы захватим Перси Х, либо нет. В любом случае, другой возможности у нас не будет. — И поспешно добавил: — Я имею в виду, в рамках военной юрисдикции данной территории. Как поведет себя прибывающий мне на смену гражданский администратор, мне неизвестно. «Но, — подумал он, — через наших чизов, внедрившихся в ряды нигов, я хорошо узнал Перси. Узнал многое, хотя благодаря телепатическим способностям Перси ни одному из наших агентов не удалось подобраться настолько близко к нему, чтобы попытаться убить его и даже получить информацию об операциях, которые он разрабатывает со своим штабом».

Коснувшись кончиком языка соленоидного выключателя, он привел в действие стоящий на столе вспомогательный проектор. На противоположной стене появилось цветное трехмерное фото Перси Х, сделанное с помощью телеобъектива. На снимке Перси развалился в кресле, беседуя со своими младшими командирами.

— Конечно, все терранцы, как правило, очень похожи друг на друга, — заметил маршал. — Но обратите внимание на волевой подбородок, широкую улыбку сознающего свою силу человека. Он не обычный терранец. — «И, скорее всего, — вдруг пришло ему на ум, — сдастся последним. Когда столько узнаешь о человеке, это становится совершенно очевидным». — И, чтобы обеспечить успех операции «Дерьмо Кошачье», — продолжал он, — я в первый и последний раз за успешное завершение дела, потребовавшего стольких трудов и тщательнейшего планирования, предлагаю вознаграждение.

При этих словах все присутствующие уставились на него.

— С присущей мне неизмеримой щедростью я предлагаю вознаграждение в сумме десяти тысяч тулебов тому сущику, который сумеет выполнить поставленную перед штурмовиками задачу. Налогами указанная сумма, естественно, не облагается. — Он с удовлетворением отметил, как лица офицеров озаряются желанием услужить, твердым намерением получить награду, решимостью стать тем, кто ее получит… И понял, что в этот критический час после стольких фальстартов сделал, наконец, правильный ход. Он вычитал в терранских книгах по психологии, как мотивировать личность. — Известите своих подчиненных, — начал он, — что если эта столь тщательно подготовленная операция провалится, все они будут смунгированы. А вы, вы, привыкшие нежиться в своих выстеленных мягким войлоком нишах, представляете себе, что значит быть смунгированным? — Тут он зловеще уставился на них, пристально изучая перепуганные лица офицеров.

Все черви, как один, дружно закивали. Каждый ганимедский военнослужащий слышал о внесудебной квазиюридической процедуре, обычно заканчивающейся колоссальным штрафом и двумя столетиями ссылки на какой-нибудь лишенный атмосферы булыжник в поясе астероидов.

Кроме того, здесь пахло деньгами. «Посади их задницей на атомный реактор, близкий к взрыву, — сказал себе Коли, — и одновременно дай им вызывающий привыкание наркотик или „капусту“ (это тоже терранский термин, означающий деньги) и они клюнут. И…»

«Да ведь иначе я поступить и не мог, — вдруг осознал он. — Особенно теперь, когда стало ясно, что наш так называемый агент, эта самая Джоан Хайаси, с самого начала вела двойную игру. Вдруг бы выяснилось, что несмотря на его собственные телепатические способности, маршала обвела вокруг пальца (еще одно терранское выражение) самая обычная терранка?» Он все еще не мог понять, как ей это удалось. Было совершенно ясно, что одно дело — читать мысли, и совсем другое — понимать их, особенно, если речь шла о мыслях представителей совершенно иной расы.

«Но теперь благодаря варварскому таланту этого льстивого лизоблюда Гаса Свенесгарда, она, сама того не сознавая, все же привела меня к нему. Если же нет, то окажется, что это она меня использовала… а не я ее».

— Операция, — заявил он, — будет развиваться по обычной схеме, которая до сих пор оказывалась столь эффективной в других районах этой планеты. Сначала со спутника, проходящего над указанным районом, будут выпущены беспилотные гомотропные снаряды-дротики. Они не будут убивать, а лишь парализуют нигов. Затем, когда территория противника будет сочтена безопасной … — Он бубнил и бубнил. — И в заключение, — наконец стал закругляться маршал, — позвольте вас предупредить: шкура Перси Х ни в коем случае не должна быть повреждена. Никаких ожогов, отверстий, разрывов и пятен, в общем, не должно быть никаких дефектов. Всем понятно? Это вопрос высочайшего эстетического значения, а не просто обычная политическая или военная операция. Нет, во-первых и прежде всего — это охота за ценнейшим художественным сокровищем.

Становилось холодно. Холодно, сыро, к тому же спустился туман, почти скрывший из виду леса, покрывающие горные склоны. Однако ниги не могли рисковать, разводя костры. У гани имелись чувствительные детекторы тепла, которые мгновенно засекли бы огонь костра даже сквозь затягивающие небо тучи. Чтобы согреться, ниги сбились в кучки, накрылись одеялами и ветхими спальными мешками, сохраняя максимум драгоценного тепла своих тел.

Некоторые негромко переговаривались между собой, другие спали, хотя у большинства давно выработалась совершенно необходимая привычка спать днем и бодрствовать по ночам.

Джоан Хайаси и Перси Х лежали среди груды человеческих тел, укрывшись старой шинелью.

Обнимающий девушку Перси сказал:

— Заставить мужчин касаться друг друга не только трудно, но и очень опасно. Зато когда они, наконец, решаются, это оказывается очень приятным ощущением, возможно даже, самым приятным на свете. Но мы, люди, всегда боялись друг друга. Нам хотелось думать о себе, как о бесплотных духах или разумах, покоривших материю, а вовсе не как о стаде животных, сбивающихся в кучу, чтобы согреться. Я очень благодарен гани за…

— Боже, до чего же холодно! — стуча зубами, заметила Джоан.

— Скажи спасибо, что еще можешь хоть холод ощущать. По крайней мере, ощущаешь хоть что-то.

Рядом с ними кто-то принялся напевать себе под нос.

— А не смогут детекторы ганийцев засечь этот звук? — спросила Джоан.

— Всегда шумит ветер, — ответил Перси, — поют птицы, рычат или воют хищники, поэтому гани довольно трудно определить источник отдельного звука.

К поющему присоединился еще один голос, потом еще один и еще. Ничего подобного ей еще слышать не приходилось. Долгие прерывистые стоны струились без перерыва, становясь то тише, то громче, накладывались на ритм, который скорее подразумевался, он напоминал биение какого-то огромного общего сердца. Никакой устойчивой мелодии вроде бы не было, и каждый из поющих вступал и смолкал, когда вздумается.

К хору присоединялось все больше голосов. Темп возрастал. Кое-кто начал отстукивать ритм ладонями по телу. У Джоан красота этой музыки отдавалась щемящей болью в груди. Ее сознание отчаянно сопротивлялось, металось, как тонущий человек, но музыка подчинила ее эмоции, захватила их и швырнула вниз, как тростинку в водопад.

— Давай, — мягко предложил Перси, — записывай. Очевидно, ему было известно, что на руке у нее микроминиатюрный магнитофон, замаскированный под наручные часы. — Прихватишь с собой на обратном пути. В конце концов, какая разница! — Он, по-видимому, тоже был до глубины души тронут пением. — Если этим червякам все же удастся покончить с нами, то останется хоть наша песня, чтобы вам, чизам, было стыдно, чтобы вы знали, как поют настоящие мужчины.

Он ласково погладил ее по голове и вдруг замер. Под рукой он ощутил что-то крошечное, круглое и явно металлическое, нечто, застрявшее у нее в волосах.

— Ой! — вскрикнула она, когда Перси резким рывком выдернул непонятный предмет из волос. Чиркнув спичкой, он в ее неверном свете быстро и умело осмотрел его.

— Радио, — пробормотал он, а затем зашвырнул куда-то в темноту. Вскочив, он крикнул своим людям: — Быстрее! Вставайте! Нужно рассеяться! На этой чертовой девчонке-чизке оказался жучок! Возможно, в эту самую минуту они уже окружают нас!

Не колеблясь ни секунды, все разбежались в разные стороны с оружием наизготовку. Джоан тоже метнулась прочь, стараясь не выпускать из виду широкую спину Перси.

— Не оставляй меня, зануда, — крикнула она, задыхаясь, споткнулась и едва не грохнулась на землю, покрытую туманом.

В небе появился огонек, похожий на падающую звезду, хотя и был явно ближе к земле, чем падающая звезда.

— Перси, берегись! — закричала Джоан. Это был миниатюрный заостренный автономный дротик, несущийся вниз на головокружительной скорости и старающийся отыскать одного конкретного человека — Перси Х.

Линкольн вскинул лазерное ружье и первым же выстрелом почти автоматически сжег несущийся вниз дротик.

— Еще один! — рявкнул Перси. — Вон там, справа. — В голосе его не чувствовалось испуга, вот только выкрикнул он это чересчур поспешно и пронзительно. — Третий. Близко, слишком близко. Все их нам не сбить. — Последние слова прозвучали совершенно равнодушно, просто как констатация факта, без каких-либо эмоций. В его голосе не чувствовалось даже отчаяния. Перси Х выстрелил практически одновременно с Линкольном. Оба нига стреляли и стреляли, и, тем не менее, смертоносная туча гомотропных дротиков продолжала спускаться все ниже и ниже. Ганийское оружие, сообразила Джоан. Еще времен войны его прозвали Гарпуном. С его помощью тогда одного за другим уничтожили многих выдающихся терранских ученых и военных деятелей.

Припав на одно колено, Перси поспешно отстегнул закрепленный на лодыжке пакет. Сильно чиркнув им о твердую землю, он воспламенил устройство, оно щелкнуло, и густой дым начал затягивать воздух.

Самим «гарпунам» дым, конечно, не вредил, зато в условиях нулевой видимости они попросту теряли из виду цель и теперь били по земле наугад. Разве что один или несколько из них уже успели намертво ухватить цель.

Но Линкольну было уже все равно. Джоан слышала, как он вскрикнул и упал. Затем вскрикнул и Перси, повалившись на жесткую траву. На мозговые излучения самой Джоан ни один из дротиков настроен не был, поэтому она пока оставалась цела и невредима. Хотя и в нее мог угодить какой-нибудь из дротиков, сбитых с толку дымом. С трудом пробираясь в искусственных сумерках, она поспешно двинулась туда, откуда донесся вскрик Перси. «Это моя вина», — мрачно твердила она себе.

Однако сейчас ей было просто не до размышлений. Сама не понимая, откуда взялись силы, она ухитрилась, тяжело дыша, полуоттащить-полуотнести Перси на несколько ярдов в сторону. Ноги ее дрожали, она с трудом, часто спотыкаясь и поскальзываясь на камнях, тащила нига через невидимый лес вниз по склону, все дальше и дальше, совершенно не представляя, куда направляется. Она знала лишь одно: нужно действовать быстро. Вслепую, ни на что не надеясь, Джоан продиралась, оступалась, падала, но все же тащила за собой безжизненное, но не мертвое тело. Это она знала точно, поскольку количество токсина в дротиках обычно незначительно. Тащила в какое-то другое, неизвестное ей место.

Впереди она заметила какой-то силуэт. «Ниги», — подумала она с облегчением, и с трудом выдавила:

— В Перси угодил «гарпун». Я пытаюсь утащить его как можно дальше от места боя. — Она буквально задыхалась от напряжения.

Высокая, облаченная в металлические доспехи фигура, похожая на какое-то искусственное насекомое, произнесла:

— Дальше ты его не унесешь, — и вскинула руку, направив оружие на Джоан. — Это не парализует, — сказал незнакомец на безупречном английском, разве что излишне отчетливо выговаривая слова. — Ты — моя пленница, терранка. И он тоже. — Существо указало на неподвижную фигуру у ног Джоан. — Особенно он.

Глаза-щелочки вдруг вспыхнули, освещая все вокруг, чтобы изображение можно было передать в Главный штаб ганийцев. Изображение уже передавалось — она слышала характерное жужжание, аппаратуры.

Нагнувшись, она выхватила из-за пояса Перси пистолет. Она знала, что внутри металлического панциря скрывается сущик, и была полна решимости либо прикончить его либо погибнуть самой. Она выстрелила в упор.

Но пуля со звоном отскочила от блестящей брони сущика, не причинив тому ни малейшего вреда. Казалось, он вообще не обратил на выстрел ни малейшего внимания, а продолжал транслировать изображение Перси.

Джоан Хайаси без малейшего успеха разрядила в высящуюся перед ней фигуру всю обойму, а затем швырнула в сущика и пистолет. И после этого, совершенно беспомощная, неподвижно замерла возле по-прежнему неподвижного тела Перси Х, лежащего у ее ног, подобно сломанной кукле.

6

Личный секретарь маршала Коли подполз к шефу, поднялся на кончике хвоста и передал маршалу конфиденциальное сообщение.

— Сэр, к вам некто Меккис, ганимедец, утверждающий, что он гражданский администратор, которому поручено сменить вас.

Очевидно, время его вышло. Причем, гораздо раньше, чем он предполагал. Но, возможно, искусно затягивая время, ему удастся выиграть несколько лишних часов… Ровно столько, сколько необходимо для завершения операции «Дерьмо Кошачье». Коли скользнул на противоположный конец офиса, при помощи низко расположенной ручки, которая реагировала исключительно на прикосновение его языка, распахнул дверь в приемную и окинул взглядом своего сменщика.

Тот оказался серым соотечественником мрачного вида. Явно терпеливый и неглупый, а кроме того — гораздо более пожилой, чем сам маршал. Он ждал совершенно спокойно, с большим достоинством и как будто даже не заметил в приемной развлекательных лент для посетителей. Так же не обращал он внимания и на нескольких привлекательных и хорошо ухоженных секретарш. Рядом с ним лежал толстый портфель с длинным ремнем. А снаружи в ярко освещенном дворе дожидалась целая стая летунов, медленно поднимавших и опускавших крылья.

«Неплохо обучены, — подумал Коли. — У них хороший хозяин — они не порхают туда-сюда, создавая ненужную суету. Явно очень породистые, и обошлись владельцу в целое состояние». Выходило, что это и впрямь был преемник Коли, гражданский администратор.

— Мистер Меккис? — спросил маршал Коли.

Голова гостя откинулась назад, изо рта метнулся язык, полыхнули широко расставленные глаза, в которых отражались уныние и какая-то растерянность, как будто Меккис смотрел не совсем на него, а скорее — сквозь него. Впечатление такое, решил маршал, будто его преемник обладает способностью видеть весь жизненный путь человека, предугадывать его судьбу. Возможно, это каким-то образом связано с возрастом. «Мудрость, — решил он. — Да, скорее всего, именно мудрость, а не просто знание, как информация, записанная в компьютере, лежит за этими зелеными фасеточными глазами». Он вдруг почувствовал себя как-то неуютно.

— Хотите вступить в должность прямо сейчас? — поинтересовался Коли. Он снова представил себе роскошную, толстую и покрытую пушком шкуру Перси Х. Сейчас она постепенно превращалась в далекую несбыточную мечту.

— Честно говоря, — отозвался Меккис, — я бы действительно предпочел принять дела немедленно, а потом отдохнуть. На корабле мне что-то не спалось.

— Тогда прошу в мой офис, — пригласил Коли. Когда они оказались в кабинете, он велел: — Две чаши настоящего испанского шерри. — Пока один из его сущиков наполнял чаши, он пояснил: — Это из Испании, из самого Пуэрто-Санта-Мария. Так называемое «нинья» — светло-золотистое и умеренно сухое. — Сделав несколько глотков, маршал добавил: — Я предпочитаю употреблять его при комнатной температуре, но можно пить и…

— Ваше гостеприимство, — заметил Меккис, вежливо пригубив из чаши, — просто исключительно. Но, может быть, все же перейдем к передаче дел?

— Да, вот, например, истребители.

Удивленный Меккис заметил:

— Но мне ничего не сообщали ни о каких истребителях.

— Ну, разумеется, это же не настоящие истребители — это просто модели, сами видите. Времен Первой мировой войны.

— Что еще за Первая мировая война? — поинтересовался Меккис.

Подползая к длинному низкому столу из полированного дерева, маршал Коли пояснил:

— Эти модели из редкого ныне пластика двадцатого столетия, причем, повторено все до мельчайших деталей. Несравненная работа. — Он знаком велел помощнику принести модель и сказал: — К сожалению, секрет изготовления такого пластика давно утрачен. Эти модели позволяют мне изучать историю развития истребительной авиации в период Первой мировой войны. — Он щелкнул языком в сторону модели, которую помощник демонстрировал Меккису. — Это был первый настоящий истребитель «фоккер-айндеккер». Видите, у него одинарное крыло. — Он указал на плоскость, поддерживаемую подкосами.

— Хм-м, — без всякого выражения промычал Меккис — сейчас он пытался телепатически просканировать маршала, но тот успешно блокировал все его попытки. Можно было различить только смутные образы самолетов. «Возможно, — подумал Меккис, — это и не сознательная блокировка, а действительно то, чем занято его сознание».

— До декабря 1915 года Антанта не располагала ничем, что могло бы сравниться с «фоккер-айндеккерами» I, II и III.

— Кстати, — спросил Меккис, — а как они ведут свое летосчисление?

— От даты рождения Иисуса Христа, единственного Сына Божьего.

— Вы обо всем говорите так, — сухо заметил Меккис, — будто уже превратились в аборигена. Неужели вы верите во всю эту божественную чушь?

Маршал Коли наполовину выпрямился, пару раз с достоинством качнулся из стороны в сторону и сказал:

— Сэр, на протяжении последних лет я здесь, на Терре, являлся англокатоликом и ежемесячно причащался.

Меккис поспешно перевел разговор на сравнительно безопасную тему моделей аэропланов. Ведь новообращенные в местные религиозные культы порой становились крайне фанатичными.

— А это что за самолет? — спросил он, смыкая челюсти на хвостовой части биплана.

Маршал Коли прикрыл глаза и ответил:

— Не позволите ли демонстрировать экспонаты этой редкой, можно сказать, уникальной коллекции моему опытному помощнику, сэр? А то я страшно беспокоюсь за их сохранность.

— Тысяча извинений, разумеется. — Меккис осторожно поставил биплан на место. На фюзеляже не осталось ни единой царапинки от зубов.

Маршал снова пустился в объяснения по поводу авиации времен Первой мировой, и лишь через полчаса Меккису все же удалось вернуться к вопросу о передаче дел.

— Ну что ж, маршал, думаю, достаточно о войне. Я все же хотел бы вступить в права руководителя этой территории…

— Погодите, — Коли коснулся кнопки, и секция стены откатилась в сторону, открывая бесконечные ряды масштабных моделей самолетов. — Эта часть моей коллекции посвящена знаменитым самолетам периода между Первой и Второй мировыми войнами. Для начала познакомимся с моделью «форд-три-мотор».

Помощник, демонстрируя Меккису «форд-три-мотор», с благоговением заметил:

— У него есть еще и коллекция моделей самолетов Второй мировой войны.

— Я… я просто потрясен, — с трудом выдавил Меккис.

Но Коли, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Само собой, я не смогу перевезти эту совершенно бесценную коллекцию моделей на Ганимед, поскольку во время перелета им будет причинен непоправимый вред, сами знаете, как летают эти наши беспилотные гомеостатичные грузовые корабли. — Он взглянул на Меккиса. — Поэтому я оставляю свою коллекцию моделей, все до единой, даже модели истребителей времен Второй мировой, вам.

— Но, — запротестовал Меккис, — вдруг я разобью один из экспонатов?

— Не разобьете, — тихо сказал маршал. Тем дело и кончилось.

В этот момент Меккис телепатически заметил снаружи какую-то суматоху.

— Сущики взяли кого-то в плен, — сказал он. — Думаю, лучше распорядиться привести его сюда.

Коли побледнел. Великолепная шкура была так близка, но в то же время так недоступна.

— А, по-моему, лучше подождать, пока…

— Если вы всегда ведете дела таким образом, то, наверное, мне лучше приступить к своим обязанностям немедленно. Официально я принимаю всю полноту ответственности с момента прибытия. — Он чувствовал, что Коли страшно не хочется, чтобы он узнал о причине суматохи. И именно поэтому настаивал на своем.

— Хорошо, — наконец буркнул Коли.

Меккис как раз рассматривал модель биплана 1911 года с толкающим винтом, когда маршал Коли, тяжело дыша, вернулся в кабинет. За ним ввели терранца с очень темной, почти черной кожей. Ниг.

— Администратор, — с порога начал Коли, — в ходе операции, начатой мной еще до того, как вы прибыли сменить меня на посту верховного правителя территории Теннесси, я добился полного успеха, нанеся последний и решительный удар. Результат граничит буквально с чудом. Вам известно, кто этот терранец?

Меккис попытался оторваться от масштабных моделей древних аэропланов. И понял, что не может. Один из экспонатов представлял собой даже не модель, а примитивную черно-белую фотографию. На ней был заснят хрупкий древний самолет, приземляющийся на палубу корабля. Он прочитал подпись под снимком, и узнал, что 18 января 1911 года совершена первая посадка…

Едва ли не колесом прокатившись к дальней стене кабинета, маршал Коли принялся нажимать кнопку за кнопкой. Открывались все новые и новые стенные шкафы, о существовании которых Меккис даже не подозревал, и уж тем более, еще не осматривал.

— Старинные автомобили, — резко бросил Коли. — Начиная с «Пежо» 1898 года и далее. Их осмотр займет часы, а то и дни, а когда вы закончите с ними, можете приступить к изучению моей коллекции паровозов в офисе 4-а. — С этими словами он резко развернулся и скользнул обратно. Меккису еще не доводилось встречать соотечественника-червя, который настолько стал бы рабом своей страсти к коллекционированию. — Я настаиваю на том, чтобы вы официально известили руководство об осуществленном под моим руководством захвате лидера мятежных нигов Перси Х, а также подтвердили, что именно я, таким образом, являюсь единственным и безусловным владельцем этого наделенного четырьмя конечностями терранца, с которым могу поступать, как мне заблагорассудится.

В тщательно заблокированных мыслях маршала Меккис все же уловил мысль, которая отдаленно попахивала изменой: Коли хотел бы знать, кому в случае конфликта решат подчиниться войска — Меккису или все же ему? Вслух он сказал:

— Поверьте, маршал, я ничуть не против. Мне совершенно ясно, что вы из тех, кого называют коллекционерами… Совершенно определенный подтип личности. Даже то, что вы обратились в эту более чем странную террранскую религию, может быть сочтено проявлением инстинкта коллекционера… Позвольте, сэр, я попытаюсь догадаться… Вам хочется заполучить шкуру Перси Х, чтобы повесить ее на стену. Пожалуй, это действительно стало бы замечательным трофеем — эти зубы и все остальное. Не так ли, маршал? Ведь тела многих половозрелых аборигенов-мужчин имеют рудиментарный волосяной покров, особенно на груди… Как, впрочем, и в других местах.

Все присутствующие в кабинете смолкли и уставились на него. Перси Х расхохотался. В его сочном, веселом смехе не ощущалось ни малейших следов язвительности или злобы. И веселый его взгляд был неотрывно устремлен на Меккиса. Улыбка предназначалась именно Меккису, только ему, и было совершенно ясно, что подобный взгляд может бросать лишь одно разумное существо на другое.

Меккис даже представить себе не мог причины столь веселого расположения плененного мятежника. Он был одновременно озадачен и поражен подобной реакцией — неожиданной и загадочной. Он попытался разобраться в мыслях этого человека, но обнаружил, что мысли того идеально заблокированы. Это могло означать лишь одно: Перси Х — один из крайне редко встречающихся представителей терранских телепатов.

— Так я могу считать, что он мой? — сдавленно спросил Коли.

— Нет.

— И почему же?

— У меня другие планы в отношении этого двуногого, маршал — отозвался Меккис. — Причем, я уверен, знай вы об этих планах, вы были бы решительно против. — Обращаясь к охране, он продолжал: — Поместите этого пленного терранца с максимально возможными удобствами там, где можно было бы провести надлежащий допрос. Завтра, когда я, наконец, как следует отдохну, я намерен обсудить с ним целый ряд неотложных вопросов.

Когда Перси Х увели, сущик, захвативший его в плен, сказал:

— Господин администратор, вместе с ним мы пленили еще одного аборигена. Это женщина, причем белого типа, то есть, я хочу сказать, из той их разновидности, что враждебно относится к нигам. Предварительные данные говорят о том, что она — известная телеведущая…

— После, после, — ответил Меккис и только тут понял, насколько устал.

— Расстрелять ее! — проскрежетал маршал Коли.

— Нет, — оборвал его Меккис. — Передайте ее в… — Он никак не мог вспомнить название контрразведки, действующей на этой колонизированной планете. — Короче говоря, в соответствующие органы, — наконец закончил он.

— Но она — предательница, — настаивал маршал. — И должна быть расстреляна.

— Коли, — сказал Меккис, — успокойтесь. Мне вспоминается одна старинная земная поговорка. «Предавший однажды, предаст и дважды». Или что-то вроде этого. Бескровное завоевание врага как раз и предполагает умелое использование предателей, а я вовсе не поклонник излишнего насилия. — Ему вспомнилось то, что ему рассказывали о терранской психологии. Если ему не изменяет память, на этой планете существует место, которое оккупационные силы в шутку прозвали «Школой чизов». Руководит там терранский психолог по имени Балкани. Девушку можно отправить прямо туда, что же касается Перси… Он сначала побеседует с ним, попытается прочитать мысли и разобраться, что тот из себя представляет.

Меккис всегда считал себя азартным игроком. Но и карты порой подтасовать не мешало.

Чуть позже, отдохнув, администратор Меккис распорядился привести к нему в кабинет терранца. Теперь они оказались наедине, наконец-то избавленные от действующего на нервы маршала Коли.

— Ну, и чего вы от меня хотите? — не присаживаясь, спросил Перси.

— Понимания, — ответил Меккис. — Вы телепат. Если кто-нибудь и может перекинуть мост через пропасть непонимания, разделяющую наши расы, то это как раз телепаты.

— Нет, я задал совершенно конкретный вопрос, — настаивал Перси. — Чего именно вы от меня добиваетесь?

Червь сделал движение, отдаленно напоминающее пожатие плечами, потом сказал:

— Переходите на нашу сторону.

В этот момент Перси смог уловить в сознании администратора смутную картинку: он, преследуемый ганийцами и глубоко ненавистный им ниг, становится императором всей территории Теннесси. Он правит всеми белыми и даже частью ганийцев из нижних каст.

Трудно было предложить Перси что-то такое, что больше бы отвечало его амбициям.

— Вижу, вы меня поняли, — заметил Меккис с едва заметной ноткой удовлетворения в голосе. — Так каков же будет ваш ответ? И помните, в принципе, вас никто не торопит, можете обдумывать мое предложение хоть несколько дней. Если потребуется, то хоть несколько недель. Лично у меня времени хоть отбавляй. Но пока вы думаете, нашим войскам придется продолжать операцию против ваших людей там, в горах. Каждый лишний день будет означать новые неизбежные жертвы, плюс…

В этот момент Перси бросился на него.

Меккис попытался уклониться, но тщетно. Огромный чернокожий терранец всем телом обрушился на него, едва не оглушив. Меккис почувствовал сильные пальцы, сжимающиеся у него на горле, он начал задыхаться… За мгновение до того, как потерять сознание, он успел заметить толпу сущиков, накинувшихся на терранца.

— Убить его! Убить! — истерично вопили сущики, но Меккису с трудом удалось выдавить:

— Нет, просто держите его. Все в порядке. Просто он немного перевозбужден, вот и все.

Хотя Меккис и был довольно сильно помят, он все же сумел сохранить спокойствие и скользнул обратно в свою нишу за столом.

— Очень жаль, что приходится идти на это, — сказал Меккис Перси чуть дрожащим голосом, — но, боюсь, прежде чем мы вернемся к этому разговору, вам придется пройти курс психотерапии, которая поможет избавиться от склонности к насилию. Однако думаю, вам приятно будет узнать, что лечением займется человек, которого и терранцы, и ганийцы считают виднейшим психоаналитиком нашего времени. Я говорю о докторе Рудольфе Балкани.

На мгновение мысленная защита Перси Х исчезла, и Меккис ощутил мелькнувший в сознании нига приступ страха.

«Какой приятный сюрприз, — с удовлетворением отметил Меккис. — А то мне уже начало казаться, что эта скотина вообще ничего не боится».

В тишине убогого номера Пола Риверза доктор Ньюком медленно и осторожно снял с головы Пола мыслеусилитель.

— Ну, как? — спросил Ньюком. — Удалось связаться с Перси Х?

— Да, — кивнул Пол Риверз. — Но я только слушал. Связаться даже не пытался. Ситуация непростая, похоже, сущики все же захватили его в плен и доставили к властям.

— Это плохо, — заметил Ньюком. — Надо было пытаться пробиться к нему раньше.

— Эта ваша штуковина все еще чересчур избирательна и узконаправленна, — пожаловался Пол. — Сам не понимаю, с чего это я решил, будто удастся пробиться к нему с первой попытки. «И вот результат, — продумал он. — Если кто-то и может сломить человека, то это именно Балкани. Рудольф Балкани принадлежит к школе терапии, к которой я бы и близко не подошел. Правда, следует отдать ему должное — результатов он добиваться умеет. Всегда гораздо легче ломать, а не строить или хотя бы поддерживать состояние вещей. Человеку требуется значительное время, чтобы вырасти и повзрослеть, но убить его можно за какие-то мгновения».

«К тому же, — подумал он, — если Перси станет чизом, то это, скорее всего, будет для него даже хуже, чем если бы с него сняли кожу. Когда потенциальный спаситель рода человеческого вдруг переходит на другую сторону…»

— Невозможно получить сразу все, — заметил Ньюком. Он выдернул шнур усилителя из сети и собирался уходить.

— Я еще не закончил, — ответил Пол.

— Но ведь они уже захватили Перси.

— А хотите отправиться со мной в Норвегию? — спросил Пол. И, не дожидаясь ответа, стал поспешно укладывать свой чемодан.

7

Войдя с яркого солнечного света в полутемный холл, Джоан Хайаси поняла, что почти ничего не видит.

Охранник сказал:

— Сюда, мисс Хайаси, — и распахнул какую-то дверь. В комнате, где она оказалась, было, пожалуй, даже еще темнее, чем в холле, но она все же сумела разглядеть бородатого, довольно тучного человека и начинающего лысеть человека, который подошел к ней, протягивая руку.

— Мисс Хайаси, меня зовут Балкани, — тут же по-деловому начал он. — Доктор Рудольф Балкани. Специалист по глубокому психоанализу. — Они обменялись рукопожатием, и Балкани пригласил ее садиться. Она оказалась в кресле психоаналитика с откидной спинкой, но ложиться не стала, а присела и подозрительно уставилась на смутные очертания фигуры психиатра.

— К какой религии вы принадлежите, мисс Хайаси? — спросил он, неторопливо набивая трубку.

— Ниг-партовскую, — с вызовом отозвалась она. — Не будь я ниг-партом, я бы здесь не оказалась.

— Но вы же во всех анкетах, которые заполняли до сих пор, указывали, что исповедуете буддизм. Значит, с буддизмом покончено?

— Во времена Будды на Земле еще не было никаких ганийцев, — ответила Джоан. — В наше же время человек или ниг-парт, или вообще никто.

— Вообще-то я придерживаюсь иных взглядов, мисс Хайаси. — Он помолчал, раскуривая трубку. — Я вообще не считаю ниг-партизм религией. С моей точки зрения, это, скорее, душевное заболевание, этакая разновидность психического мазохизма.

— И, насколько я понимаю, вы намерены излечить меня от него, да?

— Если вы готовы сотрудничать.

— Мне очень жаль, — сказала Джоан, — но сотрудничество, это именно то, чего вы от меня не дождетесь.

Балкани удивленно поднял брови.

— Почему вы так враждебно настроены, мисс Хайаси. Вам совершенно нечего бояться, ведь, кроме всего прочего, я врач. — Он выпустил тонкую струйку ароматного дыма. — Может быть, вы испытываете чувство вины, мисс Хайаси?

— Нет, — ответила она. — Пожалуй, нет. А вы?

— Да, — кивнул он. — За то, что живу. Все мы, обитатели этой планеты — мужчины, женщины и дети — по идее, должны бы умереть. Нам следовало бы отдать наши жизни, все до единой, но не сдаваться ганийцам. А вы разве так не считаете, мисс Хайаси?

Она не ожидала услышать нечего подобного от психиатра-чиза. На мгновение ей показалось, что этот человек может оказаться другом, тем, кому она может доверять.

— Мы оказались недостойными, мисс Хайаси, — продолжал Балкани. — И, естественно, заслуживали наказания. Мы заслужили это наказание, оно нам необходимо. Более того, мы просто не могли бы жить без него. Верно ведь, мисс Хайаси? Именно поэтому мы и приходим к столь бесполезному делу, как ниг-партизм, и это удовлетворяет таящуюся в наших душах глубокую и фундаментальную потребность в наказании. Но, кроме того, мы испытываем еще более глубокую нужду кое в чем ином. В уходе в небытие. Понимаете, мисс Хайаси, все мои пациенты, правда, каждый по-своему, хотят лишь одного — перестать быть. Всем хочется потерять себя.

А теперь подумайте, мисс Хайаси, как осуществить такое? Вариант лишь один, и это — смерть. Причем, это бесконечно удаляющаяся от человека цель. И именно поэтому она вызывает привыкание. Тот, кто ищет небытия, пытается найти его в наркотиках, в алкоголе, в безумии, в игре, одним словом, в исполнении своей мечты о небытии… Вот только мечта эта никогда не исполняется. Большинству доступно ощутить лишь призрачный привкус небытия — ровно настолько, чтобы возбудить аппетит к большему. Участие в заведомо обреченном на неудачу деле вроде движения ниг-партов, оно представляет собой еще одну, возможно, чуть более тонкую форму всеобщего стремления к небытию.

К концу своего монолога доктор Балкани тяжело дышал, на лбу выступил пот, а лицо неестественно покраснело.

— Если вы и впрямь верите в свои слова, — сказала Джоан, — то могли бы не говорить так громко и не возбуждаться так сильно. — Тем не менее, ему удалось заронить в ее душу страх. А то, что он добавил, напугало ее еще сильнее.

— Кстати, не хотите ли узнать, что собой представляет моя новая терапия, с помощью которой я намереваюсь излечить всех этих несчастных, которые стремятся лишь к небытию? — продолжал Балкани. — Совершенно новое лечение, на совершенствование которого я убил многие годы, и которое, наконец, готов испытать?

— Нет, — ответила она. Фанатичный блеск в глазах доктора наполнил ее душу тревогой.

— Я собираюсь дать им, — уже негромко продолжал он, — именно то, чего они ищут, и то, чего заслуживают. Я намерен подарить им небытие. — С этими словами, он нажал кнопку на столе. В комнате появилось два робота на колесном ходу. В манипуляторах один из них держал смирительную рубашку. Она вскрикнула и начала отбиваться. Но роботы были слишком сильны, слишком массивны, поэтому даже самые отчаянные ее попытки не привели к успеху.

Балкани наблюдал за ее бесполезной борьбой, тяжело дыша, а его руки, когда он набивал трубку, слегка дрожали.

Большинство замков в тюремном отделении психоделических исследований имело секрет, хотя администрация позаботилась, чтобы в дверь помещения, где содержался Перси Х, был вставлен обычный, отпирающийся ключом. К концу первой недели своего пребывания в заключении Перси уже успел прочитать в мыслях своих тюремщиков и запомнить все комбинации замков соседних камер. Некоторое время ему мешало одно: все охранники думали по-норвежски, но потом он догадался, что можно попросту наблюдать их глазами за тем, какие комбинации они набирают.

Но даже для телепата побег был связан со множеством проблем. Хотя эти проблемы, решил он, в принципе, разрешимы. Наверное, придется попытаться вытащить отсюда и Джоан Хайаси… Перси считал, что хотя бы теоретически существует способ добиться любой цели.

Однажды, когда он дремал на койке, в его мозгу раздался голос.

— Вы — Перси Х? — спросил он.

— Да.

Перси насторожился, подозревая ловушку, хотя его интуиция, на которую он чаще всего мог положиться, подсказывала, что говорящий, скорее, друг, а не враг.

— А вы кто? — в свою очередь задал он вопрос.

— Человек, который хочет вытащить вас отсюда. Но если это не удастся, то лучше вам не знать моего имени. Вдруг они найдут способ выудить его из вас?

Мимо камеры прошел часовой. Перси сосредоточился на его мыслях, пытаясь выяснить, обладает тот телепатическими способностями или нет. Оказалось — нет.

— Вы знаете точно, где именно находитесь? — продолжал голос в его мозгу. — Вы в Норвегии, на острове Ульвойя, в нескольких милях от Осло. Мы же находимся в самом Осло, совсем недалеко от вас. Пытаясь нащупать ваше сознание, я получил довольно неприятную информацию. Планируется использовать против вас Джоан Хайаси.

— И каким же образом? — напряженно спросил он.

— Над ней собираются провести психиатрический эксперимент. Во всяком случае, так это называется.

— А вы… — растерянно спросил Перси, — …в состоянии как-то ему помешать?

Ответ Пола Риверза был мягким, и, в то же время, неизбежно жестоким.

— Мы еще не готовы действовать. Так что на данный момент бессильны.

Как раз в этот момент в небольшом гадальном салоне Пола прозвенел звонок. Он сорвал с головы мыслеусилитель и негромко сказал сидящему за приборами Эду Ньюкому:

— Срочно свяжитесь с Центром в Нью-Йорке по защищенному от подслушивания видофону и попросите их поспешить с отправкой аппаратуры, которую я заказывал перед отъездом из Штатов. Если они не вышлют ее немедленно, то могут проститься с заказом. Будет слишком поздно.

Эд выскользнул в соседнюю комнату, а Пол, прежде чем открыть дверь, еще раз удостоверился, что индийская музыка в салоне грохочет достаточно громко, чтобы заглушить звуки, производимые партнером. Затем он отправился в прихожую и приготовился приветствовать посетителя так называемого предприятия, служащего прикрытием на то время, что они работают здесь, пытаясь вызволить вожака ниг-партов и Джоан Хайаси.

Меккис еще раз просмотрел лежащие перед ним выцветшие и покрытые пятнами военные документы. Ничего хорошего он не вычитал.

— Обнаруженное Гасом Свенесгардом оружие, — наконец сообщил он своему сущику-провидцу, — описано в самых общих словах, но, похоже, каким-то образом может воздействовать на мозг. Возможно, именно с ним каким-то образом связаны те странные рапорты от частей, занятых в операции против ниг-партов, в которых сообщается, что партизаны, несмотря на потерю предводителя, продолжают сопротивление.

— Невидимки, — пробормотал пров. — Люди, превращающиеся в животных. Неожиданно возникающие и исчезающие странные чудовища, которых не показывает радар. Все это часть одного и того же — наступающей темноты. О, сэр, у вас почти не остается времени. Девушка Ниоткуда проявит себя на этой планете в ближайшие дни. И она станет первой предвестницей конца.

— А ты уже можешь сказать, кто она? — резко спросил Меккис, на мгновение утративший контроль над собой. — Или где она?

— Нет, этого я сказать не могу, но когда-то она жила на этой территории. Сейчас я ее близости не ощущаю.

— Должно быть, она скрылась в горах, — буркнул Меккис и вновь вернулся к лежащим перед ним документам. Как мог Гас Свенесгард, спросил он себя, быть настолько глуп, чтобы позволить столь опасным устройствам попасть в руки ниг-партов? Возможно, это даже не просто глупость, а глупость, за которой скрывается долгая практика и упорная тренировка.

И в то же время этот человек сыграл важнейшую роль в пленении Перси Х.

— Я должен встретиться с Гасом Свенесгардом, — наконец вслух сказал Меккис. Он уже давно надеялся получить какие-нибудь сведения о Перси Х из психоделических исследований. Чем они там занимаются у себя в Норвегии? Если терранец по имени Балкани не сможет представить ему дееспособного и тихого Перси Х, причем, очень скоро, то операция против ниг-партов может затянуться на долгие годы. Или вообще внезапно обернуться против ганийских оккупационных сил. Это оружие…

А все этот Балкани. Похоже, именно он и разработал принципы, на которых основано действие приборов, воздействующих на сознание. И он же разработал методику развития телепатических способностей у некоторых особо одаренных терранцев, что позволило им стать вровень с опытными ганимедянами.

И это ему, как правило, отсылали чересчур упрямых землян с целью превращения их в полезных чизов.

— Да, и Балкани, — вслух произнес Меккис. — С ним я тоже должен встретиться.

С этими словами он языком надавил кнопку интеркома и отдал приказ разыскать в близлежащих библиотеках труды знаменитого психиатра. Сдавалось, что он обнаружит в них немало интересного.

— Вы хотели видеть Гаса Свенесгарда? — спросил оракул, прерывая его размышления. — Он уже на пути сюда и вскоре будет у вас.

И действительно, десять минут спустя Гас уже сидел в приемной, ожидая аудиенции. Услышав приказ войти, он как будто не удивился. Лихо отдав честь, Гас предстал перед Меккисом, являя собой картину довольного собой верного служаки.

— Могли бы и не отдавать честь, мистер Свенесгард, — вместо приветствия ядовито заметил Меккис. — Военная оккупация этой территории уже завершилась.

— Так точно, сэр, — энергично подтвердил Гас. — Я прибыл к вам для того… — тут он нервно кашлянул, — у меня имеется кое-какая информация, мистер администратор, сэр.

Быстрое сканирование мозга этого человека дало довольно интересные результаты: Меккис обнаружил, что Гас весьма проницательный и очень хитрый тип, то есть обладает качествами, о которых, глядя на него, трудно заподозрить. Если с Перси Х ничего не получится, то, возможно, получится с этим.

— Понимаете, среди ниг-партов у меня есть осведомители, — сказал Гас, проведя по носу тыльной стороной ладони. — И они сообщают мне, что в горах творится множество забавных вещей. А эти штуки, которые они забрали из пещеры, я вам доложу, действительно кое-что!

— Что значит «кое-что»? — обеспокоено спросил Меккис.

— Видите ли, мистер администратор, сэр, они довольно забавно влияют на человеческие мозги. Заставляют людей видеть то, чего нет, и не видеть того, что на происходит на самом деле. Ну, вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. И они развлекаются с приборами, как хотят. Например, один из этих черных дьяволов невидимкой прокрался ко мне в комнату и прямо у меня под носом намалевал на стене черный крест. Ну, думаю, хлебнул я лишку, сэр, но на следующее утро крест по-прежнему тут как тут. Значит, решил я, крест-то настоящий.

— А что означает черный крест?

— А то, что они грозят прикончить меня, если я не стану поступать так, как они скажут. Вот что он означает! — Гас был явно расстроен.

— Я предоставлю вам защиту, — бросил Меккис.

— Я всегда считал, что лучшая защита — нападение. Почему бы вам ни обеспечить меня какими-никакими тактическими силами. — Гнусавый сельский выговор исчез как по волшебству. Теперь посетитель говорил четко и ясно. — Несколько ионокрафтов-бомбардировщиков, автономные дротики, и я сам отправлюсь в гору за этими шельмецами.

— У нас в горах и так действует несколько подразделений. Что вы можете сделать такого, что не могут они?

— Я могу победить, — негромко отозвался Гас. — В то время как вашим ребятам, не в обиду будь сказано, придется плутать по этим горам до морковкина заговенья. Я знаю эти горы, у меня есть свои шпионы. Мне известно, как рассуждают ниги. Я могу найти место, где они прячут новое оружие, эти самые мозготрахи.

Меккис машинально заглянул в мысли человека… и даже вздрогнул от того, что там обнаружил. Самый явный обман: да, Гас действительно желал найти оружие, это верно. Только собирался оставить его себе.

Меккис несколько мгновений размышлял. Конечно же, на Гаса можно навесить жучок или подсунуть ему какое-либо мгновенно убивающее устройство с дистанционным управлением. Даже пускай его намерения нечистоплотные, возможно, он все же сумеет отыскать оружие и одолеть нигов. Сделать то, чего не сумели оккупационные силы ганийцев. А в тот момент, когда Гас уже решит, что сумел всех обвести вокруг пальца, устройство-убийца, спрятанное на теле, уничтожит его, оставив оружие и победу Меккису.

— Ладно, — сказал он Гасу. — В ваше распоряжение поступит отряд из двадцати пяти полностью экипированных сущиков. Только постарайтесь использовать их разумно.

Когда Гас, удивленный собственным успехом, повернулся, собравшись уходить, Меккис окликнул его:

— И вот еще что. Если наткнетесь на кого-либо по имени Девушка из Ниоткуда, уничтожьте его или ее во что бы то ни стало.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Гас и отдал честь.

— В чем дело? — с тревогой в голосе спросил Эд Ньюком.

Пол Риверз, лежащий на кушетке в гостиной гадального салона с мыслеусилителем на голове, резко напрягся.

— Боже мой! — воскликнул он. Пол был настолько сосредоточен на мыслях Перси Х, что и голос его походил на голос предводителя нигов. — Она кричит!

— Что они с ней делают? — спросил Эд.

Последовало долгое молчание. День клонился к вечеру. То и дело слышались гудки проносящихся мимо ионокрафтов. Колокола соседней церкви прозвонили пять, легкий ветерок чуть колыхнул занавески на окнах.

— Она в смирительной рубашке, — наконец сказал Пол, причем снова голосом Перси Х. — Она лежит на столе, катящемся по длинному темному коридору. — Он ненадолго смолк, потом снова заговорил, на сей раз испуганным голосом Джоан Хайаси: — Черт возьми, Балкани, но это же просто абсурдно! Отпустите меня!

Эд подался вперед, нервно облизывая губы.

— Так что же происходит?

— Она в комнате со стенами, обитыми чем-то мягким, — ответил Пол, опять голосом Перси Х. Через некоторое время он заговорил снова. Только теперь голосом Рудольфа Балкани. — Роботы, первый и второй… извлекают ее из смирительной рубашки. — Затем снова голосом Джоан: — Перестаньте. Нет! Не выйдет! — И опять Балкани: — Перестаньте сопротивляться, мисс Хайаси, эти роботы по крайней мере вдесятеро сильнее вас, поверьте. Сами понимаете, куда лучше — сотрудничать с ними. Я вовсе не собираюсь причинять вам вреда. Ведь, кроме всего прочего, я врач, мисс Хайаси. И, уж поверьте, вы не первая обнаженная женщина, которую мне приходилось видеть. А теперь, будьте добры, наденьте вот это… Нет, ни за что! — Голоса то затихали, то становились громче, заглушали друг друга, как будто говорящие пытались одержать друг над другом верх.

Эд Ньюком внезапно испытал глубокое отвращение к происходящему. Ему едва верилось в то, что он видит и слышит. Личность Пола Риверза исчезла окончательно.

Доктор Рудольф Балкани протянул Джоан Хайаси то, что на первый взгляд показалось ей просторным скафандром из черного пластика. Она одела его, и один из роботов застегнул молнию на спине. Теперь лишь ее голова оставалась непокрытой. Внутренняя подкладка скафандра была такой нежной, что Джоан почти не чувствовала его.

— Мисс Хайаси, вы наверняка знакомы, — сказал Балкани, — с приемами некоторых религиозных отшельников. Конкретно, я имею в виду методы ухода от действительности. Благодаря современной науке мы располагаем модернизированной версией пещеры отшельника. Это называется камерой сенсорной изоляции. — Он нажал кнопку, панель на полу скользнула в сторону, и Джоан увидела бассейн с темной неподвижной водой. Балкани взял в руки закрытый шлем.

— Самым эффективным способом сенсорной изоляции является бассейн, в котором человек плавает в воде, подогретой до температуры крови, в полной темноте и тишине. Когда вы наденете этот шлем и погрузитесь в бассейн, то не будете ничего слышать, видеть, осязать или обонять и, благодаря препарату, который мы вам ввели, перестанете ощущать даже собственное тело. Ни боли, ни движений, ни изменения физического состояния. Ничего. Надевайте шлем, мисс Хайаси.

Она сопротивлялась, но роботы все равно одолели ее.

По-видимому, наконец успокоившись, Джоан сказала Балкани:

— А вы сами хоть раз побывали в этом бассейне?

— Пока нет, — ответил Балкани. По его приказу два робота опустили ее в воду, аккуратно расправив воздушный шланг, подключенный к шлему. Балкани, наблюдая за происходящим, раскурил трубку и задумчиво сделал несколько затяжек. — Добро пожаловать в небытие, мисс Хайаси, — негромко сказал он.

В дверь постучали. Рудольф Балкани оторвался от блокнота, нахмурился и приказал одному из роботов открыть дверь. В кабинет вошел его начальник, майор Рингдаль, и подозрительно уставился на врача.

— Она все еще в бассейне? — спросил майор.

Балкани молча указал на темную воду. Майор разглядел верхушку шлема Джоан Хайаси, торчащую над водой, а потом и ее неподвижное тело в скафандре, окруженное пузырьками выдыхаемого воздуха.

— Только говорите потише! — прошептал Балкани.

— Сколько времени она там плавает?

Балкани взглянул на часы.

— Около пяти с половиной часов.

— Но она подозрительно неподвижна. Может, она просто спит, а, доктор?

— Нет, — Балкани снял с головы наушники, отсоединил один и протянул его майору Рингдалю.

— Похоже, она разговаривает во сне, — немного послушав, заметил Рингдаль. — Хотя разобрать ничего невозможно.

— Она не спит, — повторил Балкани и указал на вращающийся цилиндр самописца. Крошечные перья вычерчивали на бумаге неровные волнистые линии. — Данные свидетельствуют, что сейчас ее мозг пребывает в состоянии крайней активности, практически — на уровне сатори.

— Какого еще сатори?

— Это состояние, в котором исчезает барьер между сознанием и подсознанием, и мозг начинает функционировать как единое целое, а не как совокупность вторичных функциональных систем.

— Она страдает? — спросил Рингдаль.

— А почему вы спрашиваете? — Вопрос явно удивил ученого.

— Я считаю, что Перси Х все время сканирует ее мысли. И, если он поймет, что она страдает, это, возможно, заставит его по-другому оценить нашу точку зрения.

— Мне казалось, что вы хотите исцеления, — фыркнул Балкани. — Вообще-то я врач, а не палач.

— Отвечайте на вопрос! — рявкнул Рингдаль. — Так страдает она или нет?

— Возможно, она и испытала несколько неприятных моментов. В каком-то смысле, ей пришлось пережить утрату связи с окружающим миром… А потом и с собственным телом. Это нечто, весьма напоминающее смерть. Однако теперь, осмелюсь предположить, она по-настоящему счастлива. Причем, возможно, впервые в жизни.

Пространства не существовало.

Не существовало и времени.

Потому что не существовало и самой Джоан Хайаси. Не осталось даже самой крошечной точки, где пересекались бы пространство и время. И, тем не менее, мозг ее неустанно работал. Не пропадала и память. Совершенные компьютеры работали над проблемами, которые стояли перед ними и раньше, хотя многие из этих проблем были сформулированы так, что, скорее всего, не имели решения. Эмоции приходили и уходили, хотя первоначальные переходы от тревоги до едва ли не экстаза практически исчезли. То и дело возникали призрачные полуличности, которые тут же пропадали. Сыгранные ей в жизни роли висели в прозрачной пустоте сознания, подобно костюмам в опустевшем театре. На сцену мира опустилась ночь, и теперь горели лишь несколько фонарей, едва освещая декорации из реек и холста, еще недавно сходившие за действительность.

Балкани был прав или, по крайней мере, отчасти прав. Оказывается, счастье все же существует, причем — величайшее счастье, которое только может испытать человек.

Вот только, к сожалению, не оставалось никого, кто мог бы это счастье испытать.

8

Роботы аккуратно достали Джоан из бассейна и с бесконечной осторожностью уложили на стоящий неподалеку стол. Балкани снял с нее шлем и сказал:

— Здравствуйте, мисс Хайаси.

— Здравствуйте, доктор. — Голос ее как будто раздавался откуда-то издалека, и он вспомнил: после такой процедуры человек еще довольно долгое время не мог отличить воображаемое от реальности.

— Похоже, она все еще в трансе, — мимоходом заметил Рингдаль. — Надо проверить, будет ли она реагировать на прямой приказ.

— Если хотите, то прошу! — раздраженно отозвался Балкани. Его вывело из себя то, что его начальник-военный вмешался на самом критическом этапе эксперимента.

— Мисс Хайаси, — сказал Рингдаль голосом, который, по его мнению, больше всего напоминал голос опытного гипнотизера. — Вам хочется спать, спать, спать. Вы впадаете в глубокий транс.

— Вот как? — голос девушки был лишен каких-либо эмоций.

Рингдаль продолжал:

— Я ваш друг. Вы понимаете это?

— Любое живое существо мне друг, — ответила Джоан все тем же отстраненным голосом.

— Что она имеет в виду? — спросил у Балкани Рингдаль.

— Люди, выходя из состояния сенсорной изоляции, очень часто несут всякую околесицу, — ответил Балкани. — И она все равно не будет выполнять никаких приказов. Так что можете не тратить попусту свое драгоценное время.

— Но ведь она под гипнозом, не так ли? — беспомощно спросил майор. Он явно ничего не понимал.

Ответить Балкани не успел, потому что заговорила Джоан:

— Нет, это вы под гипнозом.

— Приведите-ка ее в чувство, — проворчал Рингдаль. — А то у меня от нее мурашки по коже.

— Никуда я ее привести не могу, — с легкой иронией парировал Балкани, довольный неудачей начальника. — Она в полном сознании, так же как и мы с вами.

— Так вы собираетесь оставить ее в таком состоянии?

— Не волнуйтесь. — Балкани покровительственно похлопал своего начальника-военного по плечу. — Она и сама через некоторое время вернется в нормальное состояние. Разумеется, если захочет.

— Если захочет? — Рингдалю явно не понравилось, как это прозвучало.

— Ну, просто она может решить, что предпочтительнее оставаться в нынешнем состоянии. — Балкани повернулся и негромко обратился к Джоан: — Кто вы, дорогая?

— Я — это вы, — тут же отозвалась она.

Рингдаль выругался.

— Знаете, Балкани, либо убейте ее, либо вылечите. Но ни в коем случае не оставляйте в таком состоянии.

— Смерти не существует, — проговорила Джоан, ни к кому не обращаясь. Похоже, она вовсе не расположена была разговаривать с кем-либо. Более того, создавалось впечатление, что она не замечает ни того, ни другого.

— Послушайте, Балкани, — сердито бросил Рингдаль. — Мне казалось, вы говорили, будто можете излечить ее от политической неприспособленности. Но сейчас, сдается мне, она стала еще хуже, чем раньше. Позвольте напомнить вам…

— Майор Рингдаль, позвольте мне в свою очередь напомнить вам о трех вещах. Во-первых, я ничего вам не обещал. Во-вторых, лечение только началось. И в-третьих, что вы вмешиваетесь в вопросы, иметь дело с которыми вам не позволяет профессиональная подготовка.

Рингдаль воздел палец над головой. Он собирался разразиться какими-то страшными угрозами, но мгновенно забыл о них, заметив, как Джоан внезапно села и тем же, по-прежнему отстраненным голосом заявила:

— Я голодна.

— Хотите, чтобы стол накрыли в вашей комнате? — спросил Балкани, внезапно испытав к ней прилив симпатии.

— О, да, — безо всякого выражения сказала она, затем потянулась и расстегнула молнию на своем пластиковом скафандре. Освободилась от него, совершенно не обращая внимания на мужчин, но майор Рингдаль все же покраснел и отвернулся. Балкани смотрел, как она одевается, в груди его нарастала какая-то глухая боль. Это было совершенно новое для него чувство, ничего подобного он не испытывал еще ни разу в жизни. Ее тело сейчас казалось очень маленьким, совершенно детскими и беспомощным. Ему хотелось защитить ее, помочь остаться во сне наяву, где все были ее друзьями, и не существовало смерти.

Джоан встала и первой вышла из комнаты. На губах ее играла легкая улыбка, как у Моны Лизы или Будды. Когда она проходила мимо Балкани, тот потянулся и коснулся ее руки. Так, будто она вдруг стала святой.

Перекусив, Джоан Хайаси подошла к окну и выглянула наружу. Солнце уже почти село, вечер вступал в свои законные права. Осень в этих краях наступала рано, и на ветке за окном покачивался освещенный багровыми лучами закатного солнца лист. Джоан задумчиво уставилась на него.

В этот момент солнце наконец скрылось за горизонтом.

Лист превратился в смутный силуэт на фоне быстро темнеющего неба, окруженный еще бледными, но ясно различимыми звездами. Воздух с привкусом соли был наполнен запахом моря.

Джоан продолжала разглядывать лист, а ветер тем временем становился все сильнее и прохладнее. У нее возникло впечатление, что кто-то невидимый нашептывает ей на ухо. Она продолжала стоять у окна, опершись рукой на подоконник. Следила за смутным листком на ветру, а все усиливающийся ветер шевелил ее волосы.

Прошел час.

Два.

Листок на ветке танцевал в такт неслышимой музыке, раскачивался, подпрыгивал, вертелся, как будто чувствуя, что за ним кто-то наблюдает.

В полночь Джоан все еще стояла у окна, наблюдая за листком.

Она наблюдала за ним всю ночь напролет, и всю ночь листок беззаботно танцевал для нее в порывах ночного ветерка.

На рассвете ветер стих, и листок бессильно повис на ветке.

Один усталый, похожий на прощальный поклон поворот, и листок наконец сорвался с ветки и, порхая из стороны в сторону, исчез где-то внизу, смешавшись с опавшими раньше собратьями. Джоан несколько мгновений провожала его взглядом, потом потеряла из виду. Взошло солнце.

Джоан вздохнула. Она вдруг поняла, что совершенно окоченела. Ее била дрожь, зубы стучали. Она принялась растирать себя ладонями, пытаясь согреться. Джоан Хайаси возвращалась к норме, если под нормой подразумевался мир опавших листьев, где обитали люди.

Перси Х недоуменно уставился на перевязанную левую руку. Он сам порезал ее — разбил стакан и резанул по коже осколком стекла. Острая боль вернула из чуть не засосавшей его трясины, в которую он последовал за Джоан, из бездны, в которую Хайаси едва не утащила его за собой. Внезапно он с ужасом осознал, что его личность рассеивается, исчезает, и он попытался прервать телепатический контакт с девушкой, но не смог — во всяком случае, до тех пор, пока не порезал себя.

Теперь он снова заглянул в ее мысли, только очень осторожно, и понял, что там он совсем чужой. Он снова покинул ее сознание, на лбу у него выступил холодный пот.

И тут же почувствовал, что кто-то приближается к его камере. Охрана.

Щелкнул замок, дверь распахнулась. Заглянул один из охранников и равнодушно бросил:

— Пошли, приятель. И давай, пошевеливайся.

С охранниками слева и справа, он шел по длинному коридору мимо бесконечных рядов закрытых дверей. «Интересно, куда это они меня ведут?» — подумал он. И просканировал мысли конвоиров, чтобы выяснить. Оказывается, его вели к Джоан по приказу Балкани. Вот только непонятно, с чего это Балкани отдал такой приказ? Скорее всего, под влиянием порыва. И все равно, Перси было как-то не по себе. Порывы Балкани, казалось, имели какую-то непонятную, почти противоестественную природу.

К своему удивлению он обнаружил, что дверь в ее комнату не заперта, более того, она была даже чуть приоткрыта.

— К вам посетитель, мисс Хайаси! — провозгласил один из стражей.

Лежащая на койке и равнодушно разглядывающая потолок Джоан села и улыбнулась.

— Привет, Перси!

Сразу было видно, что она сильно изменилась. Стала какой-то серьезной, зрелой. Ничего подобного он раньше в ней не замечал. Охранник прикрыл дверь, оставив их одних.

— Ты сейчас здорово смахиваешь на лунатика, — наконец сказал он.

— Напротив, у меня ощущение, будто я по-настоящему проснулась впервые в жизни. Присаживайся. Я должна тебе кое-что сказать.

Он осторожно присел на краешек койки.

Джоан сказала:

— Я всегда говорила всем, включая и саму себя, что самое главное для меня — карьера на телевидении. Но это было ложью, хотя я и убеждала себя, что в это верю. Бывали времена, когда я убеждала себя, будто влюблена в одного мужчину. Или в другого. Например, в тебя. Но и это было неправдой. Когда в поисках тебя я отправилась в горы, то плюнула на свою карьеру, да и настоящей любви ни с кем у меня так и не получилось. Снова и снова, когда успех в том или ином начинании оказывался практически у меня в руках, я делала какую-нибудь очередную глупость, которая сводила на нет все мои начинания. Теперь я поняла, что всю жизнь в самой глубине души боялась одного — добиться успеха, получить то, чего, как мне казалось, я больше всего хочу. Мне всегда казалось, что окружающие настроены против меня или что я попросту неудачница, но главным своим врагом была я сама. Всю жизнь, когда бы я ни пыталась добиться чего-то, дорогу мне заступала демоническая фигура и приказывала остановиться — все тот же безжалостный призрак с моим собственным лицом. Доктор Балкани вручил мне нож и дал возможность прикончить призрак. Если бы ты только слышал, как она кричала, кричала долгие часы, пока я медленно резала ее на кусочки, отмываясь от нее. Теперь она мертва, и единственное, что от нее у меня осталось, так это чувство одиночества. Теперь, когда Джоан Хайаси, наконец, мертва, я осталась одна.

— Похоже, у тебя с психикой не все в порядке, — резко заметил Перси. — Да оно и понятно… После всего, что тебе пришлось вынести. Мне все известно — я все время поддерживал с тобой мысленный контакт.

— Дело вовсе не в психике, Перси. И Балкани лишь помог понять, чего мне всегда хотелось все то время, когда я делала вид, будто мне больше всего на свете хочется славы, положения, денег и тебя. Он же дал мне возможность понять…

— Он дал тебе лишь духовную и психическую смерть.

— Небытие, — ответила Джоан.

— Неужели ты не понимаешь, что он с тобой сделал?

— Кто, Бог? — отсутствующим голосом спросила Джоан.

— Да нет же, Балкани!

— Доктор Балкани мой друг. А если у меня и есть враг, то это, должно быть, Бог.

Перси резко схватил ее за руку и притянул к себе.

— Я знаю, что тебе пришлось пережить, как ты не понимаешь? Благодаря своему телепатическому дару я был с тобой — в воде и тишине. Поэтому ты не можешь рассказать мне что-либо, чего бы я не пережил сам … — Он ненадолго задумался и смолк. — Ты испытывала чувство любви ко мне, те же самые чувства к тебе испытывал и я. Что же в этом было нереального? — Он яростно стиснул ее руку. — Ну, ответь же мне…

— А что ты видишь, — спросила Джоан, — когда смотришь на меня? Японская куколка, верно ведь? И я вовсе не виню тебя в этом. Я позволила сделать себя игрушкой, и ты играл со мной. Что может быть более естественным? Но я гораздо больше, чем просто маленькая куколка, на самом деле я очень высокая, Перси. Высокая, как гора. И я страшно устала втягивать голову в плечи.

— Никто и не заставляет тебя втягивать голову в плечи, — он еще сильнее сжал ее руку.

— Ты — телепат, ты можешь читать мысли других. Но ты не понимаешь их. А вот доктор Балкани не умеет читать мысли, зато полностью понимает людей. Как ты объяснишь это, а, Перси? Мне-то это отлично известно. — Она улыбнулась своей странной, рассеянной улыбкой. — Балкани прочитал, причем до самых темных глубин, мысли лишь одного человека. И этот человек был он сам . И поскольку он полностью понимает себя, ему ни к чему телепатия, чтобы понимать остальных. И не обманывайся по поводу того, что он принимает наркотики. Если бы ты видел самого себя таким, каков на самом деле, тебе тоже пришлось бы принимать наркотики, чтобы вынести правду. А возможно, даже и покончил бы с собой. Потому что, Перси, все мы — чудовища. Демоны из ада — мерзкие, грязные, извращенные и злые. — Все это она проговорила очень спокойно, без тени эмоций.

— Не смей так говорить, — сказал Перси.

Она осторожно высвободилась.

— Теперь я говорю, что хочу. Я в первый раз говорила с тобой искренне, а ты ведешь себя так, будто я не в себе. Как ты сам выразился, у меня, мол, не в порядке психика. Ладно, в принципе я этого ожидала. Я понимаю, что если хочу выражаться ясно, то должна быть жестокой. Я просто пыталась объяснить, что больше не нуждаюсь в тебе, Перси. Как, впрочем, и ни в ком другом.

Поздно вечером, когда салон покинул последний посетитель, Пол Риверз и Эд Ньюком принялись вскрывать ящики, которые, наконец-то, им доставили грузовым кораблем.

— Вот и оружие, верно? — с удовлетворением заметил Эд. — С помощью такого можно попробовать потягаться с Балкани…

— Не совсем так, — ответил Пол Риверз, вытаскивая из ближайшего ящика пенопластовую упаковку.

В ящике оказался робот. А в другом ящике должен был находиться второй. Оба робота созданы на основе прототипов, которые во время войны разработал сам Балкани. «Но теперь они переделаны, — заметил сам себе Пол Риверз, — и послужат моим собственным целям».

— А это что такое? — спросил Эд. — Высокочастотный передатчик, что ли?

— Нет, это сенсорный деформатор. — Прибор также был одним из изобретений Балкани, относящимся еще к довоенному периоду Бюро психоделических исследований.

— Сегодня ночью мы все это испытаем. Нужно убедиться, что аппаратура в исправном состоянии. Потом свяжемся с Перси Х и постараемся как можно быстрее вытащить его оттуда.

Уже почти на рассвете, когда Перси Х, так и не сумевший заснуть, лежал на койке в своей камере, он услышал в мозгу голос Пола Риверза.

— Завтра, Перси.

«Но как?» — подумал Перси.

Быстро и без лишних слов Пол описал свой план. На Перси он произвел сильное впечатление. Очень сильное впечатление.

— А теперь я отправляюсь спать и постараюсь как следует выспаться, — телепатически завершил беседу Пол Риверз. — И вам советую то же самое. Если все пойдет как надо, завтра увидимся.

Перси ощутил, как усиленные мысли доктора Пола Риверза исчезают, оставляя только смутное ощущение глубокой усталости.

Выспитесь, посоветовал он. «Легко сказать, — подумал Перси, — да не так легко сделать». Какая-то мысль на задворках мозга постоянно грызла его, медленно и непрерывно лишая последних сил. «Интересно, — подумал он, — что бы это могло быть?»

Перед мысленным взором Перси Х вставало лицо Балкани. Борода. Трубка. Пронзительный взгляд горящих адским огнем глаз с вечно расширенными зрачками.

«Неважно, кто владеет этой планетой, — вдруг осознал Перси. — Балкани все равно подыщет себе местечко среди правящего класса… А как же я? — спросил он себя. Что же, во имя Господа, творится сейчас в Теннесси? Что делают остатки моих ниг-партов? Если, конечно, хоть кто-то из них еще остался в живых…»

«Я обязательно должен выбраться отсюда, — сказал он себе. — Если я останусь здесь, Балкани обратит меня в свою веру так же, как он проделала это с Джоан… Это лишь вопрос времени, — понял он. — А когда это случится, то судьба нашего родного края будет предрешена».

Нет, пожалуй, сегодня ему заснуть не удастся, учитывая, какие мысли крутились в его голове.

На рассвете по шоссе, которое тянулось вдоль берега фьорда, с грохотом и лязгом проехал мусоровоз и остановился возле сторожевой будки у моста, как проделывал это сотни раз. Охрана бегло осмотрела его и пропустила дальше. Грузовик пересек однопролетный подвесной мост и покатился дальше, взревывая, чихая и храпя по дороге, ведущей к главным воротам тюрьмы. Здесь его снова проверили и пропустили, после чего машина наконец остановилась позади тюремной столовой. Через некоторое время из нее вышли двое в белых комбинезонах, направились к помойке и скрылись под навесом. Мгновение спустя наружу вынырнули двое охранников и быстро двинулись по коридору, ведущему прочь от столовой.

За дверью камеры Перси Х зазвенели ключи, и кто-то произнес:

— Ежедневная проверка. Будьте добры, отойдите на минутку от двери.

Перси телепатически обследовал пространство за дверью. Поблизости он никого не обнаружил. Тогда взглянул туда, откуда слышался голос. Там стоял некто в форме охранника. Это был Перси Х.

Несколько мгновений Перси Х-человек и Перси Х-робот глядели друг на друга, потом человек шагнул в зону, где его не могли засечь телекамеры. Через секунду робот-Перси Х вошел в камеру и улегся на койку, в то время как Перси Х-человек, уже переодетый в форму охранника, запер дверь.

Он быстро добрался до камеры Джоан Хайаси, воспользовавшись знанием комбинаций замков в коридорах.

У раскрытой двери камеры стояли две Джоан Хайаси, одна в одежде заключенной, другая — в форме охранницы. Он не смог бы сказать, кто из двоих — робот, а кто — девушка, пока та, что в форме охранницы, не шепнула:

— Она отказывается бежать, сэр.

— Если ты не пойдешь с нами, — шепотом прохрипел Перси Х, — то и я не пойду.

Какое-то мгновение Джоан молчала. Ему удалось прочитать ее мысли: «Я не могу допустить, чтобы ты рисковал из-за меня жизнью». После этого она пожала плечами и принялась с мучительной медлительностью меняться одеждой с роботом.

Мгновение спустя двое «охранников», один высокий, другой — низкий, уже пробирались к помойке. Через некоторое время два мусорщика вынырнули из помойки, каждый из них нес по баку с отходами. Тот, что пониже, казалось, едва справляется с задачей, но, тем не менее, из последних сил тащил тяжелый бак. Еще две ходки, и весь мусор был переправлен в грузовик.

Фигуры в белых комбинезонах забрались в кузов, и грузовик двинулся обратно к воротам.

— Что-то вы сегодня долго, — кисло буркнул вооруженный дежурный у ворот.

— Пришлось сегодня задержаться в мужском туалете, — сказал Перси Х.

Дежурный кивнул и пропустил их.

— Почему же он не узнал нас? — прошептала Джоан.

— А ты на меня посмотри, — бросил Перси. Она взглянула и буквально вытаращила глаза. Человек, сидящий рядом с ней, ни капельки не походил на Перси Х.

— Это заслуга устройств на наших поясах, — пояснил Перси. — Они проецируют в человеческий мозг ложные образы. Помогают нам выглядеть именно так, как ожидает наблюдатель. По словам доктора Риверза, Балкани довел прибор до совершенства много лет назад.

— Ах, да, — едва слышно проговорила Джоан. — Доктор Риверз. А я-то как раз думала, когда же он снова появится на сцене.

Они миновали пропускной пункт на другом конце моста и поняли, что наконец-то окончательно выбрались на свободу.

В гараже, стоящем у обочины шоссе, тянущегося вдоль края фьорда, доктор Пол Риверз и Эд Ньюком сидели на бампере ионокрафта и напряженно ждали. Возле стены лежали, бессмысленно глядя куда-то в пространство, двое настоящих мусорщиков.

— Да, — сказал Пол, с одобрением глядя на загипнотизированных людей. — Похоже, я все еще не утерял способности. Способности гипнотизировать. — В прежние времена, на заре своей профессиональной практики, он много занимался гипнотерапией, как Фрейд. «Лучше всего, — подумал он, — приберегать такие способности на крайний случай. Вроде этого».

— Огоньку не найдется? — напряженно спросил Эд.

— Не курю, — ответил Пол. Он вытащил из кармана коробку нюхательного табака «Джонатан Свифт» и заметил: — И то, и другое ощущаешь языком, только мое зелье не оседает в легких.

— Ничего, прикурю от прикуривателя в машине, — пробормотал Эд, закашлявшись, как заядлый курильщик. — Нюхачи несчастные, да я на вашем месте лучше бы мешок арахиса схрумкал. — Он забрался в ионокрафт и нервно прикурил сигарету.

Некоторое время они оба сидели молча, один курил, а другой отправлял в нос щепоть за щепотью табачной пыли. Откуда-то издалека послышался рокот древнего мусоровоза, который с грохотом и лязгом полз по шоссе.

Пол мгновенно соскочил с бампера и широко распахнул двери гаража. Громко чихнув и выстрелив выхлопом, грузовик вкатился в гараж, взвизгнул тормозами и остановился. Перси Х выключил двигатель и выскочил наружу. За ним неспешно выбралась Джоан Хайаси. Пол тут же захлопнул двери гаража и пошел поздравить их с освобождением.

— Перси, меня зовут Пол Риверз, — сказал он, обмениваясь рукопожатием с пристально изучающим его лидером ниг-партов, — а это мой коллега и друг Эд Ньюком. Возможно, мисс Хайаси, вы меня помните. Мы как-то встречались.

Джоан смотрела куда-то сквозь них. У нее было совершенно равнодушное выражение лица, на котором не читалось абсолютно никаких чувств. Риверза едва не передернуло. «Что же такое Балкани с ней делал? — спросил он себя. — Такая прелестная малышка, а он ухитрился превратить ее в… в Бог знает что! Но, — решил он, — возможно, мне еще удастся ей помочь».

Он отдал несколько команд загипнотизированным мусорщикам, а потом с невеселой улыбкой наблюдал, как те послушно забираются в свой грузовик.

— Откройте им двери гаража, — попросил он Перси Х. — А то как бы они ее не сломали. — Перси распахнул ворота, двигатель грузовика взревел и ожил, мгновение спустя машина рванулась с места, выскочила наружу, вылетела на автостраду и исчезла в направлении Осло.

— Пора убираться отсюда, — нетерпеливо заметил Эд, туша окурок сигареты. Все четверо загрузились в ионокрафт. Пол уселся за пульт управления, и через считанные секунды аппарат со свистом вылетел из гаража и заскользил над неподвижной поверхностью фьорда.

— Хотелось бы узнать вот еще что, доктор Риверз, — вслух сказал Перси Х, из вежливости не пользуясь телепатией в компании людей, подобной способностью не обладающих. — Зачем вам было так рисковать и вытаскивать нас оттуда? — Его по-прежнему обуревали глубокие и достаточно обоснованные подозрения.

— Нам хотелось бы, — сказал Пол Риверз, — чтобы вы оказали нам одну услугу. — Он говорил вроде бы и мягко, но в то же время совершенно твердо.

— Какую именно?

И Пол Риверз ответил:

— Нам нужно, чтобы вы вернулись в Теннесси и погибли. Желательно, как герой.

Майор Рингдаль встретился с доктором Рудольфом Балкани в сумрачном холле, в который выходил кабинет психиатра. Балкани собирался ограничиться лишь кивком головы, но майор взял его за руку и сказал:

— Подождите минуточку, прошу вас,

Балкани не оставалось ничего иного, как смириться и терпеливо ждать.

— Насколько я понимаю, доктор, в настоящее время вы работаете одновременно и с Джоан Хайаси, и с Перси Х. — Рингдаль пристально посмотрел на врача. — И как успехи?

— Да пока не очень. — Балкани нахмурился и принялся задумчиво поглаживать клочковатую бороду. — Возможно, я слишком нажимаю на них. Их реакции стали едва ли не… механическими.

Майор хлопнул Балкани по спине, явно стараясь проявить дружелюбие… Однако Балкани почувствовал в этом жесте подспудное напряжение.

— Продолжайте работать, рано или поздно они сломаются. Ведь как бы то ни было, они всего-навсего люди.

Когда ему наконец удалось избавиться от начальника, Балкани ощутил, насколько подавлен. Больше всего его беспокоили настоятельные требования ничего не понимающего майора. Рингдаль настаивал на том, чтобы «сломить» их. «Я хочу исцелить их, а вовсе не сломить», — подумал он, возвращаясь в кабинет.

Его мысли снова вернулись к Джоан Хайаси. Весьма интересный случай, хотя и не укладывающийся в рамки предыдущих исследований. Ее реакции на терапию небытием оказались совершенно уникальными. Видимо, придется добавить главу в работу по «Новому Психоанализу», и все из-за нее. «Возможно, — подумал он, — мне придется пересмотреть всю теорию целиком. Какая мучительная мысль… Работа целой жизни, и все коту под хвост…Из-за одного-единственного исключения». Но, как ему было известно, даже одно исключение вовсе не подтверждало правило, напротив, оно опровергало его.

К этому моменту он как раз дошел до половины решающей главы. Он не мог закончить ее до тех пор, пока окончательно не разберется со случаем Джоан Хайаси, так или иначе. «Возможно, — размышлял он, — я окажу честь, назвав ее именем какое-нибудь психическое заболевание. Например, „комплекс Хайаси“. Нет, пожалуй, это слишком амбициозно. Лучше, „синдром Хайаси“. Да, пожалуй, так будет лучше».

Закрыв за собой дверь кабинета, он опустился на край койки психоаналитика и рассеянно взглянул на довольно пыльный бюст Зигмунда Фрейда громоздящийся на книжном стеллаже. «Да, пожалуй, ты самый недовольный из отцов», — подумал он.

Джоан Хайаси запаздывала. Интересно, что за идиоты служат в здешней охране? Возможно, они в этот самый момент развлекаются с ней, эти животные, лапая своими потными солдатскими руками. Он в раздражении вскочил, несколько раз прошелся взад-вперед по кабинету, потом снова уселся и вытащил трубку.

В холле послышались чьи-то шаги. Он снова вскочил, просыпав табак из трубки. Но доктор даже не заметил этого, поскольку дверь начала медленно открываться. На пороге стояла она.

— Привет, доктор. — Она вошла в кабинет, а охранник закрыл за ней дверь. Как и во всех других случаях, когда она опаздывала, Джоан казалась спокойной, отчужденной и безразличной. — И чем мы сегодня займемся? — спросила она, бесшумно опускаясь в кресло.

— Можно — в бассейн, — сказал Балкани. — А можно провести какой-нибудь многофазовый профильный тест. Или, давайте, лучше просто поболтаем, а? Нам неплохо бы получше узнать друг друга.

— Как скажете, доктор.

Ну почему же она реагирует на его предложения столь равнодушно? Она никогда не проявляла по отношению к нему ни ненависти, ни, тем более, привязанности. Для начала он предложил:

— Почему бы вам ни называть меня просто Рудольфом?

— Как скажете, Рудольф.

— Ну, так-то лучше. — На самом деле, лучше не стало. Как и прежде, она говорила пустым, апатичным тоном. — Впрочем, сегодня, наверное, лучше будет на некоторое время погрузиться в бассейн, — наконец решил он. — Что скажете?

— Вам решать, Рудольф. — Она начала послушно раздеваться. Балкани наблюдал за ней, у него даже вспотели ладони. Через мгновение она стояла перед ним совершенно обнаженная, ожидая дальнейших приказаний.

Он снял с вешалки скафандр и неуверенно приблизился к ней.

— Позвольте вам помочь, — хрипло выдавил он.

— Как скажете, Рудольф.

Дрожащими пальцами он помог ей натянуть скафандр. Перед тем как застегнуть молнию на спине, он поцеловал ее в шею — быстро и опасливо — взял за руку и повел к бассейну.

После того как два робота опустили ее в воду, он еще раз взглянул на какую-то необычно механическую картину ее мозговых волн, которую вычерчивали перья энцефалографа. Как необычно, более того, совершенно уникально. Непохоже ни на что, с чем ему приходилось сталкиваться до сих пор. И ему это очень не нравилось. Не нравилось совершенно.

Но, похоже, он ничего с этим поделать не может. По причинам, которые ему были недоступны, ситуация вышла из-под его контроля.

Пол Риверз вел ионокрафт так низко над землей, что древние телефонные провода, которые давно уже больше нигде, кроме как в Теннесси не употреблялись, проносились прямо под ними. «Похоже, нас еще не засекли, — прикинул он. — И все же, чем мы ближе к горам, тем нежелательней привлекать внимание операторов радарных станций чизов».

Бортовые огни ионокрафта были погашены, работали лишь инфракрасные прожекторы. Пол наблюдал за проносящейся под днищем ионокрафта местностью с помощью очков-преобразователей. Он видел то, что лежит впереди, а их машина в темноте оставалась практически невидимой. Небо затянули низкие облака. Это угнетало его.

Поскольку лететь приходилось так низко, он старался лететь не быстрее ста миль в час, совершенно не задумываясь о возможной погоне. Поэтому для него оказалось неприятным сюрпризом, когда радио, настроенное на частоту переговоров местной полиции, внезапно ожило ровно настолько, чтобы коротко сообщить: «Неопознанный ионокрафт в секторе „С“, летит в южном направлении с выключенными бортовыми огнями. Говорит центральное полицейское управление. Повторяю: неопознанный ионокрафт в секторе „С“, приказываем перехватить. Возможно, экипаж пытается добраться до ниг-партов».

— Доставайте лазерные ружья, — негромко велел Пол. Перси Х и Эд Ньюком тут же повиновались. Джоан продолжала молча глядеть в темноту, как будто опасность ее совершенно не интересовала.

Он поднял машину чуть выше и прибавил скорость до ста пятидесяти миль в час. И все равно они и теперь летели едва ли не над самыми верхушками деревьев: ему казалось, что гораздо разумнее держаться как можно ближе к земле, поскольку полиция хотя и засекла их аппарат, но не сумела определить, кому он принадлежит. Взглянув на экран бортового радара, он увидел, что две полицейские скоростные машины несутся чуть выше их и быстро сокращают расстояние. «Для начала они, скорее всего, попытаются захватить нас живыми», — решил он.

— Нас догоняют две полицейские машины, — сообщил он Перси Х.

— Да, я уже заметил их огни, — отозвался предводитель ниг-партов, стоя у открытого люка со вскинутым к плечу лазерным ружьем. Ветер развевал его одежду.

— Думаете, успеете сбить обоих, прежде чем они запустят чем-нибудь в нас? — спросил Пол.

— Само собой, — ответил Перси и дважды выстрелил в преследователей. Одна из полицейских машин взорвалась, другая вильнула в сторону, потом камнем понеслась к земле и врезалась в склон горы.

Пол изменил курс, потом изменил его еще раз, затем увеличил скорость до опасных трехсот миль в час. Деревья теперь проносились под ними так быстро, что они вряд успели бы увернуться от какого-нибудь лесного великана.

Радио буквально взорвалось:

— Неопознанный ионокрафт, определенно вражеский! Только что сбил две наши патрульные машины. Всем патрульным сосредоточиться в секторе «С». Стрелять на поражение.

«В нашем положении есть и приятная сторона, — сказал себе Пол. — Хуже оно уже быть не может».

Но он ошибался.

В это мгновение откуда-то спереди из темноты вынырнула высоковольтная линия электропередач. При их нынешней скорости у Пола не было ни единого шанса отреагировать на неожиданное препятствие, не говоря уже о том, чтобы отвернуть в сторону. Единственное, что он успел, так это покрепче ухватиться за штурвал, и тут ионокрафт врезался в провода. Удар был такой силы, что Пол едва не потерял сознания. Но хотя он и не мог ясно мыслить, многолетний, отпечатавшийся в подсознании опыт управления скоростными ионокрафтами сделал свое дело. Он отчаянно пытался восстановить контроль над машиной и потерял высоту. Ионокрафт чиркнул по песчаной верхушке холма и снова взмыл в воздух, Пола здорово тряхнуло.

На сей раз каким-то чудом Полу удалось выровнять аппарат, и тот, все еще отчаянно рыская из стороны в сторону, все же начал набирать высоту. Он бросил взгляд на Джоан, Перси Х и Эда. Их всех оглушил удар, может быть, они потеряли сознание. Ионные решетки машины были здорово покорежены и в любой момент могли отвалиться. Похоже, машина быстро теряла мощность. Он с горечью отметил, что сможет удерживать ионокрафт в воздухе еще всего несколько минут. «Скорее всего, — мрачно подумал он, — придется садиться и дальше плестись пешком».

И как раз в этот момент радио снова очнулось:

— Неопознанный ионокрафт окружен! Всем патрульным кораблям открыть огонь на поражение!

— Настало время, — сказал Хранитель Времени, — подключиться к трансляции Общего Разума с родного мира, сэр. — Нервный маленький сущик указал на транслятор-усилитель в углу кабинета администратора.

— Что? — пробормотал Меккис.

— Сэр, вы уже в третий раз за этот месяц пропускаете слияние. Как же вы узнаете, что происходит дома?

— Сейчас у меня есть дела поважнее. Тем более, я все равно знаю, что там творится. Мои враги радуются моему отъезду. Какой же мне смысл подключаться и слушать их радостное блеяние?

Тут мрачно вмешался Оракул.

— Тьма наступает вовсе не с родного мира.

Хранитель времени молча удалился, и Меккис вернулся к своим «делам поважнее». Они заключались в чтении опубликованных работ блестящего, но крайне многословного терранского психиатра доктора Рудольфа Балкани. Меккис раздобыл микропленки книг, которые смогло обнаружить Бюро культурного контроля, и теперь уделял им все свободное время. Он еще никогда не встречал мыслителя, который настолько бы захватил его. Даже самое первое предложение в самой первой книге поразило его, словно выстрел.

«Количество людей на этой планете огромно, но все же конечно. Количество же людей внутри людей бесконечно. Следовательно, я один куда многочисленнее, чем вся человеческая раса».

Подобная мысль никогда бы не пришла на ум существу, привычному к телепатическому слиянию с Великой Общностью, но в ней имелся какой-то невероятный и в то же время убедительный эгоизм, совершенно фантастическая дерзость, будто обращенная к глубинной, доселе не затронутой части сознания Меккиса. Она как будто объясняла то плачевное состояние отношений между ним и другими представителями правящего класса Ганимеда. «Они все до единого, — думал он, — настроены против меня, хотя я знаю, что прав. Я был прав с самого начала. Как такое могло произойти, если Балкани неправ, если одно разумное существо и в самом деле не более велико, чем вся остальная раса, представителем которой оно является?»

Метод Балкани с его точки зрения был просто возмутителен. Вместо проведения систематических экспериментов, осторожного, шаг за шагом продвижения вперед по дорогое познания, Балкани попросту заглядывал в свое собственное уникальное сознание, а потом описывал то, что увидел. Он одним-единственным язвительным замечанием, не претендующим даже на минимальную вежливость, не говоря уже о научной честности, напрочь отбрасывая те или другие школы психиатрии. И все же его теории давали прекрасные результаты. Балкани, великий ученый, слепо внедрялся в неведомое, беспечно отбрасывая в сторону любые догматические представления, если они интуитивно казались ему ложными. Он вполне позволял и другим идти по своим стопам, подбирая крохи идей, проверяя их с научной точки зрения, чтобы творить чудеса.

Например, пользоваться методом обучения латентной телепатии, который реально работал.

Его методы психотерапии казались жестокой атакой на эго пациента, но, тем не менее, в течение нескольких недель могли излечить совершенно неизлечимые до сей поры душевные заболевания, такие как наркомания и запущенная шизофрения.

Его электромагнитная теория функционирования мозга открывала путь к частичному или полному контролю над сознанием.

Его пути измерения Синхронности, порождаемой шизофрениками и не имеющей причинно-следственной связи, постоянно изменяя картины действительности, как бы заставляли внутренний мир психа сотрудничать с окружающей действительностью в создании полуреального мира, где самые немыслимые фантазии, невзирая ни на что, превращались в действительность.

Неизвестно, что больше впечатлило Меккиса: результаты этих исследований или сам Балкани, как человек? Скорее, последнее. Меккис начал воспринимать себя как часть терранского психиатра, ощущая свое духовное единство с этим человеком, решившим противопоставить себя целой расе.

«Да, — подумал Меккис, — было бы интересно превратиться в ганимедского доктора Балкани».

На мгновение подняв глаза, он обнаружил, что один из его секретарей-чизов уже больше минуты пытается привлечь его внимание.

— Господин администратор, Гас Свенесгард просит аудиенции!

— Я слишком занят. Что ему нужно? Он ничего не говорил?

— Он просит подкреплений в своей войне с нигами. Утверждает, будто сможет стереть их с лица земли, если ему доверят ганийские наступательные вооружения.

Сейчас Меккису вовсе не хотелось раздумывать о судьбе мятежных нигов — нет, он был всецело погружен в осмысление одного особо тонкого положения столь нелогичной логики труда доктора Балкани под названием «Центральная точка, Действие на расстоянии и Сверхчувственное восприятие». Он ответил секретарю:

— Дайте ему все, что он захочет. Приглядывайте за ним. И больше не беспокойте меня его просьбами.

— Но…

— Это ВСЕ. — Меккис кончиком языка нажал кнопку, и на экране перед ним возник следующий микрофильмированный разворот книги.

Пожав плечами, чиз удалился. Меккис тут же забыл о разговоре и снова погрузился в сумеречный мир «Центральной точки парафизики».

Когда Гас Свенесгард узнал о принятом администратором решении, он быстро переспросил секретаря-чиза:

— Значит, Меккис сказал, я могу получить все, что угодно?

— Совершенно верно, — подтвердил секретарь.

— В таком случае, — с широченной улыбкой начал Гас, — во-первых, я бы хотел, чтобы все ганийские боевые подразделения на данной территории были переданы под мое командование. Далее… — Он мечтательно прикрыл глаза. — Я бы хотел произвести некоторые изменения в структуре управления.

— Что вы о себе возомнили! — возмущенно воскликнул секретарь.

Гас усмехнулся и фамильярно хлопнул возмущенного секретаря по спине.

— Получается, сэр, что теперь я — король на горе. Вот кто я такой. — С этими словами он покинул здание штаба ганийских сил. Беспечно насвистывая, он отправился по своим делам, уже точно зная, что именно получил.

Пол Риверз разглядел далекое шоссе, по которому в ночи мчался огромный грузовик. Пол мягко коснулся пульта управления ионокрафтом и подумал: «А почему бы и нет?» Машина повиновалась довольно вяло… Однако он вскоре обнаружил, что догоняет трейлер.

«Ну вот», — сказал он себе и вырубил двигатель. Уже на излете ионокрафт нагнал трейлер и рухнул в открытый кузов. Удивленный водитель обернулся и через заднее окошко кабины разглядел Пола, который зловеще наставил на него лазер.

— Не останавливайся! — рявкнул Пол, стараясь перекрыть гул двигателя.

— Как скажешь, приятель, — с застенчивой улыбкой отозвался водитель, и снова уставился на дорогу. «Скорее всего, — подумал Пол, — он принял нас за угонщиков, и первое, что придет ему в голову — связаться с представителями закона. А уж те, понятное дело, окажутся на месте в считанные секунды».

Однако водитель оказался негром.

— Перси! — гаркнул Пол. — Возьми себя в руки и скажи водителю, кто мы такие! Быстро!

Перси растерянно поморгал, потом быстро прочитал мысли Пола и шофера и крикнул последнему:

— Эй, папаша, не узнаешь меня, что ли?

Водитель, не оборачиваясь, бросил взгляд в зеркало заднего вида внутри кабины и тут же отозвался:

— Нет, отчего же, я тебя знаю. И сдается мне, что ты — Перси Х. Моя бы воля, я и сам бы ушел к тебе в горы, кабы не жена да дети. Не будь меня, они уже давно бы перебили друг друга.

Тут он рассмеялся. Презрительно.

— Ты, случаем, не в сторону плантации Гаса Свенесгарда путь держишь? — спросил Пол. «Кажется, — с надеждой подумал он, — мы движемся в нужном направлении».

— К северной части, — ответил водитель.

— Вот и отлично, — с заметным облегчением сказал Перси Х. — Оттуда я уже и на своих двоих смогу добраться до друзей. — И спросил Пола: — Пойдете со мной?

Пол бросил взгляд на Джоан Хайаси и ответил:

— Нет, там мы с Эдом с вами расстанемся.

— И Джоан возьмете с собой?

— Да, думаю, так будет безопаснее.

— В наше время нигде нельзя считать себя в безопасности, — язвительно заметил Перси Х.

— Так, значит, вы хотели бы, чтобы она навсегда осталась такой, какой ее сделал Балкани?

После недолгой паузы Перси Х ответил:

— То есть, вы спрашиваете меня о ее состоянии? И это при вашем-то усилителе?

В этот момент над их головами пронесся ионокрафт, потом еще и еще.

— Куда они подевались? — послышался голос из полицейского радио. — Они исчезли!

Из приемника послышался другой голос. Голос человека, смирившегося с неизбежностью.

— У нигов есть это новое оружие. Я слышал о нем по телевизору. Теперь они могут делать себя невидимыми.

Пол Риверз не смог удержаться от легкой улыбки, услышав, как один из полицейских вполголоса пробормотал:

— Когда эти ниги нужны, их днем с огнем не сыщешь.

9

Чтобы добраться до пещеры, где было упрятано самое загадочное из всех видов оружия, то, что некогда отыскал Гас Свенесгард, им пришлось очень долго подниматься в гору. Все буквально выбились из сил.

Перси Х, сидящий в тени скалы, изучал инструкцию, приложенную к довольно обыкновенному с виду устройству, отдаленно напоминающему высокочастотный генератор.

— Нет, вы только взгляните, — наконец обратился он к группе своих людей, которые расположились вокруг и отсутствующими взглядами пялились в пространство.

Парни принялись рассматривать инструкцию, передавая из рук в руки. Потом один из них заметил:

— Доктор Балкани.

Линкольн поднялся, подошел к Перси Х, уселся возле, взял инструкцию и принялся ее перелистывать.

— Не больно-то хотелось бы использовать эту малышку, — сказал он. — Похоже, имелись серьезные причины не применять ее во время войны.

— Может, белым червелизам так и казалось, — задумчиво протянул Перси, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Возможно, возможно, — пробормотал Линкольн, вытаскивая свои старенькие очки в роговой оправе, и надевая их. — Я мог бы согласиться с тобой насчет остальных захваченных нами устройств. Они оказались очень полезными, хотя и довольно пугающими.

— Пугающими? — раздраженно переспросил Перси.

— Ну, сам ведь знаешь, все эти штуки придуманы для того, чтобы создавать иллюзии, — нахмурился Линкольн. — Но что-то здесь не так. Ты когда-нибудь видел иллюзию, которая оставляет следы на земле? А такую, которая может убить человека?

— Нет, — ответил Перси. — И никогда не увижу.

— Это тебе так кажется. Говорю тебе, дружище, в этом оружии есть нечто неправильное. Стоит использовать его хоть раз — всего один только раз! — и ты становишься другим. Ты начинаешь сомневаться, что реально, а что — иллюзорно, да и вообще существует ли хоть что-то реальное?

— Однако это не помешало тебе воспользоваться оружием, верно? — спросил Перси.

— Да, всеми его видами, кроме этого. Эта штука — нечто совершенно иное. В инструкции говорится, что ее никогда не испытывали: более того, ее вообщеневозможно испытать. Никто, даже тот парень, который ее изобрел, не знал точно, как она действует, но, судя по тому, что творят остальные…

— Если мне придется воспользоваться, — мрачно отозвался Перси, — я это сделаю. Нет такого оружия, которое было бы чересчур мощным. «Даже, — подумал он, — если это одно из изобретений Балкани».

Добродушному, старенькому и трясущемуся доку Бернсу потребовалось порядочно времени, чтобы с помощью рентгена обнаружить в руке Гаса Свенесгарда мгновенно убивающее устройство, вживленное под кожу ганийскими техниками. Но стоило его найти, само удаление оказалось делом несложным.

— Ну вот, будто гора с плеч, — вздохнул Гас, закуривая дешевую сигару из бакалейной лавки и с интересом разглядывая органическую повязку на руке. — А вы уверены, что где-нибудь в моем теле не вставлена еще одна такая штучка?

— Исключено, — заверил его док Бернс, укладывая инструменты в стерилизатор и включая его.

Гас сделал глубокую затяжку, подсознательно стараясь запахом дыма заглушить больничный запах, запах дезинфекции, которым буквально пропитался воздух в операционной дока Бернса.

— Знаете, док, — задумчиво проговорил Гас, — может, вы еще и не в курсе, но складывается впечатление, что вы — восходящая звезда на политическом небосклоне.

— Хм-м, — недоверчиво хмыкнул док Бернс.

— Именно так, сэр. — Теперь, когда смертоносное устройство было удалено, Гас испытывал необыкновенный душевный подъем. — Поверьте на слово, но в настоящее время червяк-администратор так погружен в книги, что совершенно не обращает внимания на то, что творится в Теннесси. И знаете, кто у нас сейчас реально заправляет всеми делами?

— Интересно, кто же? — насмешливо спросил док Бернс.

— Я! — с удовлетворением воскликнул Гас. — Вот кто! Причем, у меня обширные планы. Как бы вы отреагировали, если бы я сказал, что вовсе не собираюсь кончать с этими нигами? Я напротив, намерен заключить с ними сделку.

— Я бы сказал, что у тебя не все дома, — коротко ответил док Бернс.

— Послушайте, док. Эти самые ниги захватили несколько принадлежащих мне штучек, более чем странных вещиц, оставшихся с войны. Сейчас они пытаются использовать их, но сами настолько невежественны, что просто не догадываются — с такими машинами, как эти, они могут доставить весьма серьезные неприятности ганийским червякам. Не исключено даже, что появилась бы возможность отвоевать обратно всю Землю. Поэтому, док, человек, обладающий подобным оружием, мог бы взять под контроль эту планету.

— Гас, лично я советую тебе заниматься своим делом и стараться слишком-то не высовываться.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанское, — сказал Гас, хлопая дока по спине.

Через полчаса Гас уже сидел в кресле-качалке в хижине одного из своих доверенных Томов, держа в руках орущий транзистор.

— Не обращай внимания на музыку, — сказал Гас. — Это просто для того, чтобы нас никто не смог подслушать, если в этом твоем домишке кто-нибудь натыкал жучков или пытается подслушать нас с помощью направленного микрофона.

— Интересно, мистер Свенесгард, о чем о таком секретном вы хотите со мной поговорить? — спросил Малыш Джо, невысокий худощавый Том, который всегда знал свое место.

— Я хочу, чтобы ты отправился в горы, Малыш, — сказал Гас, по-отечески кладя руку на плечо негру.

— Кто? Я? Идти туда, к этим диким людям?

— Я хочу, чтобы ты переговорил с тем, кто у них теперь самый главный, когда ганийские червяки захватили Перси Х.

Ты должен сказать ему, что, мол, я хотел бы заключить с ними сделку. Скажи, Гас хочет объединить с ними силы. Разумеется, командовать буду я, а они могут организовать нечто вроде штаба, который станет мне помогать. Скажешь им, мол, я думаю — нет же, Господи,я уверен! — мы можем надрать задницу ганимедянам. Под моим командованием, с их оружием и людьми.

— А это обязательно, мистер Свенесгард? — дрожащим голосом спросил несчастный Малыш Джо.

— Да, ты обязательно должен сделать это, — подтвердил Гас.

— Хорошо, мистер Свенесгард. Тогда, думаю, на той неделе я к ним и схожу.

— Нет, не на следующей, Джо.

— А когда? Завтра?

— Сегодня, Малыш Джо. Прямо сейчас.

— Ну что ж, так тому и быть, мистер Свенесгард. Как скажете, — с несчастным видом кивнул Малыш Джо.

Майор Рингдаль беспокойно мерил шагами гостиную дома доктора Рудольфа Балкани в Осло, столице Норвегии.

— Помнится, в свое время вы разработали для ооновцев какое-то электронное устройство, воздействующее на мозг, не так ли? — наконец сказал он.

— Да, хорошее получилось оружие, — ответил Балкани. — Даже слишком хорошее: они не решились им воспользоваться.

— Складывается впечатление, — заметил Рингдаль, — что перед тем, как мы захватили Перси Х, его последователи завладели этим адским оружием. Оно было спрятано в Теннесси, в районе Смоки-Маунтинс. Ганийская Великая Общность крайне обеспокоено этим. А как, собственно, это оружие действует?

— Результат его воздействия довольно необычен. Каждый попавший под его влияние продолжает воспринимать действительность, но только в виде галлюцинаций. А это вызывает быстро развивающуюся душевную изоляцию. Человек, подвергшийся воздействию аппарата, на самом деле, строго говоря, не изолирован — он по-прежнему воспринимает окружающий мир, но не в состоянии отличить воображаемого от действительности. Самым же восхитительным аспектом действия прибора является то, что он воздействует исключительно на систему чувственного восприятия. При этом познавательные способности, лобные доли мозга остаются не затронутыми. Жертва сохраняет способность ясно мыслить, только теперь данные, получаемые незатронутыми высшими нервными центрами, не могут быть объективно оценены или преобразованы в… — Балкани все рассказывал и рассказывал, хотя история и не сохранила его рассказ до конца. Наконец совершенно выдохшийся Балкани вытащил из кармана пиджака квадратную серебряную коробочку, достал из нее пилюлю и проглотил.

— Так вы утверждаете, — сказал Рингдаль, — что оператор этого устройства в той же степени подвергается…

— Основным достоинством оружия, — ответил Балкани, — является вовсе не то, что оно не уничтожает, а напротив, оберегает своего оператора. То есть, оператор точно так же дезориентирован, как и его жертва. Воздействие происходит через единую центральную точку, в которой объединены все разумы в данном поле синхронности. Поэтому, скорее всего, воздействие аппарата скажется на всех разумных существах планеты, а возможно, и на ганимедянах, поскольку у них на Земле имеются представители-телепаты.

— Возможно, ниги и не против самоубийственного аспекта этого адского оружия.

Улыбающийся Балкани взял наугад из коробочки еще одну пилюлю из своей скромной, но изысканной серебряной коробочки.

Снега в горах все еще было полно.

Вершины гор скрывал густой туман. На землю опускались сумерки.

Кругом все замерло. Стихло даже стрекотание сверчков. На сухую ветку плавно спикировала ворона и пристально уставилась вниз — в заросли высокой травы. Ветерок ерошил перья птицы, но она не оставляла своего насеста, вглядываясь во что-то внизу.

В траве наблюдалось какое-то движение, медленно движущаяся чернота, постепенно уходящая в песок. Это была кровь.

Там лежал полускрытый травой труп, который кому-то предстояло обнаружить завтра утром. Невысокий и худощавый мертвый негр лежал лицом вниз, причем, совершенно обнаженный. Малыш Джо.

На спине его красовалась выжженная лазерами надпись, явно адресованная Гасу:

МЫ НЕ НУЖДАЕМСЯ В ТЕБЕ, БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК

10

— Ниг-парты движутся через сосновую рощу, квадрат 27-39, — механическим голосом доложила следящая система. — Около семи человек. Повторяю, семи.

Гас находился в ионокрафте, возглавляющем эскадрилью из десяти автономных разведчиков-бомбардировщиков. Он объявил в микрофон:

— Держаться как можно ближе к земле, вне поля зрения объектов в указанном квадрате.

Остальные ионокрафты тут же подтвердили получение приказа.

«Теперь, когда с ними нет Перси Х, который едва ли не нянчил их, они, скорее всего, стали чересчур беззаботными, — подумал Гас. — Не стоило им появляться прямо при свете дня. Да уж, это было по-настоящему глупо».

— Окружайте их! — бросил Гас в микрофон. — Рассейтесь, а когда займете нужные позиции, доложите. Только обязательно оставайтесь на уровне верхушек деревьев. И старайтесь не попадаться им на глаза. — «Ведь, кроме всего прочего, — подумал он, — у них на руках то самое оружие».

Десять разведчиков-бомбардировщиков разделились, направляясь в разных направлениях. Гас на своей машине завис на противоположной стороне хребта, где не опасался обнаруженных следящей системой ниг-партов. «Если я застану их врасплох, — сказал себе Гас, — они станут легкой добычей. Отплатим ублюдкам за то, что они сделали с Малышом Джо».

Свист турбин, поддерживающих ионокрафт на одном месте, был настолько тихим, что Гас слышал крики лесных птиц. Он надеялся, что ниги не располагают современным оборудованием, способным засечь негромкий звук турбин, вычленить его из прочих звуков вроде шума ветра, свистящего в окрестных ущельях.

При включенном автопилоте Гасу не оставалось ничего другого, как откинуться на спинку кресла, курить и нежиться на солнце, погрузившись в мечты. «Так или иначе, — твердил он себе, — Гас Свенесгард обязательно пробьется наверх». Даже успешное проведение операции по уничтожению ниг-партов, которую провалили ганийцы, одно это сделало бы его самым вероятным кандидатом на высший в Теннесси пост… А может быть, и на что-то большее. Почему бы ни стать главой чизов всего североамериканского континента?

Он начал прикидывать, что именно скажет Меккису после умиротворения нигов. «Я — человек из народа, — заявлял Гас своему воображаемому собеседнику-ганийцу. — Любой простой человек увидит во мне себя самого, поймет, что его чаяния полностью совпадают с моими. Люди, увидев, что парень вроде них самих забрался на самую верхушку, сделаются более миролюбивыми».

В принципе, все обстояло не совсем так. Но все же, приблизительно — так… Ниг-парты были все еще живы и отчаянно брыкались — само собой, дело это временное. Однако этот факт следовало учитывать.

В этот момент стали поступать давно ожидаемые им сигналы с других кораблей. Когда Гас убедился, что они заняли намеченные позиции, он объявил в микрофон:

— О’кей! Открывайте огонь на поражение! — После этого он отдал приказ пилоту подняться над уровнем хребта, чтобы наблюдать за ходом операции. У него не было ни малейшего желания принимать участие в нападении и рисковать собственной шеей. Оказавшись над гребнем, Гас увидел, как остальные разведчики-бомбардировщики с разных сторон несутся на цель, расположенную в миле отсюда. Гас, само собой, ожидал, когда взорвется первая бомба.

Но взрыва так и не последовало.

— Что случилось? — рявкнул Гас в микрофон.

Послышался визгливый голос сущика.

— Их там нет!

— То есть, как это? — спросил Гас, поспешно бросив взгляд на пеленгатор. — Приборы утверждают, что они все еще на месте! — Но в этот момент его охватило какое-то странное, неясное чувство. Когда оно прошло, он снова взглянул на пеленгатор. Само собой: там не было ни следа ниг-партов. — Что происходит? — взвыл он с ноткой паники в голосе.

Следя за слетающимися со всех сторон ионокрафтами, пилоты которых явно не понимали, что делать дальше, он заметил и еще кое-что. Нечто куда худшее. Глаз. Огромный немигающий глаз на склоне горы, который наблюдал за ним. А потом вся гора начала двигаться, словно живое существо. Она протянула длиннющую руку, похожую на щупальце осьминога, и одним резким движением смахнула два бомбардировщика-ионокрафта.

Резко развернув свой собственный ионокрафт и бросив его вниз, за бровку хребта, Гас на мгновение ощутил, что в пустом соседнем кресле кто-то сидит. Перси Х, насмехающийся над ним.

— Я неважно себя чувствую, — заявил оракул.

— Я затребовал от тебя прогноз, — презрительно заметил Меккис, — а ты только и можешь ныть, как тебе плохо.

— Мне не хочется заглядывать в будущее, — отозвался сущик. — Именно из-за этого я плохо себя и чувствую.

Меккису и самому было не по себе. «Возможно, — подумал он, — я слишком много читаю. И, тем не менее, остановиться не могу — ответ где-то там, в этих фантастических теориях Балкани. Чем больше я читаю, тем больше убеждаюсь в этом.

Взять, например, концепцию выборочной осведомленности. Ведь она может хоть что-то объяснить насчет кажущихся реальными иллюзий, о которых нам постоянно докладывают. Разум выбирает из массы чувственных ощущений только те, которые, с его точки зрения, заслуживают внимания. Он полагает, что их нужно воспринимать, как «реальные». Но кто же знает, что именно отвергает наш мозг, что остается за пределами восприятия? Возможно, эти так называемые иллюзии на самом деле иллюзиями вовсе и не являются, а представляют собой абсолютно реальные вещи, которые обычно отфильтровываются из общего потока чувственных данных нашим интеллектуальным стремлением к логическому и постоянному миру. Почему же они до сих пор не были способны повредить нам? Потому, наверное, что то, чего мы не знаем, повредить нам не может. Неизвестное…»

Доктор Балкани!

Меккис изумленно уставился на бородатого, напряженно уставившегося на него человека, сидящего в кресле напротив и курящего трубку. На глазах у изумленного ганийского администратора человек начал растворяться и вскоре исчез окончательно.

Содрогнувшись всем телом и едва не завязавшись узлом, Меккис сказал себе: «Я должен продолжать. Времени остается в обрез».

— Успокойся, дружище! — велел Перси одному из бойцов, который, похоже, на мгновение впал в истерику.

— Да говорю же тебе, я все еще невидим! — воскликнул несчастный.

— Я выключил прожектор еще час назад, — сказал Перси, как бы нечаянно прислоняясь к дереву. — Ты попросту не можешь оставаться невидимым. Ведь я-то же вижу тебя!

— Зато я себя не вижу! — воскликнул в отчаянии ниг-парт. — Я подношу руку к глазам и, поверь, дружище, там нет абсолютно ничего!

— Слушай. Линкольн, — сказал Перси, оборачиваясь к своему заместителю. — Ты видишь этого парня?

— Само собой, — ответил Линкольн, прищуриваясь сквозь свои очки с трещиной в стекле и неоднократно поломанной роговой оправой.

— Может, еще кто-нибудь не видит этого человека? — спросил Перси, поворачиваясь к остальным бойцам, сидящим и стоящим вокруг него.

— Да нет, мы все его отлично видим, — пробормотал кто-то.

Предводитель ниг-партов снова повернулся к «невидимке».

— Ладно, бери свой проектор, и трогаемся.

— Нет, дружище. Больше я в жизни не дотронусь ни до одной из этих проклятых штук. Ни за что на свете.

— То есть, ты отказываешься подчиниться приказу? — спросил Перси, вскидывая лазерное ружье.

— Полегче, Перси, — заметил Линкольн, мягко отводя ружье в сторону. — Я сам понесу его проектор.

Перси поколебался, потом пожал плечами, соглашаясь с предложением Линкольна.

К ночи они добрались до одного из своих укрытий и пересчитались. Парня, который считал себя невидимым, с ними не оказалось.

— Так он действительно исчез, — заметил кто-то.

— Ничего подобного, — возразил Линкольн. — Он просто сбежал и направился на плантацию Гаса Свенесгарда.

— Что? — воскликнул Перси. — А ты, значит, вот так просто взял да и дал ему уйти? Если тебе было известно, что он дезертир, почему ты не пристрелил его?

— Всех не перестреляешь, Перси, — мрачно огрызнулся Линкольн. — С тех пор, как ты начал использовать эти проекторы иллюзий, от нас сбежало довольно много парней… И если ты не прекратишь, еще очень многие последуют их примеру.

— Мне уже поздно останавливаться, — сказал Перси. — С помощью этого оружия я действительно могу пробить брешь в рядах этих вонючих чизов, могу доказать им, что они вовсе не могут считать себя непобедимыми. А без этих устройств наше поражение — всего-навсего вопрос времени.

— В таком случае, — терпеливо ответил Линкольн, — советую использовать их на полную мощность. Причем, чем быстрее, тем лучше. Пока с тобой еще остается хоть немного людей.

Поначалу дезертиры проникали на плантацию Гаса Свенесгарда поодиночке и парами, затем стали появляться более крупными группами. Гас, подозревая подвох, первых расстрелял, но потом осознал, что именно происходит, и стал отправлять их в тюрьму, сооруженную на скорую руку. Кончилось тем, что он допрашивал пленников в холле своего отеля.

С самого начала не вызывало сомнения одно. Все дезертиры страдали тем или иным расстройством психики, причем, у некоторых наблюдалась ярко выраженная галлюцинаторная параноидная шизофрения.

Самой распространенной галлюцинацией было убеждение, что Перси Х не захвачен, а по-прежнему руководит, скрываясь в горах, или что он каким-то чудом бежал и вернулся в горы. Для пущей уверенности Гас позвонил в Осло и переговорил с доктором Балкани. Психиатр уверил его, что и Перси Х, и Джоан Хайаси по-прежнему пребывают под замком.

— Значит, им просто хочется так думать, — пробурчал себе под нос Гас, вешая трубку.

Прочие иллюзии поражали разнообразием и отсутствием единой картины. Единственным «типичным» случаем мог служить Джефф Бернер, некогда капитан в разношерстной армии Перси Х.

После того, как в холл привели Джеффа, Гасу не понадобились способности телепата, чтобы немедленно определить — это старый опытный вояка.

— Ты Джефф Бернер? — спросил Гас, прикуривая сигару и удобно разваливаясь в мягком кресле. Джеффу, само собой, садиться никто не предлагал.

— Так точно, — кивнул мрачный чернокожий.

— Так точно, сэр , — сурово поправил его Гас. «С этими африканцами ничего не добьешься, — сказал он себе, — если не привить им должного уважения».

— Сэр, — покорно повторил Джефф.

— А теперь скажи мне, почему ты сбежал от ниг-партов?

Бывший ниг-парт начал нервно переминаться с ноги на ногу, потом ответил:

— Все из-за этих мысленных проекторов. От них у меня начались всякие там видения.

— Какие именно? — Гас постарался, чтобы этот вопрос прозвучал по-доброму и с симпатией. Он знал: наилучших результатов добиваешься, если обращаешься с нигами, как с детьми, которыми они, в сущности, и являются. «Пусть они воспринимают меня, — сказал он сам себе, — как кого-то вроде доброго отца».

— Да разные. Включаешь, бывало, машину, воображаешь себе что-нибудь, и это вроде как становится реальным. Только… Иногда, когда выключаешь машину, иллюзии никуда не деваются. И ты продолжаешь видеть их… Порой по нескольку дней.

— А ты сам, например, что себе представлял?

Именно этот момент допроса доставлял Гасу наибольшее удовольствие. Каждая история казалась более фантастической, чем предыдущие.

— Понимаете, сэр, — неуверенно начал ниг, — это началось, когда мы с двумя другими бойцами отправились за припасами и провиантом на ферму, что на окраине вашей плантации. В тот раз нам пришлось нелегко, потому что тот фермер, его жена и двое сыновей не давали нам приблизиться, поливая из лазеров. Мы решили, что ваши ребята скоро заметят вспышки, и на нас обрушатся ионокрафты. Вот я и подумал, что неплохо бы было получить какое-никакое подкрепление с помощью этой самой машины иллюзий — всего-то какой-нибудь десяток-другой человек, чтобы нагнать на фермера страху. И на тебе — эта штука прислала двадцать четыре человека, причем, все они сражались как ветераны, а потом помогли нам донести припасы до базы. Все бы ничего, да вот только мне до сих пор невдомек, как это иллюзия может тащить на себе ящик консервов. А самое удивительное, что когда я отключил машину, эти двадцать четыре человека никуда не исчезли. Они остались со мной в горах и ели, как кони. Да, сэр, буквально, как кони. В принципе, я был не против. Я даже подружился с одним из этих ребят. Он оказался настоящим товарищем. Мы целыми часами болтали с ним, причем он, похоже, знал все на свете. Никогда в жизни еще не встречал такого умного парня. Звали его Майк Монах, он родился и вырос в Нью-Йорке. Майк говорил, что присоединился к Перси Х потому, что никак не мог найти работу. Он, вроде, так шутил, но в этой шутке была и доля правды. Много кто примкнул к Перси потому, что никому больше они были не нужны.

Однажды он спас мне жизнь. Сбил гомотропный дротик, который вел себя так, будто на нем было написано мое имя. После этого я перестал считать его просто иллюзией. Решил для себя, что парень настоящий. Вот. А как-то вечером мы сидели в окопе и трепались, и тут я вдруг заметил, что остальные двадцать три человека куда-то подевались. Ну, я и говорю: «Слышь, Майк, чего это делается-то, а?» А он и отвечает: «Не бери в голову, Джефф, малыш!» Только я вдруг смотрю, а у него ступней нет. Я и говорю: «Слышь, Майк, а что это у тебя со ступнями?» Он и отвечает: «Да ничего, все у меня со ступнями в порядке, ты чего?» И тут я вдруг понимаю, что могу видеть сквозь его ноги. «Слышь, дружище, — говорю я, — а знаешь что? Я могу видеть сквозь твои ноги». А он и говорит: «Да брось ты, приятель». А я говорю: «Слушай, откуда ты все-таки взялся?» А он отвечает: «Я ж тебе говорил, я самый обычный пацан из Нью-Йорка». Только я-то видел, что у него уже вообще нет ног, а сам он весь стал прозрачным. Ну, я и говорю: «Слышь, дружище, куда это ты собрался?» А он и отвечает: «Никуда я не собрался. Куда я от тебя денусь?» Но голос его становился все тише и уже доносился вроде как издалека. Я кричу: «Эй, ты где?» И слышу, тихо-тихо так: «Там, где я всегда был раньше, и буду всегда-всегда бок о бок с тобой, черт ты эдакий». А потом — пуфф! И его не стало. С тех пор я никогда его больше не видел.

— И, значит, — спросил Гас, — после этого ты и дезертировал, да?

— Нет, — ответил Джефф. — Это было уже позже, когда я снова воспользовался машиной иллюзий.

— И зачем же ты использовал ее во второй раз? — удивленно спросил Джефф.

— Ну, а что бы вы стали делать на моем месте, будь у вас эта штука, мистер Свенесгард, сэр? Сделал себе хорошенькую подружку, вот что я сделал.

— Ага, значит, после того, как подружка стала растворяться…

— Нет, сэр. Еще до того как она начала растворяться. Уж поверьте, сэр, это была самая зловредная и капризная из всех женщин, которых я когда-либо встречал! Поверьте, сэр, я вовсе не трус, но это именно она заставила меня дезертировать.

В пещере высоко в горах спящий в спальном мешке человек пошевелился и сел.

— Линкольн! — сурово произнес Перси, протянул руку и потряс спящего товарища.

— А? — сонно пробормотал Линкольн. — Чево-о?

— Я решил, — сказал Перси. — Мы слишком долго оборонялись. Но с тем оборудованием, которым теперь располагаем, мы запросто можем перейти в наступление, вырваться, наконец, из этих гор и перебить пару-тройку чизов.

— Вот и я думаю то же самое, — сонно отозвался Линкольн. — До сих пор с этим новым оружием мы только щекотали им нервы.

— А ты пусти слух, мол, мы скоро применим все новое оружие за исключением Большого Папочки, что хранится в Верхней пещере. Будь я проклят, дружище, приходится признать, что эта штука пугает даже меня. Оставим один день на приготовления, а потом обрушимся на Свенесгарда всеми силами. Если захватим его плантацию, то заполучим и все оружие ганийцев, которое он позаимствовал у червяков, а заодно и множество Томов, которые как только увидят, что мы побеждаем, перейдут на нашу сторону.

А если хоть немного повезет, мы сможем прищемить даже этого червя Меккиса. Я слышал, Меккис практически ничего не делает, только лежит да читает. А все управление территорией Теннесси отдал на откуп Свенесгарду. Стоит захватить плантацию, и мы двинемся дальше, захватывая все более обширные территории. А если ганийцы захотят воспользоваться ядерным оружием, то мы уже окажемся там и там, не будем сосредоточены в одном месте. Все зависит от темпов нашего наступления. И, — закончил он, только уже себе под нос, — от иллюзий.

— Девушка Ниоткуда грядет! — возвестил Оракул.

— А чего орать-то? — огрызнулся Меккис. — Не видишь что ли, я читаю! «Все есть не что иное, как иллюзия, — сказал он себе. — Все мы лишь замкнутые монады, не имеющие ни малейших контактов с окружающим миром. И Балкани доказывает это. В таком случае, зачем мне волноваться по поводу столь бессмысленных фантомов как Девушка Ниоткуда, ниг-партов и Великой Общности? Ведь мир всего лишь картина, и если бы я захотел изменить ее, мне понадобилось бы всего лишь представить, что она изменилась.

Например, захоти я, мог бы представить землетрясение и…»

Все вокруг него вдруг затряслось, ударная волна прокатилась по кабинету, оставив в полу зияющую трещину.

Впавший в истерику Оракул отчаянно верещал, а Меккис с удовлетворением ее разглядывал.

Гас узнал о намеченной Перси атаке от одного из дезертиров за два часа до захода солнца. Как раз накануне ночи атаки. Он тут же отправился в офис администратора Меккиса и заявил, что хочет видеть его.

— Господин Меккис, — с явным облегчением сказала чизка-секретарша, — просил передать, чтобы его не беспокоили. Ни при каких обстоятельствах.

— Ниг-парты наметили атаку на сегодняшнюю ночь, — сказал Гас. Несмотря на кондиционер в приемной, он отчаянно потел.

— И все? — с жалостью спросил секретарша. — Да ведь эти ниг-парты всегда атакуют, то здесь, то там. Думаю, вы и сами запросто справитесь.

Гас открыл и закрыл рот, побагровел, а потом, не говоря ни слова, резко развернулся и вылетел из офиса. Забравшись в ионокрафт, он первым дело схватился за микрофон, поднес его к губам и начал быстро отдавать приказы.

Через час разношерстные силы Свенесгарда, состоящие из чего попало, от небольших атомных ракетных установок до вооруженных вилами Томов, опасливо двинулись навстречу огромным черным силуэтам, которые во тьме безлунной ночи катились прямо на них.

Ядерные заряды выпустили еще до того, как обе силы схлестнулись. Да вот только они не взорвались. Их как будто поглотила какая-то всеобъемлющая тьма. Затем появились ионокрафты-бомбардировщики, но и они тоже исчезли.

Гас сидел за штурвалом ионокрафта, висящего над плантацией, и по картинкам на экранах небольших мониторов, получающих сигналы от разных подразделений его пестрой армии, следил за происходящим. Его внимание привлекло то, что происходило на одном из экранов: транслировалась передача с одной из эскадрилий с пилотами-сущиками, которые подобрались к противнику ближе всего. Гас увидел, как из темноты выныривает стадо гигантских африканских муравьедов, огромных как динозавры, с большущими злобными глазами, могучими челюстями и ушами размером с купол цирка. У них были невероятно длинные языки, которые то и дело вылетали вперед и буквально слизывали ионокрафты с неба.

— Боже мой! — воскликнул Гас, не в силах поверить в реальность происходящего. — Только не муравьеды!

Следом за наводящими ужас муравьедами летел потрепанный автономный ионокрафт-такси с Перси Х и Линкольном Шоу на борту.

— Нет, ты видел? — воскликнул Перси. — Зуб даю, такого они не ожидали.

— Да, зрелище дикое, — отозвался Линкольн, скорее, с благоговейным страхом, чем с восторгом.

— А на что еще вы способны? — спросило такси.

— А как насчет чего-нибудь и в самом деле прекрасного? — крикнул Перси. — Как насчет гигантской огненной птицы? Феникса, например?

— О’кей, — ответил Линкольн. — Один уже готов. — Он подрегулировал лежащий на коленях прибор и сосредоточился. Из клубов пыли, тянущихся за несущимися вперед муравьедами, вдруг вынырнуло невероятное крылатое создание с размахом крыльев более тысячи футов. Существо, казалось, было создано из ослепительного пламени или, возможно, электричества, и по сплошь покрытому перьями телу и крыльям пробегали разноцветные сполохи. Глаза невероятной птицы излучали ярчайший бело-голубой свет, как две сварочные горелки, а когда она пролетала над ионокрафтом, то оставляла за собой шлейф пылающих искр, похожих на падающие звезды. Оба человека в ионокрафте ощутили запах озона, оставляемого чудовищем, а потом машину тряхнуло, да так, что едва не опрокинуло порывом ветра, поднятого взмахами огромных крыльев. То и дело птица разевала свой бездонный клюв и издавала хриплый крик, который Линкольну казался похожим на вопль безмозглого, ни в чем не повинного существа, подвергающегося смертной пытке.

— Разве не здорово? — воскликнул Перси Х.

— De gustibus non disputandum est, — философски заметило на латыни такси, которому явно не хотелось спорить о вкусах.

— В атаку! — крикнул генерал Роберт Э. Ли, бросаясь в гущу битвы во главе конных валькирий. Когда они, выкрикивая древние рунические ругательства, принялись топтать без разбора как белых, так и черных копытами своих светлых, как сливки, лошадей, их длинные волосы струились за ними по ветру.

В небе порхала эскадрилья вампиров, с клыков которых капала кровь, на одеждах красовались эмблемы Воздушного цирка барона Манфреда фон Рихтхофена, а в это время Самсон с волосами и со всем прочим несся вперед, размахивая челюстью ископаемого утконоса.

В гущу битвы рвался и батальон девочек-скаутов, налево и направо крушащих черепа врагов пережаренными булочками, а кошерный мясник со своим разделочным ножом превращал противников в мясной фарш. За ним неслись краснозадые бабуины, катя перед собой тележки из супермаркета с установленными на них пулеметами пятидесятого калибра. Рок-н-ролльная группа под предводительством молодого длинноволосого трубача по имени Габриель наяривала бешеные мелодии, в то время как бригада хирургов на ходу удаляла один аппендикс за другим, а чтобы избежать монотонности, время от времени проводила лоботомии.

Четверо визжащих трансвеститов в шелковых вечерних туалетах со смертоносной точностью разили недругов голубыми в блестках сумочками, наполненными цементом, а пигмеи и пещерные люди разбрасывали отравленные конфетти.

Позади них скакал светло-оранжевый единорог, на роге которого, словно пачка неоплаченных счетов, болтались семеро солдат. Растение-людоед с оксфордским акцентов высасывало у одного за другим спинной мозг со звуком, какой производит невоспитанный мальчишка, пытаясь высосать из стакана последние капли молочного коктейля. Павлины-садисты бродили среди раненых, заклевывая до смерти неосторожных, подающих признаки жизни. Обдолбанная беременная десятилетняя девчонка-хиппи безжалостно громила всех желающих в шахматы, в перерывах между ходами рисуя лиловой помадой на собственной обнаженной, но совершенно плоской груди любимых персонажей: маршала Ки, маршала Коли и Адольфа Гитлера.

Маленькие голые лесбиянки ростом не выше дюйма ползали по лицам врагов, выдирая им бороды по волоску за раз. Вурдалак задумчиво жевал чей-то большой палец ноги, а потом выплюнул ноготь. Отважное соединение газонокосилок и ревущих стиральных машин осуществили блестящий фланговый маневр и атаковали противника с тыла. Воздух был наполнен ужасными звуками: гортанными возгласами, воплями, воем, масляным смехом, ахами и охами, ворчанием, шепотом, криками и карканьем, ревом, визгом, страстными стонами, лаем, мяуканьем, чириканьем, блеянием и ворчанием.

Но в тот момент, когда уже казалось, что нормальные войска Гаса Свенесгарда вот-вот будут перебиты до последнего человека, фантастические орды Перси Х начали ссориться между собой. Франкенштейн набросился на вурдалака, Годзилла напала на Кинг-Конга. Скауты-мальчики с недвусмысленными намерениями ринулись на скаутов-девочек.

Саблезубый тигр был ослеплен шилами эльфов-сапожников. Стебелек Овсяницы Луговой (festuca elatior) был скошен предательским ударом Колорадского Жука со всеми своими пестиками, тычинками, цветками и прочим. Внезапно бой превратился в междоусобицу. Каждый за себя.

Перси мгновенно сообразил, что если останется в гуще этой кошмарной схватки еще хоть одно мгновение, он и его люди падут жертвой собственных фантазий. И действительно, в этот самый момент плотоядный пылесос попытался вломиться в ионокрафт, где находились они с Линкольном.

— Отступаем! — рявкнул Перси в микрофон. — Назад, в горы. Пока еще не поздно.

К утру на поле боя настало затишье.

Над землей висел туман, скрывающий следы, оставшиеся от ночной оргии взаимоуничтожения. Когда взошло солнце, туман стал исчезать, а вместе с ним начали растворяться и многочисленные фантастические образы и формы, которые он до этого скрывал. Чудовищные мертвые слоны и взорванные танки сливались, становились прозрачными, а потом исчезали окончательно. Груды трупов в мундирах едва ли не всех времен и народов расплывались, начинали мерцать и растворялись в тумане вместе с призрачными ионокрафтами, сущиками, Томами и ниг-партами… Да, люди, настоящие и вымышленные, тоже блекли, обращались в туман и вместе исчезали.

К полудню туман и то, что скрывалось под ним, исчезло без следа, а на равнине под палящими лучами солнца остались торчать только стебли истоптанной травы.

11

Пол Риверз не обернулся, он стоял у окна номера отеля и смотрел на трущобы в лучах полуденного солнца. «Все, что он говорит, — думал Пол, — совершенно правильно. И все же…»

— У ситуации в горах может быть только два исхода, — сказал доктор Мартин Чоит, непосредственный начальник Пола во Всемирной психиатрической ассоциации. — Перси не станет использовать свое адское оружие, лишится кожи, а вместе с ним человечество окончательно утратит свое эго. Или Перси использует адское оружие, и тогда всем нам настанет конец. Неужели вы сами не понимаете?

Пол отвечать не стал, просто кивнул. «Да, — подумал он, — это-то я понимаю. Вот только признаваться не хочется».

— В таком случае вы должны понимать и то, — продолжал доктор Чоит, — что у нас нет выбора. Мы должны убить его и сжечь тело, причем, обставить это так, будто он погиб в бою — пал смертью храбрых. Наша организация уже начала действовать. Семь высокопоставленных чиновников-чизов уже покончили с собой в соответствии с постгипнотическим приказом своих психотерапевтов. Мы приступили к осуществлению и других планов, но нам непременно нужна жертва. Если мы хотим завоевать поддержку широких народных масс, то нужен свой собственный Джон Браун, собственный распятый Иисус. Разве свобода всей человеческой расы не важнее, чем жизнь одного человека, одного жестокого фанатика?

— Но почему именно я? — спросил Пол.

— Потому что он вам доверяет. Вы вырвали его из лап Балкани. У нас больше нет никого, кто мог бы подобраться к нему так близко, как вы.

— В этом-то и проблема, — сказал Пол. — Он мне доверяет. Именно поэтому я не могу согласиться.

— Он не сможет телепатически прощупать вас. Мы можем гипнотически внедрить в ваше сознание легенду, историю, в которую будете верить и вы сами — до тех пор, пока не настанет момент нанести удар. Он ничего не будет знать.

«Но, — подумал Пол, — зато буду знать я».

— Мне нужно время подумать, — сказал он.

Чоит поколебался, потом сказал:

— Хорошо. Даем вам несколько дней на размышление.

Они обменялись рукопожатием, и доктор Чоит, не оглядываясь, вышел. «Сейчас все поголовно говорят „мы“, — рассеянно подумал Пол. — Практически никто не говорит „я“. В наши дни все представляют какую-нибудь аморфную, безответственную группу, и никто не представляет самого себя».

Выйдя из спальни, Джоан Хайаси, сказала:

— Я хотела бы отправиться куда-нибудь на природу. — Она неуверенно улыбнулась. — Можно?

— Разумеется, — ответил он, и тут испытал внезапный подъем настроения, неожиданное ощущение свободы. — Знаешь что, пошли-ка и купим тебе целый сад.

Эд Ньюком встретил их в холле у самого выхода.

— Что это с вами? — поинтересовался он, заметив их оживленные лица.

— Да вот, решили сходить за кое-какими покупками, — ответил Пол. Он оглянулся через плечо и увидел, что Эд изумленно смотрит им вслед. В этот момент он подумал именно как доктор: «Джоан не проявляет признаков возвращения в реальный мир. Она хочет чего-то». Однако из отеля на улицу с Джоан выходил уже просто Пол. Он взглянул на белое кучевое облако, как Бог нависшее над грязными трущобами и подумал: «Красота, красота, красота».

— Джоан! — позвал доктор Балкани.

— Да, Рудольф, — откликнулся робот Джоан Хайаси, сидящий на кушетке в погруженном в полумрак кабинете Балкани. Теперь каждый день происходило одно и то же. Балкани замечал в состоянии своей пациентки изменений не больше, чем в массивном бронзовом бюсте Зигмунда Фрейда. Вот только ему порой начало казаться, что бюст улыбается ему. Причем улыбку эту уж никак нельзя было назвать приятной.

Балкани сказал:

— Джоан, может быть, тебе чего-нибудь хочется?

— Нет, Рудольф.

Глядя на нее, он продолжал:

— В таком случае, ты счастлива. Скажи, ты счастлива?

— Не знаю, Рудольф.

— Счастлива, — сказал он. Сердито дымя трубкой, он принялся расхаживать по кабинету. Джоан не следила за ним взглядом — она по-прежнему смотрела прямо перед собой. Он внезапно остановился, уселся рядом с роботом и обнял его за плечи. — А что бы ты сделала, если бы я поцеловал тебя? — спросил он. Робот не отвечал. — Обними меня! — рявкнул он, и тот подчинился. Он припал губами к его губам в долгом поцелуе, но не почувствовал взаимности. Тогда снова вскочив, Балкани бросил: — Тоска зеленая.

— Да, Рудольф.

— Разденься!

Робот подчинился приказу, быстро и не выказывая никаких эмоций. Балкани тоже начал раздеваться и едва не упал, снимая брюки. Оставшись нагишом, он велел:

— Так, а теперь снова поцелуй меня.

Они снова поцеловались.

Через несколько мгновений Балкани крикнул:

— Все равно тоска! — Он грубо толкнул ее обратно на кушетку и еще раз поцеловал, но все равно не испытал никаких эмоций. Высвободившись из объятий робота, он отвернулся. У него было какое-то странное чувство. «И почему я так люблю ее? — спрашивал он себя. — Я никогда никого еще так не любил». Поднявшись, он подошел к своей одежде, порылся в карманах и нашел таблетки. Открыв коробочку, он вытряхнул содержимое — кучку пилюль всевозможных форм и цветов — и, не запивая, отправил всю пригоршню в рот. — Видишь? — спросил он робота. — Мне все равно, жить или умереть. Да и тебе, похоже, тоже, верно?

— Да, Рудольф. — Она, как и раньше произнесла это безо всякого выражения. Равнодушно.

— Но все же есть одно чувство. И готов держать пари, ты все еще испытываешь его. Страх. — Он бросился к книжному шкафу, и, крякнув от натуги, снял бюст Фрейда. — Я собираюсь убить тебя. Может, тебя и это не волнует?

— Нет, Рудольф.

В отчаянии и ярости, Балкани поднял массивный бронзовый бюст над головой и двинулся к кушетке. Она даже не вздрогнула, более того, она, казалось, этого даже не заметила. Он со всей силы обрушил бюст ей на голову. Черепная коробка треснула.

— Я только хотел… — ошалело начал он, когда робот Джоан Хайаси свалился с кушетки и распростерся на полу. И тогда он увидел, что находилось внутри ее черепа — не бесформенная масса серого вещества, а центральный блок управления со множеством микроминиатюрных печатных плат, полупроводниковыми компонентами головного и спинного мозга, а также хрупкие широкодиапазонные импульсные генераторы, низкотемпературные сверхпроводниковые аккумуляторы на жидком гелии, гомеостатические переключатели… Причем, часть оборудования, как это ни выглядело абсурдно и гротескно, все еще функционировала, включая стандартные цепи обратной связи. Блок хоть и вывалился наружу, свисая на проводках у ее щеки, продолжал функционировать, как какой-то рак с оторванной головой, который шевелится, повинуясь одним лишь рефлексам. И тут он сообразил, что штуку эту когда-то сделал он сам.

— Джоан… — прошептал он.

— Да, Рудольф? — едва слышно отозвался робот, а потом окончательно затих.

— Джоан, — сказал Пол Риверз.

Джоан Хайаси, сидящая на кровати в их ноксвилльском номере отеля, освещенная багровыми лучами заходящего солнца, откликнулась:

— Что, Пол?

— Тебе хочется чего-нибудь?

— Нет, Пол. — Она перевела взгляд на стоящий на подоконнике ящик с тропическими растениями. Потом улыбнулась. Улыбнулся и Пол Риверз.

«Может, лечение и довольно необычное, — подумал он, — но оно дает результаты. Только бы она начала испытывать интерес — нет, не только к растениям, а к людям и окружающему миру».

— Они хотят, чтобы ты убил Перси Х, да? — спросила она. — Я подслушивала. Хотела услышать, о чем вы говорите.

Не глядя на нее, он ответил:

— Да, хотят.

— И ты собираешься сделать это? — безучастно спросила она.

— Не знаю. — Он поколебался, и продолжал: — А, по-твоему, как мне поступить? «Это что-то новенькое, — с иронией подумал он, — доктор просит совета у пациента».

— Будь счастлив, — сказала Джоан. Поднявшись с кровати, она подошла к своему недавно приобретенному ящику с цветами, наклонилась и принялась перебирать пальцами землю. — Все эти политические движения, философские учения и идеалы, все эти войны — всего-навсего иллюзии. Старайся не нарушать свой душевный покой; не существует правды или неправды, побед и поражений. Есть только отдельные люди, и каждый из них совершенно одинок. Научись одиночеству, наблюдай за летящей птицей, но не рассказывая никому, даже не запоминай этого, чтобы рассказать кому-нибудь потом. — Она повернулась к Полу. Голос ее стал тихим и напряженным. — Пусть твоя жизнь остается тайной, каковой она и является. Не читай газет, не смотри телевизор. Не нужно…

«Эскапизм, — думал он, слушая ее гипнотический голос. —Нужно быть настороже — все это очень убедительно, но ложно».

— Хорошо, — наконец сказал он, прерывая поток ее слов, — если я буду просто сидеть, тупо уставясь на собственные руки, что будет с моими пациентами? Что станет с людьми, которым я мог бы помочь?

— Думаю, они так и останутся при свом безумии, — ответила Джоан. — Зато ты, по крайней мере, не разделишь их участи.

— Но нельзя же не признавать реальности.

— Реальность — это моя рука. А вот война — это лишь сон.

— Разве тебя не волнует, что человечество порабощено существами с другой планеты? Разве тебя не волнует, что все мы, возможно, скоро умрем?

— Я все равно когда-нибудь умру. А когда это случится, не все ли мне будет равно, живы остальные, или нет?

Пол Риверз почувствовал, как его захлестывает волна тупого отчаяния. «Она так невозмутима, — лихорадочно думал он, — так надежно укрыта за своими шизоидными линиями обороны. За этим своим праведным фасадом. Какой абсолютный эгоизм, какая вызывающая самовлюбленность». Опустив глаза, он увидел, что руки его сжаты в кулаки. «Боже мой, — подумал он, — что я делаю? Я никогда не бил пациентов, я их только слушаю. Должно быть, она все же зацепила меня, проникла в какой-то глубокий колодец бессознательно подавляемого мной в душе балканиизма». Он бросил на нее взгляд и заметил, что она внимательно наблюдает, ощущая его отчаяние, гнев и страх.

— Вам кажется, будто эта ваша маленькая война — важное дело, — сказала она. — Но для меня она — всего лишь мелкая и ничего не значащая стычка в куда более серьезной борьбе.

— Интересно, что же это за борьба?

Не говоря ни слова, Джоан указала на ящик с растениями. Среди цветов схватились две группы муравьев — красные и черные. Пол уставился на переплетающиеся в борьбе тела и челюсти, сомкнувшиеся на врагах, потом отвернулся, не в состоянии вымолвить ни слова. «А может это я, — мелькнула у него мысль, — живу в мире снов и утешительных иллюзий? И настоящий эскапист это как раз я?»

Тут он заметил, что Джоан по-прежнему наблюдает за муравьями. Но не с состраданием — на ее безмятежном как у Будды лице играла легкая нежная улыбка.

Рудольф Балкани уселся за свою усовершенствованную, питаемую от солнечных батарей пишущую машинку и позволил потоку слов литься из-под пальцев. Двое суток без сна, но какое это имело значение? Таблетки метамфетамина в его серебряной коробочке для лекарств будут поддерживать его до тех пор, пока он не закончит.

В кабинете горела всего одна лампа: обычная лампа с металлическим абажуром, стоящая на его заваленным всякой всячиной рабочим столе. Остальной же кабинет, в том числе и пол вместе с распростертым роботом Джоан Хайаси с размозженной головой, скрывал полумрак. Балкани казалось, что единственная лампа удерживает, хотя и постепенно слабея, темноту настолько тяжелую и плотную, что ее можно буквально осязать.

Он запер дверь. Несколько раз кто-то стучался, но Балкани отправлял их прочь. Интерком и видофон он разнес вдребезги. В этом тоже помог бюст Фрейда.

Сейчас бронзовый духовный отец валялся на полу лицом вниз. Он свое дело сделал. Пришло время сыну создавать вселенную. Рудольф Балкани лихорадочно трудился. Новая вселенная в виде книги должна придти на смену вселенной Фрейда, да и всем прочим вселенным, возникавшим до нее. Молодое поколение в ходе революции молодости против старости будет почитать эту книгу как свою Библию.

За работой он насвистывал отрывки каких-то мотивчиков, причем все они были из разных рекламных песенок, которые он собирал и изучал в молодости. Как же много он узнал с помощью телевизионных реклам! В то время как другие на время рекламы делали звук телевизора потише, Балкани делал его погромче. Остальные программы не продавали ничего, кроме морали среднего класса, в лучшем случае — отчаянно скучной, зато рекламные ролики предлагали мир, в котором товаром становились мечты, где на экране появлялись молодость и красота, где вся боль и страдания исчезали, сметаемые длинными шикарными волосами. Авангардистские фильмы? Балкани просто презирал их. Даже в самых сюрреалистических из них не было ничего сравнимого с притягательной силой телевизионных реклам. Работы даже самых известных режиссеров шестидесятых и семидесятых, к счастью, были давно забыты, зато видеокопии реклам эротического мыла и пива, относящиеся к тому же периоду, сейчас стоили среди коллекционеров от ста до двухсот ооновских долларов.

Балкани завершал свой шедевр «Терапия небытия». А почему бы и нет? Случай Джоан Хайаси, это единственная незаполненная клетка в космическом кроссворде. И наконец-то, правда, самым неожиданным образом она была заполнена. Сидящий в одиночестве в своем кабинете Балкани громко расхохотался. Как все оказывается просто! Просто длиннющий анекдот о дворняге, соль которого заключается в том, что соли-то и нет.

А что же лежит за всем этим?

Небытие.

Внезапно Балкани остановился. Последнее напечатанное им предложение несло отпечаток завершенности. Да, он написал последнее предложение труда всей своей жизни. Балкани осторожно вынул лист из машинки и приложил его к остальным, аккуратно и тщательно запечатал рукопись книги в большой конверт и надписал на нем адрес своего нью-йоркского издателя. Затем он положил конверт на поднос для исходящей почты, и автоматическое устройство тут же утащило его. Ну, вот и все.

Устало шаркая, он потащился к шкафчику с лекарствами, ощущая результат нескольких бессонных ночей. «Да, чересчур большая доза хинидина, — подумал он, беря шприц, — наверняка вызовет столь желанную остановку сердца».

Крякнув, он опустился на край кушетки, закатал рукав. И сделал себе укол. Его рука после множества предыдущих инъекций стала практически нечувствительной — он ничего не почувствовал.

Когда шприц выпал из его цепенеющих пальцев, игла сломалась, а сам он со вздохом откинулся на кушетку.

Подчиненные так боялись его, что долго не осмеливались без разрешения войти в кабинет. Поэтому тело было обнаружено лишь через полтора дня.

12

— Как это вы не знаете, где он? — возмутился доктор Чоит.

— Да вот и не знаю, — пожимая плечами, ответил Эд Ньюком. Дело было в номере ноксвилльского отеля. Оба несколько мгновений молча смотрели друг на друга, потом доктор Чоит отвел взгляд.

— Он обязательно должен был оставить что-нибудь вроде записки с указанием, где его можно отыскать.

— Не-а, — спокойно ответил Эд Ньюком.

— И он, говорите, забрал с собой эту девушку, Джоан Хайаси?

— Именно так, доктор Чоит.

В номере становилось жарко. Чоит вытащил ирландский полотняный носовой платок и вытер взмокший лоб. Бьющее в окно яркое солнце заставляло его щуриться, он чувствовал гнев и раздражение.

— Мне просто необходимо его найти. Я должен знать, возьмется ли он за задание насчет Перси Х или нет. Прошло уже пять дней, он вполне мог исчезнуть с концами. «Дезертировать, — мысленно поправился он, — или просто пойти на попятный».

— Вы, похоже, не очень хорошо знаете Пола, верно? — спросил Эд Ньюком.

— Напротив, в том-то и беда, что я знаю его слишком хорошо. Я отлично знаю, как сильно он эмоционально сближается со своими пациентами. Это одна из составляющих его терапии — относиться к пациента едва ли не как к равному. Порочная практика, она вызывает слишком большое напряжение у самого врача. Возможно, он попросту не выдержал такого напряжения. — При этих словах Чоит почувствовал — нет, не раздражение, а искреннее сочувствие.

В этот момент Пол Риверз наслаждался таким душевным миром и покоем, каких раньше еще не испытывал. Он учился ничего не делать. Общество сексуальной свободы так и не поняло, как этого добиться, зато Джоан Хайаси преуспела и теперь учила его в ветхой однокомнатной хижине, затерянной в теннессийском лесу, вдалеке от ближайшей дороги. Она учила его, как нежиться на солнышке подобно растению и пускать корни.

Они лежали бок о бок на дряхлом крыльце, касаясь друг друга лишь кончиками пальцев. Как-то раз Пол нерешительно попытался поцеловать ее, но она мягко оттолкнула, и он решил, что это отказ. А теперь после часа бездумного молчания она вдруг заговорила, причем, очень медленно.

— Я больше не могу заниматься любовью, она кажется мне фальшивой. Я больше не мужчина и не женщина. Я и то, и другое, и, в то же время, ни то, ни другое. Я одновременно и вся вселенная, и одинокий наблюдающий глаз. Быть мужчиной или женщиной — значит играть роль, а желания играть у меня нет. Однако касаться меня, наверное, приятно. Интересно, а это так же приятно, как дотрагиваться до кота или собаки?

— Да, — едва слышно отозвался Пол. «В первый раз, — думал он, — имею дело с женщиной, которая знает, что мне нужно. Как быть рядом со мной, не требуя от меня внимания, не требуя постоянных доказательств того, что она существует. Ведь в какой-то мере правда, — вдруг осознал он, — что быть мужчиной или женщиной — это и в самом деле игра, некая предопределенная культурой роль, которая может не иметь почти ничего общего с нашим внутренним самовосприятием. Ведь сколько раз, — спросил он себя, — я занимался любовью не потому, что мне этого хотелось, а потому, что хотел доказать самому себе и какой-нибудь несчастной женщине, что я “настоящий мужчина”?»

Он повернул голову и бросил взгляд на ничего не выражающий профиль Джоан и подумал: «Какой же далекой она кажется. Интересно, в каких потаенных глубинах сознания она сейчас пребывает?»

— Где ты, Джоан? — спросил он.

— Нигде.

— Так, значит, ты — та самая Девушка Ниоткуда, да?

— Можешь называть меня и так.

Внимание Пола привлекла какая-то птичка, возможно, пересмешник. Она щебетала на дереве за пределами заросшего сорняками двора. Раз за разом повторялась одна и та же коротенькая песенка. Наблюдавший за ней Пол мог бы поклясться, что птичка вдруг задумчиво взглянула на него, перед тем как на мгновение смолкнуть. Человек и птица некоторое время разглядывали друг друга, а потом пересмешник возобновил свои трели. И тут Пол ощутил нарастающую душевную боль. В голове его закрутились какие-то фантазии, а на глаза неожиданно навернулись слезы. Возможно, он тоже когда-то был птицей, возможно, сейчас эта птичка признала в нем своего собрата.

Пересмешник подлетел поближе, по-прежнему щебеча.

«У меня тоже есть крылья, — подумал Пол. — Только они невидимые. Но я слышу свистящий под ними ветер, чувствую, как он поднимает мое тело ввысь».

Когда взгляд его прояснился, птичка уже улетела.

— Она знала, что ты слушаешь, — сказала Джоан. — Она настоящая актриса.

— А с тобой часто такое случается?

— Да, — ответила Джоан. — Они все актеры, и птицы, и звери, но они не станут рисоваться перед тобой, если не уверены, что ты не причинишь им вреда. Они не располагают такими знаниями, какими обладают люди, но куда более мудры. Некоторые из них, в особенности кошки, самые настоящие философы и святые.

— А ты святая? — спросил он, удивившись собственному вопросу.

— Возможно. Если мне и хотелось бы кем-то быть, так это либо святой, либо праведницей. А что еще чего-то стоит?

Пол задумчиво заметил:

— Ты наполовину своего добилась. — Он осторожно подбирал слова. Будда и Христос начали с того, что удалились в пустыню, чтобы обрести одиночество, в котором ты сейчас пребываешь, но не остались там навсегда. Они вернулись — вернулись, чтобы попытаться хоть что-то сделать для остальных людей. Может, из этого ничего и не вышло. Но, по крайней мере, они хотя бы попытались. — Пол, кряхтя, встал, ноги еще чуть дрожали. Он немного постоял, потом потянулся и почувствовал, что в полном порядке.

— Куда ты? — спросила Джоан.

— Обратно в город, — мрачно ответил Пол. — Нужно кое-что сделать.

К своему удивлению, Гас Свенесгард обнаружил, что после Великой Битвы он все еще жив. А живой мог позволить себе удовольствие отдать должное противнику.

— Да, в этих горах засели ниги, что надо, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Он как раз тащился по коридору собственного отеля, намереваясь выйти наружу, на яркое утреннее солнышко. Остановившись на крыльце, он вдохнул изрядное количество доброго, пыльного воздуха, приправленного здоровым запахом прелой травы; затем провел рукой по давно не бритому подбородку, откашлялся и сплюнул.

— Видать, пора завязывать с куревом, — пробормотал он себе под нос. Но в глубине души он прекрасно понимал, что на такое у него попросту не хватит силы воли.

Поэтому он вытащил сигару и прикурил от зажигалки.

«Да, — подумал он, — так-то лучше». Ничто так замечательно не забивало старый противный табачный вкус во рту, как новая затяжка. Свен выпустил дым и спустился по ступенькам, аккуратно переступив провалившуюся. Он направился вдоль по улице к лагерю заключенных. Лагерь представлял собой несколько свободных участков, обнесенных колючей проволокой, на которых содержались дезертиры-ниг-парты. Их количество на плантации Гаса все возрастало. Со времени битвы фантомов жидкий ручеек отступников превратился в бурлящий поток. «Если они и дальше будут использовать свою машину иллюзий, — сказал себе Гас, — то мои дела пойдут в гору».

Дойдя до проволочной изгороди вокруг лагеря пленников, он несколько минут постоял, приводя мысли в порядок. «Нет, все-таки не стоит, — наконец решил он, — держать этих славных черных жеребцов в загоне без дела. Наверное, лучше бы было организовать здесь какие-нибудь общественно-полезные работы. Во-первых, стоило бы организовать здесь фабрику по изготовлению табличек вроде: „Требуются рабочие“, „Давайте объединимся“, — и все такое прочее. А чтобы выплачивать им зарплату, нужно будет организовать фабрику по производству купюр. Кажется, в музее остались старинные матрицы денег конфедератов, которые и посейчас прямо как новенькие, будто их гравировали не во времена Джеффа Девиса.

А как только мы напечатаем денежки, — радостно подумал он, — начнем приводить эту дыру в порядок. Строить дороги, ремонтировать ионокрафты. А заодно и создавать порядочное правительство». Он начал мысленно составлять список всех своих родственников и близких друзей. Разумеется, для них придется организовывать специальные должности… А кроме того, он создаст штат чиновников-функционеров с совершенно неопределенными обязанностями, состоящий из всех хороших ребят Теннесси, с которыми он вась-вась. «Надо бы включить в их число и несколько правильных нигов, — прикинул он. — Иначе нипочем не успокоятся».

Тут он заметил тощую, сутулую фигуру дока Бернса, только что появившуюся из-за ворот лагеря.

— Ну, как дела, док? — спросил Гас.

— Этих людей нужно немедленно вывезти отсюда. Здесь самый настоящий рассадник болезней.

— Может, снова отправить их воевать, а? Они ведь сбежали от ниг-партов, так пускай теперь сражаются с ними.

— Эти ниги, — ответил док Бернс, — сбежали не от партов, они сбежали от нового оружия. И вряд ли им захочется воевать против того же самого оружия. Они и так хлебнули лиха, сражаясь на той стороне, так что вряд ли…

— Но, — сказал Гас, — я ведь все равно собираюсь очистить эти горы раз и навсегда. Я вовсе не собираюсь сдаваться. Я просто не могу сдаться…

— Используй роботов.

— Знаете, док, может, в этом что-то и есть. «На армию роботов, — подумал Гас, — иллюзии, скорее всего, и не подействуют». В любом случае, идею стоило проверить.

— Массированное наступление на ниг-партов, — громко объявил он, — с использованием исключительно автоматического и гомеостатического оружия.

Док Бернс скептически заметил:

— И где же, интересно, вы достанете такое оружие?

— У моих червяков, — сказал Гас. — Я заставлю Меккиса дать мне лучшее из того, что у них есть. Может, это будет нечто такое, чего мы еще вообще в глаза не видели. — Он развернулся и быстро ушел.

— Не нужно больше читать, — взмолился Оракул. — Близится час Девушки Ниоткуда!

Меккис потянулся и коснулся языком кнопки интеркома.

— Пришлите Посредника, — велел он своему секретарю-чизу.

Вскоре дверь скользнула в сторону. В кабинете появился улыбающийся, хорошо одетый терранец с галстуком-бабочкой и в пурпурном бархатном комбинезоне.

— Я — Посредник, — сообщил он Меккису.

— Знаю, — ответил Меккис, и подумал: «Ты, должно быть, тоже телепат, в противном случае тебе бы ни за что не получить нынешней должности. К тому же, — сказал он себе, — ты, наверняка, выпускник школы Балкани».

— Насколько я понимаю, — начал Посредник, — вы ищете некие документы, некие малоизвестные работы доктора Рудольфа Балкани, которые он распространял исключительно среди студентов своих семинаров. Документы, без которых невозможно понять теории Балкани, и которые, в то же время, недоступны широкой публике.

— А у тебя они есть?

— За определенную цену.

— Само собой, — ответил Меккис. — Мне рассказывали, что это ты продал моему предшественнику маршалу Коли обширную коллекцию пластмассовых моделей самолетов и разной другой исторической всякой всячины, которая теперь пребывает в этом офисе. Если вы сможете добыть мне эти документы, я готов отдать вам всю коллекцию моделей аэропланов времен Перовой мировой войны.

— Шутить изволите, — едва заметно улыбнулся Посредник.

— Я вполне понимаю, что вы можете счесть мою щедрость чрезмерной, — сказал Меккис, но мы, ганимедяне…

— Нет, вы, наверное, не поняли. — Теперь Посредник улыбался уже открыто. — Я бы и за деньги не взял эту коллекцию моделек. Грош им цена.

— Но маршал Коли говорил…

— Маршал Коли был коллекционером, мистер администратор, а я — бизнесмен. Документы, о которых вы говорили, обойдутся вам где-то в районе сотни ганимедских клудов. Это мое последнее слово.

— Хорошо, покажите.

— Только одну страничку, не больше.

— Я бы мог приказать арестовать тебя и изъять документы силой, — сказал Меккис.

— Верно, — согласился Посредник. — Но в таком случае остальных бумаг, которые я мог бы предоставить, вам не видать, как своих ушей. Это всего одна из великого множества подобных ей милашек.

— Хорошо. Мой секретарь выпишет вам чек на сумму в сто клудов. А теперь покажите мне бумагу.

После ухода Посредника Меккис внимательно изучил документ. На вид он казался подлинным: Меккис узнал характерный стиль Балкани. «Ключевой анализ, — подумал Меккис, — экспериментов по химиотерапии, сделавшей возможной его Терапию Небытия. Боже Всемогущий! Обязательно нужно увидеть, что еще есть на продажу у этого молодого терранца», — решил ганимедский администратор. Он отказал в аудиенции Гасу Свенесгарду. Когда Меккису сообщили о появлении Гаса, он даже не удосужился просканировать его мысли.

— Как я уже говорил, — сказал он секретарю, — дайте ему то, что он просит, а меня оставьте в покое.

Так Гас получил распоряжение выдать ему необходимое тяжелое автономное и гомеостатическое наступательное вооружение.

Меккис не знал об этом, а если бы и знал, то ему было бы все равно. Поскольку только что получил некое донесение, и новости оказались совершенно неожиданными.

— Перси Х и Джоан Хайаси, — сообщил ему секретарь, — сбежали из заведения доктора Балкани в Норвегии. — Пауза, затем секретарь добавил: — А сам доктор Балкани мертв.

На какой-то миг Меккис даже утратил способность думать. Он сидел с разинутым ртом и высунутым языком.

— Как это случилось? — наконец выдавил он.

— Похоже, это самоубийство.

— Нет, — прошептал Меккис. — Самоубийством это быть не может.

— Я лишь передаю информацию, полученную из Культурного контроля, — сказал секретарь.

— Что-нибудь еще?

Секретарь продолжал:

— Почти наверняка Перси Х вернулся на свою территорию. Это привело Культурный контроль в панику, поскольку теперь сопротивление ганийским властям может стать гораздо более упорным и умелым, чем прежде. Кто-то ухитрился протащить в заведение Балкани двух роботов, одного — полную имитацию Перси Х, а другого — Джоан Хайаси. Балкани, по-видимому, не заметил подмены, хотя роботы такого типа в свое время были разработаны им самим. Существуют определенные подозрения, что Балкани был двойным агентом, и что все обученные им чизы получили постгипнотическое внушение на самоубийство. Некоторые из них уже покончили с собой, причем, без всяких видимых причин.

— Благодарю, — сдавленно произнес Меккис. Он языком отключил интерком и долго сидел в тишине. Стол перед ним был завален статьями, монографиями, книгами и брошюрами доктора Балкани, и Меккис думал: «Пока я жив, Балкани жив тоже. То, что он начал, заканчивать мне. Теперь все работы этого человека у меня в голове».

Он кликнул сущиков. Они тут же примчались, прискакали, прилетели из соседней комнаты, страшно довольные тем, что снова понадобились, что могут быть чем-то полезными хозяину.

— Инженер-электронщик, — сказал Меккис.

— Здесь, — пискнуло крошечное создание с изящными тонкими пальцами.

— Переделай мыслеусилитель, которым мы пользуемся для связи с Ганимедом, на более короткий радиус действия, — велел он. «Мы всегда живем в сознании других, — подумал он, — слипшиеся в вязкую массу посредством Великой Общности, и практически почти не существуем как индивидуумы».

«Но я, — думал он, — стал индивидуумом. Я появился из Великой Утробы, я появился на свет… в качестве кого? Истинного ганимедца? Человека? Нет, кого-то еще, чуждого всему сущему, не принадлежащего ни к одному из видов. Балкани. Великая Общность отторгла меня, сослала сюда гнить в самом заброшенном уголке системы. Теперь же, — думал он, — я могу лишь поблагодарить их за это. Если бы я не ненавидел их, то никогда бы не понял смысла теорий доктора Балкани».

Теорий? Нет, фактов. Правды, конечной правды существования!

— А как, — спросил Оракул, — вы собираетесь использовать переделанный мыслеусилитель?

— Собираюсь связаться с Перси Х, — ответил Меккис.

— В таком случае, — смиренно заметил Оракул, — слишком поздно поворачивать назад. Великая тьма уже спустилась на нас, и теперь ее уже ничто не остановит.

13

Завидев спускающегося с небес ангела света, Томы в ужасе разбежались кто куда, оставив склад без охраны.

— Ага, наконец-то этих суеверных крыс проняло! — торжествующе воскликнул Перси Х. — А теперь окружите-ка склад огненной стеной, чтобы они не мешали нам, пока мы запасаемся всем необходимым.

— Будет сделано, — отозвался Линкольн, сосредоточенно вращая ручки настройки аппарата.

Почти тут же пламя стало таким жарким, что двое ниг-партов едва могли дышать. Но огонь горел, ничего не сжигая. Они вдвоем, работая быстро и четко, вскоре так загрузили свой ионокрафт, что тот едва смог бы подняться с земли.

За работой Перси пел одну из тех песен без слов, которые сложились за многие долгие и холодные ночи в горах. «Приятно чувствовать, как напрягаются мышцы, — сказал он себе. — Куда лучше, чем думать, когда мысли приводят лишь отчаянию». Вскоре ионокрафт с грузом и двумя людьми на борту поднялся в воздух, оставляя позади окруженный огненной стеной склад, и, никем не замеченный, направился к горам.

Во время полета Перси все больше и больше ощущал себя птицей, и все меньше — летящим в ионокрафте человеком. Он постепенно переставал замечать стены кабины и пульт управления; наконец он перестал чувствовать даже штурвал и педали. На какое-то время он вообще забыл о том, что он когда-то был человеком. Вокруг не осталось ничего, кроме воздушных потоков, которые он видел благодаря колыханию листвы на деревьях внизу. Он плавал в воздухе, ощущая его потоки, как складки на огромном полотнище из прозрачного пластика, чувствуя, как переплывает из одного потока в другой, воспринимая эти потоки, как части какого-то величественного хорала.

Откуда-то издалека кто-то окликнул его. Он узнал голос Джоан Хайаси, которая сказала:

— Он знал, что ты слушаешь. Это ужасный человек.

На мгновение перед ним мелькнуло ее лицо, затем оно изменилось, черты начали меняться, как влажная глина под пальцами скульптора, и вскоре Джоан исчезла. Перед ним был Линкольн Шоу, который кричал:

— Очнись, Перси! Очнись! Мы едва не разбились!

Постепенно к Перси вернулось ощущение реальности, он снова находился в ионокрафте и увидел, что по обе стороны машины проносятся горные склоны.

— Мне казалось, будто я превратился в птицу, — растерянно пробормотал он.

— Да, я знаю, — ответил Линкольн, дрожащими руками надевая очки в роговой оправе. — Я как раз вовремя выключил проектор.

— Я пел для Джоан. А еще там был Пол Риверз — я подлетел прямо к его лицу.

— Это тебе так показалось, дружище. То, во что ты чуть не врезался, было вовсе не лицом Пола Риверза. Это был скалистый горный склон.

— Знаешь, садись-ка лучше за управление, — сказал мокрый от пота Перси. У него тряслись руки, и он понял, что больше не может управлять машиной.

— Да уж, пожалуй, — сказал Линкольн, пересаживаясь за штурвал.

Некоторое время они летели молча, наконец Перси заметил:

— Теперь провианта хватит надолго.

— Одно из преимуществ, — язвительно пробормотал Линкольн, — меньшего количества ртов.

— А сколько там сейчас человек?

— Лучше не спрашивай, — отозвался Линкольн.

— Теперь я знаю только одно, — начал Перси, — что… — Он смолк. В голове у него вдруг зазвучал голос. — Я слышу голос, — сказал он.

— Это все проектор, — ответил Линкольн. — Не обращай внимания.

— Перси Х, это ты? — спросил голос.

— Да, — ответил Перси. Голос казался каким-то странно знакомым, как и смутные воспоминания, которые он в себе нес. В какой-то миг он решил, что это доктор Балкани, и только потом сообразил, что это — Меккис, страшно изменившийся Меккис. Ничего похожего на хладнокровного, самоуверенного и властного администратора, с которым Перси встречался в день своего пленения. Теперь в голосе Меккиса слышались какие-то странные, болезненные, дрожащие нотки.

— Я меня есть к вам предложение, — неуверенно начал Меккис.

— Я уже слышал ваше предложение, — ответил Перси, — и не принимаю его.

— Это, — сказал Меккис, — совсем другое. В тот раз я просил вас перейти на мою сторону; теперь же напротив — я хотел бы объединиться с вами против нашего общего врага, Великой Общности Ганимеда.

Над почти опустевшей ульвойской тюрьмой нависали низкие серые облака. Двери тюремных камер, даже ведущие в тюрьму ворота были распахнуты, поэтому чайки, что посмелее, решились залететь внутрь и бродили по коридорам в поисках пропитания. В холодном воздухе стоял запах птичьего помета, а крики, напоминающие далекие отчаянные вопли о помощи, эхом отдавались в пустынных переходах.

Заслышав эти крики, сущики маршала Коли тесно сгрудились вокруг хозяина, мелко дрожа и стараясь убедить себя, что хозяин в любом случае знает, как поступить. Сам же Коли, лежащий на кушетке в помещении, раньше служившем кабинетом доктора Балкани, не обращал ни малейшего внимания на сущиков, поскольку был всецело поглощен дововольно-таки приятным занятием. Он вел перекрестный допрос майора Рингдаля, который сидел за столом покойного доктора Балкани, похолодевший от страха и крайне несчастный. Электричество было отключено, поэтому им приходилось обходиться свечами. Тянущий из-под дверей сквозняк заставлял пламя свечей мигать и танцевать, они в любой момент были готовы погаснуть. Пляшущее пламя отбрасывало на каменные стены комнаты демонические тени.

— Можете ли вы объяснить, — спросил маршал Коли, кивая в направлении дезактивированного робота Перси Х и того, что осталось от робота Джоан Хайаси, лежащих бок о бок в углу помещения, — как эти занятные устройства попали сюда?

— Никак нет, — ответил майор Рингдаль. — Если только доктор Балкани не…

— А что вы можете сказать по поводу книги доктора, майор? Что с ней случилось?

— Здесь имеется почтовый робот, который ежеутренне собирает всю исходящую почту. Если Балкани поместил рукопись своей книги на поднос с исходящей почтой, робот должен был забрать ее и автоматически отослать по указанному адресу.

— И куда же он ее отослал?

Рингдаль сипло отозвался:

— Мы не имели возможности установить это, сэр.

— А знаете куда, по-моему, он отправил рукопись? — Коли изогнулся яростной дугой. — Сдается мне, что он послал ее своим соратникам по обширному и до сих пор не установленному подпольному движению. Видите ли, майор Рингдаль, я не верю, что вы в полной мере отдаете себе отчет в серьезности происходящего. Речь идет не просто о прекращении операции Ульвойя. Мы больше не можем полагаться ни на одного из подготовленных здесь чизов. А это львиная доля всех землян, занимающих руководящие посты. Без этого человеческого буфера между правителями и управляемыми наши планы в отношении планеты практически срываются. Если мы будем вынуждены сами управлять законом и порядком на этой планете без человеческой помощи, то наши хлопоты и расходы попросту превысят ее ценность.

— И что же вы собираетесь делать? — спросил майор Рингдаль.

— Мы можем оставить планету, — решительно заявил Коли. Он подал знак носильщикам и, язвительно кивнув майору, отбыл. За ним к выходу поспешно потянулась процессия сущиков.

Когда они покидали здание, на землю спустилась ночь. Незадолго до того, как они добрались до ожидающего их ионокрафта, сущик-техник пробрался к хозяину и испуганно спросил:

— Неужели мы действительно собираемся уходить? И сдаться?

— Конечно же, нет, — сказал Коли. — Мы всего лишь эвакуируемся с планеты, чтобы получить возможность начать операцию «Стерилизация». Кроме того, все наши ганимедские силы находятся в полной безопасности в космосе. Я лично прослежу за тем, чтобы вся жизнь на Земле была уничтожена. Уверяю тебя, это будет исключительно тщательная, аккуратная работа, а после того, как планета будет очищена, мы вернемся, чтобы заново заселить земной шар нормальными ганимедскими формами жизни.

— Ваша мудрость поистине безмерна, — заметил довольный сущик-техник.

— Предскажи-ка что-нибудь, — приказал Меккис.

— Будущего нет! — Оракул испустил долгий усталый вздох.

— Если ты больше ни на что не способен, — сказал Меккис, — я могу тебя заменить.

— Вы хотите сказать, убить. Впрочем, не имеет ни малейшего значения, сколько я проживу — часом больше или часом меньше. Мы все равно уже мертвы, хотя еще и не подозреваем об этом.

— Охрана! — рявкнул Меккис в интерком. Почти тут же в кабинет ворвался человек-охранник. Подрагивающим языком указывая на Оракула, Меккис распорядился: — Пристрелите его.

— Ваша собственная смерть… — начал было Оракул, но договорить свое пророчество не успел.

— Вытащите отсюда труп и закопайте где-нибудь, — велел Меккис охраннику. Настроение у него испортилось. Как только охранник покинул кабинет, он вызвал своего электронщика. — Включи усилитель, — распорядился он. — Я хочу связаться с Перси Х.

Электронщик сориентировал мыслеусилитель в предполагаемом направлении нынешнего пребывания Перси Х, затем настроил его на соответствующую частоту мозговых волн. Тем временем Меккис с помощью своих сущиков напяливал шлем-передатчик.

— Перси, — глубоко сконцентрировавшись, подумал он, прикрыв холодные глаза.

Наконец поступила ответная мысль:

— Это Перси. Я здесь.

— На основании моих изысканий, — передал Меккис, — единственная наша надежда на победу — это адское оружие. Думаю, ты должен воспользоваться им. — Он тщательно скрывал и глушил все свои сомнения, стараясь передавать только ощущение неотложной необходимости.

— Буду только рад сделать это, — ответил Перси, — если проживу достаточно долго.

— Что ты имеешь в виду?

— Меня атакует ваш приятель Гас. Он окружил меня и долбит автоматическим ганийским оружием. Похоже, на сей раз он меня поймал.

Меккис сконцентрировался, и через мгновение уже смотрел глазами Перси Х. Повсюду виднелись автоматические танки, войска и ионокрафты самых разных типов и размеров. И у всех была только одна цель — убивать.

Армии роботов и автономных боевых механизмов на поле боя противостояла армия кошмаров. Когда обе армии схлестнулись, Перси и Линкольн скрючились у входа в пещеру, управляя проектором иллюзий. Часть их людей затаилась в пещере позади них, часть рассеялась на поле битвы. Это было все, что осталось от ниг-партов. Как же много дезертировало… Глядя на расстилающуюся внизу долину, Перси видел, что и остальные с поднятыми руками начинают сдаваться врагу.

— И ты тоже? — спросил Перси, хватая Линкольна за руку. — Значит, ты тоже собираешься предать меня?

— Господи, я тут сижу, управляюсь с этим чертовым ящиком кошмаров, и ты еще спрашиваешь, предал я тебя или нет!

— Если предал, — сказал Перси угрожающим тоном, — я убью тебя.

— Никогда ты меня не убьешь, приятель, — ответил Линкольн. — Кроме меня ведь никто не скажет тебе правды о самом себе.

— Слушай, сам не знаю, что это на меня нашло, — Перси потряс головой, пытаясь прояснить мысли. «Похоже, у меня с головой не все в порядке, — сообразил он. — Должно быть, они используют против нас какой-то новый нервный газ». И тут Перси заметил, что Линкольн смотрит на него с искренним сочувствием. — Слушай, я же чувствую, — сказал Перси. — Ты считаешь, что мной овладела паранойя.

Линкольн отвернулся, но промолчал.

— Да ты сам посмотри, — Перси кивком указал на долину, откуда доносился лишь приглушенный грохот мощных снарядов. — Может, только кажется, что все против меня? Неужели я только воображаю все эти танки и ионокрафты? Неужели все эти ниг-парты, переходящие на сторону противника — всего лишь плод моего воображения? Я восстал против всей вселенной! В одиночку! И это вовсе не заблуждение.

— Будет тебе, Перси, — сказал Линкольн, в голосе которого восхищение смешивалось с отвращением. — Ты выиграл. Думаю, что, как ты и говоришь…

— Погоди! — перебил его Перси, который, будучи опытным воином, снова разглядывал долину внизу. — Нет, ты только посмотри, эти идиоты… Эти идиоты там, внизу, не используют проекторы иллюзий! Но ведь без этого у них нет ни единого шанса!

Не медля ни секунды, оба ниг-парта нырнули в пещеру, и тут у них за спиной раздался мощный взрыв, взметнулось адское пламя, поднялась туча пыли, и во все стороны полетели осколки скалы.

— Это конец! — воскликнул кто-то, невидимый из-за пыли.

Ему вторил кто-то еще:

— Сдаемся!

К ним присоединились и другие:

— Сдаемся! Сдаемся! У нас нет ни единого шанса!

В этот момент послышался голос Перси Х:

— Сражайтесь, вы, слизняки! Сражайтесь до последнего! — Но, судя по топоту ног, лишь очень немногие собирались подчиниться его приказу. Если вообще кто-нибудь подчинился. — Пошли, — обратился он к Линкольну. — Отойдем подальше, вглубь пещеры, и будем ждать их там. Они не могут взять сюда с собой свои дротики, танки и авиацию — пещера слишком узкая. Это настоящий лабиринт, а я знаю здесь каждый закоулок.

— Ты — босс, — мрачно ответил Линкольн. Они направились вглубь горы, освещая себе дорогу ручными фонарями.

Наконец Перси сказал:

— Ладно, давай остановимся здесь.

Они спрятались за гладким сталагмитом и взяли наизготовку лазерные ружья. Перси едва слышно прошептал:

— Да, жаль, у нас с собой нет этой адской машины.

— А я, лично, рад, что у тебя ее нет, — отозвался Линкольн. — Теперь, если нам с тобой даже и суждено погибнуть, то хоть кто-то останется в живых.

— Даже если это будут червяки, чизы и предатели? — спросил Перси.

Линкольн ответил:

— Да, пусть это даже окажутся червяки, чизы и предатели. — В голосе его чувствовалась усталость.

Разговор оборвался, поскольку в этот момент в темноте пещеры послышался шум электродвигателей и топанье массивных металлических ног.

— Они идут, — сказал Перси. Соратники вскинули лазерные ружья.

Перси выстрелил первым, целясь в сторону входа в пещеру. Робот взорвался, во вспышке ослепительного пламени они разглядели и других роботов, продвигающихся следом за первым. Казалось, им нет конца. Снова и снова двое друзей стреляли, но металлические великаны продолжали наступать, бесцеремонно топча останки своих выведенных из строя товарищей. Воздух наполнился едким дымом и запахом горелой изоляции. Перси и Линкольн непрерывно кашляли, не в силах остановиться, из глаз текли слезы, оставляя потеки на их запыленных щеках. Жар от горящих машин вскоре поднял температуру в замкнутом пространстве пещеры до невыносимого уровня. Однако оба, обливаясь потом, продолжали отстреливаться.

Сперва заряды кончились у Перси. Он в очередной раз нажал на спуск, а когда выстрела не последовала, громко выругался. Потом грубо выхватил ружье у Линкольна, но тут же убедился, что в нем осталось всего два заряда.

— У тебя еще что-нибудь имеется? — спросил Перси.

— Ничего такого, что могло бы остановить эти штуковины, — ответил Линкольн.

После этого им ничего другого не оставалось, только беспомощно наблюдать, как металлические чудовища надвигаются на них.

Во второй половине дня ионокрафт с Полом Риверзом и Джоан Хайаси на борту спустился с безоблачного неба и приземлился прямо посреди улицы напротив убогого обшарпанного отеля Гаса Свенесгарда. Пол распахнул дверцу и выбрался наружу, потом повернулся к Джоан и сказал:

— Постарайся не высовываться. Не хотелось бы, чтобы тебя увидел Гас Свенесгард.

— Ладно, — сонно отозвалась Джоан, свернувшись калачиком на кресле. — Тем более что меня ничуть не интересует эта старая затхлая дыра. Лучше побуду здесь, на солнышке.

— Вот и отлично, — сказал Пол и направился к покосившемуся крыльцу отеля со знакомыми провалившимися ступеньками. «Судя по поднимающемуся над горами дыму, — подумал он, — ниг-партам приходится несладко. Если Перси снова угодил в плен живым, то, на сей раз они просто сдерут с него кожу, и дело с концом». Он нервно ощупал лазерный пистолет в кармане. «Если же Перси до сих пор жив, то мне не остается ничего другого, как сжечь его заживо».

Вздохнув, он поднялся по шатким ступенькам и подошел к входной двери. «Наверное, — подумал он, — если Перси захвачен в плен, мне лучше держаться поближе к Гасу — рано или поздно, его все равно доставят сюда. Гас, похоже, сейчас самый главный начальник».

Когда он вошел в вестибюль, Гас окликнул его:

— Эй, привет, с возвращением вас, сэр. Да уж, не каждый день кто-то возвращается в этот отель по второму разу. — Он усмехнулся, очевидно, пребывая в отличном настроении.

— Здесь так тихо, — осторожно ответил Пол. — Так спокойно.

— Только не сегодня, — фыркнул Гас и грубо подмигнул. — Угощайтесь. — Он протянул Полу сигару, причем не обычную свою дешевую, а ручной скрутки «куэста-рей». — Предлагаю отпраздновать на пару.

Пол принял сигару, но закуривать не стал.

— Отпраздновать что?

— Смерть Перси Х, — возвестил грузный краснолицый лысеющий коротышка. — И к-к-капитуляцию ниг-партов. — От возбуждения он начал заикаться, пытаясь выпалить все слова одновременно. — То, чего не смогли добиться все ганийские оккупационные силы вместе взятые, старина Гас Свенесгард добился, даже не засучив рукавов. — Он заметил незажженную сигару и добавил: — Слушайте, если не курите, так, может, нам выпить?

— Годится, — кивнул Пол. «Интересно, — подумал Риверз, — неужели он и вправду покончил с ниг-партами и Перси Х? А если так, то где тело?» А Гас с широкой улыбкой уже протягивал ему стакан скотча. Пол сделал глоток и поставил стакан на столик. «Да, — подумал он, — пожалуй, понадобятся все мои способности, чтобы сойтись с этим старым хитрым жучком». — А откуда вы знаете, — вслух спросил он, — что Перси Х действительно мертв?

— Ну, — откровенно признался Гас, — на самом-то деле трупа я не видел, но автоматический центр управления примерно час назад связался со мной по радио и сообщил, что реальное сопротивление полностью подавлено. Среди пленных Перси не оказалось, следовательно, он мертв.

— Разве он не мог сбежать?

Гас так яростно замотал головой, что даже отвислые щеки затряслись.

— Ни за что на с-с-свете! Они загнали его в пещеру, откуда не было другого выхода. А я послал вдогонку роботов, которые должны были выследить его, если он все еще жив, или отыскать среди других погибших. Скорее всего, доклад поступит с минуты на минуту. А пока, думаю, имеет смысл сходить и сообщить этому червяку, Меккису, добрые новости. Не желаете сходить со мной?

— Нет, спасибо, — отказался Пол. Ему вовсе не хотелось оказаться в непосредственной близости от телепата-ганийца.

— Ну, как знаете, — сказал Гас и вышел.

Гас отправился в ганийский военный штаб на самом современном в Теннесси такси-ионокрафте. Когда такси садилось, он обратил внимание, что обычной для этого обширного комплекса учреждений деловой суеты незаметно. Более того, здесь сегодня было как-то необычно пустынно. Ни малейшего шевеления. «Странно», — подумал он, вылезая из такси.

Встретив какого-то чиза, он отвел его в сторонку и спросил:

— Послушайте, что здесь происходит? Куда все подевались?

— Разве вы не знаете? — вопросом на вопрос ответил чиз, явно простой рабочий, по-видимому, удивленный таким невежеством. — Ганийцы сваливают.

— Как? Уезжают из Теннесси? — переспросил буквально ошеломленный Гас.

— Черт, конечно нет. С планеты они сваливают, вот что.

Прежде чем Гас сумел придти в себя настолько, чтобы задать следующий вопрос, работяга отправился дальше по своим делам. Его работа заключалась в том, что он паковал в ящики какие-то микрофильмированные, явно официальные документы. Несмотря на потрясение, Гас не мог не заметить своим расчетливым взглядом, что ганийцы, похоже, оставляют кучу ценных вещей: не только машины и оборудование, но даже свое самое современное оружие. «Надо бы, — прикинул он, — спросить старого друга Меккиса, не разрешит ли он мне избавить территорию от всего этого хлама, так сказать. Я же знаю, как старина не любит обременять себя ненужными вещами, которые так мешают собираться».

В первый раз за эту неделю Гас был допущен в личный кабинет Меккиса. Администратор, мирно свернувшись кольцом, читал какую-то земную книжку, но когда вошел Гас, встретил его сердечной улыбкой.

— Я так понимаю, вы съезжаете? — выпалил Гас.

— Вот как? Только не я. — В голосе администратора послышались нотки холодного высокомерия — очевидно, эта тема затрагивала какие-то его глубинные чувства.

— Но один рабочий сказал…

— Отбывают все ганимедские оккупационные силы за исключением меня. Поскольку я уже довольно длительное время не связывался с родной планетой, то и сам не знаю — почему. Впрочем, это меня очень мало интересует. Как бы то ни было, позвольте вас заверить, что я и сущики из моей личной прислуги остаемся здесь.

— Не понимаю, — пробормотал Гас. — Разве вы, ганийцы, не всегда действуете, как…

— У меня есть научные причины поступать иначе. Нужно довести до конца эксперимент, начатый покойным великим доктором Рудольфом Балкани. Могу я надеяться на ваше молчание?

— Что? А, ну да, конечно, — закивал Гас.

Меккис зубами поднял толстую отпечатанную на машинке рукопись и с трудом водрузил ее перед собой на стол.

— Я получил это от нью-йоркского издателя Балкани. Ее только сегодня прислали люди, работающие на меня. Это единственный экземпляр духовного завещания доктора Балкани, его «Терапия небытия», которая теперь целиком и полностью принадлежит мне. В ваших мыслях я вижу, что для вас это ничего не значит и совершенно не интересует — вас интересует исключительно власть. Вам ведь хотелось бы занять этот кабинет, верно?

— Гм, — застенчиво пробормотал Гас, переминаясь с ноги на ногу.

— Милости прошу, мистер Свенесгард. Я очень скоро покину это здание. На всякий случай, чтобы кто-нибудь из моих так называемых «соотечественников» ганимедян не смог меня разыскать. И чуть насмешливо закончил: — Так что, мистер Свенесгард, все это ваше.

— Вот он! — сказал Пол Риверз Джоан Хайаси. Она снова спряталась за спинкой переднего сиденья ионокрафта, а он выбрался наружу. В косых лучах заходящего солнца показался едва плетущийся неверной походкой Гас, очевидно основательно набравшийся. Пол пошел ему навстречу, думая: «Похоже, он уже начал праздновать в одиночку».

На улице было совсем немного народу, в основном, озабоченные своими делами Томы, которые привыкли не лезть не в свое дело. Никто как будто не замечал, что некоронованный король Теннесси пребывает в подобном состоянии. Очевидно, такое бывало не раз.

— Эй, Гас! — окликнул Пол.

Гас остановился, неуверенно пошатываясь из стороны в сторону, и уставился на Пола, явно не узнавая его.

— Ты кто такой? — наконец спросил Гас.

— Мы с вами разговаривали несколько часов назад, — напомнил Пол. — А до этого я несколько дней прожил у вас в отеле. — Все это он проговорил довольно мрачным тоном, чтобы его слова дошли до затуманенного алкоголем рассудка Гаса. — Я — доктор Пол Риверз.

— А, ну да, теперь припоминаю, — кивнул Гас. — А перед вами, доктор, будущий властелин мира.

«Интересно, — пронзила Пола тревожная мысль, — что он хочет этим сказать?»

Гас положил мясистую руку Полу на плечо и, помахав у него под носом пальцем, сказал:

— Они сваливают.

— Кто сваливает? — Под тяжестью массивной руки Гаса Пол с трудом сохранял равновесие.

— Червяки. А когда их не станет, как полагаете, кто станет здесь главным, а? Я, кто же еще!Я! — Гас убрал руку с плеча Пола и отступил назад. — День Червя на Коне позади. — Его сбивчивая речь внезапно стала твердой и четкой. Но только на мгновение.

«Интересно, — задумался Пол, — это пьяный бред, или он говорит правду?»

— Пошли, Гас, — сказал он, положив руку Свенесгарда себе на плечо. — Я помогу вам добраться до отеля.

Когда Пол со вздохом облегчения наконец уложил грузного спотыкающегося Гаса на диван в вестибюле отеля, клерк за стойкой, как и все остальные жители городка, постарался сделать вид, что ничего не заметил.

— Я — единственный… — снова начал Гас, отчасти обращаясь к Полу, отчасти — к самому себе, — …единственный, у кого в распоряжении имеется автоматическое оружие, которое дали мне ганийцы для борьбы с Перси Х. И теперь я единственный, у кого есть это безумное психическое оружие, которое было у Перси. Вот и получается, что я человек… — тут он рыгнул, — …у которого в руках вся власть. — Его голос снова протрезвел, а взгляд вдруг прояснился. — Нужно выступить по телевидению, причем — в самое лучшее время. Когда ганийцы уйдут, люди просто не будут знать, что им делать. Им понадобится вождь, человек, который займет место червяков. Они будут просто жаждать появления твердого лидера-американца, кого-то, кого они знают и кому доверяют, кого-то, кто знает их и является одним из них.

После недолгого молчания Пол заметил:

— Недурственный ход.

— Знаю, — ответил Гас.

«Всадник на Коне, — подумал Пол, — сменяющий Червя на Коне. Гас прав — пришло его время появиться на сцене. Гас просто станет человеком, пришедшим на смену пришельцам. Человечество в конце концов смирится со всеми его недостатками и ограниченностью, поскольку поймет, что это, несомненно, человек вполне реальный».

— Я так и вижу, — еле внятно пробормотал Гас, глаза которого снова подернулись пеленой, — как начинается передача. Пока ведущий зачитывает то, что я заранее нацарапал насчет моей победы над ниг-партами, которой не удалось добиться ганийцам, появляюсь я… — Он снова рыгнул и вынужден был замолчать. Его красное лицо, казалось, стало еще больше. — Эй, вы что, уходите, док? — Он заморгал.

«Не каждый день, — подумал Пол, — приходится разговаривать с будущим властителем Земли. Но если я сейчас не уйду отсюда и чего-нибудь не сделаю, причем — быстро, может статься, что никакой Земли, которой можно было бы править, просто не останется».

Десять минут спустя Пол Риверз вместе с Джоан Хайаси уже несся над освещенными луной полями в сторону гор. Он переключил ионокрафт на автопилот. И вытащил мыслеусилитель Эда Ньюкома.

— Зачем тебе это? — со сдержанным любопытством спросила Джоан.

— Меня терзает неотступный страх, — ответил Пол, — от которого я никак не могу избавиться, что Перси Х жив.

— Если он захочет воспользоваться своим дьявольским оружием, — сказала Джоан, — так и пускай. В самом деле, какая разница?

«Неужели, — задал сам себе вопрос Пол, — ей и вправду совершенно безразлична гибель рода человеческого? А может, именно к этому она и стремится: к полному и окончательному небытию для каждого?»

— Тебе хочется спасти мир, — безучастно заметила она, взглянув на него так, будто он умственно отсталый ребенок.

Не обращая внимания на ее взгляд, ведь ему все равно нечем было на него ответить, он принялся возиться с усилителем, пытаясь настроить его на Перси Х.

— Привет, Пол, — почти тут же послышалась мысль.

— Перси, я хочу… — начал он, но Перси перебил его:

— Знаю. Ты хочешь, чтобы я не использовал дьявольскую машину.

— Именно.

Мысли Перси Х доходили с трудом, видимо, он был крайне измотан.

— Мне бы тоже не хотелось этого делать. Но выхода нет — это наш последний шанс одолеть червяков. Моя маленькая, так называемая «армия» разгромлена, и они едва не прикончили меня самого. Мне просто ничего не остается, кроме как воспользоваться дьявольским оружием, и я не собираюсь сдаваться, дружище. Я ни за что не сдамся!

— Но, — передал Пол, — черви улетают.

— И надолго? — с горечью спросил перси Х. — Они наверняка вернутся. А мы все это время будем знать, что они где-то там, готовые вернуться и снова захватить нас, когда им заблагорассудится.

— Но ведь тебе все равно не предотвратить этого даже с помощью дьявольского оружия. Ведь с его помощью можно бороться с ганийцами только здесь, на Земле. Остальным же, тем, кто останется на Ганимеде, оно ничем не грозит, и, как ты сам говоришь, они все равно смогут опять напасть на нас в любой удобный момент.

В мыслях Перси появились веселые нотки.

— Это вовсе не так. Перед тем, как я включу машину, мой добрый друг Меккис намерен подключиться к групповому сознанию ганимедян, так называемому Великой Общности. И все, что случится с разумом Меккиса здесь, на Земле, одновременно произойдет и со всеми представителями правящего класса Ганимеда. А когда их не станет, то сущикам просто повезет, если они не скатятся до уровня каменного века. Сами посудите, доктор — на что способно тело, которому отрубили голову?

— Но как же человечество? — спросил Пол. — Ведь ты уничтожишь и его тоже.

— Эти ганийцы целиком зависят от своих сущиков, сами они очень слабы. Люди же, которые более-менее привыкли обходиться своими силами, со временем оправятся, зато ганийцы — никогда. — Перси помолчал, и Пол ощутил в его мыслях нечто вроде жалости по отношению к себе. — Надеюсь, док, что вы относитесь к разряду сильных людей. Если так, то мы с вами еще увидимся.

Маршал Коли медленно плыл через рубку флагманского корабля ганимедского космического флота. Шлем на голове соединял его через корабельный энцефалоусилитель с Великой Общностью родного мира и другими представителями правящей элиты, где бы они ни находились.

Группа разумов, лидеры часовой фракции, заговорили в голове Коли как единый голос.

— Эвакуация закончена?

— За одним исключением, — ответил Коли. — Меккис.

— Меккис? Меккис? — Великая Общность проверило себя и обнаружило отсутствие одного разума. Одного-единственного. Никто не захотел отказываться от участия в этом жизненно важном слиянии умов, даже больные, которым в некоторых случаях это дозволялось, сегодня присутствовали, добавляя свои мазки желтого страдания к радуге слившихся воедино разумов.

— Что с ним случилось? — спросила полиэнцефалическая общность.

— Превратился в аборигена, — сообщил им, вернее, не им, а «ей», Коли. — Но лично я без него скучать не буду.

— Мы тоже, — услышал он единый голос Совета.

— А вот мне его будет не хватать, — послышалась одинокая мысль несогласного с остальными майора-кардинала Зенси.

Выборщики окатили его волной утешения и сочувствия, на что он, к их удивлению, отреагировал с негодованием.

— Ракета готова? — снова послышалась коллективная мысль лидеров часовой фракции.

— Я как раз сейчас ее проверяю, — ответил маршал Коли. Он подплыл к сверкающему смертоносному цилиндру, установленному перед шлюзом и в стартовой позиции. — Посмотрите моими глазами, братья-ганимедяне, и увидите сами. — Коли почувствовал, как его глазами пользуется множество других ганимедян, видящих все, что видит он, чувствующих то же, что чувствует он. Они ощутят даже вкус, когда его язык коснется пусковой кнопки, отправляющей ракету.

Корабль чуть изменил траекторию полета, и от этого все члены экипажа, включая Коли, медленно отплыли к переборке. Маршал Коли, привычный к подобным вещам, не обратил никакого внимания на перемещение. Он в очередной раз с огромным удовлетворением перебирал в уме цепь событий, которые последуют за нажатием кнопки. Запущенная ракета быстро достигнет точки пространства неподалеку от Земли, но за пределами ее атмосферы. Там она ляжет на околоземную орбиту, постоянно находясь между Землей и Солнцем. Затем она начнет автоматически создавать электромагнитное поле, которое заставит солнечные лучи искривляться, обтекая Землю так, что на поверхность не упадет ни единый лучик. «Океаны промерзнут, — думал Коли, — до самого дна. Причем, не только океаны, но и атмосфера, сам воздух, которым дышат терране. Атмосфера выпадет на поверхность белым снегом, и на Земле останется столько же пригодного для дыхания воздуха, сколько его имеется на Плутоне».

Тогда, и только тогда излучаемое ракетой электромагнитное поле будет отключено, и солнечные лучи снова достигнут поверхности Земли. Атмосфера постепенно восстановится, сначала перейдет в жидкую, а затем снова в газообразную форму. Океаны оттают, планета мало-помалу, приблизительно за сто лет, снова станет пригодной для обитания. Ганимедяне вернутся и колонизируют ее, на сей раз заселив исключительно жизненными формами с родной планеты. Да, было ошибкой, решила Великая Общность, сохранить жизнь местным существам в напрасной надежде, что из них могут получиться полезные сущики. И эту ошибку, если им когда-нибудь доведется обнаружить другие обитаемые миры, они никогда больше не повторят.

Отныне политика будет только такая: «Выключаем солнце. И ждем».

Коли прихватил кое-что с Земли, великолепный сувенир, память о человеческой расе. В связи с уничтожением этой расы сувенир вскоре станет невероятно дорогим. Полный комедийный телесериал «Три бездельника», вышедший на экраны еще до Третьей мировой войны. Он облизнул края ротовой щели, предвкушая, как ему будут завидовать друзья, когда он раз за разом станет прокручивать им эти фильмы на своей вилле на Ганимеде. «Что с того, — самодовольно подумал он, — что они немного поскучают? Я скажу им: „Вот на что было похоже земное человечество“, — и им придется потерпеть, да, придется. Они не смогут оспорить подлинные фильмы, которые снимали сами терранцы. И, волей-неволей, им придется сказать: “Коли, истребив эти создания с Земли, ты поступил совершенно правильно!”»

«Я вовсе не хочу убивать тебя, — думал Пол Риверз, его ладони, сжимающие холодный металл лазерного ружья, были мокры от пота. — Но если понадобится, я это сделаю».

— Понимаю, — сказал Перси Х. Он полусидел-полупривалился к грубой, неровной поверхности скалы и смотрел, как бешено вращающийся мир медленно замедляет движение.

— Я следовал за тобой, — сказал Пол. — Я засек тебя с воздуха. Ты, должно быть, и вправду сильно устал. Ты даже телепатически не обнаружил нас.

— Да, я устал, — вздохнул Перси. Но Риверз видел, что к тому возвращаются силы, он начинает оценивать ситуацию, как великолепная, загнанная в угол большая кошка. Предводитель ниг-партов пристально оглядел Пола и его лазерное ружье, а потом перевел взгляд на ионокрафт, стоящий за его спиной. Затем он взглянул на Джоан Хайаси, которая опустилась на колени и внимательно рассматривала поверхность скалы.

— Привет, Джоан, — сказал Перси, но она не только не ответила на приветствие, но даже и не взглянула на него.

— Она нашла муравейник, — сказал Пол Риверз. — В последнее время она очень интересуется муравьями.

— Они очень возбуждены, — монотонно произнесла Джоан. — Чувствуют приближение чего-то необычного.

— Судя по твоим мыслям, — сказал Перси Полу Риверзу, — тебе так и не удалось уничтожить дьявольскую машину, хотя именно ради этого ты и явился сюда.

— Мы пришли сюда всего за несколько секунд до тебя, — ответил Пол. — Хотя я знаю, что она находится вон в той пещере. — Свободной рукой он указал на узкое отверстие соседней пещеры. — У меня в машине имеется металлотропный детектор. Но тебе его использовать не удастся. В крайнем случае, я поджарю тебя из лазерного ружья.

К этому времени дыхание Перси уже выровнялось, а взгляд еще совсем недавно безжизненных глаз снова стал внимательным и острым.

— Скажите мне, Пол, — медленно спросил он. — Вам когда-нибудь прежде доводилось стрелять в телепата?

— Пошли в ионокрафт, — приказал Пол, приподнимая ружье.

Не обращая внимания на приказ, Перси продолжал:

— Знаете, доктор, не так-то легко пристрелить человека, который может читать ваши мысли. За мгновение до того, как вы нажмете на курок, я могу сказать, куда именно вы собираетесь стрелять — причем еще до того, как вы прицелитесь. — Он улыбнулся и добавил: — И в самом ли деле вы собираетесь стрелять.

— Полезайте в ионокрафт, — повторил Пол Риверз, а сам подумал: «Допустим, он прав, допустим, я не смогу пристрелить его».

— Не думаю, что вы на это способны, — сказал Перси Х. — Опустите ружье, Пол. Мне хотелось бы причинить вам вред не в большей степени, чем этого хочется вам.

Пол уже некоторое время испытывал чувство нереальности, но не обращал на это внимания, принимая ощущение за последствия воздействия проектора иллюзий в непосредственной близости от себя. «Однако в этом случае, — сообразил он, — эффект должен был бы постоянно ослабевать, а не усиливаться, как это происходит сейчас».

— Я заметил то же самое, — сказал Перси Х. — Такое впечатление, будто что-то неладно со временем, как будто между прошлым и будущим не существует постоянной границы. — На лице у него застыло озадаченное выражение, глаза его бегали из стороны в сторону — он явно обдумывал проблему. Затем он внезапно, и явно испуганно, спросил: — Вы ведь знаете, что это означает, не так ли, Пол?

— Нет, — осторожно отозвался Пол, не сводя глаз со скорчившегося у стены предводителя ниг-партов.

— Я уже выиграл, — сказал Перси Х. — Где-то в нашем будущем. Я уже включил машину и, чем ближе мы к этому моменту, тем сильнее начинаем ощущать ее воздействие. Разве Балкани не говорил, что пространство и время всего-навсего иллюзии, вызываемые избирательным вниманием? Ведь это все и объясняет, как вы не понимаете! И доказывает, что остановить меня попросту невозможно. Я в любом случае включу эту машину.

«Я могу сделать только одно, — в смятении осознал Пол Риверз. — Если я собираюсь не дать ему убить всех нас, я должен пристрелить его. Но я не могу этого сделать — не могу пристрелить безоружного и беспомощного человека».

— Беспомощного? — насмешливо переспросил Перси Х и попытался подняться на ноги.

Пол нажал на курок, но когда раскаленный луч прожег отверстие в скале там, где только что стоял Перси Х, тот уже переместился. За мгновение до выстрела он отпрыгнул в сторону, перекатился и снова оказался на ногах, только теперь уже в непосредственной близости от Пола.

— Теперь ясно? — спросил Перси Х, делая шаг вперед.

Что-то было не в порядке со светом. Он не падал, как обычно, прямо вниз — нет, сейчас его лучи, казалось, как-то искривились, образовав между ним и Перси Х светящийся конус. И в то же время Пол ощутил странное умственное оцепенение. Ему пришлось напрячься, сосредотачиваясь на том, что он собирался сделать.

Перси Х сделал еще один осторожный шаг вперед.

— Давайте, Пол, дружище. Пристрелите меня. Если сможете.

Пол снова выстрелил. На сей раз Перси, изящный и гибкий, просто чуть отклонился в сторону.

— Пол, дружище, — воскликнул Перси, — а знаете что? Сейчас Меккис настроился на меня, следит за вами моими глазами, готовый подключиться к ганимедскому групповому разуму перед тем, как я включу машину. Мы действительно хотим накрыть их, дружище, мы действительно хотим воздать им по заслугам. Он говорит мне, что пространство там, где он находится, тоже выглядит как-то странно, да и со временем не все в порядке. Пол, малыш, он говорит, у него был Оракул, который предсказывал, что все так и будет, значит, так тому и быть. Думаю, лучше ему поверить.

Перси сделал еще шаг вперед. Теперь он стоял всего в каких-нибудь девяти футах от Пола. «Один хороший прыжок, — прикинул Пол, — и он меня достанет».

— Совершенно верно, дружище, — заметил Перси, изготовившись к прыжку.

Пол выстрелил, но пламя лишь опалило рубашку Перси, потом выстрелил еще раз, но на этот раз и вовсе промахнулся. Выстрелить третий раз он не успел. Перси Х нанес ему профессиональный удар, от которого Риверз рухнул в пыль, потеряв сознание. Последним, что увидел Пол, была Джоан Хайаси, которая склонилась над ним со словами:

— Осторожнее, ты чуть не раздавил муравейник.

«Как они неосторожны», — подумала Джоан Хайаси. Она молча смотрела, как Перси Х берет лазерное ружье Пола и бросает его с обрыва. После этого огромный предводитель ниг-партов рассмеялся злорадным смехом победителя. Даже направляясь ко входу в пещеру все еще продолжал негромко посмеиваться.

Джоан снова уставилась на муравейник у своих ног. И вдруг нахмурилась.

Что-то обеспокоило муравьев. Вместо того чтобы как прежде стройными рядами бежать по своим делам, они начали бесцельно суетиться.

Раздался стон, и она удивленно подняла голову.

Пол Риверз с трудом поднимался на ноги, отчаянно мотая головой, чтобы хоть немного придти в себя. Он бросил взгляд в сторону выхода, заметил там Перси Х и, хотя все еще не оправился от удара, пошатываясь, бросился к Перси. Тот оглянулся, увидел приближающегося Пола и нырнул в пещеру. Через мгновение Пол тоже исчез в темноте. До слуха Джоан донесся шум борьбы, а потом приглушенный, дикий крик, вслед за которым наступила тишина.

Выждав немного и не услышав больше ни звука, она нагнулась, чтобы получше разглядеть муравьев. Внезапно рядом с ней упала птица, крылья ее все еще трепетали. Потом еще одна. И еще.

У Джоан мелькнула забавная мысль: «Пошел птичий дождик!»

В сознании маршала Коли мелькнула мысль одного из лидеров часовой фракции, мысль, в которой сквозило раздражение.

— Меккис подключился!

Коли пожал плечами. «Какая теперь, — подумал он, — разница?»

Он потянулся языком к пусковой кнопке, ничуть не встревожившись странным изменением освещенности и ощущением дежа вю, как будто он проделывал это уже не в первый раз.

«Должно быть, это просто возбуждение», — решил он.

Потом ему показалось, что пусковая кнопка удаляется от него. Язык его вытягивался, стал длиннее тела и продолжал расти, однако кнопка оставалась все так же далеко. В рожденном паникой озарении Коли предположил — и совершенно правильно — что кнопка удаляется от него не в пространстве, а во времени.

«Что происходит?» — спросил он у Великой Общности и, как бы в ответ на свой вопрос, внезапно ощутил в себе сознание изменника Меккиса.

Меккис думал: «Ну, вот, великая и могучая Общность, я, Рудольф Балкани, убиваю тебя, и ты знаешь, что я убиваю тебя, и ты еще долго-долго будешь сознавать это. А ну, черви, убирайтесь-ка вы в камеру сенсорной изоляции!»

Пытаясь сообразить, кто он такой, Коли понял, что не может вспомнить своего имени. Он точно знал только одно: он не Меккис и не Балкани. Он кто-то, кто собирался нажать кнопку. «А-а, знаю, — сообразил он, — я — Перси Х! И вдруг осознал, что находится в пещере, в недрах теннессийских гор, и тянется темным пальцем к кнопке на небольшой, но почему-то бесконечно могущественной машине.

А потом свет вдруг стал искривляться, искривляться и искривляться, сворачиваясь в зеленовато-серую трубу, превращаясь в туннель, по которому медленно, год за годом, двигался темный палец.

«Если решил воспользоваться этой штукой, — подумал он, — то не говори об этом мне. Не желаю этого знать».

А потом почувствовал, как в его, Перси-Коли-Балкани руку впивается игла.

Темный палец, добрался, наконец, до кнопки. За ним в немом ужасе следило бесчисленное множество глаз, а все звезды во вселенной возопили в болезненном восторге. Темный палец нажал кнопку, и армии сверкающих призраков стали то появляться, то исчезать, как в фильме, который прокручивают на проекторе с головокружительной скоростью: разные сцены накладывались одна на другую. Звучала и музыка, причем, тоже в безумном темпе. Звуки были такими высокими, что расслышать их могли бы только некоторые животные. Но и он почему-то их слышал.

А потом палец сломался, и искривленный свет, неспособный выносить напряжения, тоже сломался, и когда звук внезапно исчез, а свет растворился в темном ничто, в пустоте мелькнула его последняя мысль: «Кто же я?»

Превращаясь в темноту, он не смог ответить на собственный вопрос — ведь темнота не может говорить. И думать. И чувствовать. Она может лишь видеть.

14

У себя в комнате, лучшей во всем отеле, Гас Свенесгард стоял перед треснутым зеркалом на комоде и чокался с собственным отражением дорогим, еще довоенным скотчем «Катти Сарк».

— За будущего владыку мира! — провозгласил он и залпом осушил высокий надтреснутый стакан. Уже начал проявляться эффект необычного освещения — поле зрения резко сузилось, а свет вдруг посерел. Однако Гас не обратил на это внимания, сочтя это результатом солидной порции выпитого.

«Да, это пойло, — подумал он с пьяным одобрением, — забирает что надо!»

В этот момент свет погас.

«Надо бы вызвать Тома-электрика», — с раздражением подумал он.

Но когда он попытался крикнуть, ничего не произошло. Такое ощущение, понял он, будто у него нет не только голосовых связок, но и губ, и языка. Он попытался поднять руку и коснуться лица… Но обнаружил, что и рук у него нет.

Кроме того, обнаружил он, отсутствуют и ноги, и тело.

Он прислушался, но в темноте не расслышал ни единого звука. Даже биения собственного сердца. «Боже мой, — подумал он, — да я же мертв!»

Он напряженно пытался ощутить хоть что-нибудь, пусть даже это будет проблеском его собственной мысли. Однако единственное, что ему удалось, так это вспомнить смутный расплывчатый образ того, что он видел в момент, когда исчез свет: свое собственное отражение в старом треснутом зеркале.

Теперь, ощущая себя не личностью, а бесплотным духом, он вперился в собственное псевдоотражение и ощутил внезапное и глубокое отвращение. Вся эта избыточная плоть, эта вечно потная, омерзительная жирная плоть! Он отшатнулся от нее, с облегчением наблюдая, как она становится все тоньше и тает вдали.

Его охватило чувство необычайной свободы, как будто теперь он, освободившись от своего физического тела, мог беспрепятственно отправиться куда угодно сквозь пространство и даже время.

«Так вот, значит, каково это, — сказал он себе, — быть ангелом».

«Произошла какая-то ужасная ошибка», — подумал во тьме Меккис.

Это никоим образом не походило на то, чего он ожидал на основании «Терапии небытия» доктора Балкани. Он ожидал каких-то ужасов, галлюцинаций, разнообразных гротескных и фантастических образов, или, возможно, световых эффектов, каких-нибудь вращающихся разноцветных дисков. Все, что он читал в работах, книгах и монографиях Балкани, плюс то, что он слышал о проекторах иллюзий, используемых ниг-партами…

«А вот ничто, — подумал Меккис. — Ничто — это неправильно».

Еще болезненнее, чем сами ощущения, была мысль о том, что Балкани оказался неправ, коренным образом неправ.

«И зачем я только так обманывал сам себя? — недоуменно спрашивал он сам себя. — Ведь я не Балкани. Я даже не червь по имени Меккис. Я всего лишь часть, а не целое: я — один из органов необъятного существа, называемого Великая Общность, только я орган, больной раком, и теперь я, наконец, убил то целое, частью которого являлся».

Без помощи сущиков ни один ганимедянин из правящего класса не сможет продержаться и нескольких дней. А в этой темноте ни он, ни кто-либо другой не сможет позвать ни единого сущика.

«Это смерть, — подумал Меккис, смерть для всех нас. — Но я представлял ее совсем не такой. Я думал, что смогу насладиться муками своих недругов из Общности, верил, что это будет величественный и зрелищный конец, вроде заключительных аккордов торжественной симфонии. Но все оказалось не так.

Это просто ничто, абсолютное ничто. И я в нем совершенно одинок».

Где-то в пустыне сознания ганимедского администратора вдруг послышался едва различимый шепот: «Твоя смерть… будет гораздо хуже». Оракул. И он говорил правду.

«Я не справился, — подумал Пол Риверз, лежа во тьме. — Я уже схватил его за глотку, но он оказался слишком силен, и мы схватились слишком близко от машины. Он каким-то образом ухитрился дотянуться и включить ее. И теперь наконец часы остановлены».

Однако Пол не стал впадать в панику. Еще не время сдаваться. Он постарался расслабиться и вернуть себе ясность мысли. Поскольку сейчас его ничто не отвлекало, это оказалось довольно просто.

«Такое впечатление, — наконец решил он, — что моя автономная нервная система справляется с телом вполне удовлетворительно. Сознание все еще функционирует, находится под влиянием каких-то внешних факторов, берущих начало в физическом теле. Мое тело, как и сознание, также вполне дееспособно, хотя с уверенностью такого утверждать нельзя, поскольку, возможно, это лишь приказы моего мозга».

Для пробы он велел своей руке двинуться в направлении машины, но тут же столкнулся с новой проблемой: теперь он не знал, где верх, а где низ, не говоря уже о том, где находится машина. Лишенный осязания, он не мог действовать.

«И все же, — подумал он, — если я буду ощупывать пространство, то у меня хорошие шансы, что в конце концов я нащупаю машину, смогу стукнуть по ней, и, возможно, повредить. Это, насколько мне помнится, довольно хрупкое устройство».

Довольно долго Пол Риверз был занят тем, что посылал сигналы своему телу, приказывая ему повернуться, шевельнуть ногой, взмахнуть руками. Насколько он мог судить, ничего не происходило — он даже не чувствовал опоры под ногами. Похоже, что даже сила притяжения — явление исключительно повсеместное — больше не действовала.

И тут он ощутил нечто вроде легкого головокружения.

«Должно быть, это свидетельство усталости», — мелькнула надежда, и он с новой силой возобновил свои попытки. Но ничего по-прежнему не происходило.

«Чем дольше машина будет включена, — сообразил он, — тем больше вреда она принесет. Ее воздействие имеет концентрический характер, и Бог знает, где оно ослабевает и исчезает. Нужно что-то придумать».

Тут ему в голову пришла одна мысль. Согласно теориям Балкани, Джоан Хайаси, поскольку она не принадлежала к коллективной реальности благодаря «Терапии Небытия», должна быть невосприимчивой к воздействию машины. «Это означает, — сообразил он, — что Джоан может отключить ее».

Он приказал своему голосу крикнуть, а губам — сложить слова:

— Джоан! Выключи машину! — Он снова и снова посылал приказы своему телу, совершенно не представляя, издает он при этом какие-нибудь членораздельные звуки или нет. Он не прекращал своих усилий на протяжении, как ему показалось, целого часа… Но тьма не отступала.

И снова пауза… Ключ, если таковой вообще существовал, был сокрыт где-то в теориях Балкани. Но где именно? «Жаль, — сказал он себе, — что я не изучал „Терапию небытия“ и „Теорию центра“ более внимательно, лишь пробежал их глазами.

«Теория центра».

Возможно, в ней-то все и дело».

Согласно «центральной» гипотезе Балкани, существовала некая «центральная точка», через которую осуществлялся контакт любой частицы материи с любой другой частицей, независимо от разделяющего их расстояния. Именно через эту центральную точку осуществлялись телепатические контакты на больших расстояниях. На основании своей теории Балкани смог обучить довольно значительное число людей — вроде Перси Х — проникать в сознание других на значительном расстоянии. Но, в действительности, теория предполагала, что при соответствующих условиях любой человек способен установить телепатический контакт. Ведь все мы так или иначе связаны с «центральной точкой».

«Это означает, — сообразил Пол, — что и я могу выступать в качестве телепата, по крайней мере, теоретически. При условии, что Балкани был прав».

Его мысли снова вернулись к Джоан Хайаси. Разумеется, он не мог быть уверен, что машина не воздействовала на нее. Но если нет, то в настоящий момент она, возможно, являлась единственным существом в системе, с которым имело смысл вступать в контакт. Пытаться же вступать в контакт с кем-либо еще означало разделить его слепоту, слить свою слепоту со слепотой других.

Как там Балкани писал насчет формирования личности? Она, мол, образуется благодаря избирательной осведомленности. «Я — Пол Риверз, — наконец осознал он, — поскольку ничего не знаю об ощущениях кого-либо другого, например Джоан Хайаси. В обычных условиях мои собственные ощущения заглушили бы все, что я мог бы воспринять от нее. Но сейчас, когда у меня какие-либо ощущения полностью отсутствуют, даже самые смутные ее ощущения должны восприниматься гораздо сильнее, чем мои собственные».

Он начал с того, что попытался почувствовать себя женщиной.

«Я маленький, хрупкий, легко ранимый, — убеждал он себя. — Я воспринимаю действительность, скорее как инь, нежели как Ян. Я чувствительный, изящный, грациозный».

Вскоре он понял, что воображать все это, если как следует убедить себя в необходимости, совсем нетрудно, поскольку не мешают внешние раздражители.

«А теперь, — решил он, — когда я стал женщиной, я должен индивидуализировать ее, стать не какой-то, а вполне определенной женщиной. И я отлично знаю, какие именно черты характера определяют сущность Джоан. Это отстраненность от окружающего мира. Она, похоже, самая отстраненная от всего женщина на планете. Поэтому я, чтобы стать ей, тоже должен отстраниться от всего, причем настолько, что даже судьба всего человечества должна стать мне безразлично».

«Интересно, как легко расщепляется моя личность», — отметил Риверз. Он всегда думал, что такое под силу исключительно шизофреникам, но в действительности все оказалось необычайно просто — по крайней мере, в том мире, который сейчас его окружал.

«С другой стороны, — с мрачным удовлетворением подумал он, — может, я и впрямь шизофреник, только никогда этого не замечал».

Потом, совершенно внезапно, он что-то почувствовал. Очень слабое, и все же почему-то жизненно важное ощущение. Он тут же понял, что источник ощущения находится за пределами его воображения. Холод. И давление. Он на чем-то сидел. На чем-то твердом. Ощущение было слишком острым, чтобы быть воображаемым. Да, он действительно был женщиной. И, открыв глаза, он понял, что эта женщина — Джоан.

По земле перед его глазами бесцельно ползали взад и вперед муравьи, совершенно дезорганизованные. Некоторые из них лежали на спинках и беспомощно дрыгали лапками, другие слепо метались из стороны в сторону. Стемнело, следовательно, прошло немало времени, возможно, несколько часов. Джоан сидела, слушая то нарастающий, то затихающий вой и плач диких зверей, который эхом отдавался в окрестных лесах, и Пол ее ушами тоже слышал их стоны. Он ощущал удовольствие, которое она испытывала от этих звуков, чувствовал, что она наслаждается ими, как музыкой. Он понимал, насколько равнодушна она к страданиям несчастных созданий. Его охватило такое отвращение, что он едва не прервал контакт, не разорвал ту тончайшую нить, которая связывала их сознания.

«Не мое дело, — осознал он, — судить Джоан». А разобравшись, он понял, что снова воспринимает окружающее через ее чувства и мысли. Это оказалось самым непривычным. Ее мысли напоминали мысли существа, которое родилось на совершенно иной планете, настолько чуждыми они ему показались. И все же в них присутствовало нечто знакомое.

«Значит, и я, отчасти, в глубине души испытывал подобные чувства, — подумал он. — Это та часть меня, которая всегда предпочитала наблюдать, а не действовать».

«Ладно, Джоан, — подумал он. — Смотри». Он послал мысленный приказ правой руке девушки, веля ей подняться. Рука чуть заметно дрогнула, но осталась на месте.

«Ну, помоги же мне, Джоан», — в отчаянии подумал он, вложив в эту мысль всю свою волю.

И она помогла. Ее правая рука поднялась и замерла перед лицом. Джоан уставилась на нее с удивлением и восторгом, думая, что движение произошло само собой. У девушки не было ни малейшего желания сопротивляться. Какие бы приказы он ни отдавал ее телу, оно послушно подчинялось, а его хозяйка просто наслаждалась ощущением того, что кто-то незримый овладел ее телом.

Он велел ее телу встать. Оно встало. Он велел пойти к пещере. Оно пошло.

«Насколько же сильное ощущение, — подумал Пол, — чувствовать реальность через тело и систему восприятия другого человека. Мне постоянно приходится делать скидку на ее меньшие габариты и меньший вес, равно как и на особое строение ее тела». Он уже вошел в пещеру… И остановился, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в кромешной темноте. Когда глаза немного привыкли е темноте, он увидел нечто, потрясшее его куда сильнее, чем что-либо виденное за последние дни. Он увидел самого себя.

Тело Пола Риверза лежало рядом с телом Перси Х. Только тело Пола Риверза дышало. А вот тело Перси Х — нет.

«Неужели это я?» — спросил себя Пол. Оба тела были покрыты кровью, и Пол, пережив первое потрясение, наконец, сообразил, что произошло. Когда машина заработала, Пол вцепился в Перси Х. Когда же Риверз начал буйствовать, пытаясь разбить машину, вместо этого он яростно бил и пинал Перси и в конце концов забил его до смерти. Причем ни тот, ни другой не имели ни малейшего понятия, что происходит.

Правда, и сам он не остался невредим. Пол, используя тело Джоан, нагнулся, пытаясь рассмотреть тела поподробнее. Все пальцы у него на руках были сломаны, а руки сплошь покрыты ранами и ссадинами. Пол в бессильной ярости молотил ими по каменному полу пещеры.

Он осторожно двинулся вперед, протянул руку и выключил машину.

И его тут же пронзила острая боль!

Стоило машине смолкнуть, как он снова очутился в своем искалеченном теле, а его мозг буквально изнемогал под градом болевых сигналов из множества пораненных мест на теле.

К счастью, всего через несколько мгновений сознание покинуло его.

— Они мертвы, — с тяжелым вздохом сказал сущик-медик. — Лишенные конечностей члены элиты все до единого мертвы. — Он бросил взгляд в иллюминатор на другие корабли, бесцельно дрейфующие по соседству. Вдалеке виднелась планета Земля, по-прежнему зеленая, по-прежнему напоминающая спелую сливу, которую оставалось только сорвать. Если, конечно, у кого-то возникло бы желание завоевать планету.

— Но почему? — робко спросил один из сущиков-навигаторов.

Сущик-медик лишь пожал плечами.

— Что-то воздействовало на них через Великую Общность. Когда оно достигло маршала Коли, я как раз находился с ним в телепатическом контакте. И успел рассмотреть это: глубокая, бесконечная тьма. Я, естественно, тут же разорвал контакт. В противном случае я бы погиб вместе с маршалом.

— Но почему же маршал Коли сам не разорвал контакт с Великой Общностью? — спросил второй сущик-навигатор. — Ведь, в таком случае, он спас бы собственную жизнь.

Сущик-медик наконец оторвался от иллюминатора.

— Представители правящей элиты так не поступают. В трудные моменты они сливаются в полиэнцефалическом единстве. В данном случае, чем больший страх охватывал их, тем сильнее они стремились раствориться в мысленном единстве, делая себя уязвимыми той зловещей силе, которая достала их через Великую Общность.

— Да, это слабость, которая нам ни к чему, — задумчиво заметил один из сущиков-офицеров.

Уловив в словах юного сущика-офицера самоуверенные нотки, сущик-медик улыбнулся. Будь маршал Коли жив, он никогда не осмелился бы говорить в подобном тоне. «Молодежь, — вдруг осознал сущик-медик, — со временем приспособится и перестроится. Остается надеяться, что им не придет в голову начинать межпланетные войны. Однажды эта ошибка была сделана, и одного раза вполне достаточно».

— Давайте вернемся домой, — заметил сущик-медик, и остальные тут же начали готовить огромный корабль к обратному перелету.

«Теперь, — мрачно подумал сущик-медик, — нам предстоит самим отвечать за себя».

Эта странная и совершенно новая мысль здорово приглянулась ему, привлекла и в то же самое время наполнила его ужасом. «Теперь, когда мы обрели свободу, — подумал он, — остается надеяться, что она не окажется для нас слишком тяжелой ношей».

15

Когда в глаза ему ударил ослепительный свет, Гас Свенесгард лишь глупо заморгал.

Охватившее его чувство облегчения было столь сильно, что он просто лежал, шепча молитвы своему всемогущему Богу. Благодарственную молитву. Но потом его захлестнула волна паники. «Интересно, — подумал он, — я все еще один или нет?»

Он поднялся с постели и подошел к окну. Там, снаружи, в вечерних сумерках лежала знакомая пыльная улица, вот только не видно было ни единой живой души. С каждой секундой ужас в его душе нарастал. Он поспешно выскочил в коридор отеля и крикнул: — Есть кто-нибудь?

— Я здесь, босс, — послышался голос одного из верных Томов. Он доносился из-за поворота коридора. Гас бросился на голос. — Ты жирный и злой, — сказал Том, когда они оказались лицом к лицу, глядя друг на друга в упор, — но все же ты лучше, чем ничего. — Его голос прерывался от волнения.

Гас сказал:

— Ты ленивый, как старый пес, и мерзкий, как жаба. Но я еще никогда в жизни не видел ничего приятнее твоей рожи! — Тут они оба зашлись едва ли не истерическим хохотом, а вокруг захохотали другие. Дверь одного из номеров открылась, потом другая. Постояльцы один за другим выползали в коридор, приветствуя друг друга.

Оказавшийся в самом центре этой бурлящей человеческой массы, Гас крикнул:

— Сейчас же распоряжусь, чтобы все эти двери сняли с петель! Это будет первый в мире отель без дверей! «Они любят меня, — с благоговейным трепетом осознал Гас. — Они и в самом деле любят меня! Стоит только посмотреть, как каждый из них старается обнять меня. А вот эта старая леди так и вообще поцеловала. Да, пожалуй, свершилось самое настоящее чудо любви. Должно быть, это Божье послание любви всему человечеству». — Эй! — крикнул Гас, перекрывая гвалт в коридоре, — А как вам понравится, если я стану королем?

Один из Томов откликнулся:

— Можете становиться кем захотите, прах вас разбери, мистер Гас. Только позвольте мне как следует наглядеться на вас!

К нему присоединились другие голоса.

— У-р-р-ра королю Гасу! Да здравствует король Гас! Гаса — в короли!

Гас с трудом выбрался из толпы и затопал через вестибюль к видофону. Дрожа от возбуждения, роняя монетки, которые со звоном разлетались по полу, он дозвонился до ближайшей телестудии. — Говорит Гас Свенесгард, — возвестил он. — Я хочу купить час вашего самого лучшего времени с трансляцией через спутник на весь мир… Скажем, завтра вечером. — Его соединили с директором студии, и он повторил ему свое требование.

— А от чьего имени вы выступаете? — спросил директор.

— Я — исполняющий обязанности главы территории Теннесси, — резко заявил Гас.

— Вы способны заплатить за наше эфирное время? — Директор студии назвал приблизительную сумму.

Гас растерянно заморгал и промямлил:

— Д-да, к-конечно. — Сумма была астрономической и грозила разорением. Но дело того стоило.

— Значит, решено, — сказал директор студии. — Сейчас мы готовы выпустить в эфир кого угодно, лишь бы это был человек. С того момента, как снова появился свет, здесь творится черт знает что. Знаете, что здесь сейчас делается? Наш лучший ведущий новостей сейчас раздевается перед телекамерами и орет «Я люблю вас всех!» И, думаю, через минуту он сделает еще что-нибудь более безумное, например, начнет говорить правду.

— Так значит, вы выделите мне эфирное время? — не веря собственным ушам, спросил Гас.

— Само собой. Но оплатить его придется авансом до начала передачи.

— И транслировать вы будете на весь мир?

— Даже не сомневайтесь.

— Ур-ра! — воскликнул Гас.

— Эй, послушайте, — попросил директор студии. — А вы не могли бы крикнуть «Ур-ра» еще разок? Первый раз слышу, чтобы человек был так счастлив.

— Урр-рра! — снова закричал в видофон Гас.

— А почему бы вам ни прихватить супругу и не поужинать с нами перед началом передачи? — спросил директор студии. — Уверен, что мое семейство с удовольствием познакомится с исполняющим обязанности главы территории Теннесси.

— Да у меня жены-то нет, — сказал Гас. — Понимаете…

— Ничего страшного. Можете жениться на моей старшей дочери. Уверен, после того, что произошло, вы покажетесь ей просто красавцем независимо того, как выглядите на самом деле.

— В любом случае, ловлю вас на слове по поводу ужина, — сказал Гас, поблагодарил собеседника и отключился. «Они любят меня, — снова подумалось ему. — Все люди в мире меня любят».

Зазвонил видофон. Стоящий рядом Гас ответил на вызов.

— Гас Свенесгард? — спросил чей-то голос. Экран оставался темным. Впрочем, этот видофон в отеле и раньше, бывало, выкидывал подобные шутки. Это его не удивило.

— Да, это я, Гас. — Голос показался ему знакомым. Однако он никак не мог сообразить, с кем говорит. Было в этом голосе нечто странное и пугающее. От волнения по дряблому телу Гаса побежали мурашки.

— Значит, хочешь стать королем, да? — В голосе говорящего слышалось презрение, холодное и безжалостное презрение.

— Само собой, — ответил Гас, внезапно утративший уверенность в себе. «Ну вот, — с упавшим чувством осознал он, — и нашелся человек, который меня не любит».

— Я знаю тебя, Гас Свенесгард, — заявил голос. — Причем, знаю лучше, чем ты знаешь сам себя. Ты не способен справиться даже со своим собственным обжорством. Так как же ты собираешься управлять другими людьми, если не в состоянии совладать с самим собой?

— Да ведь я ничем не хуже, чем… — осторожно начал Гас.

— Но разве этот причина называть себя «королем»? Только потому, что ты ничем не хуже всех остальных? — Голос стал тверже и жестче. — Ты — всего-навсего клоун, Гас, ты — просто надутая деревенщина, низкопробный клоун. — Голос был неумолим. — Ты — лицемер. Эгоманьяк. Расист надутый, с задницей, размером в свиное рыло.

Напуганный Гас заметил:

— А в-в-вы, собственно, кто такой?

— Ты что, меня не узнаешь?

— Черт, конечно, нет! — С ним никто никогда не разговаривал подобным тоном, по крайней мере, уже давным-давно.

— Ты же присутствовал на моем рождении. Неужели не помнишь? В бездонной темноте, в полнейшей тишине.

— Слушай, ты придурок, что ли? — Его голос дрожал.

— Да, представляю, как тебе хотелось бы низвести меня до уровня обычного придурка! Я представляю себе ход твоих мыслей. Я знаю, что ты думаешь, Гас, как ты делишь людей на хороших и плохих, спасенных и обреченных. И, само собой, ты представляешь себя одним из спасенных.

— Я — добрый христианин, — наконец овладев собой, пробормотал Гас.

— Ты считаешь, — невозмутимо продолжал голос, — что плоть грешна, и что ты не в состоянии избежать греха плоти. Ты не в состоянии прекратить постоянные, непрекращающиеся функции своего тела, функции, которые ты считаешь грязными и греховными, неприличными, и поэтому ты живешь в постоянном грехе. Ты просто отвратителен, Гас, как мне, так и всем остальным. В основном, самому себе. Ты никогда не станешь королем, Гас, поскольку у тебя есть могущественный враг, который будет мешать тебе во всех начинаниях, во всех попытках. По мере того, как ты будешь предпринимать что-либо, он будет срывать твои попытки.

— Но кто он? — воскликнул Гас, приходя в ужас. — Кто же будет так упорно бороться со мной?

— Я! — ответил голос. И видофон отключился.

Гас, отходя от умолкшего аппарата, услышал доносящиеся из коридора взрывы хохота. На мгновение ему показалось, что смеются над ним. Но, естественно, это было невозможно.

«Должно быть, какой-то придурок, — с дрожью подумал он. — Не стоит обращать внимания».

Но услышанное по видофону все еще тревожило его, жгло подобно раскаленному ножу, не давало ему покоя. При всем желании он не мог выкинуть чужие слова из головы.

«У меня куча дел», — сказал он себе. И опрометью бросился в комнату, чтобы набросать свою будущую речь, которую предстояло озвучить по телевидению… А заодно и прикончить бутылку «Катти Сарк».

Когда Пол Риверз с перевязанными руками и шинами на всех пальцах вышел из кабинета врача, Джоан по-прежнему сидела в приемной.

— Тебе незачем было дожидаться меня, — сказал он. — Я бы и сам справился. «Однако, — подумал он, — я рад, что ты дождалась меня». Сам бы он не справился. Да и не было ни малейшего желания решить проблемы самому. И они оба знали это.

Джоан открыла дверь и проводила его в вестибюль. Он понял, что она заметила его хромоту, и попытался идти нормально. «Не хочу, — осознал он, — чтобы она испытывала ко мне жалость… Хотя это и глупо. Она наверняка не испытывает ко мне никаких чувств — ни тех, ни иных. Это одна из составляющих ее состояния, она просто не может не быть равнодушной к подобным вещам».

Она втащила его бесчувственное тело в ионокрафт, оказала первую помощь и доставила сюда, к врачу. Она не оставила его умирать в пещере, хотя и вполне могла бы.

Когда они вошли в лифт, Джоан неуверенно заметила:

— Пол, я… — и запнулась. Дверь лифта закрылась, и дальше они спускались в молчании. Наконец она продолжила: — Мне все казалось таким странным — там, в горах, когда я вдруг ощутила себя тобой. Хотя, с другой стороны, быть тобой оказалось не так уж и странно. Как будто какая-то часть меня — так я чувствовала — какая-то часть меня всегда была тобой.

Дверь лифта скользнула в сторону, и они вышли в вестибюль больницы. Пол сказал:

— Оказавшись твоей частью, я чувствовал то же самое по отношению к тебе. — Они вышли из лифта и пробрались через толпу беснующихся, кричащих, и с виду совершенно счастливых людей, которые то и дело хватали их за руки и обнимали. Пол не имел ничего против, даже несмотря на свои переломы и ссадины., хотя и испытывал болезненные ощущения. У выхода толпа поредела, и они с Джоан снова смогли услышать друг друга.

— В каком-то смысле, — сказала Джоан, — ощущать себя тобой было довольно-таки неплохо. Настоящим, живым, беспокоящимся о других людях человеком. Но теперь, конечно, уже слишком поздно.

Пол остановился и пристально взглянул на нее. Ее глаза увлажнились, и теперь в них отражались лишь вечерние огни. «Должно быть, это всего лишь галлюцинация, — с удивлением подумал он. — Это не может быть ничем иным, кроме как галлюцинацией, — подумал он. — Не может быть, чтобы Джоан Хайаси плакала! Это просто невероятно».

— У меня есть проблема, — задумчиво сказала Джоан, отвернувшись от него. — У меня ничего нет, и я ничего не хочу. Я достигла той степени отрешения от действительности, к которой на протяжении многих столетий стремилось столько святых людей, и вот… Теперь мне все равно.

— Джоан, — сказал он, не сумев скрыть волнения. — Неужели ты сама не замечаешь противоречия в том, что говоришь? Наверняка, ты чего-то хочешь!

— Да, хочу. Но только мне никогда этого не получить! — В ее голосе звучала безнадежность.

— Ничего подобного. — Он ласково коснулся ее плеча перевязанной правой рукой. — Уже то, что ты захотела вернуться в мир реальности, разделенной с другими людьми, говорит, что битва наполовину выиграна. И теперь, поскольку ты хоть чего-то захотела, я могу помочь тебе. Естественно, если ты мне поможешь.

— Так ты научишь меня? — В ее вопросе слышалось уже гораздо меньше серых тусклых ноток безнадежности.

— Я научу тебя, как быть вместе с людьми. А ты можешь научить меня одиночеству.

— Мы с тобой, — с удивлением заметила Джоан, — располагаем всем, чем нужно. Разве нет? — Она вдруг привстала на цыпочки и чмокнула его в щеку.

Беззаботно рассмеявшись Пол, подскочил к краю тротуара с криками:

— Такси! Такси!

Все такси были заняты, поэтому им пришлось простоять довольно долго. Но это совершенно не беспокоило их: и Полу, и Джоан это казалось совершенно естественным.

Большинство запахов практически не беспокоили ко всему привычного Гаса Свенесгарда, но вот по какой-то непонятной причине едва уловимый запах озона, электричества в телестудии страшно раздражал. «Вообще-то могли бы, — распаляясь, подумал он, — время от времени здесь и проветривать». Но, возможно, раздражение было вызвано тем, что ему предстояло.

К передаче он как будто готов. Гас лично проследил за размещением шпаргалок, по которым ему предстояло читать заранее подготовленную речь. Он же лично выбрал трогательную, патриотичную музыку, которая должна была негромко звучать во время его выступления.

Он лично написал тексты информационных сообщений, чтобы передавать в эфир на протяжении всего дня, готовя мир к великому моменту.

Бросив взгляд в сторону входа в студию, Гас увидел только что появившегося доктора Пола Риверза с держащей его под руку Джоан Хайаси. По перевязанным рукам доктора Риверза и его легкой хромоте Гас догадался, что с тем произошел какой-то несчастный случай. Возможно даже, как результат чрезмерных возлияний по случаю праздника. Улыбаясь своей самой лучшей улыбкой прожженного политика, Гас двинулся им навстречу, чтобы поприветствовать.

— Эй, — дружелюбно начал он, довольный тем, что увидел друзей, — не замечаете, какой здесь странный запашок? Или, может, это у меня от волнения? — Он нервно уставился на Пола Риверза, ожидая от того профессионального ответа.

— Нет, лично я ничего не заметил, — весело ответил Пол Риверз.

— Ну конечно, вам ведь никогда не приходилось управлять гостиницей, — нахмурившись, отозвался Гас. — У меня в отеле я бы ничего подобного не допустил. А то постояльцы начали бы жаловаться. — И тут его пронзило острое чувство, что Пол Риверз, возможно, просто потешается над ним. Он подозрительно взглянул на доктора. Но нет, на лице Пола не было и тени усмешки. «Похоже, — подумал Гас, — это у меня от волнения перед выступлением». Он вытер пот со лба — как всегда, в сложные моменты жизни его дряблая плоть начала обильно источать влагу.

— Вам начинать через пять минут, — сообщил очкастый техник. — Имейте в виду, мистер Свенесгард — через пять минут. — С этими словами техник умчался прочь.

— Может, примете успокоительное? — предложил Пол.

— Нет-нет, я в порядке, — пробормотал Гас. Он нервно развернулся и отправился в гримерную, выделенную ему телевизионщиками, где с облегчением приложился к бутылке любимого бурбона «Эрли Таймс». «Вот это и есть, — с облегчением подумал он, — единственное успокоительное, которое требуется Гасу Свенесгарду».

Дверь открылась. Гас поспешно спрятал бутылку за спину.

— Четыре минуты, мистер Свенесгард! — объявил очкарик-техник.

— Вали отсюда, — проворчал Гас. — Ты меня нервируешь.

Техник исчез, но Гас с мрачной уверенностью понял, что вскоре парнишка появится снова, чтобы возвестить «Три минуты, мистер Свенесгард!» Поэтому он покинул гримерку и уселся за широким современным столом, установленным перед телекамерами.

У него за спиной висел старый, еще довоенный флаг Объединенных наций. Впервые с начала оккупации Земли ганимедянами этот флаг выставлялся на всеобщее обозрение. «Неплохая задумка», — сказал себе Гас.

— Три минуты, мистер Свенесгард.

В этот момент Гаса охватило мрачное чувство, что за ним наблюдают. «Кто-то, — подумал он, — пялится на меня». Он обвел студию взглядом. Ну, точно, в студии полно народу, в том числе Пол Риверз и девка-япошка, и все они уставились на него. Не говоря уже о проклятых камерах. Но дело было не в этом.

«А, кажется, я знаю, в чем дело, — сказал он себе. — Да, это на меня сейчас смотрят все люди мира. Все население этой чертовой планеты — вот кто сейчас на меня пялится».

Разум его удовлетворился таким объяснением, но вот душа — нет. Противное чувство не покидало Гаса, вселяя в душу едва ли не страх, которому рационального объяснения не было.

— Две минуты, мистер Свенесгард, — снова объявил очкарик.

Тут Гасу, наконец, удалось локализовать источник необъяснимого страха. Он исходил оттуда, где на специальной подставке были закреплены его шпаргалки. Но возле них в радиусе десяти футов не было ни единой живой души.

— Одна минута, мистер Свенесгард.

Гасу вдруг больше всего на свете захотелось вскочить и броситься вон из студии. Интуиция буквально вопила, что продолжение приведет к настоящей катастрофе. Однако было уже слишком поздно: камеры уже наведены на него, засветилась надпись «ВНИМАНИЕ, ИДЕТ ПЕРЕДАЧА», и в студии воцарилась мертвая тишина.

«В этой студии, — в панике подумал Гас, — находится кто-то или что-то, нацелившееся прикончить меня».

Ведущий тем временем начал представлять Свенесгарда. Рядом со шпаргалками стоял техник-очкарик, готовый переворачивать их одну за другой…А, может, это был вовсе и не он? Вокруг подставки со шпаргалками собиралась какая-то странная разновидность темноты. Еще мгновение назад Гас с легкостью мог различить человека в очках, а теперь не мог.

Гас потряс головой, пытаясь стряхнуть с глаз пелену, но все было бесполезно. «А вдруг, — с трепетом подумал он, — я не смогу разобрать, что написано на шпаргалках?» Но, к счастью, тексты на карточках оставались ясно различимыми. Что же до периодически то исчезающего, то появляющегося техника, то в принципе, в студии было довольно темно, а большинство ламп направлено прямо на Гаса. Яркий свет слепил его, заставляя моргать и щуриться. Вполне возможно, эта загадочная тьма — просто следствие такого освещения.

Оператор одной из трех камер поднял палец. Он в эфире!

Как загипнотизированный, Гас вперился взглядом в шпаргалки и начал:

— Леди и джентльмены, добрый вам вечер или доброе утро! А, может, и день! Это зависит от того, где, будь оно неладно, вы проживаете на этой нашей великой, чудесной планете, в свое время дарованной нам Господом, а теперь снова возвращенной нам Божественным Провидением. Я — ваш сосед и управляю скромной тихой территорией, находящейся в южной части США, про которую вы, может, слыхали. Там, коли помните, были все эти беспорядки с ниг-партами. А зовется эта территория очень просто — Теннесси. Ну, я и решил переговорить с вами по телику запросто, так сказать, неформально, как сосед с добрыми соседями насчет мирового положения, в котором, отчасти благодаря предпринятым мной усилиям, мы с вами очутились.

Режиссер в аппаратной взглянул на управляющего студией, и оба улыбнулись. Гасу с того места, где он сидел, было их видно. «Интересно, что же, черт побери, тут такого смешного?» — со злостью подумал он.

— И теперь, — решительно продолжал он, — когда этих самых долбаных червяков наконец-то выперли, а ниг-парты убрались с гор, нам предстоит здорово попотеть, чтобы подчистить весь мусор, что накопился за время оккупации. Может, глядя сейчас на меня, вы и не думаете…

В Париже бородатый владелец кафе уже протянул руку, чтобы выключить телевизор, из которого доносилась заранее переведенная речь Гаса.

— Ну и дерьмо, — пробурчал француз.

В Риме Папа принялся переключать каналы в надежде найти какой-нибудь добрый старый вестерн.

В Киото пожилого японца, мастера дзена, разобрал такой смех, что он буквально зашелся в икоте.

В Детройте, штат Мичиган, сборщик ионокрафтов просто швырнул в экран банку из-под пива.

Однако не подозревавший обо всем этом Гас продолжал…

— …может, конечно, вы и думаете, что для такого дела лучше бы подошел какой-нибудь крутой вояка. Так ведь наши вояки не справились и, более того…

Что-то пошло неправильно. Речь вроде бы звучала не совсем так, как он ее сочинил. Или так? «А, может, кто-то ее подправил? — спросил он себя. — Или, может, я перепутал шпаргалки?»

— Нет, единственно пригодный для такой работы человек — это парень, вроде меня, настоящий клоун.

Гас запнулся на полуслове, и еще раз пробежал глазами карточку. Да, там так и было написано. «Клоун».

Карточка стала переворачиваться, но теперь Гас не смог разглядеть переворачивающую ее руку.

На обратной стороне красовалось: «Деревенщина, напыщенный, посредственный демагог». Карточка снова перевернулась. «Лицемер, эгоманьяк, напыщенный расистский ублюдок» — значилось там.

«Боже мой! — подумал Гас. — Ведь именно так обзывал меня голос по видофону».

И, не отдавая себе отчета в том, что делает, он вскочил и закричал:

— Эй, ты, там, возле шпаргалок, ты кто такой? Ты что такое творишь?

Тьма стала надвигаться, устремилась в его сторону подобно ледяному ветру, и голос, тот же самый голос, который он слышал по видофону, сказал:

— Я — твое внутреннее я, высвобожденное моим презрением к тебе и ко всему тому, что ты отстаиваешь, вызванное к жизни великой тьмой. Я нахожусь вне пространства-времени, и я — твой судья. — Тут тьма поглотила Гаса, и он снова очутился в загадочном и ужасном положении, в котором пребывал еще совсем недавно: бестелесный, в абсолютной тишине, в кромешной темноте, наедине с собственным меркнущим отражением в треснувшем, потускневшем зеркале. В комнате собственного отеля.

Он закричал, но не услышал собственного крика.

Зато его услышал Пол Риверз.

И персонал телестудии услышал его тоже.

Равно как и весь остальной мир, или, скорее, та ничтожная его часть, которая все еще слушала Гаса и стала свидетелем его фиаско.

Режиссер отключил Гаса от эфира и запустил единственное, что оказалось под рукой — рекламу популярного сорта сигарет с марихуаной под названием «Беркли-Бу» со слоганом «Крошечный лучик калифорнийского солнца».

Пол вскочил со своего места и, прихрамывая, ринулся к Гасу, готовый оказать любую посильную помощь. Он видел, как Гаса затягивает смутный водоворот, поглотил, а потом исчез так же внезапно, как и появился.

«Черт возьми, — подумал Пол, вспоминая эффекты при использовании проектора иллюзий Балкани, — этот феномен, возможно, является каким-то последствием воздействия дьявольского оружия».

— В чем дело? — спросил он Гаса, обхватывая коротышку за плечи.

— Вы врач? — пробормотал Гас, ошалело моргая.

— Точно, — ответил Пол, понимая, что Гас едва его видит. — Не беспокойтесь, я займусь вами, — продолжал он, уводя Гаса из освещенного лампами пространства перед камерами и из столь вожделенной Свенесгардом политической и военной власти.

В комнате отдыха их дожидались доктор Чоит и Эд Ньюком. Увидев их, Гас неуверенно промямлил:

— Н-ну и к-как я вам?

«Скорее всего, — подумал Пол, — правда не пойдет тебе на пользу. Но и откровенной лести ты не поверишь».

— Это было ужасно, — сказал Пол Гасу Свенесгарду. — По подсчетам рейтинга передачи, к ее концу вас во всем мире смотрела всего горстка людей, в основном, из вашего родного Теннесси. Зато в самом начале выступления у вас была самая большая аудитория за всю историю телевидения».

— Вы ведь разбираетесь в психологии, — спросил Гас, — не так ли, сэр?

— Если в ней кто и разбирается, — вмешался Эд Ньюком, — так это Пол.

— Вы могли бы мне помочь? — спросил Гас, с тревогой глядя на Пола. — Не могли бы писать для меня речи, которые заставили бы людей изменить свое мнение обо мне? А еще посоветовать, что делать, чтобы завоевать их симпатии?

— Да, кстати, — вмешался доктор Чоит, — мы как раз собирались предложить вам наши коллективные услуги именно в этом качестве.

Пол тоже с восхищением уставился на Гаса. «Ты провалился, — подумал он, — но уже через какое-то мгновение снова встал на ноги, готовый попробовать что-нибудь другое, готовый ощутить всю горечь собственных ошибок. Ты никогда не сдаешься. И Всемирная психиатрическая ассоциация будет только рада захватить контроль над твоей кампанией… Держа тебя лишь в качестве номинальной фигуры, хотя ты, конечно, всегда должен будешь воображать, будто именно ты заправляешь всем и вся. Мы достаточно мудры, чтобы позволить тебе это. И таким образом станем самой влиятельной политической силой на весь период этого беспорядочного возрождения — возможно, достаточно влиятельной даже для того, чтобы сделать тебя королем, по крайней мере, до тех пор, пока снова не заработают нормальные демократические институты».

К этому времени Гас Свенесгард уже успел взять себя в руки. Он начал что-то возбужденно втолковывать доктору Чоиту. Очевидно, это были новые планы, наметки, задумки, прикидки на будущее. Доктор Чоит и Эд Ньюком только кивали с профессиональными улыбками, отлично зная, где на самом деле находится реальная власть.

Пол, наконец, почувствовал, что буквально восхищается Гасом, но тут он в первый раз повнимательнее пригляделся к доктору Чоиту. То ли ему показалось, то ли во взгляде доктора Чоита действительно читался некий холодный расчет?

Пол отогнал эти мысли и заставил себя навесить на лицо такую же профессиональную улыбку, какие красовались на лицах коллег. И подумал: «Если мы не можем доверять самим себе, то кому же можно доверять?»

Это показалось ему достойным вопросом. Но к несчастью, он пока что не мог найти на него столь же достойного ответа.

Content

Филип Кинред Дик, Рэй Нельсон
Вторжение с Ганимеда

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15